Король парапусиков

Король парапусиков

Господи! Дай нам сил, чтобы жить на этой земле…

Из молитвы парапусиков.

Пролог

Река петляла и ветвилась на рукава. Густые тростниковые заросли обступали ее русло; многочисленные протоки и заливы — проходы в которых знали только местные рыбаки. Но даже они остерегались заходить далеко на юг, где начинались владения Черной топи. Река называлась Белянкой — странный гидроним, если учесть, что вода в ней всегда была темно-бурого цвета.

Деревня Кудиновка одним боком упиралась в реку, другим — в чернолесье.

Каждое лето на перрон маленькой железнодорожной станции, что в пяти километрах от Кудиновки, высаживался звонкоголосый десант. Из душных и пыльных городов на каникулы приезжала детвора: к бабушкам и дедушкам, к их садам и огородам, к сметане и молоку, к духмяному воздуху и русским блинам.

Дану отец привез на машине. Девочка считала себя взрослой и вполне самостоятельной, поэтому Андрей Аркадьевич сразу уехал, оставив на деревянном крылечке маленький желтый чемоданчик.

— Хочешь, деточка, козьего молочка? — прошамкала беззубым ртом бабка Ульяна. Андрей Аркадьевич приходился ей родным племянником.

— Что ты, бабуля, оно жирное. А жир портит фигуру...

На песчаном берегу с утра до ночи гомонила ребятня. Глеб, самый горластый и верткий, с медно-рыжим всклокоченным чубом и облупленным носом, суетился больше всех. «Я буду капитаном!» — объявил он ломким, срывающимся дискантом. Никто и не спорил: шутка ли сказать — построить корабль по собственному чертежу! На белом листе ватмана горело выведенное ярко-красным название: бригантина «Стрела». Каждую деталь рисунка художник снабдил порядковым номером и загадочным термином: «трисель», «топсель», «брамсель», «грот», «фок». От непонятных слов веяло тайной морских путешествий, неоткрытых далеких островов, и мальчикам казалось, что перед ними не чертеж парусника, а пиратская карта, на которой указано место, где зарыты сокровища!

Глеб руководил работами строго, четко, по-деловому, но терпения ему надолго не хватало. Если что-то шло не по его плану, он вскипал, бранился и тут же кидался все исправлять и переделывать. Разве можно доверять этим олухам ответственную работу?! Все напутают! Все изгадят!..

— Да куда вы ее ладите?! Не видите, что ли, как на чертеже?..

Для строительства корабля сгодится все, что плохо лежит во дворах: веревка, собачья цепь, крышка от кадушки, гвозди, скобы, спасательный круг, велосипедная камера, рваные простыни.

— Надо иметь очень богатое воображение, чтобы увидеть в этом хламе материал для корабля.

— Кто это сказал?

— Глеб, глянь, глянь...

На пригорке, уперев руки в бока, стояла девочка в красном сарафане, белых сандалиях, с длинной зубчатой косой, и смотрела с дерзким вызовом. Глеб взглянул на нее и опустил глаза. Большие прозрачные уши, смешно торчащие над обгоревшими скулами, залило краской.

Глебу было десять с половиной, а Дане — почти двенадцать. И она уже придумала себе роль: казаться взрослой, умной, важной и неотразимой. На следующий день Дана пришла снова. Снова говорила обидные слова и язвительно смеялась.

— А ты не смейся, не смейся! — сердито выговаривал Глеб. — Вот построю корабль, выйду протоками в море и буду открывать новые острова и страны.

— Вот дурачок! Какое море? В болото ты выйдешь и в нем утонешь.

— Нет, не потону! Ты сама еще попросишься!..

Дана приходила снова и снова и каждый раз устраивала перепалку. Конечно, девчонка издевалась, и ее следовало бы проучить, но Глеб — вот уж чудеса так чудеса! — строго-настрого запретил ее трогать. А когда Дана уезжала, пришел ее провожать.

— Ну, прощайся со своим кавалером, — сказал Андрей Аркадьевич, садясь в машину.

— До свидания, капитан, — попрощалась Дана и сделала книксен — не могла без кривлянья. Глеб, мрачный и надутый, молча хлопал ресницами, но когда девочка забралась в машину и небрежно махнула рукой, разжал пристывшие челюсти и, чуть заикаясь, произнес:

— Возвертайся на следующий год. Я корабль дострою... Поплывешь со мной? А?

Дана прыснула и хлопнула дверцей.

— Дурачок какой-то, — бросила отцу и уткнулась в книжку...

1

За девять лет в Кудиновке ничего не изменилось: так же кособочились деревянные избы вдоль дороги, так же вяло, по-старушечьи, текла Белянка, так же пугала желтыми туманами Черная топь. В полуденный зной деревня выглядела пустынной, но и по вечерам, в прохладу, уже не было слышно, как в прежние времена, ни скрипа калиток, ни беготни, ни детского смеха. По-над заборами беспризорно кучились заглохшие фруктовые сады. Многие избы, утопая по пояс в крапиве и бурьяне, стояли с заколоченными окнами.

Бабка Ульяна — вот уж кого время не берет! — с раннего утра возилась в огороде. Где кустик палочкой укрепляла, где травку сорную выдергивала, где камешек подбирала. Хозяйство было небольшое: огородик да садик, да низенькая избенка, да старый пес Веня, который уже не лаял, ничего не слышал и едва видел, да еще кот Василий.

В тот день возле бабкиной избы затормозила большая черная машина. Ульяна услыхала, как кто-то бранится, только пух и перья летят, сползла с крылечка на дорожку и потрусила к забору.

— Пошел к черту! Сволочь! — кричала молодая девица с морковными губами. — Видеть тебя не хочу!

— Я ведь могу и уехать, — тихо ответил молодой человек в белом пиджаке, с золотой цепочкой на шее. Видимо, привыкший к истерическим припадкам подруги, он держался спокойно и не повышал голоса.

— Вот и замечательно! Скатертью дорога! Ну что смотришь? Вали отсюда! Козел!

Молодой человек молча сел в машину.

— Вали! Вали! — взвизгнула девица и попыталась пнуть бампер, но едва не подвернула ногу в туфельке на высоком тонком каблуке. Машина сорвалась с места юзом и, поднимая облако коричневой пыли, запрыгала на ухабах. Она еще не пропала из виду, когда девица повернулась к бабке Ульяне, выглядывающей из щели забора, и уже другим, ангельским голоском пропела:

— Ну, здравствуй, бабуля. Не узнаешь меня? Это я... Дана...

— Дана? Да неужто?! Господи боже мой! — Старуха взмахнула худыми руками, словно отгоняя привидение.

— Вот, приехала погостить.

— Ох, уж и не чаяла, не чаяла. Думала, совсем забыли про меня, — запричитала бабка. — А как же там Андрюша? Что сам-то не приехал? Не хворает?

— Все хорошо у папы, не болеет. Работы много, вот и некогда.

— Понятно, понятно... Ну а сама-то как? Учишься?

— Отучилась, бабуля. Теперь отдыхаю.

Бабка не стала расспрашивать Дану о молодом человеке, приберегая интересное на потом. Хотелось приглядеться к внучке, прежде чем лезть с вопросами в душу. Уж больно изменилась: не узнать было в расфуфыренной девице прежней пухлощекой, здоровой девочки, румяной и пригожей — одна коса чего стоила! А теперь — коса не коса, конский хвост, да лицо, обтянутое бледной кожей, синевой отливает.

— Зачем же ты косу обкорнала, бедовая?

— Сейчас так модно, бабуля.

— Ох ты, Господи...

У Даны с собой была только маленькая сумочка. Бабка Ульяна отворила крышку опоясанного железными скобами тяжелого сундука, из недр которого пахнуло нафталиновой древностью, и достала припасенное, ненадеванное. Дана сначала заупрямилась, но потом, усмехнувшись, сказала:

— Бабуль, этот клевый прикид годится только для этнографического музея, но в здешних огородах, по-видимому, в другом не ходят.

Смыв косметику, Дана стала как будто узнаваемее. Сидела за кухонным столом в старомодном ситцевом платье и прихлебывала чай из цветастой чашки.

— А сгодилось-то платьишко, — улыбнулась старуха. — Вишь, какая пригожая ты в нем....

— А что, бабуля, у вас в деревне нового?

— Да что нового? Ничего нового. — Ульяна широко зевнула и трижды перекрестила рот. — Ничего нового. Старики мрут, а молодежь по городам разбегается. Уж поди, никого не осталось…

Вечером пришла соседка Верка, первая сплетница в деревне, — не выдержала, еще бы: какое представление разыгралось утром под самыми окнами.

— Тебе чего, Вер?

— Да я за этим... попросить...

Что попросить, не сказала, а с порога затараторила о ценах, о международной политике, о том, что Бирюковы разводят свиней на продажу, а Тереховы уехали насовсем, что огурцы в этом году не родятся, а картошку жук заел. За разговорами выяснила, кто приехал к бабке Ульяне. Ну как же, дочку племянника Андрея Аркадьевича помнит, знает, что племянник живет в городе, где высоко поднялся и стал большим человеком.

— Правильно, что все бегут отседова. Чего тут делать? — говорила Верка, подпирая руками тяжелые арбузные груди. — Мрет деревня. Вот и мой Васька тоже в райцентр подался. Из молодых никого, почитай, не осталось. Один только дурачок по Белянке плавает.

— Какой дурачок? — спросила Дана.

— Да Глеб этот, может, помнишь? Все с пацанами на реке ошивался. С армии вернулся — как будто мозги потерял. Мать-то его померла. Прицепил к старой лодке парус — представляешь! — и плавает по болоту. Вот дурило! А еще книжки пишет, вроде как писатель, только никто его не печатает. В общем, дурак дураком...

На следующий день Дана встала поздно, села на кровати, свесив худые молочно-белые ноги, и рассеянно поглядела вокруг. «Странно, — подумала, — странно, что я здесь». Ей показалось, что она видела сон: избы с резными карнизами, колодезный журавль, плетни, огороды, за околицей — рыжая дорога, убегающая в лес. Когда поняла, что это не сон, стало не по себе. В оконную раму билась жирная муха, из-за печи, подняв трубой хвост, выглянул кот и уставился желтыми глазищами.

Дана оделась и вышла во двор. «Как странно», — проговорила она едва слышно. Ничего, кроме этой фразы, в голову не приходило. Ей стало легче. Страх — тот бесконечный, сосущий душу, необъяснимый страх, который преследовал в последние месяцы, — отпустил.

Возле будки дремал пес на цепи. В погребе, за сараем, шаркал скребок, гремели банки и слышалось невнятное старушечье бормотание. Дана вышла за калитку. Улицу заливало солнце, в дымчатом воздухе плавали пушинки и парашютики одуванчиков.

Она медленно пошла вдоль забора. Длинный, серый, в гвоздях, забор так и напрашивался, чтобы его стерли ластиком и освободили сквозящую в щелях садовую зелень. А еще от него хотелось убежать. Один раз Дана уже убежала (не от забора, конечно), решив, что это лучший выход.

«Дана, что ты хочешь?» — отец всегда вкладывал в этот вопрос прагматичный смысл, даже когда не хотел, все равно так получалось. Дана не знала, что ответить. Легче было сказать, чего она не хочет, как, например, в детстве не хотела делать зарядку и есть манную кашу.

Повзрослев, она стала бояться людей. Точнее — толпы, ее психологии, которая распространялась на все вокруг, а Дане хотелось идти наперекор и не страдать болезнями большинства. Поэтому личную жизнь она разыграла, как шахматную партию: пожертвовала фигурой (собой), что в спорах с отцом дало преимущество. Выигрыш заключался в неприкосновенности личного пространства.

Ее избранник, Артур, был из той шумной, мельтешащей молоди, что обильно развелась в тухлой среде нового времени. Дана не любила Артура, но использовала как прикрытие от вездесущего отца. Еще она не любила диеты со всем набором устаревших и новомодных рецептов и не переносила запаха лака.

— Где же твои косы, красавица?

Дана вздрогнула. Над забором торчала огненно-рыжая голова, похожая на золотой одуванчик или подсолнух, и улыбалась всеми тридцатью двумя зубами. В детстве Глеб был намного ниже её, теперь же глядел сверху вниз. Дана его не узнала.

Парень легко перемахнул через забор и пошел рядом.

— Я Глеб, помните меня?

— Да… теперь вспомнила.

Еще она вспомнила, что соседка говорила: «Дурачок» — и окинула его подозрительным взглядом.

Лицо не деревенское, нос аристократически тонок, но скулы выступают резко и угловато, а щеки забрызганы солнцем. Оно же выстрелило энергетическим зарядом в вихрастый чуб, заставив волосы пылать огнем.

— Помните, в детстве я обещал, что построю корабль? — сказал Глеб с таким значительным видом, будто владел сакральным знанием.

— Неужели построил?

— Да!

— И много стран открыл?

— Пока только одну.

По его физиономии расплылась идиотская улыбка. Дана уже не сомневалась, что перед ней олигофрен, который свободно расхаживает по деревне, вместо того чтобы находиться в специализированном учреждении.

— Ничего, тебе еще повезет, — произнесла она сухо и подумала, что если придется бежать, то путь до калитки займет минуты три.

— А вот и мой дом. Зайдете? — дурачок махнул рукой в сторону небольшого домика с шиферной крышей, из которой торчали две асбестовые трубы и жестяной флюгер в виде парусника. Дом был свежевыбеленным и казался вылепленным из снега.

— Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз, — ответила Дана и, развернувшись, зашагала обратно к избе бабки Ульяны, проклиная себя за умение попадать в дурацкие ситуации…

Вечером пошел дождь и лил, не переставая, всю ночь и все утро. Дана глядела в окно на поникший сад, слушала, как гудит в желобе вода, и понимала, что совершила ошибку: стоило ли бежать из города в добровольную ссылку, чтобы столкнуться с небом, похожим на упрямый, насупленный лоб?

В десятом часу кто-то постучал в окно — брезентовая плащ-палатка с капюшоном скрывала лицо. Дана пошла открывать. На крыльце стоял Глеб в высоких резиновых сапогах — мокрые волосы прилипли ко лбу, взгляд озабоченный.

— А я к вам... Здравствуйте. Мне надо срочно уехать, может, на день-два. А в доме попугайчики, да еще кошка, которая, правда, приходит, когда ей вздумается. Вы не могли бы пару раз покормить мою живность?

Дана не сразу поняла, в чем дело, будучи все еще под впечатлением от последней встречи. Пожала плечами.

— Почему я? Разве некому больше?

— Да нет, но... — Глеб замялся. — Просто отлучки у меня бывают часто, и я уж поднадоел соседям. А вы человек новый, судя по всему, свободный.

«Врет», — подумала Дана и тут же согласилась, потому что была зла на себя. Зачем приехала? Чего искала? Приключений? Ну вот и получай теперь! Дура!

— Ладно, я поняла, мне, в общем, не трудно.

Глеб поблагодарил, объяснил, где лежат ключи от дома, и ушел.

Дождь лил и после обеда. Чтобы не сойти с ума от скуки, Дана вооружилась потертым старым зонтом, надела огромные резиновые сапоги и вышла на улицу.

— Да кудыть ты поперлась?! — ругалась бабка, шевеля белесыми бровями. — Что ты его слухаешь?! Такая погода — не ровен час, простудишься...

— Тут рядом, не простужусь.

— Вот упрямая девка...

Идти было трудно: сапоги проваливались в грязь, застревали, и худые ноги норовили выскользнуть из широких голенищ.

Ключ лежал в деревянной пристройке под кипой старых газет. Дана вошла в дом и с порога услышала звуки, напомнившие шум строительных работ: что-то скрежетало, сверлило, пилило, пощелкивало. Иногда в этой мешанине различался смех, но какой-то неживой, механический, без интонации; иногда — неразборчивое слово, произнесенное звонко и гортанно.

Оказалось, что звуки шли из металлической клетки, стоящей на комоде. Внутри нее на жердочках, возле кормушки и плошки с водой, сидели и крутили головами четыре крупные птицы. Глеб назвал их попугайчиками, но такой разновидности Дана никогда не видела. У этих птиц были длинные куриные лапки, вытянутые клювы, загнутые на концах, красные, желтые, синие перья и, что самое удивительное, перепончатые крылья, как у летучих мышей. Увидев человека, птицы примолкли, насторожились и больше не издали ни звука.

— Привет, друзья! Какие вы забавные. Ну что, замолчали? Скажите что-нибудь.

Мешочек с пшеницей стоял на комоде. Дана приоткрыла дверцу клетки и просунула туда руку с кормом. Птицы прижались к прутьям и вздыбили хохолки. Поблескивая маленькими черными глазками, они внимательно следили за каждым движением человека.

