Король забавляется

1. Всем сестрам по серьгам или Знакомые все лица

— Не надо мне этого говорить! Я знаю, сколько это стоит!

Алое платье, видимое под небрежно распахнутой собольей шубой, перебивало у рыночных продавцов всякое желание торговаться. К тому же Аранта, сама вчерашняя крестьянка, в самом деле знала, за какой бесценок скупаются по деревням эти безумно красивые тканые шерстяные покрывала бежевого цвета с коричневыми и темно-серыми полосами сложного абстрактного узора, известного под названием «Звезды Сомерсета». Приглядела она их давно и купила бы в любом случае, во что бы ни вышли, но возможность сэкономить, дав реальную цену, тешила душу, равно как сознание собственной рациональности. И, возможно, сознание собственной значимости. И власти. Неофициальной, но общепризнанной магии красного платья. Она могла бы взять их задаром, и даже внушить торговке, чтобы та осталась довольна, но это было бы... неправильно. В этом городе не найдется ничего, что она не могла бы купить, во всяком случае — ничего материального. Будет только честно, если кто-то заработает на ее счастье. Вот уже несколько месяцев она упивалась собственной правильностью, как девочка, на которую оставили дом. Ей нравилось выбирать вещи и устраивать по своему вкусу быт, сочетая цвета и формы в рамках того, что Венона Сариана назвала бы стилем, а ей дано было интуитивно. Если бы не всякие разные обстоятельства, дела великие, государственные, почему-то считающиеся первоочередными, она задержалась бы в роли хозяйки подольше. Может, даже навсегда. Была какая-то прелесть в том, чтобы не выделяться из всех.

Впрочем, в этом смысле чья бы корова мычала, а ее — молчала. Для того, чтобы затаиться в толпе, следовало как минимум отказаться от этого дерзкого цвета некоронованной королевы, свидетельства своих военных, а не постельных заслуг, хотя несведущие полагали, что одно другому не мешало. Красное платье напоминало ей о войне, о том, чем она была когда-то, и о том, чем она еще может стать, если ей приспичит. Собственно говоря — о праве по собственному выбору быть великой или ничтожной, как хочется ей самой. Даже королева не могла позволить себе этого в такой степени. Красное платье тешило ее честолюбие, и при существующих обстоятельствах ничто не могло заставить ее от него отказаться.

Память о войне была еще слишком свежа, и в ее сознании молодого ветерана люди делились на тех, кто воевал, и прочих. Прочие считались вторым сортом, и их не стоило принимать во внимание. Слово их было дешево, а мнение и вовсе ничего не стоило. О тех же, кто воевал не на той стороне, речь шла отдельно. Их в свою очередь следовало делить на убежденных и обманутых. Обманутым нужно было открыть глаза и поощрить к перемене мнения, а убежденные представляли собою опасных врагов и подлежали выявлению и санкциям. Так говорил Рэндалл, а он в своем цинизме неизменно оказывался прав.

Она купила еще обливную глиняную посуду для кухни, сразу полный комплект: миски, кружки, кувшины для воды, замечательно сочетавшиеся по цвету с контрастной узорной каймой льняных скатертей и полотенец. Некоторое время в ее голове вертелась хулиганская мысль присовокупить сюда чеканный серебряный кубок в качестве некоего символа мироустройства и осуществимости желаний и стремлений, но по здравом размышлении она ее отбросила, хотя и не без сожаления: в той социальной среде, где она моделировала свой мирок, за этакую штуку могли и убить.

Наемный слуга отнес покупки в экипаж. Он, видимо, был искушен в деле услужения богатым дамам, потому что долго и со знанием дела перекладывал пледами глиняные фитюльки. Она расплатилась с ним согласно своим представлениям о справедливости, без посторонней помощи забралась в экипаж, уселась там, расправив юбки и отряхнув с волос первые крупные ноябрьские снежинки, и приказала скучавшему рядом с кучером Кеннету аф Крэйгу:

— Домой!

* * *

Взяв на себя ответственность за его жизнь, она поневоле теперь к нему присматривалась. Поневоле, потому что он не казался ей ни ярким, ни интересным. К тому же она слегка досадовала на него как на возможную причину ее личных сложностей с Рэндаллом. Хотя справедливости ради следует признать, что в этом деле он был скорее поводом.

Лишившись естественной симметрии тела, он разом утратил когда-то пленившую ее грацию юного, совершенного, почти животного существа. Пустой рукав, заправленный под поясной ремень, каким-то образом стал главной деталью всей его сущности. Он был виден, даже если Кеннет стоял в профиль, повернувшись другим боком. Странно было даже вспомнить, что когда-то этот вечно насупленный юноша напоминал ей солнечный луч.

Он не мог вернуться домой. Крэйг аф Конихан, глава его клана и его отец, гордился бы доблестной гибелью сына, но невозможно было представить, как бы он встретил почетное увечье, принятое на государевой службе. Как справедливо заметил Кеннет, в их клане испокон веку не было калек. Никому не дано право омрачать героизм. Жизнь в их глазах была слишком невеликой ценностью, чтобы сравнивать ее с пронзительным воспоминанием о том, каким он был достойным. Если бы он вернулся в степи, лелея обрубок, то одним своим видом осквернил бы все исповедуемые кланом возвышенные идеалы. Кеннет аф Крейг был человек из потока и для потока, частичка того, что позже назовут социумом. Своим сознанием он жить не умел. Может, у него и не было собственного сознания, или оно было младенческим. В последнем случае оставалась слабая надежда.

Все время, пока он таскался за нею следом, всем своим видом он выражал очевидную, в принципе, идею, что на самом-то деле она ничуть в нем не нуждается. Сперва по негласному соглашению он прокладывал ей путь в толпе. Потом оказалось, что с этой функцией вполне справляется ее алое платье. Тут Кеннет и вовсе заскучал. С какой стороны ни глянь, он выходил нахлебником у бабы. Самолюбие его было стерто в порошок. Что было бы с ним, когда бы он узнал, что ее харизма останавливает лошадей на полном скаку?! Аранта сочувствовала ему, но не слишком искренне. Мужчины как класс и так присвоили себе слишком много привилегий. Кеннет по прежнему боготворил Рэндалла, хотя, как подозревала Аранта, сам навевал королю не слишком приятные чувства. Никому не по душе напоминание о долгах. А Кеннет был к тому же еще и напоминанием о поражении. Незначительном, но весьма досадном для того, кто поражений не терпел. Правда, сам Кеннет нипочем бы не догадался, какое впечатление он производит на того, за кого был счастлив умереть. Рэндалл был не из тех, кто позволил бы читать себя кому попало.

К тому же ей почти не удавалось поймать его взгляд. Это производило неприятное впечатление, раз за разом заставляя вспоминать его последние слова, обращенные к ней перед тем, как его поволокли на операционный стол, и размышлять, сколько в них было истинного чувства. Он сказал, что ненавидит ее. Почему-то это ее задевало. Хотя не настолько, чтобы не ощущать себя... ну, если не счастливой, это было бы сказано слишком сильно, но вполне у дел и на своем месте. Единственным чувством, которое Аранта питала к Кеннету аф Крэйгу, была оглушительная жалость. Совсем не то, что желал бы вызывать к себе молодой мужчина, если, разумеется, ему хочется так называться. Иногда ей приходило в голову, что он ненавидит ее в том числе и за жалость. Во всяком случае, в ее глазах эта причина выглядела вполне уважительной.

— Отвезешь барахло... сам знаешь, куда, — она носком башмака потрогала узел у своих ног. — Потом возвращайся. Только забрось по дороге меня во дворец.

Кеннет послушно перегнулся с козел, и она передала ему ключ.

* * *

Королевский дворец Констанцы вызывал у Аранты чувства, какие принято называть смешанными. Вообще-то он ей не нравился. Высокомерное мрачное строение, темный и тесный лабиринт, заставлявший ее чувствовать себя бабочкой-однодневкой. Он, как тлен, приглушал все, даже самые яркие краски. Даже золото казалось под его сводами старым, тусклым, осклизлым. Даже ее красное платье выглядело линялым и пыльным. И только королевское черное, в какое с ног до головы рядился Рэндалл, было здесь на своем месте. В этом смысле хуже был только собор, но в собор можно было не ходить, пренебрегая общественным мнением. Она и не ходила, легкомысленно полагая, что в этом мире есть только два существа, чье мнение следует иметь в виду, и она сама — одна из них. Однако было что-то такое, что тянуло ее приходить сюда еще и еще, от чего сердце ее замирало, как у ребенка. Какое-то смутное неудовлетворенное ожидание, которое заставило ее согласиться на предложение Рэндалла занять несколько комнат в одном крыле и пользоваться ими как своими, хотя по своим средствам она вполне могла купить дом. Она даже не ночевала ни разу под другой крышей.

Не сопровождаемая никем, она поднялась по всем этим бесчисленным лесенкам, выполнила все обязательные повороты на площадках — она могла сделать это с закрытыми глазами. Стража салютовала ей, как военачальнику крупного ранга, и она чувствовала себя при этом так, словно могла прихлопнуть любого из них, как муху, и больше о нем не вспоминать. Она могла сделать то же самое и с персоной более высокого ранга. Главным в этом деле было то, чтобы они сами об этом знали.

Какая высокая и неимоверно тяжелая дверь! Однако всякий раз, открывая ее, Аранта стыдилась прибегнуть к посторонней помощи, хотя здесь всегда дежурили двое дюжих молодцов. Точно так же, как и одевалась она всегда сама. Наверное, потому, что все это для нее было личным делом. Ну, может, еще и потому, что привыкла сама со всем управляться. Оказывать помощь, а не нуждаться в ней, и уж тем более не претендовать на нее. Ну и еще потому, что пользовалась у Рэндалла привилегией Входа Без Доклада. У Веноны Сарианы такой не было.

Как всегда, в кабинете было жарко натоплено, но свечи не горели. Мутный свет пасмурного дня сочился сквозь оправленные в свинец стеклянные шарики высокого узкого окна, запотевшие от конденсированной влаги. Рэндалл, стоявший у окна, показался ей Лордом Ноября. Аранта любила ноябрь. Он почему-то казался ей месяцем начала свободы, временем, когда начинается жизнь для себя, без обязательств. В голову ей пришла нелепая мысль, что Рэндалл стоит так, замерев в неподвижности, как золотая статуя, уже довольно давно. Иногда ей даже приходило в голову, что он стоит так всегда, когда она его не видит. Широкие плечи и тонкая талия, и тот особенный наклон головы, который не смог бы скопировать никто, даже если бы очень старался. Завершенная линия скулы в полоборота. Любая признанная красавица Констанцы готова была вырезать Аранте печень только за то, что она каждый день может с ним разговаривать. Возможно, в их глазах этого было достаточно для счастья.

Недостаточно. Они виделись каждый день и разговаривали довольно много, но все равно всякий раз Аранта покидала Рэндалла с чувством какой-то недосказанности. Сначала она, растерянная, искала причины его охлаждения в себе. Что-то изменилось. Сбиваясь с ног, она пыталась выяснить, почему теперь, во дворце, ему недостаточно той Аранты, которую он так очевидно хотел в походном шатре. Может быть, таким образом он ее за что-то наказывал? Самолюбие и здоровая злость не позволяли ей задать этот вопрос в лоб. Скорее всего, его вполне устраивало сложившееся положение. Он имел ее именно в том качестве, в каком она была ему нужна. Он был хозяин, и сколько бы она по этому поводу ни возмущалась, он оставался хозяином. А ей оставалось устраивать собственное бытие по собственному вкусу, в унылых размышлениях о той части своей натуры, которая умирала в ней безмолвно, как раздавленная бабочка.

— А, — сказал Рэндалл, оборачиваясь, — это ты. Здравствуй.

И сразу же, без перехода:

— Хочешь Хендрикье?

Аранта задумалась. Когда в прошлом году они предприняли ту небольшую незабываемую экскурсию под развернутыми знаменами, край ей понравился. Это слияние воды и ветра над ноздреватым, изрезанным шхерами камнем, с его ползучими туманами отвечало ее натуре. Если бы король предложил ей только поселиться там, она бы, пожалуй, согласилась. Но... править?

— Нет, — ответила она равнодушно. — Слишком много могущественных врагов из твоих недобитков. Кое-кто, несомненно, подумает, что графство для меня — слишком жирный кусок.

— Это есть, — согласился Рэндалл. — Я, правда, думал, что тебе наплевать.

Она покачала головой, глядя ему в лицо с особенной длительной улыбкой, как она надеялась, достаточно много говорящей. Он не откупится от нее секвестированным графством. Говоря о недобитых и скрывшихся родственниках Брогау, она кривила душой. Они ее не пугали. Напротив, с ними было бы интереснее жить. Но управление Маркой требовало более или менее постоянного присутствия в Хендрикье. Это что же, собирать вещички прямо сейчас, и прощай, подруга?

— А жаль, — хмыкнул Рэндалл. — Мне надо его куда-то девать. Я не могу допустить, чтобы Марка пришла в запустение. Я взял ее в казну, но, как всякое казенное имущество, она зачахнет и придет в упадок. Кто будет следить за нею и выбивать для меня налоги? Разве что, — добавил он после паузы, словно эта мысль только что пришла к нему в голову, — у Брогау найдется незамужняя дочка. Выдать ее за нужного человека и обременить его ленной собственностью. Найдешь мне такого человека? Почему я сам должен об этом думать?

— Попроси Венону Сариану, — парировала Аранта.

Рэндалл махнул рукой и скривился.

— Вот, посмотри. Что это, по-твоему, такое?

Аранта подошла к окну и остановилась рядом с королем. Тот повернул бронзовую ручку и отворил раму, чтобы ей было лучше видно.

Она и сама знала, что это такое. По желанию королевы были снесены несколько домов через площадь от дворца, и на этом пространстве выписанные ею с родины архитекторы и каменщики возводили какое-то здание непривычных форм и неопределенных очертаний. Единственное, что про него было известно, так это то, что оно будет белым, с большими, полностью застекленными окнами. Дорогое удовольствие. Венона Сариана сходилась с Арантой в нелюбви к королевскому дворцу Констанцы, а верный своему слову Рэндалл позволял венценосной супруге все, что ей угодно. Но, интересно, знает ли та, во что ей встанет этакую хоромину натопить?

— Она еще затеяла какую-то школу для дворянских девиц, — продолжил Рэндалл возле самого ее уха.— Под своим высочайшим патронажем. Надо полагать, заведение будет пользоваться популярностью, хотя мне не идет в голову, чему она способна научить. Они и сами знают все про свои булавки и ленты. Ну да чем бы жена ни тешилась... лишь бы не вешалась.

Любой из его подданных в ответ на эту шутку издал бы чисто рефлекторное угодливое хихиканье. Может, он ценил ее за то, что ей ничего от него не требовалось?

