КОРОЛЬ: моя деревня

Пролог

Сквозь сон слышу, как ко мне приближается курьер на мопеде. Сначала где-то далеко, потом всё ближе; мотор зудит, не даёт досмотреть сон. Интересно, чего он везёт?

Твою мать!..

Вспышка. Удар.

А уже потом — птицы.

Их так много, что первые несколько секунд я лежу с закрытыми глазами и пытаюсь понять, кому понадобилось устраивать этот концерт прямо у меня над головой. Наконец открываю глаза. Небо голубое до неприличия, облака белые, рыхлые, совершенно наши — средней полосы России, июнь, хорошо бы никуда сегодня не ехать. Надо мной шевелятся ветви, и солнце просвечивает сквозь молодую листву.

Я лежу в траве. Постепенно до меня доходит, что это был не курьер. А следом — что я почему-то не особенно расстроен.

Умирать вообще-то обидно. Особенно настолько глупо. Но где-то по другую сторону вспышки остались долги, дела, которые годами не становились меньше, и перспективы цвета старого бетона. Я пытаюсь почувствовать что-нибудь подобающее случаю, а слышу птиц и чувствую тёплую землю под спиной. Скажем так: сердце не разрывается.

Осторожно шевелю ногой, сгибаю другую и сажусь. Левое колено, которое в последние годы напоминало о себе при каждом подъёме, молчит. Спина тоже. Живот не дует, голова ясная — настолько, что я на мгновение прислушиваюсь к себе, ожидая привычного подвоха. Ничего. Будто кто-то вытряхнул меня изнутри, как старое ведро из-под эмульсии: пиво, табак, тревогу, хлам незаконченных дел, усталость, которой давно хватило бы на несколько жизней. И теперь там просторно.

Поднимаюсь. Колено по-прежнему не стреляет.

— Вот это уже сервис, — говорю я.

Птицы одобряют.

Я почти на опушке. За редкими деревьями видно поле, а дальше деревню, и вот она уже заставляет присмотреться. Не совсем такая, какую я привык представлять при этом слове. Есть что-то от границы Белоруссии и Польши, что-то от европейского средневековья. Дома стоят ровно, между ними хорошо видны дорожки, крыши одна другую не подпирают. Даже отсюда чувствуется какая-то продуманность — словно деревню сначала собрал хороший геймдизайнер, а потом пустил внутрь настоящих людей.

В другое утро я бы просто полюбовался. Сегодня, после собственной смерти, аккуратность пейзажа несколько настораживает.

Опускаю глаза на руки. Белые, чистые, почти без мозолей. Провожу ладонями по себе: плотный красный кафтан с золотой вышивкой, без цыганского размаха, но явно не рабочая одежда. На ногах тонкие кожаные сапоги. А на голове… Снимаю и кручу в руках позолоченный ободок. Корона для человека, который не прошёл испытательный срок.

Надеваю обратно. Сползает.

— Началось.

Рост вроде мой. Тело в общих чертах тоже, только после капитального ремонта. Интересно, лицо сохранилось? Зеркало в комплект не положили. Как и инструкцию, как и человека с табличкой: «Добро пожаловать в загробную жизнь, ваш номер очереди…» Приходится разбираться самостоятельно. Деревня есть, люди там, вероятно, тоже. Мне туда.

При этой мысли внутри неприятно сжимается. Пока вокруг только птицы, поле и деревья, можно ещё считать происходящее очень странным утром. У людей будут вопросы. Придётся что-нибудь отвечать, объяснять, зачем я здесь, — а я даже не знаю, где это «здесь».

На секунду вспоминается прежний мир: вспышка, а перед ней долги, квартиры, счета, новости, бесконечный фон всего, что надо решать. Смотрю на залитое солнцем поле. Страх понемногу отпускает.

Да похуй. Хуже уже было.

Улыбаюсь и выхожу из-под деревьев. Трава почти по колено, густая, зрелая, ещё зелёная. Верхушки гладят кафтан, к сапогам липнут мелкие семена. Иду не спеша. До ближайшего плетня метров триста, и за ним вполне могут жить люди, у которых красный кафтан и золотой ободок вызывают желание не поклониться, а уточнить происхождение имущества. Документов нет. Деньги, кажется, тоже отсутствуют — я даже карманы ещё не проверял.

Поправляю корону. Она снова съезжает. Королевское качество начинается с того, что корона не подходит по размеру.