Дана вычистила помет, поменяла воду. Потом огляделась.

Дом был небольшой: узкий коридорчик, проходная кухня, спальня и гостиная, уставленная старой, еще пятидесятых годов прошлого века, мебелью. На одной из стен, обклеенных потемневшими обоями, висела рукотворная карта. На ней был изображен остров с дымящимся вулканом, зеленые массивы леса, река, петляющая среди холмов, и серебристая монета озера. Художник не поленился нарисовать море в пенистых волнах и его морских обитателей — пятнистых тюленей, черно-белых косаток, серых дельфинов и китов с кустиками фонтанов на гладких спинах. Некоторые места карты были помечены кружками и подписаны странными названиями. Одно, выделенное печатными буквами, Дана запомнила — «Парапран».

В доме было много книг и старых советских журналов: «Вокруг света», «Наука и жизнь», «Техника — молодежи». Книги загромождали полки шкафа, лежали стопками на серванте, на столе, на полу. Анахронизмом в век компьютеров выглядела пишущая машинка с листком бумаги, зажатым в каретке.

Дана пробежала глазами по напечатанному тексту. Это был отрывок рассказа, написанного неплохим языком, но со множеством орфографических ошибок. Вероятно, писатель перенес на карту придуманный им мир. Хозяин дома был увлеченным и небесталанным человеком, что, однако, не исключало у него психических отклонений, ведь известно, насколько тонка грань между разумом и безумием.

Глеб объявился через двое суток — довольный, улыбающийся, заметно обгоревший на солнце и уставший.

— Ну как, все хорошо? Да?

— Ой, извини… Я забыла оставить ключи в пристройке.

— Ничего, ничего. Мне все равно нужно было вас увидеть и поблагодарить.

В широком брезентовом плаще с капюшоном и в высоких, по колено, сапогах он был похож на рыбака с рыболовецкого судна, вернувшегося домой после окончания путины.

— Ну, благодари, — усмехнулась Дана.

Глеб смутился и, немного потоптавшись, сказал:

— Спасибо, — и добавил: — Вы знаете что? Приходите ко мне в гости. Я угощу вас травяным чаем, какого в жизни не пробовали.

— Боже упаси! Мне только этого не хватало! Я не люблю эксперименты с травами.

— Нет-нет, это все проверено и перепроверено, уверяю вас.

— Ладно, я подумаю. Только не надо на «вы», это как-то странно...

Погода постепенно наладилась: тучи разошлись, выглянуло солнце и стало жарить, как истопник, перевыполняющий план. От влажной земли поднимался густой пар, на деревьях и кустах блестела тяжелая роса.

Бабка Ульяна затеяла консервировать огурцы и попросила внучку помочь. Провозились полдня. Потом, за разными хозяйственными делами, которых в деревне, как известно, не счесть, незаметно подкрался вечер. Дана с непривычки вся вымоталась и спать легла рано. Уже лежа в постели, она подумала, что завтра, может быть, сходит в гости к этому местному чудаку. Так, от скуки. А почему нет? Идея показалась ей забавной, и Дана уснула.

2

С утра уже было жарко, а к полудню припекло по-настоящему. Все живое попряталось в тень, птицы замолчали. Веня выкопал в малиннике яму, залез в нее и лежал, высунув длинный мокрый язык. Дана собралась на речку.

Кудиновка одним краем стелилась по пригорку, крепко оседлав его, чтобы спину греть на солнце, а ноги свешивать в прохладную Белянку. Дорога стекала вниз. По сторонам тянулись огороды и ветхие заброшенные усадьбы. Из кустов бурьяна торчали остовы домов с дырами вместо крыш, будто после ковровой бомбардировки. Идти среди мертвого жилья было жутковато. Дане казалось, что она идет по кладбищу, на могильных плитах которого стерты надписи, и поэтому никому не дано знать, чьи души тут упокоились.

Открылся берег: низкий сухой кустарник, редколесье, безлюдье, глушь. Купальника у Даны не было, поэтому она огляделась, скинула одежду и голышом вошла в реку. Коричневая вода пахла ряской. На мелководье сновали мальки, а над головой кружили синие стрекозы.

После купания подниматься в гору было тяжело. Солнце жгло затылок. У дома с флюгером в виде жестяного парусника Дана остановилась. За дощатым забором шелестел листвой запущенный яблоневый сад. Возле дома росла кривобокая полузасохшая слива, похожая на дряхлую горбатую старуху.

«Ну что, боишься? Ты же хотела?»

Дана неуверенно повернула щеколду и толкнула калитку. Прошла через сад и постучала в окно. Ответа не последовало. Она поднялась на крыльцо и только тогда заметила, что дверь распахнута настежь. В коридоре валялось ведро и пахло сырой древесиной.

Дана позвала хозяина. Не дождавшись ответа, прошла внутрь по скрипучим половицам, звук которых усиливал впечатление пустоты и заброшенности.

В кухне и комнате царил бардак. Возле дверец платяного шкафа лежали навалом вещи — пальто, куртки, свитера, рубашки. Что-то случилось. Что-то внезапно подняло хозяина среди ночи и заставило спешно покинуть дом. Попугаи, беззвучно вращая головами, следили за гостьей. Пустынность и безмолвие дома, диковинные птицы с перепончатыми крыльями, их странный хозяин, что-то непонятное, загадочное, тревожное, произошедшее ночью, — все это вызывало беспокойство и недоумение.

В коридоре громыхнуло ведро, раздались тяжелые, неровные шаги, и вошел Глеб. В резиновых сапогах, в мятой грязной рубашке, с открытой грудью, с раздутой сумкой через плечо. Его пошатывало, и Дана решила, что он пьян.

Увидев девушку, хозяин дома сначала смутился, потом заулыбался, но улыбка получилась неискренней и усталой.

— Дана!.. Как хорошо, что вы… то есть ты пришла… Я очень, очень рад... Правда, честно признаюсь, я сегодня не в лучшей форме, но это не важно...

— Я заметила.

— Нет, это не то, что ты подумала… Просто не спал ночь… Мне пришлось... Впрочем, давайте пить чай.

Он предложил и не сдвинулся с места, по-прежнему смущенный, что так не шло его внешности — крепко сбитой фигуре, мускулистым рукам, способным, наверное, согнуть подкову.

— Да нет, я, пожалуй, пойду, — сказала Дана и подумала, что глупо приходить в гости, когда тебя не ждут. К тому же деревенский парень выглядел как забулдыга — в грязных сапогах, драных трениках и пропахшей потом рубашке. — Тебе сейчас лучше отдохнуть. А чай выпьем как-нибудь в другой раз.

— Обязательно... обязательно выпьем. И я расскажу тебе тогда... — Он остановился на полуслове.

— Ты странный, Глеб.

— Мне многие так говорят.

— И это тебя не волнует?

— Нисколько... Просто они не знают.

— Чего?

Глеб посмотрел на Дану, точно увидел впервые.

«Типичный взгляд олигофрена — пустой и бессмысленный. Вот дура! Зачем пришла?»

— А помнишь, как десять лет назад я обещал взять тебя на свой корабль?

«Ну вот, начинается».

— Ты посмеялась и уехала... А теперь поплыла бы со мной?

«Главное — не перечить. Лучше со всем соглашаться».

— Не знаю... может быть... Но все-таки я пойду. Мне пора...

— Погоди, Дана. Завтра утром я приду, поплывешь со мной?

Дана уже сбегала по ступенькам крыльца и слышала, как Глеб кричит вдогонку:

— А с бабкой Ульяной я договорюсь! Она тебя отпустит!

Добежав до конца улицы, Дана остановилась. Вокруг не было ни души, только на обочине дороги, в тени разросшейся лещины, в грязной луже спасались от жары утки. Они лениво подгребали широкими лапками, а когда услышали глухой, надрывный смех, всполошились, вытянули шеи, распахнули красные клювы и недовольно, хрипло закричали на человека.

Дану трясло и выворачивало, она покатывалась от смеха и не могла остановиться. Ну конечно! Сорваться с места ни с того ни с сего, бросить все, уехать в дикую глушь, богом забытую деревню, где на десять дворов два-три доживающих свой век старика, где туалеты на улице, а воду набирают из колодца; познакомиться с сумасшедшим парнем, общаться с ним, ходить к нему в гости — да, такое могло случиться только с ней. Но почему? Почему именно с ней всегда что-то происходит? Почему приходится убегать, прятаться, бояться, словно ее преследует маньяк? Почему кругом одна фальшь? Неизвестная эпидемия охватила людей, и все, кого она знала, в кого верила, стали лгать и притворяться. И весь мир тоже. И поскольку она единственная, кто не заразился бациллой лжи, и обречена слушать ложь до конца дней, то, скорее всего, сойдет с ума. А может быть, уже сошла? Ведь доктор прописал ей таблетки, которые она нарочно оставила дома, чтобы уж окончательно и бесповоротно… Но если так, то незачем бояться этого местного дурачка. Может, для того она и ехала в деревню, чтобы с ним познакомиться? Что ж, отличная пара. Друг другу под стать. Дана посмотрела на свои руки — они уже не тряслись.

«Вот возьму и поплыву с ним завтра. Назло всем! И себе в том числе!»

Спать в этот день она легла с заходом солнца. Бабка Ульяна, вытирая платком больные слезящиеся глаза, покачала головой.

— Ты, часом, не заболела, сердечная?

— Нет, бабуля, просто устала.

— Ну спи, родимая. Умаялась за день на жару-то.

Глеб пришел рано утром и сказал, что будет ждать на берегу, за сосновой рощей…

***

Было прохладно. Река, бронзовая от ранних лучей, несла лодку, плескалась о борта. Из-за штиля парус болтался, как тряпка. Зачем он только нужен на этой посудине?

Сначала шли на моторе, а когда Белянка сузилась, Глеб сел на весла. В некоторых местах помогало течение. Плыли больше часа, не проронив ни слова. Дана, в белой косынке и черных очках, сидела на носу и время от времени окунала пальцы в воду, чтобы сорвать кувшинку, похожую на комочек снега.

Было хорошо, спокойно и тихо, но в зарослях тростника кипела неуемная жизнь — шуршала, стрекотала, квакала, булькала. Прорезав слюдяную гладь, проплыл уж и напугал Дану. В другой раз из-за поворота выпорхнула, хлопая крыльями, птица и взмыла в небо.

— Это кулик, — сказал Глеб и сильнее налег на весла.

— Мы уже давно плывем. Я совершенно запуталась в этих поворотах. Мы не заблудились?

— Нет. Со мной этого не случится.

— А куда мы плывем?

Лодка вдруг резко повернула и увязла в прибрежных зарослях. Дана отшатнулась, закрывая лицо руками.

— Сейчас, сейчас мы выпутаемся, — уверенно произнес Глеб.

Через десять минут они плыли по узкой протоке, заросшей по берегам кустами тальника. Все чаще вокруг попадались обгоревшие деревья.

— Какое дикое место, — поежилась Дана. — Зачем мы сюда свернули?

— Ты что-нибудь слышала о Кудиновском метеорите?

— Нет.

— Три года назад о нем писали все газеты. Спроси у бабки Ульяны. Она его видела...

— Кого видела?

— В октябре, числа не помню какого, небо над деревней побагровело, раздался грохот, и в Белянку ударила молния.

— И что?

— А то, что она ударила в этих местах. Из города и даже из Москвы приезжали ученые, облазили тут все вдоль и поперек, но ничего не нашли… Мне кажется... да нет, я почти уверен — все дело в метеорите. В нем причина.

— Причина чего?

Глеб не ответил. Опять недомолвки. Дана едва сдержалась, чтобы не выругаться. В конце концов, это просто неприлично!

— Вот что я тебе скажу, дорогой мой. Если что-то знаешь, но не хочешь говорить, лучше не начинай. Не надо мне, как упрямому ослику, совать под нос морковку, чтобы он резвей бежал. Я не запряжена и не ослик. Поэтому давай лучше помолчим. И вообще, нам пора возвращаться.

— Да нет-нет! Я не хотел тебя обидеть, ты не так меня поняла!

— Я все правильно поняла. И на самом деле, Глеб, мы уже достаточно погуляли. Хватит.

— Конечно, конечно... Но... Ты поймешь... Здесь уже близко... Еще немного потерпи...

— Что?! Опять какие-то тайны?!

— Вот, это уже здесь. Смотри.

Дана смотрела, но ничего не видела: та же река, только теснее зажатая берегами, тот же обгоревший лес, только гуще, опутанный паутиной подлеска и оттого выглядевший диким и мрачным.

— Чего ты хочешь, чтобы я увидела? — спросила она с раздражением.

— Сейчас, это за следующим поворотом.

— Глеб, нам действительно пора возвращаться… Ты слышишь меня?

Вспышка была такой яркой, что и лес, и река, и камыши, и даже небо окрасились в огненно-красный цвет. Через секунду цвет изменился: перетек в желтый, желтый — в белый, белый — в синий… Огромный, размером с пятиэтажный дом, светящийся шар перегораживал реку, на треть утопая в воде, — казалось, будто с неба упало солнце и увязло в Белянке. Приглядевшись, Дана вскоре поняла, что это не шар, а спираль. Желеобразное вещество, похожее на клубы густого дыма, двигалось от ее центра к внешнему кольцу, медленно и беззвучно вращаясь. Такое же беззвучие царило кругом — ни ветра, ни птичьего щебета, ни комариного писка.

— Боже мой, что это такое?

— Это и есть моя тайна. Я хотел, чтобы ты все увидела своими глазами, — сказал Глеб и несколько раз дернул пусковой тросик мотора.

За кормой вздулся водяной бурун, и лодка стремительно понеслась вперед. Какое-то время Дана молча наблюдала за тем, что происходит, а потом закричала от ужаса. Спираль заслонила оба берега, закрыла небо, и все исчезло. Свет ослепил. Лодка взмыла вверх, словно у нее выросли крылья, потом устремилась вниз и снова вверх; каждый раз, когда она срывалась с высоты, сердце Даны цепенело…

Соленая пена окатила плечи, ветер обжег холодным потоком. И Дана отчетливо услышала крики чаек и гул прибоя, как будто к уху приложили морскую раковину и оживили звуки привезенного издалека моря.

Дана открыла глаза и захлебнулась представшим перед ней простором. Вокруг ходили волны с кудрявыми шапками на гребнях, из-за горизонта наплывали золотисто-белые облака. Дана подумала, что видит сон, который исчезнет, стоит прикоснуться к нему пальцами. Она вытянула руку, и набежавшая волна обдала ее ледяной пеной.

— Держи-и-и-и-сь! — закричал Глеб, с трудом перекрывая шум ветра.

Свинцово-серая масса вздыбилась над лодкой и пошла вперед железным катком. Но суденышко не сплоховало и оседлало волну. Это было красиво и страшно! Вспыхнул луч, сверкнул, отражаясь в россыпи слюдяных брызг. С головы Даны сорвало косынку. Она с ужасом наблюдала, как новая волна, нарождаясь, вскипала могучим валом. Что стоило ей разнести вдребезги утлую лодчонку? Стена воды нависла над парусником, и сверху вновь выстрелил золотисто-синий луч. Дана вскинула голову и, жмурясь от слепящего света, увидела два солнца. Точно две большие налитые груди, они занимали треть неба и пылали бело-рыже-синим огнем. Лодка нырнула в подбрюшье волны, и небо со звездами-великанами исчезло. Снова появилось и снова исчезло, и казалось, что море в ярости бьется в небесную твердь и не может ее пробить.

Когда первый испуг прошел и Дана начала осмысленно и более спокойно воспринимать происходящее, она заметила, что волны бросаются на лодку не так яростно, как казалось поначалу; что парусник под управлением опытного кормщика уверенно перескакивает с волны на волну и держит курс строго в одном направлении — туда, где из дымки тумана проступает остров, окруженный скалами и увенчанный горным пиком.

«Все понятно: у меня галлюцинация. Я сошла с ума». Дана хотела ущипнуть себя за ногу, но побоялась отпустить бортик, за который держалась. И все же море, небо, горячие лучи солнц-близнецов и ветер, пропитанный морской солью, — все было настоящим, не придуманным.

Глеб следил за ветром и положением паруса и не смотрел на Дану. Он лавировал между волнами, и те, как будто устав сражаться с человеком, мало-помалу успокаивались, съеживались и освобождали линию горизонта. Остров — единственный клочок суши в необозримом водном мире — медленно приближался. Уже различались усыпанные птичьими стаями береговые скалы. Поймав струю попутного ветра, парусник летел над водой, когда из-под правого борта вынырнул кит. На глянцевом горбу великана вспыхнули солнечные блики. Кит торжественно протрубил и, взмахнув плавником, похожим на крыло птеродактиля, ударил им, подняв столб воды, как при взрыве. Глеб накренил парусник, уходя в сторону. Морской гигант нырнул на глубину, но его расплывчатая тень еще долго сопровождала лодку.