— Я пойду пожалуй, — сказала она. — У меня еще дела сегодня.

— Ты, я слышал, устраиваешься? Домик, садик...— Рэндалл описал рукой круг.

— Да. Нужно же мне иметь место, где я смогу укрыться от твоих государственных забот и от твоего непременного великолепия.

— Это пройдет, — двусмысленно выразился он, не объясняя, что именно пройдет — великолепие или желание от него избавиться. — Это неизбежное зло. Человек, склонный стремиться ввысь, не может остановиться и сказать: «Все, мне этого достаточно!»

— Из всех, склонных стремиться ввысь, я знаю только тебя, — ответила она от двери. — Но по тебе трудно судить обо всех.

Ничего не изменилось. Как всегда, осталось чувство недосказанности и легкого разочарования. На свете были люди кроме него. Но не было других мужчин.

Как странно, и как в данном случае удачно, что при всем своем нечеловеческом могуществе они, бесспорные маги, не могут читать мысли. Сегодняшние не делали ей чести. И у нее было унизительное чувство, что Рэндалл о них знает.

* * *

Дагворт лежал, скованный морозом и побеленный первым снегом, тихий и все-таки почти в точности такой, каким Аранта его оставила. Она никогда бы не подумала, что ей захочется сюда вернуться. Да и, в сущности, зачем? Полюбоваться низким пасмурным небом, нависшим над долиной? Тоже причина. Клубящееся свинцовое небо куда интереснее безоблачно голубого.

Только сейчас, вернувшись сюда в карете четвериком, с откидным кожаным верхом, она осознала, как много она повидала, и как изменилось ее представление о мире. Пространства сузились, и деревья стали ниже, а дома — те вообще вросли в землю. Проезжая по улочкам и глядя на них с высоты, она знала теперь, что плетни не должны быть покосившимися, окна — слепыми или завешенными тряпками, бревна срубов на срезе — поросшими плесневым грибом. Дети не должны молча липнуть носами к полупрозрачным пленкам бычьего пузыря, провожая экипаж тоскливыми взглядами, не имея обуви, чтобы, галдя, бежать следом. Дагворт был... беден. Постыдно, отвратительно, утомительно беден. Она не хотела звать его домом родным. То, что она согласилась бы назвать своим домом, она с удовольствием и радостью, с чувством глубокого удовлетворения, рожденным мыслью, что все правильно, своими руками создавала в пригороде Констанцы. И это было не слишком много. Много меньше, чем она могла позволить себе в теперешних обстоятельствах.

Они ее не узнавали! Все те, с кем она провела бок о бок первые восемнадцать лет жизни, кто считал ее недостойной доброго слова, глазели снизу вверх на красивую даму в красном, на ее соболью шубу в пол и не признавали. А ее-то главным побуждением приехать сюда было желание утереть им всем нос! Попробовали бы они сейчас на нее вякнуть!

Однако ни у кого не возникло такого желания. Староста, против дома которого она остановилась, стоял, опустив глаза на спицу колеса, и никак не проявлял прежнего знакомства с ней. Он, конечно, вышел к ней из дому, сам, не дожидаясь, пока ее кучер или мрачный молодой человек на козлах рядом вышибут ему дверь, и всем видом демонстрировал вежливое почтение. Но ей этого почему-то казалось мало.

— Что угодно благородной госпоже?

— Мне угодно, — ответила она, выдержав паузу, — узнать, во сколько община ценит отступные повитухи Увы. Я желала бы выкупить ее и готова дать надбавку, если вы будете думать побыстрее.

На их лицах читалась скованность, но удивления не было.

— Две рады, — выдавил староста. Аранта подавила в себе желание присвистнуть. Как бы он ни был смущен, он не постесняется набить себе мошну. Она была уверена, что мимо его кармана в общинную кассу попадет не более половины. Самой бы Уве ни за что не выкупить себя на свободу. Все ее совокупное имущество не дало бы и рады. Да и зачем? Куда бы она двинулась без всего?

— Я дам тебе две королевские рады, — сказала Аранта, — если, пока я здесь, ни одна собака не станет путаться у меня под ногами.

И, мстительно улыбнувшись, добавила:

— Я могла дать и четыре. Она того стоит.

Бывшие односельчане почтили ее гробовым молчанием вслед.

* * *

Ува вышла на порог и из-под руки наблюдала, как катит в ее сторону открытая коляска, запряженная четырьмя гладкими гнедыми коньками. Богатый кто-то. Развлечение. Ветра не было, и крупные, как цветы, снежинки падали редко. Дом ее стоял на отшибе, на пригорке, дорога, ведущая из деревни, обегала его, и любая выезжающая из деревни повозка обязательно ее миновала. В детстве Аранта глазела на них из окошка.

С годами Ува ослабла глазами и щурилась, дивясь, когда коляска остановилась в том месте, откуда к ее порогу ответвлялась тропка. Потом удивление ее сменилось суеверным ужасом, и она торопливо обмахнулась знаком от сглаза и даже подумала было отступить в дом и заложить бруском двери. Жуткое видение из прошлого, высокая женщина в алом платье, в распахнутой шубе, струящейся с плеч потоком смолы, с волосами, сливающимися с мехом, бежала вверх, придерживая подол:

— Мама!

2. Всегда все начинается с Птармигана

— Я поняла, — сказала Аранта вслух, хлопнув себя по бедру. В то же мгновение она осознала, что жест был из разряда тех, от каких следует избавляться. Слишком уж он выдавал ее происхождение. — На самом-то деле они меня узнали. Просто для них это было в порядке вещей. Они полагали: кто, кроме истинной ведьмы, мог убраться восвояси в лохмотьях и через два года вернуться в карете четвериком? Это как бы подтвердило их угрюмую правоту. Вроде того, что от трудов праведных не наживешь палат каменных, дерьмо в дерьме не тонет, и так далее.

Кеннет на козлах кашлянул, подавившись. Ува, неподвижно восседавшая рядом, кивнула в знак согласия тяжелой головой, обмотанной платком таким образом, что его кончики, похожие на свинячьи ушки, завязывались надо лбом. Так убирали голову никогда не бывшие замужем сельские женщины, вышедшие из возраста, когда пристойно ходить простоволосой. Люди оборачивались на карету, в которой роскошно одетая дама сидела рядом со столь немыслимой бабой. Ува полагала, что они заглядываются на ее красавицу дочь, но Аранта-то понимала, в чем дело. Хуже было бы только, если бы они привязали к экипажу корову. Обливаясь слезами жалости, Ува перед отъездом металась по соседям, пристраивая им дорогую ее сердцу живность, кому за полцены, а кому и вовсе даром, старательно обходя взглядом насупленные осуждающие лица. Все это время Аранта с переменным успехом боролась с искушением засыпать им колодец, треснуть балку, обвалить баню, запустить крыс в амбар, расковать коней или подпалить овин. Удерживало ее только то, что это все были слишком мелкие пакости, недостойные ее масштаба, а нагадить по крупному у нее не хватило бы ни духу, ни злости.

— Так и есть, — выдавила из себя Ува. — Так и есть...

Аранта осталась под впечатлением, что мать сама не знает, что и думать.

Казалось, они поменялись ролями. Теперь говорила Аранта, показывая матери пробегавшие мимо кареты места и объясняя, что лично для нее с ними связано, и какие события недавней истории составляют их славу. Въехав в город, Аранта приказала поднять над каретой кожаный верх, главным образом, чтобы обезопасить себя от городской канализации, действующей по принципу «горшок — окно», и Ува молча глазела вокруг, стараясь говорить и двигаться как можно меньше, чтобы, как подозревала ее вознесенная под облака удачи дочь, навлечь на себя как можно меньше неприятностей. Святый Боже, она даже говорила, почти не разжимая губ. То, что перемены в судьбе влекут за собой неизменные неприятности, казалось Уве возведенным в непреложный закон. И чем меньше сделаешь, чем меньше ляпнешь невпопад, тем меньше у тебя оснований обвинить себя в том, что от твоей ноги сорвался роковой камешек, повлекший за собою гибельную лавину. Поэтому Ува молчала, не шевелилась и вообще прикидывалась вещью на всем промежутке их пути до Констанцы, лишь изредка задавая дочери осторожные недоверчивые вопросы, иной раз застававшие ту врасплох.

Как, например, насчет того, кем приходится ей Кеннет аф Крейг. Аранта не могла назвать его слугой, потому что это задело бы его самолюбие, с которым ей приходилось нянчиться. Она не могла назвать его телохранителем, потому что это было бы неправдой. Однорукий, он справился бы с задачей хуже, чем она сама, буде возникла бы такая нужда.

— Человек, — сказала она как можно более равнодушно, — которому я доверяю. С кем не страшно путешествовать наедине.

— Я обязан ей жизнью, мистрисс, — слегка поклонился Кеннет, и в его интонации Ува разглядела очень большое сомнение в том, что за это следует быть благодарным. Она покачала головой и поджала губы.

По заполненным народом улицам Констанцы экипаж двигался медленно. Чернь, может, и рада была бы его пропустить, испытывая некую робость перед лицом Красной Ведьмы, да сутолока не позволяла, а Аранта не разрешала своему кучеру расчищать путь хлыстом. Сама была оттуда. Снизу. Из потомственных пешеходов.

— Эвон как! — вырвалось у Увы при виде трехэтажных каменных домов. — Что ж, так и ходют друг у дружки по головам?

— Это ты еще дворца королевского не видала,— хмыкнула Аранта.— Вот где теснота, хуже, чем в ночлежке. Но это все дешевые дома, построенные для сдачи внаем. Зимой в них холодно, хозяева экономят на угле, и чистые люди здесь не живут. У чистых людей дома в слободе. Одноэтажные.

Она замолчала, отстраненно и свысока оглядывая улицу. Жизнь кипела ключом. Ну, во-первых, в столицах она всегда интенсивнее, чем где бы то ни было. А во-вторых, недавняя война, повлекшая за собой, как водится, перемены в кадровом составе высшего дворянства, заставляла деятельную часть населения пошевеливаться. Те, кто догадался вовремя поддержать Рэндалла Баккара, и возвысившиеся благодаря своей догадливости, теснились при дворе, напоминая о заслугах и испрашивая для себя милости. Преуспевшие в этом строили себе дома в столице, а более ловкие приобретали за бесценок недвижимость у тех, кто оказался внизу в результате поворота колеса фортуны. Строительство и продуктовая торговля переживали бум, привлекавший в город множество людей, намеренных так или иначе послужить к своей выгоде.

— Мертво тут, — вынесла неожиданное суждение Ува. — Незелено. Болеют они тут, должно быть, часто.

Верно. Болеют. И ежели заболевают, то все разом. И здесь, на узких запруженных улицах никто не стесняется расплющенных пальцев, лиц, онемевших и скошенных набок дьявольской гримасой, слепых бельм, мокнущих язв. И то сказать, мастеровые люди по улицам не ходят. Они сидят дома и делают дело, гоняя жен в лавку через дорогу, коли им что-то понадобится. И улица запружена бездельными нищими, неустроенными приезжими, торговцами вразнос, среди которых с надменной миной пробираются слуги и кудрявые пажи, посланные господами по делам. Да вот еще коляска проследует по живому коридору, расчищенному кучером с помощью кнута. Аранта передернулась от внезапного омерзения. За каждой фигурой побирушки ей мерещился до боли знакомый механизм нищеты, призрак прошлого, которое следовало забыть любой ценой и как можно скорее.

— Рэндалл может с этим справиться, — сказала она.

— Кто это?

— Король, — поправилась Аранта, ухмыльнувшись про себя. Оговорилась невзначай. — Новый король. Победитель. Ты давай, примечай, что не в порядке. Подбросим ему свежую идею. Глядишь, и загорится.

— Так говоришь, — с осуждением обронила Ува, — будто ты властью самой королеве равна.

Миг величайшего триумфа. Каждый из нас мечтает о нем и каждый в своем воображении рисует его по-своему. У Аранты были причины полагать, будто в своей жизни она достигала его неоднократно. Но сейчас внутри нее вдруг вспыхнул неестественно яркий, режущий свет. Почести, воздаваемые ей лордами королевства, опасливое почтение черни не шли с этим ощущением ни в какое сравнение. Ей казалось, она превращается в звезду.

— Ха! — пренебрежительно бросила она. — Больше!

* * *

Жизнь протекала не в пустом пространстве, хотя и несколько над привычным для нее уровнем обыденности. Разумеется, новый король не мог прийти на пустое место и начать с чистого листа. Оставался аппарат прежней власти, вдоль и поперек пронизанный старыми связями, и одной из первоочередных задач новой власти было выяснение, кто и в какой степени замаран старым режимом. В глазах Аранты это было грязное занятие, от которого сама она по возможности старалась держаться в стороне. Утомительная суть сих интриг по большей степени заключалась в том, чтобы продвинуть на хлебные и денежные посты тех, кому это было обещано, как правило, знакомых и родственников тех, кому Рэндалл Баккара был обязан короной. И если не находилось иных поводов, то преданность и исполнительность при старом режиме годились в качестве причины ничуть не хуже прочих. Члены комиссии, перелопачивающей чиновничий аппарат, ощутили себя значащими людьми, поскольку получали взятки с одной стороны и отмазку — с другой. И поле деятельности у них было знатное: ведь при воцарении Брогау многие и многие рвались получить назначения в его администрации. Как любые другие при любом другом короле. И многим это удалось. Теперь они, возможно, об этом жалели.

Рэндалл, разумеется, был в курсе. Анекдоты на тему мышиной возни составляли его любимое развлечение, в котором он мог блеснуть своим быстрым, холодным и злым остроумием. По отношению к прихвостням Брогау он не испытывал ни жалости, ни сочувствия. Как, впрочем, и по отношению к тем, кто их сменял. Как подозревала Аранта, основополагающей здесь была его ненависть к предателям. К тем, кто обменял его законное право на выгоды служения сильному королю. Сейчас он выиграл у их «сильного короля» его же оружием, утвердился на мечах правом силы и крови и поступал с ними так, как, по его мнению, они того заслуживали. Чужие взлеты и падения его не интересовали. К тому же справедливость была не тем камнем, на котором Грэхем-Каменщик построил мир.

Рэндалл не был добрым, но это открытие ее не оттолкнуло. Житейский опыт подсказывал, что люди и не бывают по своей натуре добры или злы. Действуя под давлением обстоятельств, они проявляют свои качества лишь в той степени, в какой обстоятельства их провоцируют. Рэндалл же мог выбирать. Он был достаточно могуществен, чтобы становиться злым или добрым сообразно с собственным желанием. Больше он ни от чего не зависел, и это очаровывало.