***

Первой меня замечает собака. Рыжая, лохматая, привязанная возле сарая, она до этого лежала в пыли с видом существа, которому устройство мира совершенно понятно. Поднимает голову, смотрит и начинает лаять так, будто я должен ей две сладкие косточки и банку влажного корма.

Из-за сарая выходит женщина с коромыслом. Два ведра на крюках, юбка, платок — почти учебное пособие. Сделав несколько шагов, она замечает меня и останавливается. Я тоже. Её взгляд проходит по кафтану, задерживается на короне, поднимается к лицу. Женщина пятится и исчезает за сараем.

— Зашибись.

Чувствую себя свидетелем Иеговы.

Зато мальчишка лет десяти, появившийся из-за плетня, совершенно не боится. Смотрит так, словно сейчас я хлопну в ладоши и начнутся хоббичьи забавы. Следом выходит мужик с топором. Топор, судя по всему, бытовой: где-то за домами недавно рубили дрова. Успокаивает слабо. От бытового топора умирают не менее убедительно, чем от специально подготовленного.

Показываю пустые ладони и пытаюсь улыбнуться. Передо мной обычный мужик, плетень, собака и мальчишка. Всё нормальное. Если не считать нового мира, недавней смерти и короны, которая опять лезет на лоб.

— Здрасьте.

Мужик хмурится. Мальчишка расплывается в улыбке, а женщина снова появляется из-за сарая — пока одним глазом.

— Ты чей? — спрашивает мужик.

На пару секунд я забываю даже про топор. Я его понимаю. Совершенно нормально понимаю: слова знакомые, смысл естественный. Только губы двигаются немного не так, будто звук должен быть другим. Очень интересно. И охренительно вовремя — осваивать местный язык под контролем топора мне бы не понравилось.

— Ничей, — отвечаю. — Сам по себе.

Мужик поднимает бровь.

— Так не бывает.

— У меня сегодня много чего бывает впервые.

Он обдумывает это, потом переводит взгляд на корону.

— А это чо?

— Шапка.

Мальчишка прыскает.

— Какая ж это шапка?

— Немодная.

Теперь он уже ржёт. Мужик бросает на него взгляд, но угол рта у самого дёргается. Хорошо. Когда люди смеются, вероятность немедленного убийства обычно снижается. Надеюсь.

— Откуда идёшь?

Оборачиваюсь к лесу. Честный ответ: из России через смерть.

— Издалека.

— Из-за леса?

— Намного дальше.

Мужик ждёт. Я тоже с удовольствием послушал бы продолжение.

— Заплутал, — добавляю.

— В чистом поле?

— Сначала был лес.

— А до леса?

— До леса всё сложнее.

Он смотрит внимательно, без злости; пытается определить, к какому типу неприятностей я отношусь. За соседним плетнём появляется ещё одна женщина. Первая уже выходит из-за сарая полностью, начинается тихий обмен мнениями. Моя биография быстро обрастает подробностями.

— Мне бы воды, — говорю. — И поговорить с тем, кто у вас главный. Потом уже решите, куда меня девать.

— Самозванец, что ли?

— Вроде пока не успел.

— Блаженный, — уверенно сообщает женщина.

— Тоже обидно заранее записывать.

Мужик чешет бороду.

— Вор, может.

— Ну… уже хотя бы есть выбор.

Мальчишка снова смеётся. Собака перестаёт орать непрерывно, теперь только гавкает время от времени и чешется. Наконец мужик опускает топор.

— Пойдём к старосте. Он разберётся. Дурить начнёшь — свяжем.

— А если не начну?

— Тогда не свяжем.

— Разумно.

Мы проходим через разрыв в плетне, и тут я останавливаюсь. Что-то внутри будто цепляется за невидимую нитку. Впереди утоптанная дорожка, под ногами та же трава; ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. Отступаю на полшага — ощущение пропадает. Возвращаюсь, и оно возникает снова. Здесь начинается отдельное место. Я не могу объяснить, откуда это знаю, но сомнений почему-то нет.

— Чего встал?

— Сапог поправляю.

Приходится склониться к совершенно невиновному сапогу. Проводник ждёт, мальчишка заглядывает через плечо. Выпрямляюсь и иду дальше.