3

Остров был уже в двух милях. Берег представлял собой отвесную каменную стену, изборожденную впадинами и трещинами, буро-зеленую у основания и словно присыпанную снегом наверху, там, где гнездились крачки и чайки. Пристать было невозможно: волны грохотали, точно артиллерийские орудия, и исступленно бились о скалы. Над линией прибоя висел плотный туман из водяной пыли, в котором переливалась радуга.

Бухта открылась внезапно, почти невидимая с моря. За узкой горловиной, сложной для прохода, мог разместиться целый круизный лайнер. Проявив недюжинный лоцманский талант, Глеб проскочил ворота бухты, миновал подводные рифы и пустил лодку по ряби залива к полоске галечного берега.

После качки Дану мутило. Когда до острова оставалось несколько минут ходу, она почувствовала слабость и желание поскорее выбраться на сушу. Как только днище лодки коснулось земли, Дана спрыгнула в воду. Вода обдала холодом, но девушка не заметила этого, вышла на пляж и в изнеможении опустилась на плоский камень. Вдали шумело море, вскипая свинцовыми волнами. В бухте же вода была светло-голубой и прозрачной.

Глеб долго возился с парусной оснасткой, что-то перевязывал, перекручивал и украдкой поглядывал на Дану. Он боялся разговора и оттягивал его начало. Девушка смотрела на горизонт, на пологую волну, плескавшуюся у ног, на сияющих в небе близнецов, похожих на шапки праздничного салюта, и о чем-то думала.

— Ты, наверное, сердишься на меня? — наконец произнес Глеб.

— За что?

— Разве тебе не было страшно?

Дана пропустила вопрос мимо ушей и, обведя глазами горизонт, спросила:

— Кто-нибудь знает об этом?

— Нет.

— А что знаешь ты?

— Не больше того, что ты видела и увидишь еще, — ответил Глеб, но, испугавшись, что Дана снова разозлится, торопливо добавил:

— Я думаю, причина в метеорите. Когда он упал, деревенские видели ночное свечение. Потом оно исчезло. Спираль я нашел случайно. И вот — этот мир... Я не сразу решился открыть его тебе... Ты все еще сердишься?

— Здесь красивое небо, — задумчиво произнесла Дана.

— Да, особенно ночью.

— Ты никому об этом не рассказывал?

— Нет.

— Почему?

Глеб не ответил, взвалил на спину рюкзак и махнул рукой куда-то вдаль.

— Нам еще долго идти. Надо торопиться — здесь быстро темнеет.

— Темнеет? А который час? — Дана вдруг вспомнила бабку Ульяну и испугалась, представив ужас пожилой женщины, который та испытает, если внучка не вернется вовремя домой.

— Не волнуйся, твоя бабуля ничего не заметит. Время здесь течет по своим законам. Ты сама в этом скоро убедишься. Пойдем.

Дана не стала ни о чем спрашивать, смирившись с отвратительной привычкой Глеба на все напускать туман. Когда он, излучая абсолютную уверенность в том, что делает, зашагал к опушке, Дана пошла следом и вскоре обо всем позабыла…

Их обступил лес. Узенькая тропинка петляла среди куп деревьев: осин, лип, кленов, голубых елей, которые соседствовали — что было невероятно! — с тропическими пальмами, древовидными папоротниками, хлебным деревом, папайей. Словно забавы ради, природа смешала здесь флору разных климатических зон. Но растения от этого, по-видимому, не страдали и чувствовали себя вполне комфортно, как большая дружная семья. В гуще зарослей что-то беспрерывно шуршало, скрипело, хрустело, иногда плаксиво завывало и вскрикивало звонко и оглушительно. Дана с изумлением смотрела по сторонам.

Глеб легко ориентировался в лесу, уверенно обходя глубокие овраги и топкие места. По пути все чаще попадались огромные, в рост человека, мшистые валуны. Сверху на них лежали камни поменьше. Все эти удивительные пирамидальные сооружения, обвитые толстыми лианами, напоминали плененных великанов…

Лес редел. Вскоре открылся вид на гору. Ее вершина, напоминающая по форме кабанью голову, подпирала небо плоским тугим пятачком, вокруг которого слоились белые пушистые облака.

Внезапно Глеб остановился и озабоченно посмотрел на Дану, словно собрался сообщить какую-то неприятную новость.

— Я должен предупредить тебя: остров обитаем… Мы идем в деревню, где живут маленькие человечки. Они очень… очень чувствительные. Пожалуйста, ничему не удивляйся... Их зовут парапусики.

— Как?..

На опушке леса Дана заметила в листве двух пестрых попугайчиков — точно такие жили в доме Глеба. Расправив перепончатые крылья, они звонко щелкали длинными загнутыми клювами.

— Смотри, смотри…

— А... Это параканы. Человеческую речь они перенимают лучше наших домашних, но очень капризные и обидчивые.

— То есть?

— Ну, если с ними поссоришься, месяц будут дуться и не разговаривать.

Они шли по каменистой дорожке, одним краем прижатой к серой, в прожилках, скальной стене, другим обращенной к ущелью. Солнце жгло рыжую траву, скупо пробивающуюся сквозь грунт. Дана старалась не смотреть вниз — боялась высоты. На дне ущелья рыскал ветер и звенела узкая речушка. Иногда камни, срываясь с крутизны, бились о скалы, издавая дробный звук — точно где-то строчит пулемет. Наконец дорога устремилась вниз. Выпуклой полусферой сверкнуло вдали море, над ним, низко над горизонтом, пылали два светила.

— Местные называют их Пара и Пан, — Глеб остановился, чтобы перевязать шнурок. — А вулкан — он, кстати, действующий, — Папран.

Дана приложила ладонь к бровям — ей показалось, что Пара и Пан лениво и уютно прилегли на плече вулкана, а он гостеприимно подстелил им подушки в виде взбитых, как сливочный крем, облаков.

Через полчаса путники вышли на террасу, на которой росли три высоких узловатых дерева. Под ними в беспорядке были разбросаны охапки сена и какие-то мелкие вещицы. Подойдя ближе, Дана увидела кухонную утварь: глиняные и деревянные чашки, миски, ложки, горшки, кувшины — все миниатюрного размера, выкрашенное в яркие акварельные цвета (желтый, красный, синий, оранжевый), — особенно заметные на фоне серых скал и блеклого мелкотравья.

Глеб попросил Дану оставаться на месте, кинул рюкзак под дерево и подошел к скале, ограждавшей террасу с южной стороны. Там рос кустарник, густо переплетенный, подсушенный в лучах Пары и Пана и потому выглядевший как поджаренная хлебная корочка. Скала поднималась из кустарника отвесной стеной. На ее отполированной ветрами и дождями поверхности, на высоте двух метров от подножия, были расположены небольшие отверстия правильной четырехугольной формы, равноудаленные друг от друга. Скала напоминала пятиэтажку, в которую строители еще не вставили оконные рамы.

Внезапно из зарослей метнулось что-то крошечное, юркое, неуловимое, раздался мышиный писк — резкий и неприятный. Дана вздрогнула и попятилась, а шею стоявшего к ней спиной Глеба обвили две четырехпалые худенькие ручонки. Глеб засмеялся, что-то проворковал и повернулся. На нем, цепко обхватив торс ногами, висело маленькое большеголовое существо со сморщенной шоколадной кожей, абсолютно безволосое. Существо тыкалось носом Глебу под мышку и пронзительно кричало: «Пара-пара-па! Пара-пара-па!»

В этой сцене Дану поразило не столько само существо, сколько выражение глаз Глеба. Он был явно смущен и растроган. Осторожно освободившись от объятий, Глеб мягко опустил существо на землю. Теперь Дана могла хорошо рассмотреть островитянина.

Ростом он был чуть больше метра, хрупкого телосложения, с острыми, вздернутыми плечиками и крупной овальной головой. Два выпуклых, как у суслика, глаза с любопытством уставились на нее.

— Познакомься, это парапуська.

— Здравствуйте, — поздоровалась Дана после небольшой паузы. Она была удивлена и смущена, пожалуй, не меньше Глеба, и не понимала, как себя вести.

Существо, похожее на суслика, улыбнулось, обнаружив два крупных пластинчатых зуба, и протянуло Дане четырехпалую ладонь. Она взяла ее, почувствовав теплоту и бархатистость кожи, и слегка сжала.

— Ее зовут Парапу… она девочка, — сказал Глеб и залился краской, видимо, осознав, что последнее замечание явно лишнее: на островитянке не было никакой одежды.

— Я заметила, — усмехнулась Дана.

В скале заурчало, заскребло, захлопало, из всех окон-пещерок посыпались парапусики — целая туча. Упав со скалы и прорвавшись сквозь колючки кустарника, они заполнили террасу, окружили людей и принялись скакать, прыгать, бегать, пихаться и неистово верещать. От испуга Дана прижалась к Глебу.

— Не бойся! Они таким способом выражают свою радость.

Радость парапусиков напоминала шумную и бестолковую детскую кутерьму в спальном корпусе пионерлагеря, и Дана подумала, что они, чего доброго, начнут сейчас кидаться предметами.

— Ты можешь попросить их перестать?

— А зачем? Ведь они не притворяются.

— Ты хотя бы понимаешь, о чем они визжат?

Глеб засмеялся.

— Они считают меня королем-освободителем. Когда-то я спас их от электрического ската, который заплывал на мелководье. Теперь они счастливы, что король нашел себе королеву, и хотят по этому поводу закатить пир…

Парапусики действительно занялись приготовлением праздничного застолья. Толкая друг друга и громко шипя, они растянули под деревьями тростниковые циновки, набросали сверху пальмовых листьев, а затем, выстроившись в длинную цепочку, стали передавать из пещерок и погребков, скрытых в зарослях кустарника, угощения — в основном дары островной флоры. Глеб едва успевал перечислять местные деликатесы:

— Гуава, карамбола, кивано, или афганский огурец… По вкусу что-то среднее между дыней, бананом и огурцом... А это кумкват, иначе — китайский мандарин...

Короля и королеву, которую, судя по восхищенным взглядам, безоговорочно признали таковой, парапусики усадили на почетное место — подстилку из свежескошенной травы, усыпанную белыми и желтыми цветами. Сами островитяне расположились на земле, продолжая без умолку галдеть. Долго оставаться за столом, однако, они не могли: то и дело вскакивали, по нескольку раз вприпрыжку обегали деревья и возвращались обратно, бесцеремонно расталкивая соплеменников и стараясь любыми путями сесть поближе к людям. Ели они тоже необычно: хватали со стола первый попавшийся плод, надкусывали его, бросали и тут же тянулись за новым, и все время, словно дети, визжали, кривлялись, дурачились, строили друг другу рожицы и показывали языки. Дана подозревала, что причиной тому была медовая настойка. Ее распивали в большом количестве. Предлагали и ей, но она наотрез отказалась.

— Напрасно, она не крепче сухого вина, — сказал Глеб.

Несколько раз приложившись к настойке, он сидел румяный, обмякший и довольный и, словно зараженный бациллой всеобщего веселья, вел себя не лучше парапусиков. Поначалу Глеба сковывало присутствие Даны. Но, привыкнув понемногу, он расслабился: стал гримасничать, раскатисто смеяться над проделками сорванцов-парапусиков или щекотать вездесущую Парапу. Она так и вилась возле короля, никого близко к нему не подпускала, видимо, считая себя на особом, привилегированном положении.

У Даны от визга и шума заболела голова. Она съела один кисло-сладкий фрукт, попробовала второй и положила обратно в миску, но тут же три пары услужливых рук протянули ей глиняную чашу с новым угощением. Глаза парапусиков светились таким обожанием и благоговением, что устоять было невозможно.

— Что, не нравится? — спросил Глеб.

— Нет, вкусно. Но, честно признаться, я не отказалась бы сейчас от куриной ножки.

— Вообще-то, парапусики далеко не вегетарианцы. Их любимое блюдо — крысиное мясо.

— Бр-р, какая гадость.

— Сама понимаешь, мне пришлось употребить все свое королевское влияние, чтобы не допустить в центре стола блюда из хвостатой крысы, фаршированной зеленью и прожаренной на вертеле.

— Значит, мне повезло.

— Хочешь, — шепнул Глеб, хотя никто из островитян не понимал человеческой речи, — когда все улягутся, я угощу тебя бутербродом с колбасой? У меня есть с собой.

— О, ваше величество, вы весьма великодушны...

4

Стемнело, и на террасе запылал большой костер. Парапусики, заметно подустав, уже не бегали и не горланили, как сумасшедшие, а сидели тихо возле огня — у многих слипались глаза.

Неожиданно для Даны островитяне запели. Сбившись кучкой и задрав носы к звездам, они стройно и вдохновенно затянули что-то медленное и певучее. В их тоненьких голосах преобладали нежные, мягкие обертоны: пение парапусиков не резало слух, не пугало пронзительными звуками, а было умиротворяющим и очень грустным. Допев песню, человечки стали прощаться. Отвесив королю и королеве церемонные поклоны, они пожелали спокойной ночи и разошлись по пещерам.

Последней уходила Парапу. В порыве нежной страсти девочка обняла Дану за колени, прижалась виском к ее животу, несколько раз сокрушенно вздохнула, даже всхлипнула — так тяжела была минута расставания — и, наконец, окончательно растрогав ее несчастными, влажными от слез глазами, понуро поплелась к скале.

В деревне стало тихо. Из теплого, ворсистого мрака долетал гул прибоя. На небе, над Папраном, высыпали бриллиантовые звезды.

— Здесь нет Большой Медведицы. И нет луны, — тихо проговорила Дана, все еще пребывающая под впечатлением от песни парапусиков и трогательных глаз малышки Парапу.

— Да, здесь другое небо.

— Эти милые человечки обращали свою песню к звездам. О чем они пели?

— Они всегда поют одно и то же. О земле предков, которую мечтают отыскать.

— Разве остров не их родина?

— Нет. Как гласит легенда, много лет тому назад их предков принес на остров океан. Здесь они нашли приют и пищу, но сердца их всегда устремлены к родному краю. Ночью парапусики поют песню, обращаясь к звездам, и просят их осветить им путь домой. А утром взбираются на склоны Папрана и молят океан вернуть их на родину.

— Грустная история, — вздохнула Дана.

Они молча смотрели на звезды, которые сливались в одну сплошную сверкающую массу. Их блеск завораживал и казался чем-то неестественным, волшебным. А на земле было темно, и Дана видела лишь силуэт Глеба, слышала его дыхание и чувствовала странное, необъяснимое волнение, когда их плечи соприкасались.

— Однако поздно, и пора спать, — сказал Глеб. — Там, во втором ряду пещер, парапусики приготовили нам ночлег.

— Нам? Ты сказал «нам»? — удивилась Дана, и в голосе ее зазвучали колючие нотки. — Знаешь, может быть, ты и вправду король, но я еще не твоя королева, и не надо строить по этому поводу иллюзий.

— Нет-нет, ты не так меня поняла, — торопливо и смущенно проговорил Глеб. — Пещера для тебя одной. Вот спальный мешок. — Он раскрыл рюкзак. — Держи. Я же лягу... да хоть там, у подножия скалы.

В кустах лежала припасенная лестница. Глеб прислонил ее к скале, и Дана, включив фонарик, полезла наверх. Из пещеры пахнуло сыростью. В конусе электрического света открылось небольшое, уходящее на несколько метров вглубь пространство, голые стены из черного в светлых крапинках камня и пол, устланный травой.

«Тут наверняка пауки и мокрицы водятся», — с отвращением подумала Дана и крикнула:

— Я здесь ни за что не останусь!

— Послушай, это самое безопасное место.

— Тут насекомые и могут быть — о боже! — крысы!

От этого предположения внутри нее все сжалось и похолодело.

Глеб молчал. Дана стояла на лестнице и испуганно рыскала фонариком по кустам.

— Ты где? Ты куда пропал?

— Ладно, слезай…

Через пять минут они шли в потемках по каменистой тропинке, уводящей к морю. Глеб светил под ноги и держал Дану за руку. Один раз девушка оступилась. Глеб обнял ее за талию и немного приподнял над тропинкой.

— Осторожно... Все-таки ты зря отказалась от пещеры. По сравнению с норками парапусиков — это просто дворец.

— Может быть, и так, но ты увлекся ролью короля, — сказала Дана, отводя его руку от своих бедер. — К тому же от тебя несет, как от забулдыги.

— Извини.

— Мне кажется, я понимаю, почему ты скрываешь остров от людей. Ты — алкоголик, и тебя тянет сюда каждый раз, когда ты испытываешь ломку.

— Это ты так шутишь?