Однако, как выяснялось на практике, дело не ограничивалось всего лишь административной возней. Оно и всегда-то ею не ограничивается, навлекая за собой весь спектр человеческих трагедий, от семейных разладов до уголовщины самого чудовищного толка. Но в данном случае фигура нового короля, овеваемая магией сильнейшего личностного обаяния, способствовала развитию в низшем слое уродливых форм истерии. По мнению Аранты, еще можно было как-то мириться, когда Рэндаллу Баккара приписывали чудодейственные способности, даже такие, каким он на самом деле не обладал. Но с недавнего времени в трущобах объявились так называемые «друзья короля», из деятелей той породы, кого Рэндалл едва ли удостоил бы дружбы. Наглая, до предела люмпенизированная кодла, состоящая в большинстве своем из опустившихся женщин, визгливыми голосами разъяснявших окружающим и друг другу преимущества правления нового короля, а также справедливость проводимой им новой политики. Среди множества возникавших на их счет версий, слыхала она и такую, будто секретный приказ держит их на жаловании с одной лишь целью: изображать народ и создавать шумок. Аранте, тем не менее, казалось, что дело здесь не в секретных статьях казны. Пропитанная волшебством и чуящая волшебство за версту, она с детства ненавидела толпу, направляемую идеей. Паразитирующий организм, питающийся энергией власти, эманацией, исходящей от Рэндалла Блистательного и привлеченный им помимо его собственной воли... Видит бог, это излучение могущества ощутил бы даже слепой, глухой и немой. Тем более— эта колония червей, копошащихся в отходах, не имея от того никаких видимых выгод, помимо морального удовлетворения от падения великих. Самой ей толпа не сулила ничего доброго. Стоглавая была единственным чудовищем, перед кем Аранта чувствовала себя беззащитной. И хотя при виде нее «друзья короля» угрюмо смолкали, поджимая хвосты, как подлые сучонки, она чувствовала на коже их недобрые жадные взгляды. Словно она каким-то образом стояла меж ними и их «другом» королем, и почему-то мешала их «дружбе». Однажды, в миг озарения, когда у нее достало времени подумать о себе, Аранта сообразила, что они убьют ее, когда посмеют. Не сегодня. Но обязательно. У нее хватило также разума догадаться, что чистые господа, спорящие за право первыми поцеловать ей руку, испытывают к ней и к ее присутствию возле короля примерно те же чувства. Но те были проще. Им было что терять, кроме вшивой шкуры, и потому они тщательно прятали то животное в себе, какое заставляло их желать ей гибели или падения, а ей доставляло неизъяснимое наслаждение вынуждать их давиться собственной досадой. Хотя только одна она, да еще, возможно, Рэндалл, понимали, по какому тоненькому волоску она ходит изо дня в день.

— Может, — обернулся с козел Кеннет, — другой дорогой проедем?

Взгляд у него был встревоженный, и немудрено. Чистюле-офицеру из хорошей семьи эти ищущие развлечений призраки предсказанного будущего явно казались не более привлекательными, чем ее собственные воспоминания о замаравшей ее прошлое нищете. Может, из чистого противоречия, потому что иногда хотелось мелко отквитать ему неприкрыто выражаемую неприязнь, или из страсти дразнить судьбу, играя со своей неуязвимостью, из плебейской эйфории «первой леди», или из святой детской убежденности, будто бы то, что находится внутри тебя, тяжелее и больше того, что тебя окружает, она отрицательно качнула головой:

— Прямо!

И экипаж поплыл сквозь толпу босяков, плескавшуюся у ступеней Королевского Суда, в точности так же, как она станет биться вокруг каменной твердыни Революционного Трибунала в Париже, ожидая, когда на потеху ей выбросят очередную жертву.

Аранта была осведомлена о рассматриваемых делах ровно настолько, насколько этого хотел король. К этому времени Рэндалл уже переставил крупные фигуры на политической доске по собственному вкусу, лишив влияния семьи, теоретически предрасположенные поощрять прежний режим, передав их владения под секвестр или в лен своим приближенным, а кое-кого, если не находилось высоких чувств, чтобы на них сыграть, попросту, без затей, обезглавив. Его полицейский аппарат занимался сейчас отловом средней и мелкой зубастой рыбешки, но сегодня в Прокуратуре слушалось дело, к которому Его Величество имел личный интерес и ежедневно просматривал материалы следствия.

Речь шла о расследовании деятельности Тайной Канцелярии при короле Брогау, особенно давнего дела с фальсификацией материалов убийства наследника графа де Керваль. В связи с этим достаточно сказать, что кронпринца, наследника короля Баккара, звали Райс.

Разумеется, Рэндалл не рассчитывал найти исполнителей, своими руками выбросивших из окна его двойника-сквайра. На месте заказчика он убрал бы их сразу после того, как было сделано дело, может быть, даже на месте преступления. Но ведь были те, кто расследовал злодейское убийство. Те, кто «опознал» в убитом короля Рэндалла. Те, кто в лучшем виде сделал дело и доложил об исполнении. Профессионалы. Чиновники от сыска. Те, для кого «Его Величество» был не более чем формой речи. Кто был во всем этом по уши и, следовательно, обязан ответить перед ним и перед памятью невинноубиенных по всей строгости, какую ему заблагорассудится к ним применить. Разумный циник, Рэндалл был беспощаден именно к этому виду предательства: предательству профессионалов, равно необходимых любой власти, что некоторым образом возносило их над нею. Слишком опасный инструмент, способный обернуться против руки, в которую вложен.

Того, кто отдал приказ, он убил, собственноручно и вполне героично, однако, вспоминая тот солнечный день, знаменовавший окончание войны, когда все было так правильно и справедливо, Аранта не могла отделаться от гнетущего ощущения, будто все происходит капельку не так. По правилам игры она не должна бы сочувствовать врагам.

Они как раз миновали тяжелые каменные ступени, облепленные толпой и немного более высокие, чем обычно — ибо, как шутили столичные острословы, путь к Правосудию должен быть тяжел. Двустворчатые двери разошлись, и в сопровождении четырех пикейщиков появился скованный по рукам немолодой, из себя невидный и невысокий господин той породы, какую принято называть судейской. Наличие эскорта, кандалов и тюремной кареты неподалеку, свидетельствовало о том, что приговор вынесен обвинительный. Увиденное мельком лицо незнакомца было бледным, но жестким, словно он ничего другого и не ждал, а в глазах толпы крайне занимательным почему-то выглядело то, что судейские судейского засудили.

Эскорта с одними пиками оказалось явно недостаточно. Солдаты попытались было проложить арестованному путь в толпе, однако десятки рук хватались за пики, либо вырывая их вон, либо, если солдат проявлял упорство и не желал расставаться с казенным оружием — оттаскивая его за пику прочь и забрасывая в самую гущу, себе на головы и под ноги, где бедняге приходилось заботиться, чтобы его самого не затоптали. Те, кто стоял слишком далеко и не рассчитывал сам пробиться к жертве, отпихивая друг дружку карабкались на тюремную карету, раскачивая ее из стороны в сторону, скандируя имя короля, и даже перепуганным лошадям некуда было сорваться с места. Аранта съежилась и ушла в тень своей кареты, прижимая ладони к пылающему лицу. Она слишком хорошо представляла себе, что тут будет. Кровь на булыжниках, и виноватых не найти. Как всегда, когда их слишком много. «Не в этот раз, — прошептала она себе почти неслышно. — Не в этот...»

Карета дернулась, и хлопнула открытая дверка. Ува картофельным мешком вывалилась наружу и ввинтилась в городскую свалку, с деревенской бесцеремонностью орудуя локтями. Аранта не успела приказать, как вслед за ее матерью с козел устремился Кеннет, вытягивая шею и даже иногда подпрыгивая, чтобы не потерять ее из виду. Быстро, пока никто не видел, она коснулась глаз и губ, прося защиты Заступницы, и последовала за ними... главным образом, чтобы было не стыдно.

То ли толпа не успела сомкнуться в кильватере Увы, то ли ее красное платье обладало своей собственной действенной магией, но только оказалось так, что шла она по живому коридору, никого не касаясь, словно даже голытьба и чернь сторонились прикосновения ее одежд. И по мере того, как она шла, стихал любой звук. Рэндалл бы на ее месте наслаждался. Она не смела. Она страшилась волны, которая несла ее на себе.

На каменном пятачке под самыми ступенями Ува стояла лицом к недоброй толпе. Бледный человек, рыжий с сильной проседью, в порванной одежде и с окровавленным виском, до смешного похожий на полицейского, получившего от Панча дубинкой по голове, опирался на Кеннета, кажется, не сознавая при этом, что у парня недостает одной руки. Кеннет, видимо, и сам не сознавал. Аранта хотела бы так держаться, когда толпу науськают на нее.

— Он мне жизнь спас, — сказала Ува, глядя мимо, на толпу перед собой, словно держала ее взглядом. — И тебе, когда меня за черное ведовство осудить хотели. Господин Птармиган. Я его в молитвах поминала.

— Сейчас, — сказала Аранта. — Это все ошибка. Все стойте так. Я вернусь.

Она никогда не посмела бы встретить толпу лицом к лицу. Однако у нее хватило мужества повернуться к ней спиной. И за спиной у нее стихли все звуки, словно у нее достало магии заворожить толпу, смотревшую на нее так, будто от ног ее на ступеньках оставались кровавые следы. Потом в этом напряженном беззвучии прорезались истеричные нотки, словно черные гадюки потекли по ступеням вниз, и она шла все вверх, к распахнутым как зев дверям, с каждым шагом преодолевая все большую тяжесть, и взгляды лежали на ее плечах, ниспадая вниз и волочась по камню, как мантия. И эта мантия была черного цвета. Дело, в котором задействуются механизмы, следовало решать раз и навсегда. И решить его могла только она, пока внизу ее мать взглядом и молчанием удерживала толпу. И та, зачарованная, ждала, выйдет ли Красная Ведьма обратно, потрясая помилованием, или же извергнется оттуда вооруженная стража и расставит всех на свои места. А то ведь может случиться и так, что саму ее выведут оттуда, отгораживая пиками и в кандалах, и тогда начнется новый круг потехи.

* * *

В маленькой, похожей на шкаф комнатке, отведенной для переодеваний позади главного зала, у судейского секретаря в бессильном негодовании тряслись руки. Остальные члены коллегии поспешили разойтись через черную дверь, едва только на ступеньках обозначились беспорядки. Остались только он, как ответственный за соблюдение норм в зале, да господин главный судья, которого он почитал как родного отца и господа бога в едином лице, поскольку тот опекал его с младых лет, помогал советом и прочил себе в преемники, если на то не вмешаются всевышняя или государева воля. А получилось же так, что он стоял, лишившись от бешенства дара речи, и лупал глазами на эту безмерно наглую суку, оставив пререкаться с ней самого господина судью, имеющего право не отвечать никому, кроме короля. В его власти было, да и входило в обязанности, взять ее под стражу, однако он и с места не сдвинулся, когда она вошла и заполнила собой весь огромный пустой зал, где он совершал свою ежедневную службу с трепетом священнодействия, чьи стрельчатые арки и массивные, закопченные за века потолочные балки, вознесенные на головокружительную высоту, полированные скамьи с памятными табличками на бронзе в единый миг превратились всего лишь в скромную раму, обрамлявшую ее бесовское естество. Известно же, что простой человек перед ведьмой беззащитен.

Но господин судья не потерял присутствия духа и достойно ответил ведьме, что о самоуправстве ее немедленно будет доложено королю, и что вряд ли тот посмотрит сквозь пальцы, как она забирает из зала суда одну из ключевых фигур в деле об измене родине и государю. На что та, тряхнув гривой распущенных, как у простолюдной девки, волос, заявила, что «с Рэндаллом они меж собой сочтутся», а его-де прямым делом было дать арестованному столько людей, чтобы обеспечить тому безопасность в пределах протокола. На это господин судья, поднаторевший в казусах и спорах, заметил, что протокол устанавливает количество потребных стражей для препровождения виновного к месту заключения и казни, а ежели толпа по дороге учинит самосуд, то се есть факт прискорбный, но рассмотримый в правильном свете как выражение верноподданнических чувств, кои неподсудны... Однако ведьма не стала с ним далее разговаривать, чуя, видимо, свою ущербность перед лицом чистого разума, а повернулась спиной и вышла вон тою же дорогой, оставив позади себя опустевшее просторное помещение, в котором от догоревших факелов слабо курился и таял в дневном свете сизый дымок.

— Ничего, — простонал вослед ей измученный тягостной сценой секретарь, — ужо тебе припомнится, занесшаяся дрянь! Однажды не так ты отсюда выйдешь!..

—Замолчите, бога ради, и никогда не произносите в моем присутствии подобных слов в ее адрес! — обрушился на него патрон. — Эта... — в последовавшее засим продолжительное многоточие могли вместиться многие и многие нелестные сравнения женского рода, но судья сдержался, — ... дама— настоящая королева этой страны. И вы запомните это, если желаете благополучия себе и своим близким.

— Успех, — добавил он наставительно, видимо, смягчившись сердцем, — лежит под ногами на дороге, именуемой Компромисс.

* * *

Ува свое выступление закончила и теперь сидела молчком в уголке, и ее присутствие в карете угадывалось лишь по недостатку места. Кеннет спрятал нож в сапог и как ни в чем не бывало вернулся на козлы. Главным лицом в этом тесном замкнутом мирке внезапно оказался бледный судейский с губами, сомкнутыми в ниточку, неловко, обеими скованными руками, утирающий кровь с лица. Одежда его в основе своей была черной. Чиновник на службе короля.

— Для меня то давнее дело было, скорее всего, шуткой, — наконец вымолвил он.

— Для нас, как выясняется, нет, — ответила Аранта, бросив быстрый взгляд в сторону Увы. — Вы сможете быстро и бесследно исчезнуть?

— Наверное, да, — сказал Птармиган, и уже уверенно повторил: — Да.

— Мы завезем вас домой, — рассудила Аранта. — Вам нельзя показываться на улицах в подобном виде, вас запомнят. Но, думаю, излишне напоминать, что уже к вечеру этот адрес должен оказаться пустым.

— Не беспокойтесь.

Они подкатили к многоквартирному доходному дому, такому же прямому и такой же незапоминающейся внешности, как их пассажир.

— С этим, — Кеннет указал на наручники, — справитесь?

— Не беспокойтесь, — повторил тот, не спеша вышел из кареты и позвонил. В проеме приоткрытой двери показалась темноволосая молодая женщина в скромном платье. Аранте показалось, будто бы оно темно-синее, но в сумерках она могла и ошибиться. У нее был спокойный и деловитый вид человека, которому можно доверить мешок бриллиантов или перстень с ядом.

— Тиана, — услышала Аранта, — у нас очень мало времени на сборы.

* * *

— Вот, — сказала Аранта матери и посторонилась с порога. — Смотри. Сгодится?