Внутри деревня сохраняет ту же странную упорядоченность. Дома стоят рядами, между дворами оставлены проходы, вдоль дороги тянутся канавы. Только теперь в эту картинку вмешивается запах дыма, хлеба, мокрой земли, скотины и чего-то кислого. Где-то стучит молоток, за домом визжит свинья. Женщина вытряхивает половик прямо на дорогу, накрывает нас пылью, и я отворачиваюсь, зажмурившись. Вот так уже больше похоже на жизнь. Проектировщик всё аккуратно расставил, а потом, видимо, махнул рукой: «Ладно. Живите».

За нами понемногу собирается хвост. Мальчишка идёт почти рядом, женщины держатся подальше, из дворов выглядывают люди. Спрашиваю у проводника, не сорву ли я им ярмарку. Он недоумённо переспрашивает — какую? Говорю, что тогда никакую, и получаю ещё один косой взгляд. С юмором придётся осторожнее. Слова мы понимаем; насчёт всего остального уверенности пока нет.

Староста стоит у большого дома почти в центре деревни. Дом выше соседних, с крытым крыльцом и пристройками. Здесь либо живёт главный, либо хранится что-то, что очень не хочется оставлять без присмотра. Перед крыльцом двое мужчин спорят из-за мешка: один держит, другой сердито тычет в него пальцем. Мой проводник подходит ближе и зовёт:

— Кузьма.

Староста оборачивается. Лет пятьдесят, широкие плечи, борода с густой сединой. Рубаха чистая, сапоги крепкие. Посмотрев на топорника, он переводит взгляд на меня и несколько секунд молчит.

— Это чего?

— Сам не знает.

— Зато честно, — говорю.

Кузьма осматривает меня с головы до ног, задерживаясь на кафтане и особенно на короне.

— Рассказывай.

— С удовольствием бы. Проснулся возле леса. На мне вот это. Вышел к вам. Дальше сам пытаюсь понять.

— Имя есть?

Есть. Почему-то только сейчас о нём и вспоминаю. На секунду хочется придумать другое, но начинать новую жизнь с необходимости помнить собственное враньё — лишнее. Называюсь. Кузьма повторяет имя, словно пробует его на вкус, и спрашивает, откуда я родом.

— Есть одно местечко. Далеко.

— Княжество как зовётся?

— Россия.

Он чуть щурится. Я жду, хотя было бы странно услышать: «А, знаем. Берёзы, нефть, вечные ремонты».

— Не слыхал.

— Почему-то не удивлён.

Кузьма смотрит на мои руки.

— Работник из тебя, видать, не великий.

— По рукам определил?

— По ним.

Опускаю глаза. Белые, чистые, как после заводского восстановления. С таким комплектом прошлый трудовой стаж действительно не докажешь.

— Может, я умственным трудом занимался.

— А умеешь чего?

Вот сейчас пригодился бы список навыков. Хоть какой-нибудь.

— Разберёмся.

— Уже разбираемся.

За его спиной хихикают. Староста продолжает осмотр и заключает, что на разбойника я не похож: те одежду получше берегут, коли раздобудут. На знатного, впрочем, тоже.

— А это почему?

— Стоишь криво.

Я выпрямляюсь.

— Теперь?

— Нет.

— Тогда не буду перенапрягаться.

— А на дурачка похож, — со вздохом говорит Кузьма.

— Уже второй человек сегодня предполагает. Репутация складывается.

Смеются, и даже староста прячет улыбку в бороде. Наконец он решает, что, поскольку я пришёл без оружия и зла пока не сделал, можно дать мне воды, накормить и оставить до вечера. А там будет видно.

— Спасибо.

— Только без баловства.

— Я сначала выясню, что у вас считается баловством.

— Быстро выяснишь.

***

Меня усаживают на лавку под навесом. Приносят воду, потом миску похлёбки, хлеб и луковицу. Только при виде еды понимаю, насколько голоден. В похлёбке крупа, коренья, немного мяса или существа, успешно выдающего себя за мясо. Первые ложки я ещё ем медленно, потом перестаю изображать воспитанного человека. Над миской поднимается пар, хлеб крошится в пальцах. После смерти всё это прекрасно.

Мальчишка сидит напротив и смотрит. Спрашиваю, как его зовут.

— Тишка.

— Тишка, ты всегда так смотришь на людей, когда они едят?

— На людей нет.

Замираю с ложкой.

— Спасибо за уточнение.

Он показывает на корону.

— Ты король?

— Не знаю.

— Как можно не знать?

— Раньше мне тоже казалось, что такие вещи сообщают заранее.