— А почему нет? Теперь моя очередь подурачиться.

— Хорошо, дурачься. Я не буду мешать…

В спину дул прохладный бриз, а впереди, черный как смоль, дышал и рокотал океан. Ноги по щиколотку проваливались в песок. Небо затянули тучи. Казалось, вот-вот хлынет дождь, и Дана пожалела, что не осталась в пещере. Глеб остановился возле высокой тонконогой пальмы.

— Все, дальше не пойдем. Полезай в мешок, в нем не замерзнешь.

— Я что, останусь тут одна?

— Я буду поблизости.

— Нет, ты ляжешь рядом, — решительно заявила Дана, которая никогда еще не спала под открытым небом на берегу океана.

— А как же этот... запах?

— Отвернешь нос в сторону…

Спать мешали волны и ветер, шуршащий листьями пальмы, и еще страх остаться одной в этой непроглядной мгле. Чтобы не чувствовать себя в одиночестве, Дана то и дело звала Глеба. Он отвечал на все, что ей приходило в голову:

— Да, они живут большой коммуной, но при этом браки у них моногамные… У них обширное хозяйство: огороды, пчелы, сады… Они искусные охотники на мелких грызунов. Много дает им лес... Детей они воспитывают вместе и все, что бы ни делали, решают на коллективном сходе... Да... я еще не сплю... О чем думаю?.. Я думаю, что завтра будет прекрасный день… Почему уверен в этом? Потому что тучи накрыли океан, а вершину Папрана посеребрили звезды... Да, это океан, не море. Парапусики называют его Парапаром…

Дана проснулась оттого, что кто-то настойчиво теребил ей мочку уха. Девушке снился сон о вечнозеленом острове, омываемом океанскими течениями и греющемся в лучах звезд-близнецов. Но сон оказался не сном. Это открытие было таким же невероятным, как появление светящейся спирали среди однообразно-унылого речного пейзажа. Значит, сказка не кончилась, и лазурно-голубая нить залива, меняющая цвет в лучах Пары и Пана, и шелестящий фантастический лес, и несмолкаемый щебет птиц — все это не иллюзия, а реальность, которую еще только предстоит осознать.

Дана приподняла голову и лицом к лицу столкнулась с Парапу. Та давно сидела возле спящей девушки и любовалась ее чудесными вьющимися локонами, которые, несомненно, подарил ей Океан — локоны струились, как вода, и переливались всеми оттенками спектра.

— Боже, как ты меня напугала! — воскликнула Дана наигранно сердито, как сердятся на любимого ребенка. Парапу съежилась, но через мгновение в выпуклых кукольных глазках девочки мелькнул лукавый чертенок, и она негромко захихикала, пряча улыбку в шершавых ладошках, а потом закатилась оглушительным смехом.

— Что ты смеешься, глупышка? Напугала — и смеется.

Парапу опрокинулась на спину и задрыгала ножками. Но настроение у дочери острова было переменчиво, и вскоре она, став серьезной и значительной, приложила пальчик к губам и жестом позвала Дану за собой.

Теперь Парапу изображала из себя охотницу, идущую по следу зверя. Она кралась беззвучным шагом, с внезапными остановками и перебежками, прикладывая ладони к бровям и ушам, словно старалась разглядеть невидимое и услышать неслышимое. С этими выразительными позами и жестами она вела Дану вдоль берега, держась в тени деревьев.

Потянуло дымом. Вдали, на желтом песчаном пляже, возле пылающего костра, сидел Глеб. Он видел, что происходит у него за спиной: как Парапу, играя в охотника, подкрадывается сзади, намереваясь застигнуть его врасплох, — и решил подыграть маленькой проказнице. Когда она прыгнула ему на закорки и начала лягаться, он достоверно изобразил испуг и растерянность, чем вызвал у островитянки бешеный восторг. Парапу шумно радовалась удачной охоте. Оседлав добычу, с гиканьем и визгом она заставила Глеба носиться вокруг костра, пока оба не повалились в песок, дав повод для еще большего веселья.

Постепенно угомонившись, они, как и Дана, переключили внимание на костер и то, что на нем готовилось. В воздухе носился аппетитный запах жареной рыбы. Рыбьи тушки, нанизанные на деревянные палочки, были установлены рядком вблизи огня. Жар углей превращал их слюдяные чешуйки в румяную корочку.

— Мы будем завтракать под пальмами с видом на океан, — объявил Глеб, улыбаясь светло-карими глазами.

— Откуда такой улов? — Дана радовалась, понимая, что фруктово-овощная диета хороша в границах мегаполиса, но не на свежем воздухе среди дикой природы.

— Для здешней рыбалки достаточно иметь заостренную палку, и успех гарантирован!

Помимо рыбы, к столу был подан нарезанный ломтиками черный хлеб, фунтик соли и вчерашняя заветренная колбаса, которую Глеб, однако, понюхав, бросил чайкам. Парапу приволокла два зрелых кокосовых ореха и с довольным видом уселась в сторонке наблюдать, как проходит завтрак «королевской четы».

— А почему Парапу ничего не ест? — спросила Дана, отламывая сочную мякоть с жирного рыбьего бока.

— Так она уже слопала целого окуня, как только я вытащил его из воды. Аборигены предпочитают употреблять рыбу в сыром виде.

— Парапу-ра-та, — сказала Парапу, демонстрируя Дане упругую твердость надутого животика и поглаживая его возле пупка.

— «Парапу-ра-та» значит «рыба».

— Ты быстро освоил их язык?

— Это несложно. Тут главное — интонация. Стоит уловить тональность, высоту звука, и все получится.

— Ты говоришь, как музыкант.

— Да какой я музыкант. Правда, в музыкальную школу я ходил. Целых четыре года. Учительница по скрипке утверждала, что у меня абсолютный слух.

— О, ваше величество! Вы и музыкант, и полиглот, и рыбак, и моряк. Меня впечатляет ваша разносторонность!

Глеб покраснел. Немного помолчав, сказал:

— Хочешь, я покажу тебе остров с вершины Папрана?

— Покажи…

***

Было душно и влажно. Чем выше, тем прохладнее становился воздух. Потянулись луга, сплошь усыпанные цветами. Они опоясывали Папран широкими пурпурно-красными, молочно-белыми и золотисто-голубыми лентами, над которыми плыл сладкий, пьянящий аромат. Когда ветер, свободно разгуливающий по склону горы, ненадолго затихал, от вязкого цветочного духа перехватывало дыхание.

Луга кончились. Подъем стал круче. Под ногами хрустела дресва, а над головой, казалось, совсем близко, как белье на веревке, висели облака. Они обнимали вершину белым воротничком рубашки, и Папран выглядел импозантным седым господином.

Восхождение продолжалось больше часа, а зеленая макушка вулкана, как заколдованная, по-прежнему оставалась на месте. Дана устала. Глеб это видел и, подавая девушке руку, помогал штурмовать очередную ступеньку упрямой горы. Парапу бежала впереди, легко преодолевая подъем. Как объяснил Глеб, парапусики без особых усилий взбираются по отвесным кручам и совершенно не боятся высоты.

Глеб не собирался покорять вершину вулкана. Он остановился на прилепившейся к скале каменной террасе, с которой открывался вид на океан. Терраса была узкой, не больше двух метров в поперечнике. Здесь беспрерывно гулял ветер, и Дане казалось, что она стоит на рее высокой мачты, которая гнется и качается от того, что парусник перелетает с одной волны на другую.

Парапу села на край пропасти и свесила ноги. Дана в ужасе закрыла глаза ладонями.

— Что она делает? Останови ее!

Глеб обнял Дану, мягко отвел руки от лица. Она немного успокоилась и только тогда начала понимать, зачем они забрались так высоко. Отсюда был виден весь горизонт. Звезды-близнецы, прижавшись друг к другу пухлыми щеками, разбрасывали повсюду пригоршни красок. В потоках света океан блестел, как вымытое стекло, и постоянно менял свой цвет.

— Иногда в ранние часы воздух особенно прозрачен, и на горизонте можно увидеть землю, — сказал Глеб. — Но, скорее всего, это мираж.

— Почему?

— Парапусики утверждают, что на сотни миль вокруг нет ни клочка суши. Я им верю. И все же хочу помочь. Я построю большую лодку, и мы уплывем отсюда.

— С моей стороны было бы глупо усомниться в твоих способностях, — заметила Дана не без сарказма.

В это время из-за спины Папрана выползла, растекаясь по небу, темно-синяя туча и несколько раз оскалилась молнией. Налетел ветер и осадил незваную гостью. Туча застыла на месте, продолжая копить злобу и ждать своего часа.

— Надо уходить, — сказал Глеб, — а то накроет.

5

Стали спускаться. Ветер усилился, но уже не мог справиться с тучей. Она разбухала, свирепела, и одна из звезд (Пара или Пан?) исчезла за ее аспидной горбатой спиной.

Дана только теперь вдруг вспомнила, что Папран — действующий вулкан и таит опасность для обитателей острова.

— Извержения не будет, по крайней мере, лет десять. Так говорят парапусики. А они умеют предсказывать будущее.

— А что будет через десять лет?

— Очевидно, остров уйдет под воду.

— И ты говоришь об этом так спокойно?

— Я увезу их.

— Искать землю, которой, может, вовсе не существует? Зачем подвергать и себя, и их опасности, когда есть другой способ?

— Какой?

— Открыть остров людям.

— Ни за что!

— Но почему?

Они шли сквозь чащу, стараясь опередить грозу. Неожиданный шквал заставил Дану остановиться и закрыть голову от веток и взвихрившейся листвы. Деревья размахивали сучьями, как боксер перчатками. Прогудев между стволами, ветер взметнулся вверх и разбился о подбрюшье тучи.

— У людей слишком много своих проблем, с которыми они не могут справиться. Им не нужны новые, — сказал Глеб, когда все стихло.

— Ты так полагаешь?

— Да.

— А тебе не кажется, что ты не имеешь права брать на себя такую ответственность?

— Тем не менее я беру.

— Но Глеб! Это эгоизм! — с досадой воскликнула Дана.

— Эгоизм?.. Меньше всего я думаю о себе.

— Вот только о себе ты и думаешь. Возомнил себя королем, богом, тебе льстит такая роль.

— Я не бог и не король, но я в ответе за все, что ты видишь вокруг.

— Это не может принадлежать одному. Ты напоминаешь человека, который нашел чужой кошелек и постыдно присвоил его себе.

— Постыдно присвоил?

Глеб бросил на Дану раздраженный взгляд, но через секунду улыбнулся и молча зашагал по тропинке. Внутренний голос подсказывал Дане, что лучше всего прекратить этот разговор, отложить его на потом, что она слишком разгорячена и в таком состоянии бывает неприятна самой себе. Но, отмахнувшись от этих мыслей, она в запальчивости произнесла:

— А хочешь, я объясню, как все это выглядит со стороны?

Глеб какое-то время ничего не говорил, а потом небрежно махнул рукой.

— Валяй.

— Я думаю вот что. Жил на свете человек, жил так себе — ни шатко ни валко, звезд с неба не хватал, ничем особенным не выделялся. А тут вдруг такое — чудо не чудо, а что-то необъяснимое. И человек возгордился, решил, что он избранный, не такой, как все, что судьба выбрала его не случайно и есть в этом особый знак. Хорошо иметь тайну и видеть свое предназначение в том, чтобы охранять ее от мира, погрязшего в грехах и пороках. Человечество придет и осквернит райский уголок. Нет, он этого не допустит! Беда лишь в том, что человек этот свое избранничество ценит выше и больше, чем красоту оазиса, чем судьбу маленького племени, живущего возле вулкана, который однажды убьет его. Но что избранному до чужих страданий, когда он занят выполнением священной миссии!..

В лесу стало тихо, все живое попряталось в ожидании бури, которая с минуты на минуту должна была обрушиться на землю. До деревни парапусиков оставалось несколько сот метров. Парапу давно убежала вперед и исчезла в зарослях.

— Ты правда думаешь, что я такой? — спросил Глеб, останавливаясь. — Что я подлец?

Дана не ответила. Он резко отвернулся, и оба пошли молча. Потом Глеб снова остановился, и лицо его было серым и злым.

— Ты думаешь, что прозорлива, умна и хорошо разбираешься в людях? На самом деле ты ничего не знаешь. Что ты можешь знать, живя под крылышком у богатого папаши?

— Ты пытаешься меня оскорбить?

— Нет. — Он сморщил лоб. — Я хотел сказать другое… Знаешь, прошло три года… Да, уже три года, но только здесь, на острове, я научился не видеть сны... Мне было восемнадцать, когда меня отправили туда, где преподают науку под названием «человековедение». Те, кто ее изучал, познали ценность человеческой природы. Все начиналось, знаешь, как в хорошо написанном боевичке, — легкий адреналин не давал загустеть крови. Мы были молоды, нравились себе и не вникали в суть происходящего. А зачем? Ведь за нас все решали другие. К тому же было любопытно: как это происходит на самом деле? Первый бой только прибавил сытой уверенности, что это всего лишь игра, у которой все же есть свои законы. Прозревали мы не сразу. И каждый по отдельности. Правду нам преподносили маленькими порциями, приправленными сладким соусом, теплым, чтобы не обжечь нежные гортани. Первый груз «двести» мы встретили холодным молчанием, все еще сохраняя свою толстокожесть. А потом... Мой друг подорвался на мине, и я тащил его половинку — нижняя часть отсутствовала — и не мог вспомнить, кто я, откуда, как меня зовут и где я нахожусь. В другой раз наши поймали двоих… говорили, что бандиты, хотя, уверен, это были обыкновенные пастухи. Накануне мы потеряли взводного, и все, в том числе и я, понимали, что сейчас произойдет. Какая-то неодолимая сила заставляла нас делать то, чему каждый в душе сопротивлялся. Я не участвовал в расстреле, но мысленно был с теми, кто нажимал на спусковой крючок. Нет, нет, пойми меня правильно. Я не пацифист. Я знаю, что все имеет свою цену, а свобода — самую высокую. И если мне скажут снова пойти туда, я пойду без колебаний. Но дело в том, что война для людей — это такое же естественное времяпрепровождение, как поход в магазин, поездка с семьей на отдых, рождение ребенка или поступление в институт. Я это прозрел, когда вернулся на гражданку. Я увидел, что война не кончилась. Да она никогда и не кончалась. Ее закон — право силы, и здесь, в мирной жизни, расставлял людей по ранжиру и подавлял, убивал слабых. Только пройдя через ад, я смог понять то, чего не понимают многие: война сопровождала и будет сопровождать человечество вечно, и победить в ней оно не сможет. Потому что нельзя победить самого себя. И вот я открыл другой мир и испугался. Меня охватил ужас от мысли, что Парапрану грозит опасность. На Земле ведь могут существовать и другие места, ведущие к острову. Парапусики, правда, это отрицают и говорят, что портал, соединяющий Кудиновку с их миром, скоро закроется. И слава Богу! Скорее бы! Скорей! Я жду не дождусь этой минуты. Никто, понимаешь, ни один человек на Земле не должен знать о Парапране. Никто, пока идет война…

Глеб замолчал. Прошла минута или больше.

— Прости… Этот разговор не ко времени. Не надо было вообще его начинать, — сказал он.

— Нет, почему… Говори… Так лучше. Во всяком случае… честнее.

— Хорошо, буду честным до конца. Парапусики тоже воюют, но не друг с другом, а с природой. И независимо от того, закроется портал или нет, я останусь с ними, чтобы построить корабль. Это будет наш Ноев ковчег.

Глеб взглянул на тучу, словно спрашивая у нее, сколько времени она ему еще оставляет.

— Я прожил рядом с этими созданиями больше года и многому научился. Парапусики, например, считают обязательным говорить друг другу правду в лицо. Поэтому, чтобы между нами больше не было никаких тайн, я скажу. Дана… я люблю тебя… Я полюбил тебя еще глупым мальчишкой. Люблю и сейчас. Тебе не нужно ничего отвечать. Мне было просто необходимо сказать тебе об этом…

И он тут же сменил тему:

— Чтобы попасть в Кудиновку к вечеру минувшего дня, нам надо быть в бухте часа через два-три. Плыть далеко не придется. Когда лодка войдет в узкую горловину на выходе в океан, пространство разомкнется само, и мы окажемся в заводи Белянки…

Глеб стал рассказывать о телепортации все, что знал об этом явлении, давая Дане возможность прийти в себя. Где-то в подсознании у него, наверное, шевелилась надежда услышать ответ, но Дана не хотела ничего говорить. В последнее время у нее это плохо получалось — не без того, чтобы причинить кому-то боль. Глеб этого не заслужил. Хотя она понимала: никакой он не Ной, потому что, в отличие от библейского героя, мечтает спасти прежде всего самого себя. Там, на Земле, у него это не получилось. А здесь, в мире, который, быть может, существует лишь в воображении, ему кажется, что он справится. Да, она неплохо умела разбираться в людях, но только не в себе. «Я знаю, что ничего не знаю, — думала Дана. — Но стать верной подругой Ноя я не готова...»