Маленький беленый домик на две комнаты, почти под самой крепостной стеной, окруженный огородиком, в самый раз таким, чтобы не надорвать на нем поясницу. Лобастая упитанная умница-корова в коричнево-белых пятнах в уютном, обустроенном на зиму хлеву. Пара кроликов в клетке, сарайчик с курами. Домотканые половики-дорожки, полотенца с самыми красивыми петухами, каких только Аранте удалось найти на городском рынке. Медная, начищенная в жар посуда — совершенно недопустимая по меркам Дагворта роскошь. Горшки, ухваты, серпы, вилы, перины, подушки, постельное белье: все, в чем может возникнуть нужда, все здесь, только руку протянуть. Ситцевая занавеска в глубине отделяла горницу от спальни. Аранта самой себе боялась признаться, как больно ей было от настороженного взгляда матери.

— Богато живешь, — уронила та.

— Это не мой дом, — ответила она с деланным равнодушием. — Вот документы. Это твоя собственность, со всем, что тут есть. Пожаловано как матери ветерана и отчуждению не подлежит. На содержание дома и прислуги в банке лежат деньги, будешь получать ежемесячную ренту. Моего имени здесь нигде нет, все сделано через подставу, — она ухмыльнулась в сторону Кеннета, поскольку в документах сплошь да рядом фигурировало его имя. — Так что можешь жить, не опасаясь, что нас кто-то свяжет. Независимо от того, что со мною будет, ты не пострадаешь никак. Я позаботилась.

Стало уже совсем темно, пришла девчонка от соседей растопить печь. Аранта употребила всю доступную ей магию, пока нашла матери действительно честную горничную, и теперь ей как бы и вовсе нечего было здесь делать. Споткнувшись о башмаки, снятые в сенях, она вышла во двор и мимо плетня, через калитку — на улицу.

— Пора возвращаться, — сказала она Кеннету, подумав, что тот обзавелся пакостной привычкой комментировать ее поступки выражением лица.

* * *

Под барбаканом королевского замка они проезжали уже в кромешной тьме. Только рыжий факельный свет пробивался в щели неплотно задернутых занавесок. Поверх него мелькал падающий снег.

— Я думал, — сказал Кеннет, когда они на секунду оказались вне зоны слышимости воротной стражи, и синие ночные тени предъявили свои права,— ты останешься.

Все вокруг было черным, и только белое казалось голубым, как, например, ее собственное лицо, на которое он глядел с высоты козел.

— Моя мать чувствует себя в большей безопасности, когда ничто ее со мной не связывает, — ответила она немного более резко, чем хотела. — Кстати... это всех касается.

Кеннет задумчиво шевельнул бровью, и Аранта откинулась на заднюю стенку, давая отдых напряженной спине и топя во тьме дрожащее от отчаяния лицо. Она не думала, что это будет черный день.

3. Ученый клирик с длинной челюстью

Готовясь и страшась отдать приемной матери все, что составляло смысл и счастье ее теперешней послевоенной жизни, Аранта, чтобы набраться смелости, несколько недель блуждала в нерешительности, сужая круги вокруг своей вожделенной новой цели, и в один прекрасный день наконец отважилась налечь всем телом на тяжелую двустворчатую дверь. Та подалась, и Красная Ведьма оказалась на пороге просторной пятиугольной комнаты, заполненной книгами по стенам.

Сначала она показалась ей пустой, в смысле — безлюдной, и, оглядываясь, Аранта сделала несколько шагов в сторону единственного окна: большого, уходящего в высоту почти под самые закопченные потолочные балки. Стеклянные шарики, переплетенные в свинец и покрытые конденсатом выдыхаемой влаги, пропускали совсем немного дневного света, и сквозь них было практически невозможно разглядеть, что творилось во дворе. Для этого пришлось бы отворить целиком всю тяжелую оконную раму. К тому же из-за того, что в камине горел веселый высокий огонь, дневной свет казался еще более рассеянным и слабым. И только обернувшись к пламени под действием извечной тяги человека к теплу и свету, Аранта обнаружила, что она в комнате не одна.

Оторвавшись от чернильницы и палимпсеста, за ее передвижениями по комнате следил человек. Практически не по своей воле она уперлась взглядом в его глаза, не выпускавшие ее из виду во время всех ее бесцельных перемещений по комнате. При свете камина казалось, будто зрачки расширены на всю радужку, а полоска белка и вовсе почти неразличима. Густые низкие брови подчеркивали загадочную выразительность взгляда, и почему-то вспомнилось, что такие брови молва приписывает интриганам. Крупный, хорошей формы нос давал тень, в которой скрывалась вся правая половина лица, а такой длинный и сдержанный рот Аранта видела только у людей, значительно превосходящих окружающих своим умом, и, что характерно, прекрасно это сознающих. На такое лицо хотелось смотреть... долго. Справа от него была кромешная темь, слева — огонь, и, пользуясь этим контрастом, он очень умело прятался. Хотя вряд ли это было его целью.

Встретившись с ней глазами, он неторопливо поднялся, обрисовавшись на фоне каминного пламени высоким угловатым силуэтом, напомнившим ей бесшумную грацию нетопыря. Проклятье. В ее жизни и без него достаточно незаурядных мужчин. И ни одна должность в этом смысле не вакантна.

— Миледи ищет кого-то? Или, может быть, книгу?

Он был, во-первых, не старше Рэндалла. Во-вторых, плечи его облекала ниспадавшая до пола бордовая ряса. Его, следовательно, не стоило рассматривать в качестве мужчины. Что никоим образом не успокаивало. На ее памяти только Рэндалл умел, входя в комнату, сразу становиться всем на свете. Но даже он не делал это молча.

— Мэтр... — она сделала паузу, ожидая подсказки. Он гипнотизировал ее, как змея.

— Уриен, — он слегка поклонился, почти как придворный, но без малейшего подобострастия. — В каждой библиотеке должен быть свой мэтр, не так ли?

В тот момент, когда он назвался, она поняла, что его не могли звать никак иначе. Имя было из категории Высших. Разве что не на «Р». Когда пламя дрогнуло, и тень скользнула под выступом его скулы, она осознала, что здесь не мог быть никто другой, как будто сама библиотека, да что там библиотека — башня! — была построена вокруг него. Только для того, чтобы подчеркнуть его осанку. Потом она догадалась, что это талант, и недюжинный. Темные волосы, подстриженные коротко, поскольку того требовал сан, и срезанные над самой линией лба так ровно, что волосок лежал к волоску, обрамляли худощавое лицо, как багетная рама.

— Вы не похожи на монаха, — только и выговорила она.

— Немудрено. — Он пожал плечами с великолепием царственной особы. — Я рыцарский сын. Отец драл меня за пристрастие к книгам до тех пор, пока мы не пришли с ним к этому компромиссу. На мое счастье, я не старший. — Он усмехнулся. Хорошие зубы. — Иначе отец нипочем бы не сдался, а рука у него была тяжелая.

— Таким образом семья сохраняла... ээ... майорат? — блеснула Аранта начатками своих юридических познаний.

— Скорее нет. Необходимости не было. Отец полагал, что даже младшему из сыновей отыщет какую-нибудь наследницу. Но право входить в любые библиотеки, в конце концов, стоит всего остального.

Тем не менее, всем своим видом он все еще ожидал разъяснений. Едва ли королевская любовница забежала в библиотеку поболтать по дружбе.

— Говорят, — споткнувшись, сказала она, — в книгах хранятся чужие знания. Мне нужно...— она замялась, потому что и сама толком не знала, что ей нужно. Будь на месте Уриена мэтр Грасе, на этом бы их разговор и завершился, потому что хирург не терпел неопределенности и никогда не располагал для нее достаточным временем. Чтобы добиться от него толку, ей приходилось говорить быстро и четко, подавляя его родственным ему напором. Здесь этот номер не пройдет. Мэтр Уриен никуда не торопится и наслаждается интеллектуальной игрой. Тут он ей сто очков форы даст... вот только играть ему здесь особенно не с кем! Скучает мэтр Уриен. Рад даже такому невинному развлечению.

— Это хорошо, — в углах его жесткого рта обозначилась насмешливая улыбка. — И это такая редкость в наше время, когда люди предпочитают искать ума в собственном опыте. Тогда как на все возможные грабли уже наступлено.

Он обвел рукой вокруг себя, указывая ей стеснившиеся на полках переплеты.

— Я полагаю, все эти ученые мужи охотно предоставят себя к вашим услугам, миледи. Как и я, уполномоченный говорить от их имени. Не сочтите за самодовольство. Какого рода знания вас интересуют?

— Все не так просто, — с мучительным стыдом созналась она. — Знать я хочу... в общем, все. Рэндалл спрашивает моего совета. Но я... не могу разобрать, что здесь... — она ткнула пальцем в пришпиленный к пюпитру неровный с краю листок.

— И вам не приходится стыдиться. Это латынь, причем мертвая, — мэтр Уриен небрежно протянул руку за листком. — Большинство называющих себя грамотными людей в наши дни читают только на альтерре.

Он действительно любил эти пыльные старые... вещи. Этот скомканный, покореженный, много раз сцарапанный палимпсест был буквально обласкан чувственным прикосновением длинных, уже сейчас узловатых пальцев. Мэтру Уриену — язык не поворачивался называть его «отцом» — в старости грозил жестокий артрит, но сейчас... Казалось, пергамент в ответ затрепетал, как живое существо. Так же умело и нежно Кеннет аф Крейг касался лошадей. Таким прикосновением удостоил ее когда-то Рэндалл Баккара, ее золотой бог и солнце ее жизни, и предательское тело не собиралось ничего забывать, заставляя ее в унынии размышлять о той части собственной натуры, которая в невостребованности засыхала, как зимняя муха меж рам, и оставалось только держать хорошую мину при плохой игре. При чертовски плохой игре.

— Следует знать хоть что-то, если вы не хотите в чужих глазах дойти до идиотизма. Ну что ж. Значит, я вам помогу. Разумеется, небескорыстно.

Усмешка у него была без теплоты, но вселяла уверенность, что дело будет сделано. Это была очень... очень привлекательная фигура.

— Разумеется, — машинально повторила Аранта. Тревога ее в этом пункте была несколько вялой. Что он мог потребовать такого, чтобы она не могла ему этого дать? Кроме одного. Что теоретически принадлежало Рэндаллу Баккара и было, собственно говоря, опорой всей ее личности и всего способа ее существования. Неведьма, она не нужна была никому, включая самое себя! А кроме того, ей почему-то казалось, что об этом речь не пойдет.

— У меня два условия, — сказал мэтр Уриен. — Во-первых, вы будете сидеть тихо, как школьница, и со старанием исполнять все, что я вам задам. То, что вы есть за пределами этой комнаты, здесь не имеет силы. Будь вы хоть особа королевской крови. Грамоте обучаются только так. Во-вторых...

— Вот ты где! — Аранта порывисто обернулась на голос, как всегда, такое уж действие он на нее оказывал. Всегда. — Что тебя сюда занесло?

Не ожидая ответов, Рэндалл огляделся. Уриен мгновенно превратился в тень. В царственного призрака дома Баккара.

— Я тебя искал! Что ж, поговорим здесь, это место не хуже всякого другого.

Аранта глазами показала ему, что они не одни. Рэндалл сделал повелительное движение кистью, Уриен наклонил голову и вышел куда-то за свои шкафы. Этикет его был столь блистателен, что Аранта почувствовала себя картофельным мешком.

Казалось, взгляд Рэндалла все никак не оторвется от созерцания корешков с истертым золотым тиснением. Все здесь напоминало о чем-то, претендуя, подобно умершим родственникам, на сокровенные уголки души и памяти.

— Мне казалось, что все это больше, — пробормотал Рэндалл. — Я так давно здесь не был, — умерил голос король, как будто кто-то другой прошептал это робкое признание, но тут же стыдливо смолк, уступая место Победителю. Аранта отошла в сторону, предусмотрительно оставив между ним и собой тяжелый деревянный стул. Рэндалл тем временем связал свои эмоции в тугой узел, задвинул на чердак и уселся у огня, на место, откуда, приветствуя Аранту, поднялся библиотекарь. Давно было замечено, что короля тянет к огню, словно тот составлял основную сущность его натуры, в точности так же, как сама Аранта была слиянием ветра и камня.

— Мне не понравилось, — начал он, — то, что ты сделала в суде. Хотя, не стану утверждать, будто бы мне не понравилось, как ты это сделала. На кой черт тебе сдалась эта старая крыса? Ты вряд ли представляешь, сколько за ним раскопали дерьма. А тут являешься ты, будто королевское правосудие для тебя звук пустой. Это, милая моя, подрывная деятельность.

— Это старые долги, — ответила она. — Самые старые, какие только я могу себе представить. К тому же, помнится, ты как-то предлагал мне Хендрикье. Я, помнится, отказалась. Так что ты некоторым образом все еще мне должен. Так?

— Ну, — Рэндалл забросил ногу на ногу. — Допустим.

— Ну так забудь о нем в счет долга.

— А воры, насильники, убийцы тебя не интересуют? Я мог бы открыть для тебя двери тюрем. Или же ты симпатизируешь только государственным изменникам?

Она пожала плечами.

— Это всего лишь один человек, а ты готов был дать мне герцогство.

— Послушай, — сказал вдруг Рэндалл, — а давай я на тебе женюсь. В счет долга, а?

Аранта фыркнула.

— Я выгляжу смешным?

— Нет. Да. А Венону Сариану мы отравим? Дадим пищу разговорам о том, как я спешила влезть в ее теплую постель?

— Я мог бы, скажем, развестись.

— Хватит крючок наживлять, — ответила она грубо. — Как спрошено, так и отвечено. А то, можно подумать, либо ты меня опасаешься, либо я тебе больше не нужна. Если так, незачем обижать Венону Сариану. Однажды переспи со мной, вместо этой твоей глазурованной сахаром Филиссы Мэй. Ты знаешь, я тебе не откажу, и душа твоя успокоится.

— Я этого не знаю, во-первых. Во-вторых, человек, способный в одиночку остановить толпу, в самом деле внушает опасения. Мне — внушает, потому что лично я бы не рискнул. Прими мое восхищение. Разумеется, частным образом. Официально я разгневан.

— Я ее не останавливала, — возразила Аранта и оборвала себя. Чтобы сказать всю правду, пришлось бы рассказать об Уве и тем самым передать в руки Рэндалла средство возможного давления на себя. Их ничего не связывает. Отрезано.

— Я не останавливала толпу, — повторила она. — Это слишком. Я разыграла для них представление.

— Ага, — пробормотал Рэндалл. — Представила им картинку с переставленными акцентами и переключила их воображение на себя. Но рисковать подобным образом ради кого попало...

— И со мной был Кеннет.