— Корона же есть.

— Есть. Но не надо судить по обёртке.

Тишка морщится.

— Глупость сказал.

— Зато уверенно.

Кузьма подходит как раз вовремя и просит не морочить малому голову. Отвечаю, что свою пока распутать не могу. Он садится напротив, и вблизи становится заметно, как староста устал. Вряд ли я один успел его так утомить.

Показываю ложкой на дома и спрашиваю, всегда ли у них здесь так аккуратно. Кузьма не сразу понимает, что я имею в виду. Дома, дорога, канавы — а как им ещё стоять? Строят, как отцы строили: где сгорело, ставят заново, где стало тесно, добавляют двор. Я оглядываюсь. Всё-таки слишком складно получается для поселения, которое просто росло само по себе. Хотя, может, я хватаюсь за знакомую игровую логику, потому что другой пока не нахожу.

— А чего все нервные?

Кузьма бросает взгляд во двор.

— Мельница встала.

— Что сломалось?

— Ежели бы знали — уже чинили бы.

— А мельник?

Лицо старосты меняется.

— Весной помер. Сын рядом ходил, помогал, но сам ещё не мастер. Теперь каждый знает лучше него. Один кричит — вал повело. Другой — колесо просело. Третий полез в запруду, чуть не утонул.

Кладу ложку. Кузьма рассказывает, что через семь дней придёт княжеский сборщик. Положенное он берёт мукой; не будет муки — заберёт зерном, но больше. Или скотиной. Человека за мастером уже послали, только до города полтора дня хорошим ходом. Пока найдёт, уговорит, привезёт — могут не успеть. У соседей мельница меньше, они со своим едва управляются.

Староста отламывает кусок хлеба и держит его в пальцах.

— Скот уведут — зимой тяжко будет.

За навесом всё так же разговаривают люди, и солнце лежит на утоптанной земле. Слово «зимой» сюда пока совсем не подходит. Я смотрю на хлеб в Кузьминой руке. В игре подобная неприятность стоила бы процентов пятнадцати запасов. Здесь придётся смотреть, как со двора уводят корову, а потом доживать до весны.

— Посмотреть можно?

— В мельницах смыслишь?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Сначала посмотрю. Потом смогу признаться в некомпетентности уже обоснованно.

— Ты уже признался.

— Тогда вообще ничем не рискую.

Кузьма некоторое время смотрит на меня, потом встаёт.

— Доешь. Покажу деревню. Может, вспомнишь, куда дальше идти.

***

Доедаю, и мы выходим на центральную дорогу. Тишка, разумеется, с нами. Возле общего колодца женщины обрывают разговор, едва мы приближаемся. Одна кланяется Кузьме, мне — нет. Правильно: мужчинам в золотых ободках лучше не кланяться до выяснения обстоятельств.

Дальше стоит амбар, большой и приземистый, на каменном основании. Дверь заперта толстым брусом. Здесь, по словам Кузьмы, хранится большая часть зерна. После оброка должно хватить, если ничего плохого не случится. Спрашиваю, сколько мешков, и староста смотрит на меня так, будто я предложил считать зёрна.

— Когда складывали, считали.

— И сколько?

— Писарь записывал.

— Где запись?

— У писаря.

Возникает нехорошее предчувствие.

— А писарь?

— Весной уехал со сборщиком. Не вернулся.

— Ага.

Смотрю на запертую дверь. Где-то за ней лежит ответ на довольно простой вопрос: сколько у людей еды. Если останусь здесь хотя бы на пару дней, хотелось бы выяснить и это, и то, как они вообще её считают.

Возле амбара ругаются две женщины. Одна жалуется, что получила меньше муки, вторая уверяет, что ничего не брала. При виде Кузьмы обе замолкают, но ненадолго. Стоит ему спросить: «Опять?» — как первая принимается винить кривые весы.

— Весы те же, — возражает другая.

— Тогда мерщик кривой.

Из-за двери показывается оскорблённое лицо.

— Сама ты кривая!

Кузьма поднимает ладонь, обещает разобраться после мельницы и идёт дальше. Нам вслед бурчат, что всё у него после мельницы.

— Хорошо у тебя тут, — говорю.

— Где хорошо?

— Проблемы небольшие.

Староста поворачивает ко мне голову.

— Просто их много, — добавляю.

— Это ты ещё мало видел.