Ветер подул с новой силой. Когда он затих, в лесу раздался крик — пронзительно высокий, резкий и короткий. Через секунду крик повторился и уже не смолкал, перетекая в протяжный истеричный вой. Из кустов на тропинку высыпали парапусики. Прижавшись друг к другу, хватаясь за головы, словно пытаясь их оторвать, они истошно визжали.

— Что случилось? Что такое? — воскликнула Дана и, разглядев в толпе рыдающую Парапу, подхватила ее на руки.

Голоса парапусиков сливались в одну душераздирающую ноту. Глеб окриком заставил всех замолчать, потом что-то спросил у старшего.

— Черт, только этого не хватало. В деревне леопард. Дана, тебе нужно вместе со всеми немедленно подняться в гору.

— А ты?

— А я попробую пристрелить непрошеного гостя, иначе он не оставит нас в покое.

Дана побледнела и вцепилась Глебу в плечо.

— Это безумие! Так нельзя... нельзя...

— А что ты предлагаешь? Ждать, пока он всех перегрызёт?.. Не бойся... Помнишь, ты шутила по поводу моих многочисленных талантов? Так вот, я еще и неплохой охотник. Все обойдется. А сейчас, — он отвел ее руку, — ступай с парапусиками, спрячься в пещере и жди меня.

Его уверенный тон должен был, казалось, успокоить ее, но этого не произошло. Дану вдруг охватило чувство вины за свою самонадеянность, за несправедливость слов, которые она наговорила Глебу. Что, если это подтолкнет его на безрассудные поступки? От этой мысли ей стало нехорошо, и на глаза набежали слезы.

На мгновение он замешкался, но вскоре улыбнулся своей обыкновенной, немного грустной и слегка ироничной улыбкой, бодро кивнул и побежал в направлении деревни.

Ударил гром. Парапусики завизжали, заткнули уши руками. Черная туча, изрыгнув молнию, закрыла вершину Папрана и обложила небо.

Оттого, что поблизости рыскал хищник, а ветер с диким воем гнул деревья и трещал ветвями, было так страшно, что парапусики не могли сдвинуться с места — их словно парализовало. Они сидели на корточках, обняв коленки, и жалобно скулили. Дане пришлось тормошить и поднимать каждого, пока они не сбились кучкой вокруг нее, запричитали, застонали, заохали и потихоньку тронулись в путь.

Дорога уходила вверх по склону, поросшему желтой травой, низким сухим кустарником и куцыми деревцами. Чтобы удержаться на склоне, деревца вгрызались в камень, и по их напряженным мохнатым корням было видно, каких усилий им это стоило. То тут, то там из горы вставали рогами серые валуны в плюшевом наросте темно-зеленого мха.

Каждый из парапусиков считал своим долгом помочь королеве. Сопя и пыхтя от усердия, они подталкивали ее тонкими, как прутики, ручонками в мягкое место, и Дане никак не удавалось избавиться от этой курьезной опеки. Но вот подъем кончился, дорогу преградила отвесная стена. Пришлось сделать небольшой крюк и продолжить восхождение по змеевидной тропке, петляющей над пропастью, на дне которой шевелилась мгла и грохотал гром.

У Даны от страха тряслись коленки, и только еще больший страх — страх остаться одной в лесу с диким зверем — заставлял ее лезть наверх. Тропинка снова уперлась в отвесную стену — на этот раз с прорубленными ступеньками. На высоте двух метров начинался вход в пещеру.

Парапусики и Дана едва успели забраться в укрытие, как обрушился шквальный ливень. Полыхнула молния, осветив своды пещеры. Парапусики дрожали от страха и холода, и Дана старалась каждого обнять и обогреть. Ближе всех сидела Парапу. Она всхлипывала и вздрагивала при ударах грома. Дане было жалко девочку и всех несчастных человечков, на которых ополчился, казалось, весь свет: и остров с хищными зверями, и океан, обрекший их на одиночество, и небо с ливнем, громом и молниями.

6

Время текло медленно. Гроза не кончалась. Парапусики и Дана испытывали одинаковое чувство брошенности и сиротства. От беспрерывного плача и стонов девушке хотелось плакать самой, и вскоре, не выдержав, она дала волю слезам.

Увидев плачущую королеву, парапусики в знак благодарности за сочувствие их горю еще теснее прижались к ней. Теперь маленькие человечки старались хлюпать, скулить и подвывать одновременно, подчиняясь общему ритму. Их рыдания постепенно переросли в напев. Это была другая песня, не похожая на ту, что они пели накануне, обращаясь с тоскливой мольбой к звездам. Теперь в их голосах чувствовалась решимость и твердость духа. Голоса крепли, росли и, наконец, зазвучали во всю мощь.

Дана не понимала слов, но догадывалась, о чем поют маленькие человечки. Нет, они не собирались сдаваться! Они верили во всепобеждающую силу дружбы, любви, справедливости, верили, что жизнь, несмотря ни на что, прекрасна. То ли под влиянием песни, ее магического смысла, то ли по естественным причинам, но дождь прекратился сразу, как только смолкли голоса. Стена воды, заливавшая вход в пещеру, исчезла. Открылось пасмурное, обесцвеченное, больное небо, а под ним — серый, в растрепанных пенных барашках, океан.

Cначала парапусики сидели тихо, зачарованные морским видом, потом зашевелились, стали понемногу переговариваться и спорить, все более распаляясь. Они шипели друг на друга и угрожающе обнажали внушительные передние зубы. Наблюдать за этой потасовкой было и забавно, и тревожно. Дана не понимала, что происходит. Но вот группа из десяти человечков вылезла из пещеры, спустившись по ступенькам вниз, в то время как остальные продолжали шипеть и свистеть на них сверху. Вероятно, самые храбрые решили идти на помощь королю. Большинство, тем не менее, выступило против этой затеи — ведь строго-настрого было велено убежище не покидать. Поднялся неимоверный гвалт. Смельчаки то пускались в дорогу, то возвращались, сбитые с толку соплеменниками. Наконец Дана не выдержала.

— Стойте! Не надо ругаться! — крикнула она. — Я сама пойду, понимаете? Я... А вы останетесь здесь, как приказал вам король.

Дана выбралась из пещеры, спустилась по тропинке, в последний раз окинула взглядом присмиревших человечков и поднесла палец к губам.

— Сидите тихо и не шумите.

Когда она прошла метров сто, сзади что-то хрустнуло. Дана обернулась и увидела пятерых смельчаков, самых отчаянных, которые увязались следом. Ей было страшно, и она не стала их прогонять. Убедившись, что королева не сердится, парапусики пошли рядом.

Спускаться было труднее: мокрые от дождя камни скользили, а в трех шагах справа зловеще зияла пропасть. Дана жалась к скале и носком ноги проверяла тропинку, прежде чем сделать шаг. Парапусики видели страдания королевы и страдали не меньше ее, но помочь не могли. Дана мучилась, и все же не сдавалась, потихоньку продвигаясь вперед.

Наконец трудный участок остался позади. Начался лес. Повеяло мокрой листвой и прелью, защебетали птицы, задвигалось все живое, радуясь, что буря кончилась и жизнь мало-помалу входит в привычную колею. Идти стало веселей. Чем ближе к деревне, тем больше расступался лес: в просветах блестел бирюзой океан, ветер разгонял последние ошметки грозовых туч.

Парапусики внезапно остановились. Тонкая кожица на их мордочках сморщилась, выпуклые глаза вылезли из орбит и остекленели. Ветер, только что шуршавший в кронах деревьев, затих, будто притаился. Дане показалось, что из зарослей папоротника на нее кто-то смотрит. Один из человечков прижался к ноге девушки, и она почувствовала, как сильно бьется его маленькое сердечко, словно повторяя: «Нет, нет, нет… не надо, не надо, не надо...»

Парапусики первыми заметили леопарда. Острому зрению островитян не помешали ни заросли, ни окрас хищника, делающий его почти невидимым в листве. Утробно рыча, зверь вышел на тропинку. Дана оцепенела. Ноги вросли в землю, девушка не могла пошевелиться и видела только налитые кровью глаза с черными точками зрачков, которые бегали от человека к парапусикам и обратно.

Леопард не спешил нападать, явно испытывая удовольствие: добыча от него теперь никуда не денется, а небольшое расстояние он преодолеет одним прыжком. Зверь выбирал жертву. Кому отдать предпочтение: человеку или мозглявым сереньким существам? Секунда, другая, третья… и поджарое, мускулистое тело распласталось в полёте. Дана вскрикнула, заслоняя лицо руками — привычку прятать лицо, когда было страшно, она сохранила с детства. Одновременно прозвучал выстрел, гулким эхом прокатившись по склонам Папрана.

Дана пошатнулась. Сделала шаг, чтобы не упасть, отвела руки, открыла глаза, но ничего не увидела, кроме расплывающихся темно-зеленых пятен. Далеко, казалось, на другом конце света, визжали парапусики. Кто-то подхватил Дану и нежно обнял…

Леопард лежал на тропинке, а парапусики с опаской тыкали в него веточками, лишний раз убеждаясь, что хищник действительно мертв.

— Все кончено. Слышишь? Очнись, — сказал Глеб и провел ладонью по ее бледной, холодной щеке. Дана никак не приходила в себя, размякшая, точно воск, в крепких объятиях. Тогда Глеб взял девушку на руки и понес…

— Отпусти, мне уже лучше.

Темнело. На небе загорались звезды.

— Я гонялся за ним всю грозу, но он уходил. Наверное, ничего не получилось бы, если бы вы не сыграли роль приманки…

Дана как будто видела сон, в котором она вновь стала маленькой девочкой с туго заплетенными косичками, в красных сандалиях и сарафане. Вот она вышла за калитку и увидела семицветную радугу в сияющей дымке, зеркальные лужи, пахнущие дождем, божью коровку с глянцевой спинкой, ползущую по стебельку травы. Все ее существо переполняло счастье…

Но время кончилось. Пора. Пора в Кудиновку. Иначе не успеть к сроку.

Глеб торопил. Парапусики галдели, толкались, собирая большие плетеные корзины с фруктами и цветами. Парапу не отпускала руку Даны и все время хныкала. Глеб включил фонарик, парапусики зажгли факелы, и процессия двинулась к бухте…

— Надо прощаться! Время, Дана, время!

Но как оторвать от себя прильнувшую Парапу?

— Я вернусь, милая, обязательно вернусь.

По щекам Парапу катились слезы, девочка что-то лопотала и протягивала зажатую в четырехпалой ручонке морскую раковинку. Подарок.

— Спасибо, дорогая. Спасибо, моя ненаглядная...

Ветер наполнил парус, и лодка устремилась в океан. Вспышка. Взлет. Дана хотела все видеть сама, но зажмурилась, ослепленная светом. Волны остановились, и первое, что она услышала, было треньканье сверчка. По ровной речной глади стелилась лунная дорожка. Пахло ряской. На фоне выгнутого лилового неба купы деревьев и низенькие деревенские крыши казались нарисованными углем…

7

После размолвки с Даной, которая произошла, как всегда, на пустом месте, Артур Пригубный укатил в город, прихватив ее вещи и мобильный телефон. Он собирался как следует покутить, так сказать, пуститься во все тяжкие и изменить Дане. Изменить сознательно, явно, чтобы доказать в который раз: путы разрываемы и все в его власти. Это был приятный самообман, возвышавший Пригубного в собственных глазах. После загулов он всегда возвращался, как бы снисходя до нее, — и это тоже был приятный самообман.

Пригубный познакомился с Даной Ерофеевой в ночном клубе, куда пришёл со своей девушкой — как оказалось, её подругой. В блестящем коротком платье, с губной помадой морковного цвета, с тлеющей сигаретой, нетрезвая, пахнущая дорогим парфюмом, Дана производила впечатление перворазрядной шлюхи. Некрасивая, но сексуальная, с безуминкой во взгляде, которая поначалу его покорила. Разве мог Пригубный представить, что вытащил счастливый билет? Вот только счастливый ли?..

Какие могут быть сомнения? Андрей Аркадьевич Ерофеев — банкир, предприниматель, человек с большими связями и возможностями, готовый ради дочери на все. Она — его слабое место, ахиллесова пята. Неврастеничка и психопатка, порезавшая вены и прошедшая курс реабилитации в частной клинике в Германии. После лечения она остепенилась и вены больше не резала.

Познакомившись с Артуром, Дана явила ему всю свою неукротимую, взбалмошную, экзальтированную натуру. Пригубный терпел, его это даже забавляло. Будучи человеком прагматичным, он понимал, что Дана относится к нему как к собачонке, с которой можно поиграть, когда есть настроение, и прогнать, когда его нет. Рано или поздно этим все закончится.

Однажды Пригубному позвонил Ерофеев и пригласил в свой офис в стеклобетонном небоскребе бизнес-центра — символе нового, быстро набирающего обороты времени.

Андрей Аркадьевич, тучный, с кустистыми бровями, больше похожий на партийного функционера, чем на успешного предпринимателя, встретил с улыбкой, угостил кофе. Немного порассуждал о молодом поколении, о соблазнах и дурных влияниях. Потом заговорил о дочери и сказал, что Дана объявила о своем желании выйти замуж и назвала имя избранника.

Артур напрягся, не понимая, к чему этот разговор.

— Она назвала твое имя, Артур.

— Мое?..

Это было в ее стиле, любимая забава: устроить подвох, выставить посмешищем, а потом долго и зло над этим потешаться. Дура! Как же она ему надоела!

Но встреча с Ерофеевым закончилась неожиданным предложением. Отец вовсе не был слепцом, знал дочь и все, что с ней происходило, а бесы, которые мучили ее, мучили его не меньше. Андрей Аркадьевич показывал дочь врачам — она посылала их к черту. Устраивал ей встречи с деловыми людьми, надеясь увлечь ее бизнес-проектами — она игнорировала их. Баловал комфортом и подарками — она все отвергала. Отец обожал Дану и терпел ее выходки. Если дочь полюбила этого нескладного парня с длинными патлами и с подозрительной синевой в подглазьях, то надо убедиться, что в этом плане у него все чисто, и пусть живут. Пусть, но под его надзором.

— Чем ты занимаешься, Артур?

— Работаю слесарем в автомастерской.

— Не хотел бы начать собственное дело?

Пригубный сглотнул слюну и вытянул тощую шею.

— Какое?

— Ну, например, открыть свою автомастерскую?

— Конечно, неплохо бы, но...

— Мне нужно, чтобы у Даны было все хорошо. Смотри: только никакого алкоголя и наркотиков. Если узнаю — раздавлю. Ну а если все будет по-людски — не пожалеешь...

Расписываться они не стали. Дана рассмеялась Пригубному в лицо, когда тот заявил о серьезности намерений, и сказала, что замуж не выйдет, но жить с ним будет, чтобы избавиться от опеки отца. Постепенно Пригубный привык к своей роли. В ней не было ничего сверхсложного: с одной стороны, укреплять в Ерофееве убежденность в том, что Пригубный нужен его дочери, а с другой — приспосабливаться к бешеному нраву сожительницы-неврастенички.

В этот раз Дана выкинула очередной фортель.

— Я имею право проведать родственницу или нет?

— Но ведь мы собирались за границу?

— Хочешь — поезжай один, но сперва отвези меня в Кудиновку.

Ну что ж, в Кудиновку так в Кудиновку. Проводить время в деревенской глуши в планы Пригубного не входило, и он спровоцировал ссору, благо знал для этого тысячи способов. Дана заводилась с пол-оборота и после уже не владела собой. В итоге, выдержав потоки брани, Пригубный уехал на правах оскорбленного и несправедливо обиженного, рассчитывая отдохнуть от семейных обязанностей. Отпуск по собственному желанию, однако, был прерван звонком Ерофеева. В воскресенье у него юбилей, круглая дата, и вопрос о присутствии дочери с женихом даже не обсуждается.

— У вас все хорошо?

— Да, Андрей Аркадьевич, все замечательно.

— Ну вот и прекрасно...

Пригубный собрался в Кудиновку. Всю ночь до поездки провел в клубе, откуда с двумя проститутками завалился на съемную квартиру, хорошо покуролесил и утром имел полный набор: помятый вид, головную боль и ужасное настроение. Садиться в таком состоянии за руль поостерегся, поэтому взял Шпыня.