— Ах, ну конечно, как я мог забыть про Кеннета! В его обществе ты всегда можешь чувствовать себя как за каменной стеной! Он штаны-то способен завязать, или должен помогать себе зубами?

— Король, — процедила сквозь зубы Аранта, — ты знаешь, что такое грех?

— Грех — это все, что выходит за рамки круга «домик, садик, спутник жизни». Да, я знаю, что такое грех. Но, боюсь, мы вкладываем в это понятие слишком разный смысл.

— А Кеннет аф Крейг великолепно мечет нож.

Она умолчала о том, что Кеннет мечет нож во входную дверь, лежа навзничь на низкой тахте в прихожей ее покоев. Монотонно, раз за разом, в одну и ту же точку, с абсолютно неподвижными глазами, и от этого повторяющегося, непрекращающегося стука она иной раз сама готова его убить. Фраза прозвучала примирительно, а ей только того и было надо.

— Больше так не делай, — попросил Рэндалл, и она согласилась с неискренней готовностью:

— Не буду.

Молчание объяло их, и осмелевшие вечерние тени поползли из углов. Рэндалл погрузился в себя, явно не желая покидать теплый уютный угол, где мог позволить себе ничего не делать. Насколько Аранта знала, он подписывал бумаги за едой и читал в постели. И почти никогда не оставался наедине с собой. И только магия питала и подстегивала его, служа ему и огнем, и дровами, но такой нагрузки не выдержит ни одна магия на свете. Ей захотелось прикоснуться к нему. Захотелось стать уютной тьмой, и одиночеством, и теплым светом огня, что льнул к его вискам. Всем тем, от чего он получал отдохновение. Неведьмой, чтобы он не рассматривал ее как силу, которую следует иметь в виду в плане возможного противостояния. Если бы только он позволил себе быть с нею... слабым.

— Ладно, — наконец вымолвил Рэндалл, с усилием поднимаясь.— Надо. Скажи этому, пусть заходит.

Мэтр Уриен вошел, повинуясь, и остановился, пропуская короля мимо себя к двери.

— А, да, — окликнул его Рэндалл от дверей. — Здесь раньше был другой. Мэтр Эйбисс Уолден. Такой старый. Вы не застали его? Что с ним стало?

— Нет, что вы, Ваше Величество, — ответил Уриен из пыльного полумрака. — Мэтр Эйбисс Уолден давно умер. Это был мягкий и слабый пожилой человек. Сердце не выдержало.

— Как жаль, что он не дождался. Мне было за что его отблагодарить.

Словно ослепительная молния ударила наискосок, прорезав пространство библиотеки, когда сухим, твердым и словно для одной только этой минуты поставленным голосом, каким на памяти Аранты никто и никогда не говорил с королем, мэтр Уриен добавил:

— Да, разумеется, ведь он умер под пыткой. Заинтересованным лицам очень хотелось узнать, насколько он был причастен к одному... исчезновению из крайне строго охраняемой комнаты.

— Ты... — впервые на памяти Аранты Рэндалл Баккара потерял при ней дар речи. — Что ты обо всем этом знаешь? Ты обвиняешь в этом меня?.. Ты...

Не сказав, что хотел, он развернулся на каблуках, устремился к камину, стремительным движением схватил со стола и сунул в огонь канделябр с оплывшими свечами, и когда те загорелись, повернулся, желая рассмотреть наглеца получше. Уриен не уклонялся, скрестив руки на груди. Рэндалл безотчетно протянул руку, словно желая повернуть лицо визави к свету, чтобы еще лучше, еще вернее убедиться в своей правоте, чтобы никоим образом не допустить ошибки, и Аранта не могла представить себе, какая еще громыхнет молния, если он к нему прикоснется. Ибо Уриен, совершенно очевидно, принадлежал к типу людей, не переносящих посягательства на свое физическое пространство. И, как выяснилось, не хуже иных прочих способен был метать молнии. Если это произойдет, Рэндалл сломает ему хребет. «Я сама могу сломать ему хребет! Я, черт его побери, могу сломать ему хребет об колено!» Странно, но раньше ей не приходилось напоминать себе об этом.

— ... ты, — повторил король, — Брогау!

— Да, — согласился Уриен. — Я — Брогау. Меня научили этим гордиться.

Прошло несколько ударов сердца, после чего с уст короля сорвалось несколько слов, не предназначенных для слуха дам и духовных лиц.

— Почему вы всегда появляетесь из темноты?! Как будто она порождает вас.

— Вы можете меня убить, если полагаете, что это вас обезопасит, — сказал Уриен. — Мой брат и, как я догадываюсь, мой отец хотели убить вас. Где-то я бы вас даже понял. Впрочем, вы в состоянии придумать что-нибудь похуже. Как вы придумали для малыша Константина этот проклятый клочок голубого неба.

— Забавно, — отозвался Рэндалл. — Изначально я не предполагал, что дети Брогау окажутся проблемой. На детях гениев природа отдыхает. Я думал, это касается и злых гениев. Согласись, Константина Брогау гением назвать трудновато. Кстати, а Клемент где? Может, он тоже прячется за углом в самом неподходящем месте, с ножом за пазухой?

На лице Уриена отразилось выражение, которое Аранта, поразмыслив, окрестила выражением умника, убежденного, что ему сию минуту не свернут шею только потому, что слишком нуждаются в его услугах.

— Клемент, как самый старший и самый умный, позаботился, чтобы никто о нем ничего не знал. Хотя вы, конечно, имеете право не поверить мне на слово, если оно не исторгнуто пыткой. Не думаю, чтобы я оказался так уж стоек к физической боли.

— Кровь моего злейшего врага смешалась в вас с кровью моего лучшего друга, господин Камбри-Брогау. Это обстоятельство неприятнейшим образом гарантирует вам жизнь. Но вот должен ли я позволить вам ошиваться в непосредственной от себя близости? Есть множество пограничных монастырей, где вы могли бы исполнять благородную и героическую миссию.

— Да он сидит здесь, — вмешалась Аранта, — читает и переписывает книги. Какой от него вред? Разве что мыши им подавятся?

— Что, еще один?

Уриен вопросительно приподнял брови, но было слишком долго все ему объяснять. Она и не должна ничего ему объяснять.

— Ты готова за него ответить?

— Допустим, готова.

— Во имя Каменщика, Аранта, ты что, команду набираешь? Не слишком ли дорого обходится мне Ведьмина Высота? Ладно, будь по-вашему. Сиди среди своих книг. Леди присмотрит за тобой, Брогау. Только под ее слово.

Это было последнее слово, на котором он вышел, обдав их ветром движения.

— Ну что ж, — вполголоса сказал Уриен. — Спасибо. Хотя на вашем месте я бы с такой ответственностью не спешил.

— Небескорыстно, — ответила Аранта. — Кто еще выучит меня читать? С вами-то я почти договорилась.

* * *

Она нашла Рэндалла в замковой часовне, где множество свечей горело в честь убитого им врага. Рэндалл Баккара держал королевское слово. Всегда. Гайберн Брогау все-таки был королем, и он удостоил его упокоения в королевской молельне, в цоколе замка, под флагом и высеченным в камне гербом. С вечной памятью. Теперь можно было сказать, что твердыня Баккара опирается на кости поверженного врага. Члены семьи, приходя сюда, преклоняли на шлифованном полу колени, но сейчас Рэндалл стоял, расставив ноги, как когда-то в очерченном для поединка кругу, сложив руки на рукояти королевского меча, украшенной сапфирами и позолотой. Этот драгоценный меч, взятый в бою, где победитель получал все, символизировал королевство и обычно лежал на крышке саркофага, откуда никто, кроме Рэндалла, никогда его не брал. И сейчас, подойдя в тревоге поближе, Аранта расслышала, как в бессильной ярости король шепчет:

— Восстань! Я хочу убить тебя еще раз!

4. Эротические фантазии в пыльном интерьере или Аранта смотрит налево

Вопреки сложившемуся стереотипу счастье разнолико. Причем не имеет ни малейшего значения, чувствовал ли ты себя счастливым непосредственно в момент, воспоминания о котором подернуты в твоей памяти романтическим флером. Возможно, тогда ты был настолько занят, что даже не думал ни о каком счастье.

Так случилось с Арантой. Казалось бы, что сложного: обмакнул в чернила очиненное перо да и рисуй себе значки в ряд, какие вздумается. Так нет же! Буквы в прописях, в образцах у Уриена твердые и ровные, одинаковые, как солдаты в парадном строю, выглядели у нее как те же солдаты, поздно ночью возвращающиеся из увольнительной. Они кренились набок, висли друг на друге и сплошь да рядом расплывались безобразными кляксами. Когда Уриен наклонялся над ее плечом, оценивая результаты ее многочасовых мучительных усилий, ей казалось, будто в глубине души он над нею потешается.

Оберегая от него свое самолюбие, Аранта отодвинулась со своим маленьким столиком к самому окну, откуда изрядно поддувало, и пальцы стыли на пере так, что приходилось делать перерывы и отогревать их дыханием. Но зато стена сизого света, сочящегося сквозь наледь на стекле, отгораживала ей в библиотеке ее собственное пространство, и для того, чтобы оценить ее кляксы, ему приходилось набраться решимости покинуть уютное теплое местечко у камина. Библиотекарь чувствовал тепло костями, как кот. К слову сказать, его не слишком останавливали эти мелкие школярские хитрости, но все остальное время она была предоставлена самой себе. Здесь никто не ждал от нее слишком многого. От ее решений не зависели ничьи жизни и благополучие. Существование ее стало размеренным, как будто она разбросала все камни, какие у нее были, и теперь настало время их собирать. Набивая руку, она кропотливо переписывала на бересту какие-то старые счета, по складам разбирала пути наследования собственности и иногда просто бездумно скользила взглядом по призракам городских крыш, видимых иногда на просвет сквозь прозрачную, искажавшую геометрию очертаний корочку льда в пасмурные, слякотные дни оттепелей. Королевскую библиотеку средневековые предки Баккара вознесли на верхушку башни, подальше от сырости нижних помещений, во-первых, а во-вторых потому, что во все времена любителей грамоты, кому хотелось ползать по лестницам в поисках нематериальной выгоды, находилось на удивление немного. А город с его покрытым снегом крышами был виден отсюда словно с птичьего полета.

Библиотечные сквозняки заставляли ее кутаться в теплые шали, и платья она носила с воротником под горло, сидела в шерстяных чулках и меховых тапочках, скрытых юбками от посторонних глаз и делавших ее шаг совершенно беззвучным, ибо в библиотеке должно быть тихо. Мэтр Уриен не повышал голоса, даже когда был недоволен, и уж во всяком случае она ни разу больше не видела его впавшим в берсеркерскую ярость интеллигента, готового платить жизнью за каждое отправленное по адресу слово. В отношении него она испытывала настоящую плебейскую гордость чернавки, которой всерьез занимается бесспорный милорд. Принц. Ведь рассевшись на чужом престоле, Гайберн Брогау воспитывал своих детей как принцев.

Впрочем, она старалась не создавать ему причин для недовольства. В конце концов, это ей надобно было выучиться читать и писать, и постигнуть правила, по каким в королевстве передавалась собственность и вершился суд. С какой стороны ни глянь, он оказывал ей услугу. Правда, по всей видимости, у него не было выбора.

В число обязанностей мэтра королевской библиотеки помимо прочего входит обучение королевских детей. Когда бы так, совершенно неизвестно, каким образом проявился бы его педагогический талант. Но восьмилетнюю Ренату Венона Сариана воспитывала сама, согласно своим собственным представлениям о том, чему следует учить принцессу, а Райс был еще слишком мал и не покидал покоев королевы. Рэндалл в это не вмешивался. Маленькие дети его не интересовали. Он вообще считал, что до двенадцати лет человек есть не более чем куколка той личности, каковой ему предстоит стать впоследствии. Стало быть, его можно со спокойной душой зарыть в землю, сиречь кому-нибудь передоверить до тех пор, пока из него что-то не вылупится. К слову, Рэндалл вообще не верил в личность большинства своих подчиненных.

Так что до сих пор в ее жизни даже не с чем было сравнить эту особенную потаенную радость, когда, водя пальцем по истертому золотому тиснению пыльных переплетов, она обнаружила, что эти казавшиеся ей абсолютно декоративными вдавыши обладают смыслом, и готовы этим смыслом поделиться. Когда Уриен разрешил ей брать книги с полки, она ощутила себя победительницей. Когда она шла к своему холодному столику, прижимая к груди фолиант весом в четверть себя, щеки ее горели восторгом, и выглядела она так, словно въезжала в город на триумфальной колеснице. Даром что это был всего лишь свод законов, отмененных предыдущим царствованием.

Для счастья не хватало только мужчины. С тем, что доля ее не в бесконечной череде беременностей и родов, Аранта смирилась легко и безболезненно, но... Рэндалл был так увлечен своими изменниками, так азартно перекраивал лоскутное одеяло ленных владений, окружен таким плотным кольцом мышиной возни, что казалось, им не пробиться друг к другу, даже если они начнут одновременно с обоих сторон и с равным пылом. Вот только насчет его пыла она уже сомневалась. Их любовь помнилась ей по дням войны, наполненным грохотом и звоном, и ежедневным смертельным риском, по крайней мере, так это выглядело теперь через преломляющую призму памяти, встречным порывом душ, возвысивших друг друга. Она по-прежнему видела сквозь кожу и плоть Рэндалла это заворожившее ее навеки золотое сияние, но теперь это уже не были чистые жар и свет расплавленного металла. Теперь это было вещественное золото: сила, распределявшая людей в поле своего действия подобно тому, как полюса магнита распределяют меж собою мелкую железную стружку, была силой именно того рода, что создается только золотом. Как будто он и всегда-то был статуей из драгоценного металла, пластичной и подвижной в момент отливки, но по мере остывания понемногу цепеневшей. Теперь, чтобы покорять людей, ему уже не требовалось увлекать их собственным примером, грудью на меч. Достаточно просто сыпать золото горстями. Или даже просто маняще сиять впереди, в дымке, вроде морковки перед ослиным носом. Будучи человеком разумным, так он и поступал. Но Аранте все казалось, будто бы это для других, что меж ними двумя все — иначе.

Хотя ей ли не знать, с какой легкостью он отставлял в сторону надоевших любовниц. Ради нее — в один день. Были времена, когда она ценила его обращенную к ней резкость как свидетельство того, что они вместе давно и неразрывно, как супруги. Пока не заподозрила, что кроме резкости и ценить-то ничего не осталось. Но по здравом размышлении она приходила к выводу, что к ней его привлекла в первую очередь особенность ее крови и заключенная в ней сила, а вовсе не тот факт, что у нее имеются в наличии глаза, губы, грудь... И, возможно, он таки перемудрил тогда со своей магией, связав их обоих чувством, от которого немыслимо отвязаться. Хотя...она ведь могла попытаться спровоцировать Рэндалла на ревность.