Кузница стоит ближе к краю деревни. Из дверей тянет жаром. Крупный мужик в кожаном переднике поднимает голову и, заметив меня, едва не попадает молотом мимо заготовки. Кузьма велит работать. Кузнец возвращается к делу, но глазами провожает нас до самого поворота.

За кузницей открываются огороды, дальше поля. Люди полют, кто-то чинит телегу, дети гонят гусей. Молот снова стучит за спиной. Я иду, прислушиваюсь к разговору, к шагам, к гусиному гоготу. Всё это могло происходить и без меня — вчера, позавчера, много лет подряд. И будет происходить завтра. Только я впервые иду по этой дороге и пока ни у одного двора не знаю, кто там живёт.

Ощущение границы возвращается несколько раз, слабое, едва уловимое. Ближе к окраине оно становится яснее: там, за кустами, деревня заканчивается. Пытаюсь сосредоточиться, но ничего не появляется. Ни карты, ни цифр, ни красивого интерфейса. Я просто чувствую, где проходит край, хотя глазами не вижу ничего особенного.

У пустого дома задерживаюсь. Плетень завален, двор зарос, ставня закрыта. Стены вроде крепкие. Спрашиваю Кузьму, давно ли здесь никто не живёт.

— Два года. Хозяин с семьёй ушёл. Земли мало стало, к брату перебрались.

— А жить можно?

— Можно. Только крыша течёт и печь надо перекладывать.

Разглядываю небольшой дом. Ещё утром у меня были долги и мало перспектив. Теперь намечается шанс получить бесплатное жильё с протекающей крышей в мире, где меня считают блаженным. Карьерный рост.

Рядом трещит ткань. Тишка зацепился рукавом за прут плетня и дёрнул, прежде чем успел сообразить, что случилось.

— Стой.

Освобождаю его. Мальчишка вытягивает руку, рассматривает дыру.

— Мать убьёт.

— Скажи, разбойники напали.

— Не поверит.

— Умная женщина.

Тишка поднимает на меня глаза.

— А ты точно не король?

— С каждым твоим вопросом всё менее точно.

Кузьма усмехается, и мы идём дальше. Вскоре слышится вода, за ней голоса. Самого колеса не слышно — оно стоит.

***

Мельница устроилась на низком берегу, частью над протокой. Вода давит на неподвижные лопасти, хлещет между ними; мокрое дерево темнеет на солнце. Возле колеса спорят четверо. Один по колено в воде, другой держит длинный шест, третий машет руками. Четвёртый молчит и пока производит впечатление самого разумного. Возможно, просто устал раньше остальных.

— Снизу закусило!

— Чем?!

— А чего тогда не вертится?!

— Вал повело!

— От воды вал не ведёт!

— От тебя всё поведёт!

Кузьма подходит к берегу и велит прекратить базар. Мужики замолкают, замечают меня. Сразу возникает вопрос, кто я такой.

— Пока никто, — отвечает староста. — Посмотреть хочет.

— Мастер?

— Нет.

— Тогда чего?

— Я тоже спрашивал.

Подхожу ближе. Отсюда колесо совсем не похоже на декоративную часть пейзажа: тяжёлые мокрые брёвна, вал, лопасти, камень, напор воды. Я невольно выбираю, куда поставить ногу. Если что-нибудь сорвётся, размажет меня очень исторично.

Спрашиваю, когда встало. Отвечает тот, который до сих пор молчал: позавчера к вечеру. Сперва дёргалось, потом остановилось совсем.

— Шумело?

— Да.

— Как?

Он думает.

— Плохо.

— Потрясающая диагностика. Стучало? Скрипело? Хрустело?

— Стучало. Потом хрустнуло.

Смотрю на вал. Один край кажется ниже другого; может, действительно просел. Запруду, как выясняется, прикрывали. Полностью перекрыть тоже могут, только долго. А стоит спросить, нельзя ли разобрать опору, как все четверо начинают говорить разом. За минуту из их объяснений удаётся выловить главное: разобрать они готовы, но боятся потом не собрать.

Чуть в стороне стоит парень. Сначала принимаю его за подростка, хотя ему, наверное, около двадцати. Худой, бледный. Он смотрит на мельницу и почти не участвует в разговоре.

— Ты сын мельника?

Кивает.

— При отце работал?

Ещё один кивок. Спрашиваю, снимали ли вал. Один раз снимали, но делал отец.

— Что бы он проверил первым?