С тех пор как у Пригубного появились деньги, он стал прибегать к услугам людей, готовых за вознаграждение выполнить любую грязную работу: выбить долг у заемщика, остудить пыл обнаглевшего конкурента, дать понять, кто есть кто в пьяной разборке в ресторане. Пригубному льстило, что у него есть личная охранная служба. Так он называл небольшую бригаду людей с темным прошлым, которую возглавлял Сергей Шпынев по кличке Шпынь, отсидевший два года за кражу. Пригубный знал Шпынева со школы — они учились в параллельных классах — и условился платить ему и охранной службе сдельно. Чем занимались гопники в свободное время, Пригубного не интересовало.

В Кудиновку приехали в два часа дня и долго растолковывали старухе, кто они и зачем им нужна Дана Ерофеева. Старуха плохо слышала и туго соображала. К счастью, по соседству жила одинокая бабенка, которая с ходу выдала много интересной информации. Пригубного ждал сюрприз. Дана в его отсутствие, оказывается, не скучала и неплохо проводила время в обществе нового знакомого — не то рыбака, не то местного юродивого. Соседка называла его дурачком. Зная причуды Даны, Пригубный ничуть не удивился. Склонная к эпатажу, она могла подобрать и грязного бомжа, отмыть его, приодеть и заявить, что это именно тот человек, которого она искала всю жизнь. Пригубный сразу приуныл — неужели роман с дочерью олигарха закончился? Это было некстати, особенно сейчас, когда маячили перспективы расширения бизнеса — уж очень хотелось заиметь собственный ресторанчик, чему обещал посодействовать Андрей Аркадьевич.

День клонился к закату, а Даны все не было. Старуха забеспокоилась — уж не случилось ли чего? В камышовых дебрях неровен час — и заблудиться!

Пригубный стоял возле джипа и выкуривал одну сигарету за другой, когда в конце улицы появились Дана и Глеб. Они шли рядом, затем остановились и стали о чем-то говорить. Шпынь включил дальний свет. Позже, когда молодые люди подошли, Пригубный рассмотрел провожатого Даны. Типичный жлоб: грубые черты, взгляд исподлобья, одет по-деревенски — в треники и резиновые сапоги. Все ясно — очередной всплеск гипертрофированного самолюбия. Это ее «бомж» и форма мести, только неизвестно кому и за что.

Пригубный немного успокоился, и когда Дана набросилась на него — зачем приехал? что надо? — помалкивал и ждал, пока она не выпустит пар.

Дана ругалась вяло и была явно смущена. Это смущение и то, как она высматривала в темноте своего рыбачка (тот сразу незаметно испарился), показались нехорошим знаком.

Услышав о юбилее, Дана отказалась ехать наотрез:

— Нет, нет, сейчас это невозможно!

— Знаешь что, объясняйся со своим отцом сама, — сказал Пригубный и вручил ей телефон. Она повертела его в руках, задумалась.

— Почему ты не напомнил мне о юбилее раньше?

— Раньше — это когда?

Дана промолчала. Чуть позже она позвонила отцу. О чем они разговаривали, Пригубный не слышал.

Ночью он и Шпынь спали на улице, в машине. Дана — в избе. Она долго не могла заснуть, ворочалась и только на рассвете забылась тревожным сном. Ей снилось, как на нее бросается леопард…

Утром Кудиновку накрыло плотным туманом. Перед тем как сесть в машину, Дана отвела Пригубного в сторону, подальше от ушей вездесущего Шпыня — она не выносила его слюнявой межеумочной физиономии, — и сказала:

— Артур, мне кажется, наши отношения зашли в тупик. Нам надо пожить врозь. Только прошу, пока ничего не говори отцу: не надо его расстраивать, раз он так тебе симпатизирует.

Пригубный все понял и даже испытал облегчение: теперь, когда карты раскрыты, не надо строить догадки и ломать голову, теперь он знал, что делать.

— И еще, — добавила Дана, — я не хочу весь день провести в ресторане. Мне надо тем же вечером вернуться в Кудиновку. Знаешь, я впервые за несколько месяцев почувствовала себя лучше. Здесь особенный воздух и природа… В общем, ты понимаешь. Так вот, нужен кто-то, кто бы отвез меня.

— Я тебя сам отвезу.

— И не будешь пить за здоровье отца?

— Ах да. Я об этом не подумал. Хорошо, я все устрою. Шпыня, как понимаю, не предлагать?

— Ты правильно понимаешь.

— Но к чему такая спешка? Можно подождать до утра.

— Нет, так надо.

«Ей нужно быть в Кудиновке в понедельник. У нее назначено свидание», — подумал Пригубный.

Джип мчался по трассе. За окном мелькали поля, перелески, бензозаправки, билборды, но Дана ничего не видела. Перед глазами стоял остров, омываемый морским прибоем, и лес, утопающий в розовом мареве. Въехали в город, и он показался ей безликим, удушенным смогом и оглохшим от грохота моторов, но стоило закрыть глаза, как вновь сверкала бликами голубая ширь залива. Открывать глаза и просыпаться не хотелось. Неужели это все было на самом деле?..

В квартире Дана заперлась в спальне и слышала, как Пригубный курсировал из комнаты в комнату, включал на кухне кран, потом громыхнул входной дверью — ушел. Ну и слава богу, он все понял — сообразительный мальчик.

Ей нужно было побыть одной в тишине. Она думала о Глебе, о том, что он другой, не такой, каким она представляла своего избранника в наивных девичьих фантазиях, и что, наверное, встретив Глеба на улице, даже не взглянула бы на него. Это была правда. Но другая правда заключалась в том, что в эту минуту нестерпимо, до боли, хотелось к нему, и оттого, что это невозможно, на душе разливалась тягучая тоска. Дана помнила каждое слово, сказанное Глебу при расставании…

В деревню они шли молча. Глеб подсвечивал дорогу фонариком. Внезапно Дане стало страшно, как будто сейчас, в этот миг, она совершает роковую ошибку, исправить которую не сможет никогда. В чем ошибка, она не понимала. Чтобы понять, надо было по крайней мере сменить обстановку, успокоиться, пожить обычной жизнью, подождать несколько дней, когда рассеется туман, в котором она увязла. Дана шла все медленнее и медленнее и наконец остановилась.

— Но что же дальше, Глеб?

Вопрос возник сам собой, но она не смогла бы объяснить, что имела в виду. Глеб понял его по-своему.

— Заберу попугаев и вернусь обратно. Здесь мне делать нечего... Здесь я никому не нужен.

Он сказал это без упрека — обыденно и сухо.

Они стояли близко друг к другу, но глаза их скрывала мгла.

— Скажи, если бы неделю назад ты меня случайно не увидел, то больше не вернулся бы?

— Какая теперь разница? Пойдем, уже поздно. Бабка Ульяна, наверное, с ума сходит.

«Он хочет от меня избавиться. Конечно, а чего же ты ожидала?» — внезапно слезы подкатили к горлу. — «Хорошо, что он не видит».

Они прошли еще метров десять, впереди вспыхнул свет фар. Если бы сейчас рядом грохнул выстрел или разорвалась граната, они бы не напугали Дану так, как этот свет в конце улицы. Дана оцепенела на мгновение и тотчас словно проснулась. Схватила Глеба за руку.

— Обещай, что не исчезнешь. Обещай, что мы встретимся. Слышишь? Обязательно! Дай мне несколько дней. Мне нужно подумать... И решить... Обещай, Глеб!

— Хорошо, — ответил он, как ей показалось, глухим, деревянным голосом. — Я вернусь... Через два дня. Мне нужно будет сделать в городе кое-какие покупки...

— Два дня, только два дня, — взволнованно повторила Дана. — Конечно, этого достаточно... Суббота, воскресенье... и понедельник. Черт! Плохой день для серьезных решений...

Она хотела пошутить по этому поводу, но почувствовала, что не выдержит, разрыдается, и прикусила губу.

— Кажется, это за тобой?

В конусе света появилась худощавая фигура с изломанным резким контуром, в которой Дана узнала Артура — одна рука в кармане, другая держит на отлете сигарету.

— Добрый вечер, господа. Какая неожиданная встреча...

8

На юбилей собралось много городских толстосумов. Пришел мэр — сердитый плешивый дядька, который пил только виски, при этом багровел и становился похожим на вареного пучеглазого рака.

Пригубный, в очередной раз убедившись в том, насколько обширны связи Андрея Аркадьевича, сидел мрачный и подавленный, сознавая, какие теряет перспективы. Дана же светилась счастьем, много танцевала и веселым настроением доставляла отцу удовольствие. Ближе к вечеру она подсела к Андрею Аркадьевичу, чмокнула в щеку и о чем-то заговорила. После этого вместе с Пригубным вышла из ресторана. На лестнице Пригубный запнулся о ступеньку и едва не кувыркнулся.

— Я же просила тебя не надираться!

— Не волнуйся... Я в норме... Водитель скоро будет.

Они стояли на шумном перекрестке, где всегда было полно транспорта. Не самое удобное место для объяснений, но Пригубному спиртное ударило в голову.

— Я все знаю... все, — сказал он порывисто, изображая плаксиво-страдальческую мину. — Я знаю, что было с тобой в деревне.

— Господи! Что ты мелешь?

— У тебя появился любовник. — Пригубный сделал паузу, ожидая реакции, но ее не последовало. Дана равнодушно пожала плечами.

— Сумасшедший.

— Ты обманула меня. Я все про тебя знаю, все...

— Ну и что? Я тебе не жена, и ты мне не муж. Мы не связаны обязательствами.

— Да, не связаны, не связаны...

Пригубный всхлипнул, из правого глаза выкатилась слеза.

— Ты ни с кем и ничем не связана, потому что тебе наплевать. А мне не наплевать. Слышишь? Не наплевать.

— Тебе лучше поехать домой и отоспаться. Ты несешь околесицу.

— Не наплевать! Потому что вот здесь, — Пригубный ткнул пальцем себе в грудь, — у меня кое-что есть, и оно болит. Понимаешь?

— Я понимаю.

— Нет, ты не понимаешь. Разве можно человека выбросить, как тряпку? И ради кого? Ради какого-то жлоба!

— Замолчи! Ты! — крикнула Дана так, что проходившая мимо женщина испуганно шарахнулась, прижав к груди сумку. — Замолчи, если не хочешь порвать отношения навсегда.

У Пригубного слезы катились уже из двух глаз. Распираемый желанием сказать этой шизофреничке все, что о ней думает, он тем не менее промолчал.

Зазвонил телефон.

— Где тебя, блядь, носит? — выругался в трубку Пригубный.

Почти сразу подкатила черная «Ауди». Водитель, молодой парень в строгом элегантном костюме, извинился за опоздание, услужливо открыл дверцу и помог Дане сесть в машину.

Когда они уехали, Пригубный позвонил Шпыню и долго слушал его хрипловатый тенорок…

***

Сначала заехали за вещами. Водитель торопил — боялся попасть в пробку на выезде из города.

— Я быстро, — сказала Дана и попросила помочь с сумкой.

Водитель вел себя как школьник, которого учитель пригласил домой, чтобы позаниматься дополнительно. Был застенчив, скован и по любому поводу извинялся.

— Знаете, Дана Андреевна, я все же порекомендовал бы переждать часочек. Поверьте: нет резона торчать в пробке.

— Ну хорошо, Алексей, как считаете нужным. Давайте-ка я вас чаем угощу.

Алексей залился румянцем и из вежливости какое-то время не давал себя уговорить. Не хотел обременять хозяйку, но вскоре сдался.

Дана включила чайник, достала коробку конфет, печенье. Чтобы поддержать стеснительного до жеманства таксиста, налила чаю и себе, а когда отвернулась, таксист незаметно всыпал ей в чашку белый порошок. Во время этого действия он менее всего походил на неуверенного и застенчивого школьника.

Дана обернулась, заговорила о пустяках, о которых привычно говорят люди, когда говорить не о чем. Хлебнула чаю и увидела, как шторы на окнах поползли вверх, словно из пола ударил крепкой струей воздух. Вместе со шторами сдвинулось окно. Пальцы ее онемели и не могли оторвать от столешницы кружку. Последнее, на что обратила внимание Дана, было лицо таксиста, скребущее острым, как гвоздь, взглядом.

***

Шпынь взял Лося и Пылесоса. Лосьев, или просто Лось, — здоровенный детина с головой, словно вытесанной из березового чурбана, — был незаменим, если требовалась грубая физическая сила. Полянцев (Пылесос) отличался от Лося как лилипут от великана. Низкорослый, с широким тазом и плотным брюшком, подвижный, несмотря на тучность, и, в сравнении с молчаливым Лосем, не закрывавший рта ни на минуту. Прозвище свое он получил в детстве за умение всасывать новости и сплетни, весь тот ментальный мусор, который обожают собирать некоторые особы. Пылесос болтал без умолку, особенно любил анекдоты. Шпыню это нравилось — все веселей в засаде, когда за окнами заглохший сад и набухшее от сырости небо, да еще что-то тоскливо скребет о желоб под скатом крыши.

Вторые сутки они жили в доме Глеба Гордеева. Жили скучно, без выпивки (Шпынь запретил), без телевизора (у рыбачка его, кажется, отродясь не было), без девочек. Чем дольше текло время, тем больше Шпынь нервничал.

— Кончай грызть ногти. Противно, — проворчал Пылесос. Он был брезглив и руки мыл по десять раз в день.

— Ну все! Этот жлоб получит от меня с горкой. Где его хер носит? — выругался Шпынь и выплюнул на пол откусанный ноготь.

— Может, сразу кончим его? — предложил Пылесос, лукаво сузив глаза.

— Я бы кончил, но Артурчик велел только вразумить.

— Ну, вразумить-то мы сумеем. Верно? — Пылесос весело подмигнул Лосю. Тот лежал на диване, закинув на подлокотник длинные ноги в кроссовках сорок пятого размера, и казался неподвижным, как надгробная плита, — даже грудь не вздымалась.

Пылесос вновь завел старый рассказ о том, как Лось вразумлял строптивого бизнесмена. Один изворотливый, хитрый жиденок отказывался платить, пугал авторитетами, которые якобы его крышевали. Понятно, что блефовал, хотел сбить с толку. Лось слушал с каменным выражением лица, по которому ничего нельзя было понять. Жиденок решил, что стоит добавить красок и все получится, начал врать еще сильнее, как вдруг Лось одной рукой схватил его за брючный ремень, оторвал от пола, перевернул в воздухе и несколько раз встряхнул. У жиденка морда приобрела свекольный оттенок. Неизвестно, что подействовало на него больше: смена положения тела или абсолютная невозмутимость, с которой было совершено насилие, — но в ту же минуту бизнесмен позабыл о покровителях.

Пылесос обожал эту историю, рассказывал ее часто, каждый раз добавляя что-нибудь новенькое.

Шпынь слушал вполуха. Он думал о Пригубном, о том, как долго ему оставаться еще на побегушках у фраера, возомнившего себя чуть ли не главой «Коза ностры». Ну какой из Артурчика крестный отец? Трус и ничтожество. Все, на что он способен, — это напасть коблой из-за угла и вытрясти у прохожего карманы. Нет, Пригубный не тот человек, на которого нужно делать ставку. Вот его тесть (Пригубный называл Ерофеева тестем) — человек другого пошиба, и стать ему полезным — значит поймать удачу за хвост. Сколько можно лазить по чужим дачам, промышлять гоп-стопом и прочей уголовной мелочью, которая, как правило, заканчивается плохо? То ли дело войти в систему, где вращаются большие деньги и работают пацаны в перчатках, и где обычный гопник превращается в профессионала с большой буквы. Шпынь любил помечтать о будущем. Погруженный в приятные фантазии, он задремал, как вдруг Пылесос дыхнул ему в лицо чесночным духом.

— Шпынь, Шпынь… Рыбачок пришел…

Входную дверь они взломали фомкой. Сейчас этот жлоб начнет разглядывать покореженный замок и соображать, что делать. А если побежит за помощью к соседям или вздумает звонить в милицию? Но ближайший сосед — трухлявый старик с болезнью Паркинсона, от которого толку, как от гнилого пенька, а ближайший участок — в пятидесяти километрах от Кудиновки. Вряд ли менты потащатся к черту на кулички из-за банальной сломанной двери. Нет, все просчитано. Вот он уже в коридоре, и на кухне скрипят половицы...

***

Взломанная дверь Глеба не насторожила — наверняка алкаши поработали, только брать у него нечего. Вошёл и первым увидел толстяка. Его творожистые, дряблые щеки расползлись в нагловатой ухмылке, а из-под задранной рубашки торчала рукоять пистолета. За спиной толстяка возвышался шкафообразный субъект с вытянутой, как дыня, головой. Громила подпирал макушкой потолок и был без оружия — явно полагался на свою физическую силу, сомневаться в которой не приходилось. Из-за дверного косяка выглядывал еще чей-то ботинок.