Во всяком случае, когда мэтр Уриен наклонялся над ее плечом, опираясь рукой о ее столик и с преувеличенным вниманием разглядывая ее школярские каракули, его близость определенно ее волновала. Подсознание здоровой молодой женщины отмечало его крупную кость и тот много говорящий воображению факт, что книгу, которую она тащит, прижимая к груди обеими руками, он легко удерживает на раскрытой ладони; его едва уловимый притягательный мужской запах и то, что щеки его выбриты всегда до гладкости шелка... в этом хотелось убедиться; высокий костистый лоб с намечающейся морщинкой мудрости— горизонтальной, в противовес вертикальной морщинке хмурости. Некоторые сравнивают людей и собак. В этом смысле Уриен Брогау был чистокровным догом. И щенком он, наверное, был большелапым. И вообще говоря, хотелось знать, что он думает о ней там, под своим молчанием.

С другой стороны его опять же можно было рассматривать как товарища по несчастью. Ему запрещено было пить вино, брать в руки оружие, ездить верхом на жеребцах, и в числе прочего — все те же самые вполне определенные плотские радости, в отношении которых приходилось воздерживаться ей самой. Только в ее случае наложенные ограничения были хоть как-то оправданы, в то время как его монашеские обеты казались ей полнейшим бредом и издевательством над элементарным крестьянским здравомыслием, всегда полагавшим лучшие мужские образцы— на племя.

Как любая, она наслышана была о тайных монашеских пороках, и едва терпела это лицемерное, слащавое и подлое племя, отвечавшее, к тому же, ей полной взаимностью. Ее вышеупомянутое здоровое подсознание они непременно поспешили бы назвать греховной женской похотью. Но с Уриеном Брогау понятие порока не вязалось. В нем не было ничего лицемерного или слащавого. Скорее она поставила бы рядом с его именем слово «интрига». Он обладал достаточным умом и силой, чтобы вести собственную партию. Но, возможно, это брови его были виноваты.

Чувствуя себя подзабытой Рэндаллом, Аранта не без оснований оглядывалась по сторонам. В самом деле, было над чем поразмыслить. Тот, кто возьмет ее девственницей, получит силу, но потеряет волшебницу. Он получит всего лишь женщину, причем сейчас неизвестно — какую. Значит ли это, что интерес, который она способна вызывать у мужчин — всего лишь потребительский? Рассуждая здраво, зачем Рэндаллу ее сила, когда у него полно своей собственной? Что он может приобрести такого, чем уже не обладает, тогда как потерять может... Ну, в качестве используемой ударной единицы он ее потеряет точно. Разве что, если он сделает это сам, то единым махом избавится от всех равномогучих конкурентов на обозримом пространстве. Приходилось признать, что облагодетельствовать мужчину она может исключительно бескорыстно, однократно, и скорее всего, после он потеряет к ней всяческий интерес. Она, оглядываясь по сторонам, тоже останавливала свой взгляд на сильных. Почему к ней должны относиться снисходительнее? Какой смысл в женской преданности, если к ней не приложено ничего посущественнее? Ведь магия — единственное, отличающее ее от множества прочих женщин, зачастую бывших и красивее, и умнее, и родовитее, и способных принести мужчине здоровое многочисленное потомство, или приданое, которое можно принять в расчет.

В сущности, вряд ли ее воображение можно было назвать особенно развращенным. Как всякое существо, вынужденное довольствоваться малым, Аранта полагала, что малого ей было бы достаточно. Вместо физической близости ей вполне хватило бы одной уверенности, что это в принципе возможно. Чувства, что она желанна. Мысли, что протянутая рука встретит поддержку. Чтобы видеть молчаливое сожаление и той, другой стороны. При всем при этом — да бог с ним, с сексом! Могло ведь оказаться, что на самом деле это вовсе не так хорошо, как хотелось бы. И разве многие годы они с Рэндаллом не жили именно так? Даже ее эротические сны все как один были незначительными вариациями того, что однажды случилось меж ними в его командирской палатке перед сражением. Что самое забавное, мэтр Уриен под эту роль замечательно подходил. В самом деле, ей чуть больше двадцати, ему немного не хватает до тридцати. Он выглядит здоровым. Не может быть, чтобы ничто его не томило. Она могла приходить сюда, когда у нее есть время, и видеть его, когда ей захочется. Другое дело... вряд ли его устроило бы нечто предписанное сверху.

— Что ты о нем думаешь? — спросила она Кеннета, когда они вернулись в ее покои после первого дня занятий.

— Тот еще ферт, — незамедлительно ответил Кеннет, а как это расшифровывается, она от него не добилась. Хотя билась, видит бог.

Уриен только бровь приподнял, когда выяснилось, что заниматься она собирается не одна. Одним словом она разъяснила, что Кеннет тоже входит в условия договора, хотя и затруднилась определить, раздосадовало ли это библиотекаря, или позабавило. Тем более, что вид у Кеннета был одновременно вызывающий и хмурый.

Другие смотрели в сторону, делая вид, будто не видят его увечья. И было чертовски похоже, будто они не видят и его самого. И едва ли он смог бы найти девушку, которая не сказала бы о нем: «А, калека!» Мэтр Уриен ткнул в него пальцем:

— Это, — спросил он, — сильно мешает жить?

Кеннет ответил бешеным взглядом:

— А разве я живу?

Любому другому этого хватило бы, чтоб оставить Кеннета дальше наслаждаться своим несчастьем.

— Могло случиться с каждым, — пожал плечами библиотекарь. — Я — это я, а не кусок моей плоти. Бывает хуже. Мог ногу потерять.

— Ну да, — прошипел Кеннет в ответ, и уже ему в спину, — тебе бы не помешало. Разве что перышки очинять несподручно.

Однако, невзирая на его явное недовольство, ему сунули дешевую бересту, перо, чернильницу, дали задание, посадили в кресло и в дальнейшем весь день игнорировали. Мэтр занялся своими делами, читал и каталогизировал книги, и составлял к ним аннотации, записывая данные в пергаментную тетрадь. Он даже пальцы ухитрялся не пачкать въедливым соком чернильного орешка. А Кеннет в кресле напротив пух от тоски, ерзал и вздыхал, прилаживал перо к бересте, неуклюже тыкал им в нее, пока к его видимому облегчению оно не ломалось, после чего Уриен с совершенно невозмутимым видом доставал из ящичка новое, протягивал ему через стол и снова, казалось, забывал о его присутствии. Если бы Аранта была уверена, что знает, чего от него можно ожидать, она бы расхохоталась.

А поскольку ее тяжелый труд требовал полного сосредоточения, то она отгородилась от них обоих стенами холодного воздуха, что, кстати, остужало слишком пылкое воображение, и паче того, даже повернулась спиной, чтобы ничье присутствие над нею не довлело.

Она работала добросовестно и вскорости была вознаграждена. Буквы подтянулись и выровнялись, и хотя им, конечно, далеко было до каллиграфического почерка Уриена, где надо — острого, где надо — округлого, и ровного, словно по линейке, скоро она сама уже могла разобрать, что написала. Но Кеннет в этом отношении оказался безнадежен. В ответ на ее вопросительный взгляд поверх его головы, Уриен, встречаясь с ним глазами, отрицательно качал головой, и великое противосидение продолжалось.

Однако понемногу ситуация стала развиваться, причем в неожиданную сторону. Однажды, оторвавшись от собственной войны со знаками препинания, Аранта услышала за своей спиной негромкий разговор, который затем продолжался раз от разу, и она с изумлением обнаружила, что буквально бесится от того, что не может разобрать в нем ни слова, хотя в самом деле рискует, что они заметят ее торчащее из-за пюпитра ухо. Кому из них удалось разговорить другого, и что у них могло быть общего?!

Надо сказать, что, независимо от ее желания, в занятиях у нее случались перерывы. Сплошь да рядом она требовалась королю для совета по тому или иному делу или просто для присутствия, ради дипломатии и впечатления. Приходилось бросать все, и, чтобы не потерять нить, она поручала Кеннету разобраться в новом материале, чтобы вечером, у себя, наверстать упущенное. С поручениями такого рода он справлялся, излагая ей материал четко и связно, вполне достаточно, чтобы назавтра ей не ударить лицом в грязь, и тут же выбрасывал пройденное из головы. Она уже могла составить юридически грамотный, имеющий силу документ, а он все еще не написал ни слова без ошибки.

Но в библиотеку его уже не приходилось тянуть на веревке. Более того, он все более охотно оставался там «за нее». И то ли ей показалось, то ли и в самом деле в глазах у Кеннета снова отразилось солнце. И когда обнаружилось, что вот уже несколько дней она не слышит из своей прихожей этого раздражающего стука ножа в дверь, она встревожилась. Происходило что-то вне зоны ее контроля. Ухо, высунутое ею из-за пюпитра, удлинилось. Словно в насмешку шепотки в ее присутствии прекратились, мужчины молчали с видом, который казался ей загадочным, и она еще раз в приватной обстановке поинтересовалась у Кеннета его мнением относительно Уриена.

— О-о, — протянул тот,— замечательный парень. Но, — он со значением поднял палец вверх и ухмыльнулся,— тот еще ферт! Не забывай!

И она опять осталась с чувством, будто ее водят за нос.

Если бы, собственно говоря, не нос, ей бы еще долго пребывать в недоумении. Проникнувшись охотничьим азартом, она во что бы то ни стало решила разоблачить их секреты и не могла придумать ничего лучше, чем находить себе неотложные дела, внезапно и с чрезвычайно точно рассчитанными промежутками времени выходя и входя в библиотеку. У нее ведь, черт их возьми совсем, действительно могли быть дела! Она никак не могла пройти мимо подарка, который поднесло ей ее обоняние.

Будь она изнеженной городской дамой, не поработай она несколько напряженных месяцев в госпитале на подхвате у лучшего в стране хирурга, она могла бы и по сей день оставаться в недоумении. Но запах пота был ей знаком не меньше всех других запахов, производимых физиологией человека. И, вообще говоря, именно этот запах она никак не ожидала встретить в библиотеке. В тот миг, когда он коснулся ее ноздрей, она всеми фибрами души возненавидела эти преувеличенно невинные физиономии.

Аранта, как уже говорилось, была девушкой неразвращенной, но осведомленной, поэтому немудрено, что она подумала плохое. Тем более, что такие вещи сплошь да рядом болтали про солдат и монахов. Ужас от произнесенного про себя обвинения застил ей глаза, и несколько дней кряду она не пускала Кеннета в библиотеку одного. И самое возмутительное, что он при этом был откровенно недоволен.

Впав в панику, она и в самом деле не знала, что делать. Кеннет ее, в сущности, почти не беспокоил, она была уверена, что вытащит его из любого дерьма. У нее ведь хватало дерзости защищать его перед королем, и даже, что греха таить, орать на короля, когда, по ее мнению, требовалась такая кардинальная мера. Она могла бы свалить все на Уриена, даже не особенно погрешив против совести. Он был, во-первых, старше, а во-вторых, до него Кеннет, она уверена, знать не знал, что так бывает. Но вот что церковь как вышестоящая организация сделает с Уриеном, если просочится хоть малейший слух...

Церковь блюла чистоту своих рядов. Для этого у нее существовали даже соответствующие комиссии. В глубинке на «естественные» грешки своих служителей она посматривала сквозь пальцы, но чем выше был занимаемый пост, тем безупречнее и кристально чище должен быть олицетворяющий ее адепт. Будучи представителем своей фамилии, мэтр Уриен мог взлететь неописуемо высоко. Обвинение в этом роде не только губило всю его карьеру под корень. В мире, где ведьм жгли, а неверных жен побивали камнями, где скопище высокопарных зануд считало себя вправе лишить человека жизни, обвиненный в распутстве и растлении мэтр Уриен однажды просто и навсегда исчезнет. И только слух, а в лучшем случае — рассекреченный за давностью лет протокол пролили бы на его судьбу некоторый свет. Ей попадались такие протоколы, покрытые пятнами плесени, с кривыми крестами в знак признания вины. Они подвергли бы его внутреннему церковному суду и сотворили бы с ним что-то чудовищное в своей изобретательности, что привели бы в исполнение в замкнутом кругу, видимо, острастки ради и в целях очищения братии ужасом наглядной муки.

Обвинив его, она могла его погубить. Она этого не хотела.

5. Ледяной ад Рэндалла Баккара

— Приветствую друзей и врагов, — заявил Рэндалл, с порога отыскивая глазами Аранту. — Ничего, Брогау, не дергайтесь. У меня на вашего отца злости немного. В его положении глупо было бы не попытаться, а что глупо — то грешно. Меня приводят в бешенство те, кто позволил, чтобы ему это сошло с рук.

— Все еще ищешь измену под кроватью? — осведомилась Аранта.

— Тем самым сокращаю шанс действительно когда-нибудь ее там найти. Мэтр может не беспокоиться. Пока он ни в чем не замешан, может сидеть спокойно. Я его не трону. Мне нужна ты.

— Надолго? — она неуклюже, путаясь в юбках, выбралась из объятий тяжелого кресла. Рэндалл, прищурившись, оценил ее маневры.

— Да. Некоторое время это займет. Я хотел, чтобы ты оделась по-мужски.

От ее внимания не ускользнул вопросительный взгляд, брошенный Кеннетом в сторону Уриена. Библиотекарь чуть заметно опустил ресницы, что несомненно значило «да». С некоторых пор он казался ей замешанным во все подряд. Проклятье! Дождутся, что их поймает кто-нибудь другой.

— Что, придется ехать куда-то?

— Нет, — лаконично ответил король. — Пока только лезть.

* * *

Впечатление было такое, будто подземные коридоры королевского замка Констанцы прокладывались без какого-либо первоначального плана, а если и по плану, то потом их спрямляли и перекраивали в соответствии с минутной прихотью тех, кому она была по карману. Рэндалл вроде представлял себе, куда идет, а ей приходилось поспешать за его размашистым шагом, полностью ему доверившись.

Было холодно, факелы на пути попадались все реже, капавшая с них смола пузырилась и шипела на льду, покрывавшем каменный пол. Дорога шла под уклон.

В поход Рэндалл снарядился странно. Через плечо у него был моток прочной веревки, на плече он нес связку запасных факелов, и вдобавок опирался при ходьбе на копье с толстым древком. Он ни разу на нее не обернулся и не сказал ни слова, и вообще вел себя так, словно в голову ему что-то втемяшилось. И если бы у Аранты было время поразмыслить, она бы встревожилась.

Он остановился у черной дыры в стене, уходящей наклонно вниз, и стоял, глядя туда и не оборачиваясь, достаточно долго, чтобы у его спутницы созрели вопросы. Холодный сырой язык сквозняка отклонял факельное пламя, и гусиные мурашки покрыли ее по всему телу.