Парень молчит. Один из мужиков уже собирается ответить за него, однако Кузьма быстро зыркнул и тот закрыл рот. Некоторое время слышно только воду.

— Опоры, — наконец говорит парень. — Если стучало. Потом зубья.

— Вот. С этого и начните.

— Так мы это и говорили! — одновременно сообщают двое.

Парень поворачивается к ним.

— Вы много чего говорили.

О. Живой.

Починить мельницу взглядом у меня не получается. Придётся перекрыть воду, разобрать, посмотреть. В этой необходимости есть даже что-то успокаивающее: мокрое дерево, тяжёлый вал и работа, с которой можно начать. После утреннего пробуждения приятно встретить хоть одну проблему, понятную в самом общем виде.

Касаюсь мокрого столба, и внутри словно щёлкает что-то.

Я замираю. Отсюда видны крыши, дым над ними, часть амбара и поля. Река огибает деревню, с другой стороны подходит лес. До этого я замечал их по отдельности, а теперь чувствую всё вместе, внутри одного замкнутого контура. Он проходит где-то за домами и кустами, через те места, в которых я уже останавливался, не зная почему.

Пытаюсь удержать это ощущение. Внутри становится тихо, и появляются слова. Никто их не произносит, перед глазами ничего нет, но я знаю, что там написано.

Поселение доступно для учреждения владения.

Следом:

Принять статус Суверена?

Смотрю на мельницу, потом на деревню и на Кузьму.

— О, сука…

Мужик в воде немедленно отходит от колеса.

— Чего там?

— Пока не знаю.

— Увидел чего?

— Увидел.

Остальные подходят ближе. Спрашивают что, а я всё ещё пытаюсь осмыслить вопрос, который никуда не делся.

Принять статус Суверена?

Серьёзное предложение для человека, который даже не знает, сколько здесь мешков зерна. Может быть, мне предлагают стать королём. Может — владельцем местных долгов, заодно подписавшись на войну, налоги, проклятие и ежегодную обязательную девственницу в вулкан. Условий нет. Мелкого шрифта тоже. Я ищу хотя бы нормальную кнопку «отказаться» и не нахожу.

— Мысль пришла, — говорю.

— Какая? — спрашивает Кузьма.

— Сначала перекрыть воду. Потом смотреть опоры и вал. И желательно, чтобы командовал кто-нибудь один.

Мужики переглядываются. Да, ради такого открытия стоило прийти из другого мира. Но сейчас я предпочту показаться дураком ещё раз. Эти люди ждут, что им скажут про колесо; рассказывать о незримой штуке, предложившей мне учредить владение на месте их домов, я пока не готов.

Кузьма щурится.

— Из-за этого ругнулся?

— Мысль сложная.

Он не верит. Ещё немного смотрит на меня, но при всех спрашивать не стал.

Вопрос остаётся на краю сознания, спокойный, ни к чему не понуждающий. Кажется, он может ждать хоть минуту, хоть неделю. Я убираю ладонь со столба и замечаю, что измазал кафтан о мокрое дерево.

Вокруг снова разговаривают. Сын мельника стоит возле механизма, который раньше разбирал его отец. Кузьма слушает мужиков; через семь дней ему встречать сборщика, а точная запись о зерне уехала куда-то вместе с писарем. Тишка рассматривает дыру в рукаве. За их спинами тянутся крыши, и я уже могу узнать среди них несколько домов. Там мне дали воды, там спорили о муке, а в том, у края деревни, течёт крыша и надо перекладывать печь.

Король. Ну конечно.

Сначала надо хотя бы понять, во что именно меня зовут. Мысленно отодвигаю вопрос. Он послушно уходит в сторону, освобождая место шуму воды и голосам.

Но не исчезает.

Глава 1

Мужики смотрят на меня так, будто я сейчас либо начну шаманить, либо упаду замертво. С учётом сегодняшнего утра второй вариант даже не выглядел бы неожиданным.

— Так чего там? — снова спрашивает тот, что стоит в воде. — Увидел чего?

— Ничего я не увидел. Задумался просто. Мы тут с вами не с того начинаем.

Почти правда: перед глазами ничего и не было. Вопрос о Суверене по-прежнему где-то внутри, а передо мной мокрое колесо и люди, которые хотят наконец понять, что с ним делать.

— Как это не с того? — вскидывается мужик с шестом.