Глеб быстро соображал: ценного в доме брать нечего, но воры лезли не случайно; вот и подушка на диване примята, значит, ждали. Зачем? Им нужны деньги. Ради них они пойдут на все, поэтому действовать надо было на опережение.

Пылесос хотел поприветствовать хозяина приперченной фразой, но неожиданно получил удар кулаком в зубы. Глеб метнулся в коридор, на ходу сдергивая сумку с плеча. Тот, кто прятался за стеной, успел выстрелить, и пуля, чиркнув, обожгла ухо. Глеб провел рукой — кровь…

Он пересек двор, с разбега перемахнул через забор и неловко приземлился на колючий кустарник. Не расстегнул, а разорвал сумку пополам и выхватил обрез. Со двора неслось: «Вали суку! Вали его!»

Когда над забором взвилось перекошенное от ярости лицо Шпыня, Глеб вскинул обрез и нажал на спусковой крючок — осечка! Две секунды Шпынь остолбенело смотрел на ствол, направленный ему прямо в лоб, и мысленно крестился. Потом разжал пальцы и упал навзничь на щебенку, рассыпанную вдоль забора.

Глеб вскочил и побежал зигзагами, прячась за деревьями. Подступавшая к дому сосновая роща спускалась с холма к берегу Белянки. Шпынь снова влез на забор и, морщась от боли в спине, попытался поймать на мушку удаляющуюся фигуру. Прогремело два выстрела. Вторая пуля пробила Глебу бедро…

Лось и Пылесос выбежали из дома одновременно. Пылесос, размазывая кровь, стекающую с губ, и плаксиво взвизгивая «Сука! Сука!», кинулся вслед за Шпынем брать приступом довольно высокий забор. А Лось метнулся к калитке. За двором, на улице, он вспомнил свое спортивное прошлое (когда-то занимался легкой атлетикой) и сделал рывок на триста метров вдоль огородов, после чего нырнул в рощу…

Глеб, зажимая кровоточащую рану, лихорадочно искал по сторонам палку, чтобы опереться на нее, и увидел Лося. Тот несся очертя голову прямо на него, раздвигая длинные, прямые, как циркуль, ноги.

— Стой, гад, убью-у-у-у! — закричал Глеб, направляя обрез, хотя уже не помнил, заряжен ли он.

Хлопнул выстрел. Лось перегнулся пополам, уперся лбом в землю и застыл на четвереньках…

Через некоторое время к нему подбежали Шпынь и Пылесос. Увидев товарища на коленях, с выставленным в небо поджарым задом, оба испытали шок. В другой ситуации Пылесос обязательно отпустил бы по этому поводу какую-нибудь пошлую остроту, но сейчас молчал и стоял белый как полотно. В деле случился неожиданный поворот, совсем не тот, на который они рассчитывали. Деревенский проявил характер, оказался далеко не лохом, каким обрисовал его сволочь Пригубный. Хоть Шпынь и ранил рыбачка, и за ним волочился кровавый след, его нужно было еще догнать и прикончить.

Шпынь слегка подтолкнул Лося — тот завалился на бок, к бледному лбу прилипли сосновые иголки.

— Вот гад… ну все, — прошипел Шпынь…

Глеб кое-как доковылял до берега, где в камышах прятал лодку. В сапоге хлюпала кровь. Глеб перекинул отяжелевшее, непослушное тело через бортик, и лодка накренилась, зачерпнула воды.

Утро было туманным. Если запустить мотор, то в растекшейся молочно-серой мути легко затеряться, а уж там, в зарослях бессчетных протоков, его никто не найдет.

Глеб попытался сесть поудобнее, но вскрикнул от боли, пронизавшей вдруг от пятки до макушки. Когда боль немного утихла, он потянул спусковой тросик мотора. Тот вяло фыркнул и замолк. Снова потянул — и снова неудача. Сегодня был явно не его день. Глеб грустно улыбнулся и увидел двоих, выбегающих из сосняка. Они сразу попадали на землю и поползли за низенький холмик. Через минуту один из них приподнялся, встал на колено и начал садить из пистолета с двух рук.

9

Ужасно болела голова. Через приоткрытые шторы сочился пепельный свет.

«Надо вставать».

Дана не чувствовала собственного тела — оно словно потерялось в складках одеяла на вязкой, душной постели. До мути хотелось пить. Девушка долго смотрела в потолок и, наконец, собравшись с духом, как в последний раз, сделала над собой усилие и приподнялась. В зеркальном шкафу отразилось чужое серое лицо, словно кто-то глядел из потустороннего мира.

«Ничего не помню... ничего...»

Она свесила ноги с кровати, встала, покачнулась и уперлась руками в стену, ощущая ее эфемерность. Голова кружилась. К горлу подкатывала тошнота. Судорожно хватая сухими, горячими губами воздух, она попыталась отбиться от приступа. Когда получилось, осторожно двинулась вдоль стены.

На кухне Дана выпила полную кружку холодной воды. Стало легче. Она огляделась. На полу, на столе, на электрической плите, на подоконнике стояли пустые бутылки из-под шампанского и водки, рюмки, тарелки с остатками пищи и пожелтевшими окурками. Все это испускало тяжелый, душный запах.

«Не помню... ничего не помню...»

Дана вошла в ванную и включила воду. После душа почувствовала себя лучше и сразу набрала Вику. Когда-то они дружили, а теперь только общались — изредка. Одно время Пригубный ухаживал за Викой (она его очень любила), а потом сошелся с Даной. Эта явная измена не поменяла отношения Вики к нему, но глухая обида на бывшую подругу осталась.

— Привет... Знаешь, какое-то наваждение...

Дана рассказывала о своем состоянии, слыша в ответ напряженную тишину. Через минуту ее прервал взволнованный голос:

— Дана... это правда, что вы расстались с Артуром?

— Расстались?

— Он сам мне об этом сказал.

Дана провела ледяными пальцами по лбу, пытаясь удержать хлынувшие потоком воспоминания. Они кружились, толкались, дрались, заполняя пустоты и провалы.

— Какое сегодня число?

— Двадцать пятое.

***

Когда Дане было четыре года, у нее умерла мать. Воспитанием девочки занялась Марина Павловна, бабушка по материнской линии. Это была интеллигентная, образованная женщина, владевшая двумя иностранными языками, очень добрая и мягкая — черты характера, которые ребенок принимал за слабость и позволение делать все, что вздумается. Девочка росла своенравной, дерзкой и грубой. Ссорилась с учителями, дралась с мальчиками — в ней жило какое-то патологическое неприятие любой формы подчинения. Приходилось прибегать к ухищрениям, чтобы убедить ее хоть в чем-то. При этом училась Дана блестяще, удивляя незаурядной памятью и той легкостью, с какой усваивала учебную программу. Школу она закончила с золотой медалью.

В одиннадцать лет Дана ушла из дома, после того как отец отругал ее за плохое поведение и жалобы классного руководителя. Три дня девочка ночевала в парке, благо май стоял теплый. Домой она ни за что бы не вернулась, даже если бы умирала от голода, но ее выдал соседский мальчишка.

Отец нашел дочь, обнял ее, прослезился и... простил. Он души в ней не чаял.

В четырнадцать лет Дана спросила отца:

— Почему все врут?

— Кто «все»? — не понял Андрей Аркадьевич.

— Все, все... Школьники врут в сочинениях, что у них добрые мысли и светлые мечты. Учителя — что стараются привить детям высокие нравственные идеалы, на которые им наплевать. Главное — отработать часы и поскорее сбежать домой. Политики — что заботятся о благе народа, а на самом деле — о своем кармане. Интеллигенция — что любит истину и свободу, но при случае продаст их за тридцать серебряников. Продавщица Валька из гастронома божится, что не обвешивает и не ворует. Соседка Тамара, мерзкая баба, брешет, что я расписываю матом стены возле ее поганой квартиры...

Андрей Аркадьевич слушал дочь с таким чувством, будто обвинения касались его.

— Ну а я, по-твоему, тоже вру? — спросил он с тоской в голосе.

— Врешь. Ты полжизни ходишь на работу, но я вижу, что тебе это не нравится!

— Глупая. Так устроена жизнь. Человек не может идти на поводу у своих желаний. Есть еще долг, ответственность.

— Если ты не честен с самим собой, то как ты можешь быть честен по отношению к другим? Я не хочу врать. Я буду зарабатывать себе тем, что мне нравится.

— Ну что ж, попробуй...

Она пробовала. Сначала поступила в медицинский, но через полгода бросила. Потом в педагогический — с тем же результатом. Последним был журфак.

К тому времени отец создал фирму, развернулся и уже мог оплатить любые прихоти дочери, даже если бы она захотела учиться в Оксфорде, Кембридже или Сорбонне.

В восемнадцать лет Дана увлеклась парнем, который оказался членом преступной группировки. Он никогда не врал. Дана знала обо всех его подвигах и, казалось, нашла свой идеал — человека, говорившего только правду. Но случилось обратное — девушка перестала ему верить. Творимое бандитами зло по своей жестокости и цинизму лежало за гранью человеческого понимания. Неужели все это ради удовлетворения примитивной алчности? Разве такое возможно?

Пока Дана разбиралась в психологии поступков своего героя, он подсадил ее сначала на спиртное, а потом на наркотики. Андрей Аркадьевич бросился спасать дочь, но было поздно. Она порвала с ним отношения.

История закончилась тем, что избранника Даны убили в очередной бандитской разборке. В отчаянии девушка вскрыла себе вены. Ее спасли, но она никого не узнавала, ни с кем не разговаривала и ни на что не реагировала. Тогда отец увез дочь в Германию и поместил в лучшую психоневрологическую больницу. Там ей помогли.

Дана вернулась через год изменившаяся — спокойная, немного рассеянная, задумчивая и грустная. Восстановилась в университете и устроилась на полставки в редакторский отдел телевидения. Мало-помалу черты прежней Даны — бунтарство, агрессивная непокорность — стали проявляться, но не резко и лишь иногда. В это время она познакомилась с Пригубным.

***

— Черт бы тебя побрал, Шпынь! Неужели нельзя было без мокрухи?

— Не ссы, Артур. Никто ничего не узнает…

Разговор шел в автомастерской, в небольшой комнатушке, заваленной автозапчастями. Возле окна стоял стол. За ним обычно восседал Пригубный, но сейчас он не мог сидеть и метался из стороны в сторону, как зверь в клетке.

— А ты уверен? Ты уверен в этом?

— Да кому он нужен, этот жлоб? Кто его будет искать?

— Так он точно мертв?

Пригубный уставился на Шпыня напуганными, красными от бессонницы глазами.

— Конечно! А как же! За ним кровища тянулась аж от самой деревни… Лодку его, правда, в туман уволокло. Ну не лезть же за трупаком в болото?

— Черт! Черт! — ругался Пригубный. Шпынь прятал ехидную улыбку. — А куда Лося подевали?

— Зарыли в лесу. А дом рыбачка сожгли.

— Зачем?!

— Да Пылесос от злости, что он ему зубы проредил, облил хибару бензином. Да хрен с ним…

— Хрен, говоришь! А если его найдут? Если лодку к берегу прибьет? Или рыбаки натолкнутся? Начнется расследование… Бабка эта да соседка такого порасскажут, чего и не было. Ты понимаешь?! Понимаешь?!

— Какое на фиг расследование! Кому это надо?.. Успокойся, Артур. Тебя там не было. Нас никто не видел. Подумаешь, местного жлоба завалили. Да мало ли за что! Может, задолжал кому. Кто будет в этом копаться? Он что, депутат? Бизнесмен? Политик?.. Забудь и наплюй… А Лося жалко… Вот за него рыбачок и получил свое…

Оставшись один и разложив факты по полочкам, Пригубный понемногу успокоился. Шпынь прав: в эту глухомань никто не поедет разбираться, почему сгорел дом и куда пропал местный житель. С этой стороны опасности нет. Но с Даной было все сложно и неопределенно. Задумка с порошком и водителем удалась. Сволочь Букреев, правда, быстро понял весь расклад и заломил за работу, но пришлось соглашаться. А дальше — грязная посуда, бутылки, мусор в квартире имитировали продолжительный запой. Вот только вопрос: поверит ли Дана во все это? Но даже если она и бросит его, то уже никогда не достанется деревенскому жлобу. Впрочем, сдаваться Артур не собирался. Андрей Аркадьевич с его безоглядной любовью к дочери мог подсказать ему какую-нибудь новую хитроумную комбинацию.

Порассуждав немного, Пригубный поехал в ресторан. Там он поел, выпил и окончательно успокоился. Обстоятельства складывались не так уж плохо: главную угрозу худо-бедно он устранил, а с неврастеничкой Даной как-нибудь все уладится. В голове мало-помалу созрел новый план. На следующий день Пригубный пошел к Дане — по его подсчетам, она должна была прийти в себя.

Он открыл дверь квартиры и увидел Дану. Она стояла в прихожей, одетая в спортивную куртку и рваные джинсы, с сумкой через плечо, ненакрашенная, волосы впопыхах собраны в хвост.

Дана посмотрела на Пригубного и с размаха влепила ему пощечину.

— Подлец! Это ты все подстроил!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь! — крикнул он вдогонку, когда она, не дожидаясь лифта, сбежала вниз по лестнице. — Сучка…

***

Пылесос сидел в сером «Форде».

— Где она? — Пригубный ввалился в салон.

— Поехала на частнике… Вон тот «Жигуленок».

— Гони следом! Не упусти…

Дана вышла у железнодорожного вокзала и смешалась с толпой. Пригубный не стал ее выслеживать — и так все было понятно. Он вылез из машины, чтобы навостривший уши Пылесос ничего не услышал. Набрал номер телефона.

— Андрей Аркадьевич? Мне надо с вами поговорить. Это касается Даны…

***

Каждый раз, встречаясь с Пригубным, Андрей Аркадьевич все больше убеждался, что ошибся в выборе. В своем рейтинге человеческих типов он помещал Пригубного между откровенными бездарями и лодырями и мелкими жуликами. Почему между? Потому что к Пригубному он применял приставку «полу»: то есть не до конца вор, не до конца дурак, не до конца подлец, но подающий надежды. Раскрыл Андрей Аркадьевич его не сразу и этим корил себя. И все же Пригубный отработал вложенные в него деньги: на какое-то время усмирил взрывной характер Даны, — но в перспективе дочери, конечно, нужен был другой человек. Андрей Аркадьевич вспоминал об этом всякий раз, когда Пригубный появлялся в его кабинете.

И вот он опять вошел, весь какой-то несуразный, длинный, тощий, вертлявый и скользкий, как червяк; поздоровался, присел на край стула и стал говорить о том, что Дана изменилась.

— Что же тут удивительного? — передернул плечами Ерофеев. — Мы все меняемся, когда взрослеем. Такова человеческая природа.

Пригубный почесал переносицу, вздохнул и продолжил:

— Да… но это другое. Дана бывает веселой, может шутить, рассказывать анекдоты, и вдруг ни с того ни с сего замолкает, уходит в себя или начинает кричать, будто вокруг нее враги.

— И что? Дорогой мой, женщинам свойственны нервозность и переменчивость, в этом их прелесть. Они не дают нам, мужикам, повода заскучать, почувствовать однообразие в семейных отношениях. Но, может быть, причина не в ней, а в тебе? Мало уделяешь внимания? Погуливаешь втихаря?

— Да что вы, Андрей Аркадьевич! Никогда! — Пригубный вытаращил глаза. — Это у Даны появился другой.

— Вот как?

— Только на самом деле его как бы и не существует.

— Не понял.

— Она его выдумала.

Ерофеев снял очки, положил их на стол и, щурясь, пристально посмотрел на Пригубного. Тот глубоко вдохнул и стал рассказывать:

— Живет в Кудиновке (чуть не сказал — жил) то ли рыбак, то ли сторож, местный дурачок — его так все называют. Дана разглядела в нем что-то, чего другие не видят, и потеряла голову. Бегает за ним по пятам. Опоил ее, что ли?.. А ведь точно, опоил. — Пригубный ухватился за эту мысль, словно она только сейчас пришла ему в голову. — Я как приехал к ней, так и подумал: уж не пьяна ли? Не пила столько, а тут сорвалась! А может, и травки накурилась…

Андрей Аркадьевич молчал, насупив брови.

— Я ее тогда еле вытащил. Ни за что не хотела возвращаться в город. А после юбилея вещи собрала и укатила.

— Так она в Кудиновке?

— Да.

Андрей Аркадьевич отвел глаза, задумался. Пригубный тем временем рассматривал его одутловатое лицо и думал о том, что рассчитал все верно: Ерофеев не любит затянувшихся проблем и решает их по возможности быстро. А без Пригубного ему не обойтись. Кто еще станет возиться с его умалишенной наркоманкой?