Потом, все так же ничего не объясняя, Рэндалл сбросил поклажу наземь, захлестнул веревку посередине копья, утвердил последнее поперек дыры, чтобы не соскользнуло, а веревку спустил вниз.

— Ну, — спросил он, — достаточно у тебя ко мне доверия, чтобы спуститься туда по моему слову?

Аранта прислонилась спиной к стене. Покрытая льдом, она все же вызывала меньший инстинктивный ужас, чем этот провал, напоминающий дорогу в ад.

— Что там?

— Не стану тебя обманывать. Да и не хочу. И никогда не буду. Там собственный персональный ад нашего дома. Я был там однажды... подготовившись куда хуже, чем сегодня. И мне хотелось взять тебя туда на экскурсию.

— Зачем?

— Не веришь? Ладно. А я тебе доверюсь. Смотри, как это делается.

Он протолкнул факелы вниз и ловко, словно делал это каждый день, последовал за ними, нырнув в дыру вперед ногами, и притормозил движение вниз по скользкому ледяному желобу, удержавшись за веревку. Наружу торчала только его голова.

— Моя жизнь в твоих руках, — сказал он. — Если хочешь избавиться от меня, сломай копье. Вниз не сбрасывай, потому что тогда я выберусь. А если я выберусь...

Продолжать он не стал, потому что не стоило. И так было ясно, что если он выберется, кому-то сильно не поздоровится.

И он исчез из виду, соскользнув по веревке вниз. Аранта подождала минуту, слабо надеясь, что у него пройдет дурь, потом, обреченно вздохнув, полезла следом. Это был ее чертов крест. В эту минуту она ненавидела всех мужиков как класс.

Веревка замедлила ее движение, но обожгла ладони болью содранной кожи, однако все кончилось так быстро, что она не успела и охнуть. Рэндалл снизу подхватил ее на руки, и пока не отпустил, ничего вокруг не существовало, как в те времена, когда Грэхем не заложил еще первый камень в основание мира.

— Ну и на что тут можно поглядеть?

— Сейчас.

Она услышала щелканье кремня в темноте, запах тлеющего трута, потом в конце концов Рэндалл запалил факел.

— Ну... вот, — сказал он, поднимая его вверх и описывая им круг над головой.

Там в круг сидели, раскинув крылья, большие горбатые птицы в сказочной, сияющей бриллиантами изморози шкуре, а сам свод, прорезанный стрелами нервюров и формой напоминающий яйцо, вид изнутри, каменной тяжестью нависал над самой головой, и сверху вниз устремлялись иглы сталактитов. Ближайшая горгулья очертанием плеч, размахом крыльев и общим впечатлением внезапно напомнила ей об Уриене Брогау, но потом Аранта больше о нем не думала.

— Насколько я понимаю, — сказал Рэндалл, — это помещение очень велико. Не в диаметре,— усмехнувшись, прервал он ее едва начавшееся возражение.— Вглубь.

Аранта невольно перевела взгляд себе под ноги.

— Ты хочешь сказать, мы стоим на льду?

— И под нами — бездна.— Он огляделся вновь, а потом покосился на нее. — Поболтаем? Вопросы есть?

Вопросы были, но все какие-то... неоформленные. За светом факелов черной стеной стояла жуть.

— Когда я угодил сюда в первый раз, — сказал Рэндалл, — у меня не было ни палки, ни веревки, и почти сразу же не стало света. Так что, как видишь, сегодня я о нас позаботился.

— Что это за место?

— Здесь топят котят Баккара.

— Твой собственный ад?

— Да. Я с тринадцати лет таскаю его в себе. В голове и в сердце, в каждом ночном кошмаре. Стоит мне на минуту освободить голову, как мне мерещатся бронзовые двери высотой до неба, по контуру обведенные огнем и смыкающиеся передо мной, оставляющие меня в холоде, одиночестве и тишине. Персональный ад. В конце концов я решил, что мне нужно вернуться сюда, увидеть все это снова, убедиться, что все стало незначительнее и меньше, и совсем от него избавиться. Лучше с кем-то. Чтобы показать и рассказать, вскрыть и разложить на части. Чтобы отрезать его к чертям собачьим. А кому, кроме тебя, я могу доверять? Я ведь могу тебе доверять?

Он стоял, держа факел в руке, и, казалось, почти совсем не замечал холода, подступавшего ей к самому сердцу. Было так холодно, что она даже думать не могла.

— Тебя скоро нашли?

— Меня вообще не нашли.

Она посмотрела на него, как на безумца, и он усмехнулся в ответ.

— Никто и подумать не мог, где искать. Да и стал бы? Это, видишь ли, случилось в ночь свадьбы моей матери... с его... — он мотнул головой неопределенно вверх,— отцом, будь он проклят в аду. Я вылез сам. Пойдем покажу, откуда.

Переступая через вздыбленный лед, они побрели по снежному полю. Иногда, когда было трудно, Рэндалл поддерживал ее за руку.

— Отсюда? — недоверчиво переспросила Аранта, разглядывая трещину в стене. У нее зуб на зуб не попадал.

— В тринадцать лет я был довольно тощим и очень хотел жить.

Он сделал несколько шагов по ровной кромке.

— Там соседний зал, — наконец сказал он. — В точности такой же, как этот, с тою лишь разницей, что туда выходит кухонный колодец. Мне удалось зацепиться за цепь, и меня вытащили в бадье. Меня до сих пор оторопь берет, когда думаю, как я в прорубь не сорвался.

— Ты тогда уже был... заклят?

Он кивнул.

— Отец проделал это, умирая. Думаю, хотел с моей помощью отыграться на всех тех, кого оставлял живыми. Мне было десять, и я отчаянно трусил. Потом... потом те три года я тоже жил в постоянном страхе. Немудрено, ведь надо мною висела зловещая тень регента, любовника моей матери. Он, видишь ли, весьма последовательно шел к моему устранению. Во всяком случае, мне его планы были вполне очевидны.

Сделав очередную паузу, Рэндалл посветил факелом в щель, что спасла ему жизнь. Глянув под ноги, Аранта увидела вмерзшие в лед обломки костей.

— Когда я выбрался отсюда, я понял, что самое страшное со мной уже случилось. Ничего... хуже быть просто не могло. Вот тогда я перестал бояться. Вообще. Можешь ты сказать, чтобы я когда-нибудь чего-нибудь боялся?

Она молча покачала головой, безотчетно оглядываясь, где бы присесть. А может, ему бы стоило чего-нибудь бояться? Здесь, в этом месте даже вся сила их крови ничего не значит. А кто знает ее, всю силу их крови? Рэндалл с факелом в руке казался ей то воплощением света во тьме, раскинувшей над ним свои крылья, то ее порождением, и ясно было только, что долго в здравом рассудке она тут не протянет. Рэндаллу вроде бы ничего не делалось. Мельком подумалось, что все, что могло с ним сделаться, уже сделалось двадцать лет назад. Как будто и не стоял он посреди кошмара, жившего внутри него много лет. Во всяком случае, равнодушно посвечивая факелом в углы, он до обидного мало реагировал на антураж этой морозной жути.

И наоборот. Ей самой, в сущности, ничего здесь не угрожало. Рэндалл, совершенно очевидно, не замышлял против нее ничего плохого. Не в этот раз. Ничто здесь не напоминало ей, как ему, о детских страхах. Но испытываемое ею ощущение темного ужаса буквально гнуло к земле. По меньшей мере странно для человека, повидавшего и войну, и военные лазареты. Это было даже больше, чем страх за собственную жизнь. Возможно, ей было так страшно потому, что он не боялся. Если бы Аранте известно было слово «иррациональность», она бы его употребила. И сапоги, безусловно, ей следовало надеть с более толстыми подошвами.

— Это, — спросила она, поддевая носком обломок кости, — летом тает?

— Угу, — отозвался Рэндалл. — Я был здесь летом и бросал камешки. Слышен плеск. Догадалась, почему я не пью здешней воды?

Аранта передернула плечами. Ему следовало предупредить ее раньше. Впрочем, кажется, он упоминал о плохой воде в каком-то забывшемся давнем разговоре, но там они не были наедине, и король не расшифровал, что имел в виду. А потом как-то все это задвинулось за ненадобностью в дальние уголки памяти.

— Может, — осмелилась она, — хватит здесь? Все уже посмотрели?

— Нет, — сказал Рэндалл негромко. — Говори со мною теперь. В другом месте я могу не ответить на твои вопросы.

— Ты, — сказала она, как можно теснее обхватывая себя за локти, — непозволительно груб с моими мужчинами.

Может, будь обстановка чуть менее мрачной, она сформулировала бы свою мысль пообходительнее, однако Рэндалл не воспользовался любезно предоставленным ему поводом для пустого ерничанья.

— Ну... они ведь могут быть непозволительно грубы в ответ, — хмыкнул он. — Во всяком случае — попытаться. Чтобы я почувствовал... хотя бы интерес. Кеннет аф Крейг — ничто. И ничем его сделала ты.

Он поднял руку, предупреждая вспышку ее возражений.

— Что можно сказать в защиту мужчины, который таскается за тобой следом, как нитка за иглой? Разве то, что бедняга это сознает?

Замороженный мозг Аранты тем не менее разродился метафорой, вроде того, что ни игла без нити, ни нить без иглы для шитья не пригодны, и более того, когда дело сделано, именно нить удерживает соединенными вместе разрозненные детали кроя. Иголка больше не нужна. Однако сейчас оба они вряд ли были расположены к многословным красивостям.

— Он твой офицер, — хрипло напомнила она. — Его кровью куплено твое королевство.

— Кровью и еще много чем другим, — возразил Рэндалл. — Я сожалею. Но Кеннет аф Крейг исполнил миссию своей жизни, и я говорил тебе, что для него самого было бы лучше умереть на пике чести и славы, не испытав разочарования, тогда, когда, как нам казалось, мы завоевали для себя весь мир.

— Ну да. Одни получили чуть больше, другим досталась только честь. Хочу дать тебе совет, король, — в ее голове прорезались визгливые интонации старой ведьмы. Наверное, она когда-нибудь станет ею. Если доживет. — Никогда не говори «сожалею». Тебе это не дано.

— Ты хорошо меня знаешь, — согласился Рэндалл. — Ты знаешь меня в каждый мой момент, а не после, когда я уже изменился. Ты для меня единственный человек... в своем роде. Ну а что касается мэтра библиотекаря...

Он неожиданно потряс головой, будто отгонял наваждение.

— Он — Брогау. Этим все сказано. Все! Я с детства не видел Клемента, старшего из сыновей Узурпатора, и не знаю, насколько верно передается в их роду семейное сходство, но этот... у него и лицо, и движения отца. А тот был самым опасным и сильным хищником королевства. Если бы не кровь де Камбри в их жилах, мне стоило бы уничтожить его щенков как потенциальную опасность, не раздумывая ни минуты.

— Приятно сознавать, что ты способен на сентиментальность.

— ... хотя почему, собственно, я должен сохранять ему жизнь? — он огляделся по сторонам. — Я выиграл войну, чернь обожает меня по праву силы, и сэр Эверард не посмотрит на меня укоризненно. Никто никогда не посмеет меня упрекнуть.

— Потому что я прошу тебя об этом.

— Однажды, — разомкнул Рэндалл посиневшие губы, — мне придется пренебречь твоей просьбой. Представители этой фамилии отняли у меня всех, кого я любил... начиная с матери. Мэтр Эйбисс, — он скривил губы, стараясь удержать лицо.— Безобидный, как кусок хлеба. Сэр Эверард де Камбри. Первый и главный из создателей моей победы, без которого не было бы ничего. Каждый раз, когда мне причиняют боль, Брогау так или иначе к этому причастны. Мне хочется выплюнуть это проклятое имя.

— Уриен всего лишь библиотекарь.

— Он мне не друг.

— Но ведь от самого тебя зависит, станет ли он врагом. Знаешь, — она помолчала, определяя вес чужой тайны, — отец ведь бил его, когда хотел отвадить от книжной дури. Вряд ли Уриен так уж склонен лелеять в себе семейственность. Ручаюсь, что если ты оставишь его в покое, он будет сидеть себе тихонько в библиотеке, пока не пропитает собою книги. К тому же он лицо духовное. Можно устать, перечисляя, на что он не имеет права. Тогда как — вспомни!— он мог быть принцем.

— Ты что же, думаешь, что монахи не умеют интриговать, пакостить и добиваться своего? На твоем месте я бы задумался: если у него хватило духу поставить на своем с таким отцом, каким был Гайберн Брогау, то парень может быть поистине страшен.

— Мы говорим о разных людях?

Волна жара, оживившая Аранту, когда она защищала Кеннета и свои представления о нем, спала, когда Рэндалл перевел разговор на Уриена Брогау. Цепенея сердцем, она чувствовала, что доводы ее неубедительны. Дело, по-видимому, упиралось в ее собственную убежденность. Потому что где-то она знала, что Уриен Брогау опасен. Просто она старалась уверить себя, будто держит его в руках. И впредь способна удерживать. Так получилось, что из всего на свете она ценила лишь жизнь, которую вокруг нее отнимали с такой легкостью и таким чувством правоты. Что бы она о нем ни думала, ей хотелось сохранить ему жизнь. Но тем не менее, она знала, что лжет. И ложь наполняла ее холодом, как свинцом. Однако ни в коем случае нельзя позволить Рэндаллу Баккара выкосить вокруг нее пустое пространство.

— А знаешь ли, — сказал Рэндалл, вдруг понижая голос, — о чем я иногда размышлял, стоя у его гробницы? Я думал о том, как работает мой дар. Если постоянной практикой доказано, что в моих силах заставить людей быть героями, как мне того хотелось, то не сам ли я виновен в том, что Гайберн Брогау попытался убить меня? Ведь я с самого детства видел в нем только злодея. Что еще ему, в сущности, оставалось? Он сделал все, чего я от него ожидал. Не потому ли, что ему попросту некуда было деваться? А кстати, как ты думаешь, может Уриен обеспечить мне лояльность Клемента?

Аранта промолчала, пожав плечами.

— Если бы речь шла о старом волке, о Гайберне, уверен, он не дал бы слабины, даже если бы я у него на глазах перерезал горло всем его отпрыскам, включая девочек. Однако мне неизвестно, насколько сильны взаимовыручкой мальчики Брогау.

Зубы постыдно лязгали, и она надеялась, что он подсадит ее наверх, к скользкому наклонному желобу, ведущему к огню в камине, к раскаленному, обернутому в тряпки кирпичу в постели, к горячему бульону, к пыльному, монотонному труду библиотеки.

— Нам нужно с тобой пожениться, — сказал Рэндалл.

И это был не вопрос. От неожиданности у Аранты даже в мозгах прояснилось. На воспаленного юнца Рэндалл походил меньше, чем кто-либо другой. Не говоря уже о том, что этот человек никогда ни у кого не знал отказа.

— А зачем это тебе?

Рэндалл сделал два шага вправо, потом два шага влево. Черные тени метнулись по стене.

— Того, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты была рядом, недостаточно?

Было слишком холодно, чтобы обрадоваться этим словам. Тем более, что она давно была рядом, и он мог любить ее столько, сколько заблагорассудится. Она давно решила для себя, что этот человек стоит ее магии.

— Мне нужна королева.

— У тебя есть королева. Думаю, Венона Сариана была бы рада, если бы ты ее за такую держал.

— Венона Сариана не принимает участия в государственных делах. Скажу больше, она не пользуется популярностью. Ее не понимают и не любят.

— Как это мне знакомо! — буркнула Аранта себе под нос.

— А ты прикладываешь очевидные и небесплодные усилия, чтобы быть мне полезной. К тому же тебя ценит армия. Ты способна повелевать душами. Ты можешь остановить толпу.

— Нет. Толпу не могу. Никто не может остановить толпу.

— Неважно. Главное, что ты великолепно умеешь делать вид.

— Эта женщина двух детей тебе родила. Как ты можешь в один день от нее отказаться?

— Эта? — Рэндалл усмехнулся. — За все те считанные случаи, когда она была в моей постели, я не запомнил ни лица ее, ни тела. Представь себе, я даже не уверен, что это всякий раз была одна и та же женщина. А я, черт возьми, хотел бы знать, с кем я сплю.

Пытаясь оживить занемевшие ноги, Аранта переминалась на снегу.

— То есть, назрела такая политическая необходимость? — съехидничала она. — Давай, пойдем отсюда. Поговорим где-нибудь... у огня!

И, не дожидаясь, когда он последует за ней, отправилась обратно, перелезая через кромки изломанных льдин. Противоположная стена затопленного храма была скрыта подземной тьмой, но она рассчитывала найти веревку хотя бы наощупь. Правда, сомневалась, что у нее еще хватит каких-либо сил взлепиться по ней доверху.

— Аранта! — окликнул ее Рэндалл. И добавил:

— Я заклят на победу.

То, что он сказал, было, наверное, очень важным. Важным, впрочем, было уже то, что он об этом сказал.

— Всякий раз, когда я не побеждаю, я снова оказываюсь здесь и снова, ломая ногти, соскальзываю с обледенелых стен. Мне нужно делать это снова и снова, иначе я сойду с ума. Как минимум.

— Мне кажется, — добавил он после паузы, — что я тебя теряю.

Потом он подошел и без слов подбросил ее вверх, и на этот раз она не почувствовала ничего. Негнущимися пальцами Аранта ухватилась за веревку, заставила сократиться мышцы своих рук и плеч, подтянулась и выволоклась в коридор, наполненный факельным чадом и казавшийся после стужи ледяного ада умилительно теплым. У нее еще хватило — чего? приличия? верноподданнических чувств? любви и заботы? — убедиться, что Рэндалл в состоянии вытянуть себя из норы, после чего она, хватая ртом воздух, бросилась бежать, бессознательно, как зверь, ориентируясь на чуть заметный подъем коридора.

Не помня ни себя, и ничего на свете, Аранта домчалась до своих покоев, толкнула дверь собственным телом, миновала отведенные Кеннету сени и ворвалась к себе. Слава богам, в комнате жарко горел камин. Встав перед ним, она принялась судорожно расстегивать и срывать с себя одежду. Тепло затопляло комнату, и чтобы растаять изнутри, чтобы изгнать из себя мрак и пронзительное дыхание ледяного ада, способного, как она чувствовала, свернуться, затаиться и угнездиться внутри на долгие годы, и выжирать из нее исподволь тепло и жизнь, она, раздевшись, присела на корточки возле самого огня.

У Аранты никогда не было горничной, точно так же, как у Рэндалла — личного камердинера. С точки зрения заклятых на крови это была необходимая предосторожность. Во избежание риска никто посторонний не мог быть допущен к их телу. Дворцовые слуги сочиняли и распространяли по этому поводу разные сплетни, но Аранта всегда была слишком занята, чтобы обращать внимание на мелочи.

Когда жар распространился по всему телу, прокалил кожу и омыл кости изнутри и снаружи, когда ледяная яма стала казаться ей страшным сном, к тому же чужим, она прошлепала босыми ногами к сундуку, откинула тяжелую крышку, достала длинные шерстяные чулки, льняное белье, которое, в отличие от шелкового, согревает, хотя и не так послушно льнет к телу, платье из шерсти и шаль из пуха, оделась, заплела и уложила на макушке косу.

Песочные часы на камине утверждали, что времени прошло на удивление немного, гораздо меньше, чем натикало на ее субъективных часах. А это значило, что у нее нет никакого оправдания, чтобы не вернуться в библиотеку на весь остаток зимнего дня. Кеннет ведь еще не вернулся, а кроме как там быть ему негде. А кроме того, ей казалось необходимым занять мозги привычной, рутинной работой, чтобы, черт возьми, не думать, почему она не хочет выйти замуж за лучшего мужчину на свете.

* * *

Она прошла в библиотеку и с порога поняла, что та пуста. Пользуясь моментом, Аранта подбросила поленьев в прогоревший камин и с ногами угнездилась в кресле мэтра Уриена. При мысли о холоде она все еще безотчетно вздрагивала.

Ну, положим, женится он на ней. Думать, что он считает ее подходящим материалом для королевы, было, в принципе, приятно, однако под тонкой аппетитной корочкой лести явно запечены ядовитые грибы. Если, как он говорит, народ отвергает Венону Сариану, что же они сделают с ней, во всеуслышание объявленной ведьмой? Став женой Рэндалла, она попадет к нему в полную зависимость, а это мы уже проходили. И это нам не понравилось. Утратив Дар, она превратится в куда более круглый ноль, чем Венона Сариана. Она никогда не сможет сказать ему ни слова против под страхом его гнева, которому ей нечего будет противопоставить.

Однако... а как она сможет отказаться?

Аранта встала, желая поискать на полках сборник брачного права. Тем более, что еще вчера ей хотелось уточнить, какую именно оговорку следует сделать в договоре, чтобы приданым молодой жены мог бы в обход мужа воспользоваться лишь ее первый отпрыск по мужской линии. Но, повинуясь секундному побуждению, прошла мимо, оттянула запирающую щеколду и распахнула окно.

Библиотека была обустроена на самом верху Южной башни и обращена окном во двор. Порыв холодного ветра пронзил Аранту как меч, но, вздрогнув, она осталась стоять на ногах, лишь покрепче скрестив на груди руки под шалью.

Поверх крепостных стен, над самим замком, приютившимся далеко внизу, у подножия, открывался чудесный вид на засыпанный снегом город, словно плавающий в рассеянном блеклом свете пасмурной зимы. Окно выходило на военный двор: там, несмотря на мороз, бодро гогоча, упражнялись в мечах солдаты, ростом отсюда не более марионеток. Скользнув по ним безразличным взглядом, Аранта устремилась вдаль. Ее всегда тянуло к быстро бегущим тучам в сером небе, с которым сливались тающие нечеткие дымки. В какой-то миг, охваченный возвышенным отчаянием, ей непреодолимо захотелось раскинуть руки, распахнуть шаль и, паря, взмыть над всей этой бескрайней, уходящей за горизонт зимой, над заснеженными шалашами елей на том берегу Кройна. Ведь кто, в сущности, знал, какая сила на самом деле таится в ее крови? В некоторые моменты она определенно ощущала себя способной к полету.

— Ногу подбери! В этой позиции я ее достану!

— Я отскочу, успею!..

— Смотри, вот, вот и вот...

Веселый звон железа, такой ломкий на морозе, хохот, звуки падения, барахтанье в снегу... Аранта отступила за косяк, чуть притворив раму, так, чтобы не быть замеченной со двора.

Отплевываясь и смеясь, Кеннет выкарабкивался из снежной кучи, помогая себе мечом. Уриен, расставив длинные ноги, пригнувшись и прищурившись, ждал его посреди утоптанного круга. Двуручный меч, направленный острием в сторону противника, чуть заметно подрагивал, следуя за движениями Кеннета. Оба были до пояса обнажены, и кожа их пылала от мороза. Кеннет аф Крейг, до недавнего времени носившийся с табунами под жарким степным солнцем, выглядел посмуглее, и, честно говоря, немного покрепче сбитым. Он снова и снова с азартом молодого петуха бросался на своего обидчика, а тот вновь и вновь невозмутимо отправлял его в сугроб.

— Ах ты, долгополый, — сквозь сомкнутые губы пробормотала Аранта. — Любитель маскарада, чернильная твоя душа...

Кеннет аф Крейг знал толк в кавалерийской рубке, и отлично, на ее взгляд, держал собственно удар, но мэтр Уриен коварными ложными выпадами постоянно сбивал его с равновесия, заставляя вертеться чуть не волчком и с неизменным результатом роняя его наземь. Сам Уриен Брогау двигался обманчиво неторопливо, больше стоя или поворачиваясь на месте, расставляя ступни под углом столь идеальным, что не оставалось ни малейшего сомнения в его профессиональном навыке. Вероятнее всего, он и танцор был превосходный.

Ее взыскательный женский взгляд отметил удлиненные кости его плеч и предплечий, и гибкую растяжку мышц, достигаемую лишь упражнениями того рода, что ей выпало удовольствие тайком наблюдать, и почти чувственное наслаждение под маской привычной спокойной сосредоточенности. И то, что гвардейцы Баккара, занимавшиеся на военном дворе своей ежедневной унылой и тупой тренировкой, стоят кругом, оставив собственную возню и увлеченно наблюдают урок. Их с Кеннетом занятия, стало быть, составляли секрет только для нее самой.

— Этот приемчик, милорд! — воскликнул кто-то из стражи. — Как вы это делаете? Во времена моего ученичества считалось, что от сарацинского крюка нет защиты.

Уриен покачал головой, бросил меч, наклонился и зачерпнул снег горстью.

— Я не даю уроков замковой страже, — усмехнулся он. — Обратитесь к своему капитану, солдат, он обучит вас всему, что сочтет нужным. На субординации держится мир. Ну... разве что, частным порядком...

И под восхищенными взглядами солдатни растерся снегом от кончиков пальцев до затылка и от плеч до талии вниз. На его спине не было места, куда бы он не достал. Сын Хендрикье, мальчик с севера. Кеннет проделал то же самое, но подрагивая кожей и с заметно меньшим энтузиазмом.

Милорд. Сын короля, выросший в тени трона. Все эти солдаты, наполнявшие двор, потомственная дворцовая стража, знали его как принца на протяжении всей его жизни. Куда лучше, чем выросшего в отдаленном Камбри Рэндалла Баккара. Он привык поворачивать голову на слово «милорд». И никакое другое слово ему не шло, хоть тресни. И если он — копия отец, то, по правде говоря, она способна понять королеву Ханну. И еще она, помнится, подумала, что на месте короля Гайберна Брогау скорее спустила бы вовсе со строптивого сына шкуру кнутом, чем отдала бы это монахам.

Осторожно, чтобы не звякнуть лишний раз металлом и не выдать себя за подсматриванием, Аранта задвинула раму на место. Смотреть, собственно, было уже особенно не на что. Там, внизу, упражнявшиеся натянули свои личины вместе со своими повседневными одеждами, и если бы она осмелилась продолжать, то оказалась бы всего лишь свидетельницей пантомимы, безмолвных жестов, с какими Уриен показывал Кеннету то на основание меча, то на среднюю часть, то на острие, измеряя их ладонью и локтем. С коварной улыбкой она вернулась на место — на место библиотекаря у огня, невидимое от входа, разложила перед собой книгу, развернутую в произвольном месте, и прикинулась погруженной в чтение. Она позволила себе только одну стратегическую хитрость— оставила открытой дверь. Таким образом, чтобы издалека услышать приближающиеся шаги.

Чаяния оправдались. Пребывание в военных советах Рэндалла Баккара не прошло даром. Она услышала не шаги, а разговор, звуки которого были многократно усилены акустикой шахты винтовой лестницы. Говорил Кеннет, спокойно, убежденно и взвешенно, насколько ему позволяло сбитое продолжительным подъемом дыхание.

— ... и это совершенно нормально. Не только для женщины, для человека вообще. Дом, сад, все, что нужно для жизни. Войной следует жить только во время войны, но не жить же во имя войны, в самом деле? Все это... правильно. Понимаешь, ну, что-то же должно быть возведено в непреложное правило, чтобы различать хорошее и плохое. Установлений церкви... просто мало. Это должно идти изнутри. Именно от этого получается ощущение, что ты все делаешь правильно. Без этого... без этого невозможно любить жизнь. Э, а как ты думаешь, я ведь мог бы цеплять щит на эту штуку?

Уриен что-то ответил, или снова спросил, но, к своему огромному сожалению Аранта не разобрала ни слова. «Милорд» более ловко обходился со своей акустикой. Поднимаясь снизу, открытую дверь они могли увидеть только с расстояния в несколько шагов. Кеннет хохотнул в ответ.

— ... хороший вопрос. Он за два удара сердца заставит тебя захотеть пойти и умереть за него, и чувствовать себя при этом счастливым.

— О, это сильная вещь, — сдержанно согласился Уриен. Аранта едва не захлопала в ладоши. Она их слышала!

— ... а она, — продолжил Кеннет, — заставит тебя жить, когда тебе этого очень не хочется.

Продолжительная пауза.

— Она круче, — вздохнув, резюмировал Кеннет, уже, видимо, с самого порога. — Коли возьмется всерьез, так она с ним справится. Только, похоже, она об этом не знает.

Аранта услышала звук закрываемой двери. Кеннет продолжал еще о чем-то говорить, увлеченный собственной мыслью настолько, что безропотно шагнул в расставленную ловушку. Совсем не то — Уриен. Пока его товарищ обивал с обуви снег у порога, мэтр библиотекарь сделал два шага вглубь, развернулся, все еще держа в правой руке оба тренировочных меча, убедился, что Аранта наличествует именно там, где он ожидал ее увидеть, усмехнулся в ее сторону одними глазами, чуть наклонил голову в «милордском» поклоне и без какого-либо смущения положил железные игрушки на самый верх шкафа. Даже чтобы только увидеть их, ей пришлось бы встать на табурет. До того, как они встретились глазами, она торжествовала мелкую победу, и то, что, хвала Заступнице, все оказалось не так. Теперь же ее охватило достаточно сильное чувство неловкости, словно ее вернули на отведенное ей место. И что ее каким-то непонятным образом используют.

«Я знаю, кто ты такой. Но я знаю... не все.»