— Хорошо, — прервал паузу Андрей Аркадьевич. — Я понял. Я приму меры. А ты ступай.

Когда Пригубный вышел, Ерофеев попросил секретаршу вызвать Семина. Через пару минут в кабинет вошел плечистый бритоголовый мужчина с очень подвижной мимикой. Мышцы на его худом лице скакали в поисках какого-то определенного выражения, но не находили его.

Андрей Аркадьевич что-то быстро застрочил в ежедневнике и, не поднимая глаз, сказал:

— Поедешь в Кудиновку и заберешь Дану. Станет упрямиться — увезешь насильно. Узнай, кто там у нее появился. Если возникнут вопросы — звони… Потом — дальше… — Ерофеев отложил ручку и посмотрел на Семина, у которого брови скакнули на лоб, а глаза стали круглыми, как у кошки. — Только что от меня вышел молодой человек. Знаешь его?

— Конечно.

— Так вот, он мне больше не нужен. Сделай, чтобы свою автомастерскую он переписал на мое имя, а сам свалил из города. И чтобы я его больше никогда не видел.

10

Бабка Ульяна собралась помирать — хватит, пожила на свете, достаточно. И дело было не в том, что перевалило за восемьдесят, что горб на спину давил тяжко и что по утрам становилось все труднее вставать с постели, а в том, что жизнь вокруг страшно изменилась. Изменились люди, города, вещи, погода — даже она вытворяла что-то несусветное. Чтобы разобраться в новом, понять его, надо было прожить еще одну жизнь, чего Ульяна никак не хотела — хватит, пора уже, пора…

В углу на тумбочке стоял древний, семидесятых годов телевизор, который кое-как показывал один канал. Когда бабка Ульяна включала его, на рябящем экране возникали сердитые люди. Они о чем-то спорили, шумели, бранились, произносили громкие, внушительные слова. Они так горячились, так самозабвенно пытались донести свою правду, что не поверить им было невозможно. И бабка им верила. Каждому. Потом эти люди исчезали с экрана, на смену им приходили другие и говорили прямо противоположные вещи, и бабка Ульяна им верила тоже. Она верила всему, что слышала. Позже, когда до нее доходила настоящая правда и становилось ясно, что человек из телевизора солгал, она не сердилась на него — ведь это он солгал, а не она, он взял грех на душу, а значит, жалеть и прощать надо его.

Ей было жалко всех на свете. Жалко людей из телевизора в их неукротимом, слепом желании донести истину, которой на самом деле они не владели. Жалко соседку Верку — веселую болтушку, милую, добрую, но, в сущности, одинокую и несчастную женщину. Жалко соседа Тимофеевича — отзывчивого, покладистого, мастеровитого мужика, страдающего жуткими запоями. Жалко всех, и оттого, что жалость эта с годами становилась невыносимее, она понимала, что больше так не может, что срок ее настал.

Вечером в пятницу издох Веня. Тимофеевич закопал пса где-то в лесу. Бабка Ульяна предложила соседу двух несушек и утят. Тот не понял — с чего это вдруг? Когда услышал, что собралась помирать, рассердился, замахал руками, выматерился и пошел со двора.

Ночь выдалась тихой и теплой, но бабку знобило. Она надела ватник и вышла на крыльцо. Небо было сплошь усеяно звездами.

«Вот и прошла жизнь, — думала бабка, глядя на ночное небо, — прошла незаметно, как один день». Она всегда мечтала иметь детей, но Бог не дал, поэтому всю жизнь любила чужих. Вот Андрюша — любимый племянничек, она помнила его пухлощеким бутузом в белой панаме, крепко удерживающим леденец на палочке. Она вела его по дорожке к разросшемуся малиннику и горстями совала ему в рот спелую ягоду. А вот Даночка — его дочка, бедная девочка, молодая, красивая, но несчастная. А почему несчастная? Разве поймешь, она и сама не знает. Приезжала месяц назад, рыдала, бегала на реку, кому-то платила, чтобы на лодке что-то там искать, — верно, счастье искала. Так и не нашла. Будто с ума спятила.

А Глеб этот, горемычный, пропал. И дом его сгорел. Даночка убивалась так, что сердце едва не разорвалось. Потом ее увезли какие-то люди. Говорили: отец велел забрать. Андрюша? Что же он сам, голубчик, не приехал?.. Господи! Как трудно все понять! Голова не вмещает…

«Поклонюсь иконке. Приложу персты ко лбу, сотворю молитву, и хорошо, и ясно на душе станет…

Господи! Прости их всех. И вразуми. И облегчи души, чтобы не маялись понапрасну. Чтобы поменьше думали о себе. Чтобы не лгали и любили друг друга. И тогда все будет хорошо. Обязательно все будет хорошо…»

11

Ночью, среди блуждающих теней, бесконечно меняющих форму, в этом безмолвном и бесплотном мире она чувствовала себя в безопасности. Но утром мир исчезал. Звуки проснувшейся больницы разгоняли его нарастающей трескучей канонадой. Спасаясь от нее, Дана пряталась в каменном домике и закрывалась на задвижку. Домик она придумала сама. Он получился ладным, ровным — кирпичик к кирпичику, а главное — надежным. В нем не страшно. Из его маленького окошка можно наблюдать за всем происходящим. Вот нянечка с ведром елозит мокрой тряпкой по полу. Вот медсестры с таблетками и страшными шприцами входят, выходят, снова входят, громко хлопая дверью. А вот и доктора. Их она не любила больше всего: они стучались в дверцу домика и норовили заглянуть в окошко. Домик выручал, как и болезнь, которую она тоже придумала — с ней легче было спасаться от людей и от самой себя. Она убедила докторов в своей болезни и заперлась в надежном убежище.

Каждую ночь Дана выбиралась наружу и шла по узкой каменистой тропинке к шумящему во мгле океану. В спину дул теплый ветер. Много ночей подряд она шла к океану, но каждый раз наступавшее утро прерывало сон, и берег — близкий и желанный — оставался недостижимым.

Однажды пришел отец. Он все хотел заглянуть ей в лицо, но сквозь запотевшее окошко домика это не получалось. Он побыл недолго. Сказал, что увезет ее в Германию, что там ее непременно вылечат, и ушел. Больше она его не видела.

У Дмитрия Павловича, ее лечащего врача, был высокий покатый лоб с залысиной, приглаженные седые волосы, толстые очки и аккуратно подстриженная белоснежная бородка. Тогда Дана еще не обзавелась домиком и рассказывала много того, чего не стоило рассказывать: в ее положении любую, даже случайную фразу можно было вывернуть наизнанку.

— Профессор, вам никто не говорил, что вы похожи на Фрейда?

— Неужели?..

Дана называла Дмитрия Павловича профессором, хотя звания он не имел, но ему это нравилось. Она запомнила их первые встречи. Ей казалось, что они поймут друг друга.

— В прошлый раз вы рассказывали мне, что ваш жених...

— Он не жених! Что вы!

— Ну хорошо, человек, который вам небезразличен, решил построить лодку...

— Ковчег.

— Да, ковчег... Чтобы спасти — кого?

— Ах, профессор! Правда, это невероятно, не укладывается в сознании?

— Ну отчего же?

— Нет, нет! Не спорьте! В этом есть какой-то анахронизм, выпадающий из времени; его не охватить разумом современного человека, прагматика до мозга костей.

— Вы плохого мнения о современниках, Дана.

— Я никого не осуждаю. Бог с вами! Я в себе-то до конца не разобралась. Что мне до других? Но есть во всех нас что-то общее, что делает нас более крепкими, устойчивыми к деформациям жизни. Способность мимикрировать, что ли. Сливаться с окружающей средой, как у животных и растений.

— Ну, не все же такие, Дана. Вот я никогда ни к чему не приспосабливался, всегда имел свое мнение и даже раз пострадал из-за этого.

— Вы о карьере? Я о другом. Вот скажите, профессор, чего бы вы сейчас или в ближайшее время больше всего хотели? Только честно, как на духу.

— Ну, если честно... — Дмитрий Павлович поправил очки, улыбнулся уголками губ, вздохнул и сказал: — Я бы бросил все и на несколько дней уехал бы куда-нибудь в глушь. Речка, лодка, удочка и никого вокруг. Отдохнуть, подправить нервы — мне бы сейчас это не помешало. Ну, как вам такое желание? Оно укрепило или пошатнуло ваше представление обо мне?

— Во всяком случае, оно меня не удивило. Вы обязательно съездите куда-нибудь и получите то, что хотите. Все это уместно и объяснимо. Вот и мой отец добивается и добьется того, чего хочет. А хочет он стать, ни много ни мало, губернатором края. И вы не найдете ни одного самого прожженного скептика, кто бы усомнился в его способности достичь своей цели. Мой жених, бывший жених, мечтает разбогатеть. Моя подружка, тоже бывшая, страстно желает захомутать моего жениха. Близкий друг и подельник жениха, личность, надо сказать, грязная и подлая, мечтает верховодить такими же подонками, как и он. Вот и получается, профессор, что кто-то хочет богатства, кто-то власти, кто-то покоя и удовольствия, кто-то банального замужества, а он — он хочет спасти парапусиков. И поэтому я его люблю. Только теперь я поняла, как я его люблю…

Прошло три месяца или больше. Дана перестала отвечать на вопросы Дмитрия Павловича — он оказался не тем, кому можно было доверять.

Однажды его заинтересовала ракушка — отчего она ей так дорога? Доктор говорил ласково и вкрадчиво, словно уговаривал сделать что-то постыдное, а когда потянулся к ракушке (ему хотелось ее потрогать и получше рассмотреть), Дана совершила ошибку — вскрикнула, прижала ракушку к груди и наотрез отказалась выпускать ее из рук.

— Хорошо, хорошо... только не надо так волноваться, — сказал Дмитрий Павлович и ушел.

После этого случая Дана перестала слышать океан. Даже когда прикладывала ракушку к уху, он молчал. Засыпая, она проваливалась в темную яму, а утром ей казалось, что из ее тела высосали всю влагу и внутри нее полыхает жгучим зноем пустыня.

С каждым днем ей становилось хуже. Домик лежал в развалинах, и отстраивать его заново не было сил. Что-то вырвалось из нее потоком, чего она не смогла удержать, и она кричала, билась в истерике, каталась по полу. Ей заламывали руки, стягивали ремнями. Она видела каменное лицо, наполовину скрытое медицинской маской, и тонкие пианистические руки в резиновых перчатках, манипулирующие цилиндром шприца…

Пищу в палату привозили по очереди две разносчицы: Анна Степановна — высокая, грузная, болтливая, всегда гремящая посудой, и Анжелика Семеновна — бессловесная, тихая, с незапоминающимся стертым лицом. Во время дежурства Анны Степановны Дана несколько раз видела Парапу. Ее веселая мордашка с близко посаженными выпуклыми глазами выглядывала из-под ног разносчицы, когда та снимала с тележки тарелку дымящейся овсянки. Парапу хлопала ресницами и гримасничала, передразнивая Анну Степановну и стараясь ужимками развеселить Дану.

В первый раз, когда она появилась, Дана подумала, что действительно сошла с ума, и, закрыв лицо руками, сидела напряженная, застывшая, пока разносчица не вышла за дверь. Тогда она медленно подняла голову и отвела руки. Парапу подмигнула ей, улыбнулась и, пробежав крошечными пальчиками по клавишам невидимого инструмента, испарилась в воздухе.

Дана обессиленно повалилась на кровать. Если Парапу — призрак, значит, ничего не было: ни океана, ни острова, ни Папрана. Ничего, кроме галлюцинаций, вызванных больным сознанием. Она жила в придуманной реальности и, потеряв ее, поняла, что жить незачем. Ей захотелось умереть. Сейчас же, немедленно. Она закрыла глаза и перестала дышать. Но через несколько ударов упрямое сердце заставило ее сделать судорожный вздох, она глотнула воздуха и зашлась в рыданиях.

После этого случая Парапу появлялась каждый рабочий день Анны Степановны.

Однажды вечером Дана увидела ее сидящей на стуле возле кровати. Она болтала голыми ножками и с удовольствием перекатывала за щекой барбариску, которую вытащила у кого-то из тумбочки. На Дану она смотрела странно, точно спрашивала: «Ты долго еще будешь тут прохлаждаться?» Дана от испуга и волнения не могла пошевелиться. Через минуту Парапу уже стояла возле нее и тревожно косилась на дверь — по коридору кто-то шел.

Дверь открыл Дмитрий Павлович. Парапу шмыгнула под кровать. Доктор постоял немного в раздумье, шевеля белесыми бровями, и вышел из палаты. Его мягкая поступь затихла вдали.

Парапу села рядом с Даной и положила пухлые ладошки с розовыми пальчиками ей на колени. Выдержать взгляд бездонных, бесконечно преданных глаз было невозможно. Дана порывисто обняла Парапу. «Девочка моя… славная моя… спасение мое…» — шептала она, заливаясь слезами. Парапу тоже плакала, уткнувшись мокрым носом Дане в грудь, и что-то чирикала на своем языке.

***

Больница спала. Ночные звуки, шорохи, приглушенные голоса, которые обычно проникали сквозь стены, теперь исчезли. Казалось, все умерло.

В конце коридора, за поворотом, прятался выход на лестничную площадку, но перед этим надо было пройти мимо кабинета дежурного врача. Парапу кралась на цыпочках и воровато озиралась — играла в разведчиков. Дану же трясло от страха. Она не понимала, как они выйдут с охраняемой, закрытой на замки территории больницы. От напряжения ее мутило.

Подойдя к полуоткрытому кабинету, Парапу заглянула внутрь, неожиданно скорчила гримасу и высунула язык. «Сумасшедшая! Что она делает?» К счастью, дежурный спал, уткнувшись головой в сложенные на столе руки. Рядом на кушетке спала медсестра.

Все это было странно, но Дана решила относиться к происходящему как к продолжению сказочного приключения, которое пережила в Кудиновке. Она подумала об этом и перестала удивляться.

Когда они спустились на первый этаж, двери отделения открылись как по волшебству, без ключей и отмычек, а двое охранников спали в обнимку и громко храпели. Дверь во двор больницы тоже оказалась незапертой.

На улице моросил дождь. На Дане был больничный халат, но она не почувствовала ни холода, ни сырости — от волнения просто не замечала ни того, ни другого. Беглянки вышли за ворота больницы. Миновав автобусную остановку, длинные ряды ларьков и палаток мини-рынка, пересекли шоссе и углубились в лес.

Дождь перестал. Подул ветер, и в просветах туч зарябили звезды. Неожиданно вспыхнул яркий свет, как будто в одном месте собрали в кучу несколько десятков прожекторов и одновременно их включили. Желтые, красные, синие, оранжевые лучи заскользили по верхушкам деревьев. Дана уже видела подобное и не удивилась, когда Парапу вывела ее на опушку леса, где в полутора метрах от земли висела и вращалась небольшая сверкающая спираль. От сильного свечения Дана зажмурилась и остановилась, но Парапу схватила ее за руку и потянула за собой…

Сначала ничего особенного не происходило. Ноги как будто вязли в песке, проваливались все глубже и глубже, но не переставали ощущать под собой опору. Тело сохраняло вертикальное положение, как вдруг опора исчезла. Дана вскрикнула и стала падать…

Прошло совсем немного времени, и она открыла глаза. Вокруг шумел лес. В голубом мареве тонули гирлянды зеленых лиан и купы мохнатых папоротников. В листве тонконогих пальм перекликались попугаи. «Остров», — прошептала Дана, и лицо ее засияло…

Узкая тропинка убегала к гребню холма. За ним во всю необозримую ширь раскинулся океан, продуваемый крепкими солеными ветрами. Над ребристой стеной леса в пушистом воротнике прозрачных облаков возвышался седой Папран — хозяин острова. А дальше...

А дальше открылась бухта с песчаным пляжем и трехмачтовым парусником, отраженным в зеркале залива. На берегу муравьями копошились парапусики. Вовсю кипела работа: одни перетаскивали на волокушах хозяйственный скарб, другие грузили его на лодки, третьи налегали на весла. Одна из лодок уже причалила к паруснику. С берега было видно, как по тонкой канатной лесенке взбираются на борт маленькие человечки.

Дана приложила ладонь ко лбу, всматриваясь вдаль. Глянцевитая водная поверхность сверкала. Две звезды висели над горизонтом, возвещая о начале нового дня. Парапу с радостным визгом побежала к сородичам.

Дана шла по мокрому песку, и набегающие волны теплой ажурной пеной омывали ее ступни. Она видела человека с копной рыжих волос, стоящего на корабле. Тыльной стороной ладони она провела по глазам, словно отгоняя последние сомнения. Человек на корабле улыбнулся ей и помахал рукой...