— Вы спорите возле колеса, на которое до сих пор давит вода. Полезете разбирать — оно кого-нибудь пришибёт. Сначала перекрыть воду, полностью. Потом приготовить, чем будете поднимать и разбирать. Тогда уже смотреть опоры и вал.

— Запруду закрывать долго!

— Значит, долго. Мельница пару дней стоит. Ещё немного времени на то, чтобы никого не покалечить, погоды не сделает.

Кто-то фыркает. Кузьма, до этого молчавший, шагает к берегу и раздаёт поручения: двоим проверить доски у затвора и закрыть как следует, ещё одному принести молотки, клинья и крепкие верёвки. Мужики начинают расходиться, но человек с шестом задерживается.

— А распоряжаться кто будет?

— Я, — отвечает Кузьма.

Больше вопросов нет. Староста провожает взглядом тех, кто пошёл к затвору, и поворачивается к колесу. Я стою рядом в красном кафтане, поправляю съехавшую корону. Хорошо, что здесь уже есть человек, которого слушаются без всяких позолоченных приспособлений.

Сын мельника остался в стороне. То сожмёт руки, то уберёт за спину, а глаза всё время на колесе. Подхожу к нему и напоминаю, что при стуке его отец сначала проверял опоры. Парень кивает.

— А перед тем как лезть в механизм, что он делал?

— Не знаю я толком.

— Рядом ведь работал. Не всё сразу вспоминай. Воду перекрыли — что дальше?

Он смотрит на вал, словно пытается увидеть возле него отца. Потом говорит, что надо было дождаться полной остановки колеса. Отец щупал вал с обоих краёв: где просело, там рукой чувствуется, а если качнуть, иногда остаётся стук. Внутрь не лез, пока вал не разгрузят, и сыну запрещал — зубья прищемят.

Парень рассказывает уже ровнее. Я жду, пока он закончит, и спрашиваю, сможет ли показать. Он сразу оглядывается на мужчин, несущих инструмент.

— Меня слушать не станут.

— Тогда говори Кузьме. Его станут.

Староста слышит и оборачивается.

— Будешь показывать, куда лезть. Остальные делают, что скажу я. Кто снова начнёт умничать сразу за всех, пойдёт грязь из запруды вычерпывать.

Желающих не находится.

Воду перекрывают долго. Доски по одной заводят в пазы, подбивают клиньями, вытаскивают набившиеся ветки. Мужик роняет молоток и несколько минут шарит по дну ногой, негромко вспоминая родню окружающих. Я перетаскиваю верёвку, придерживаю доску, когда просят. На этом моя квалификация в гидротехническом строительстве заканчивается, но свободные руки здесь тоже нужны.

Понемногу напор слабеет. Вода больше не бьёт в лопасти, только сочится между досками и обходит колесо тонкими струями. Сын мельника подходит первым. Несколько раз толкает вал плечом, ощупывает дерево, приседает возле опоры. Я вижу, как он сравнивает расстояние с одной стороны и с другой, прежде чем позвать Кузьму.

— Здесь ниже сидит.

— Уверен?

— С той стороны ладонь под край проходит. Здесь почти нет. Отец так проверял.

Кузьма наклоняется, смотрит сам.

— Значит, отсюда и начнём. Вал подпереть. Опору пока только откройте. Не вытаскивать, пока не скажет.

Он указывает на парня. Тот на мгновение замирает, потом кивает. Мужики готовят подпорки, верёвки и короткие брёвна; теперь за разговорами уже слышно работу. Когда вал надёжно закрепляют и начинают снимать наружные доски, я отхожу. Лезть под тяжёлое мокрое дерево ради авторитета не хочется.

***

Кузьма догоняет меня на тропинке за поворотом реки. Тишка увязался следом, но, увидев лицо старосты, отстаёт и принимается ковырять палкой канаву. Разглядывает её так внимательно, будто всю жизнь шёл сюда именно за этим.

— Ну, — говорит Кузьма. — Теперь рассказывай. Чего увидел, что ругнулся, будто пчела в глаз ужалила?

За сегодняшний день я уже несколько раз обошёлся без честного ответа. Сейчас смотрю на человека, который одним словом отправил спорщиков работать, и понимаю, что ему всё-таки хочется рассказать.

— В голове появилась фраза. Не голос. Просто слова, которые я почему-то знаю.

Кузьма останавливается.

— Какие?

— Что поселение доступно для учреждения владения. Потом спросили, принимаю ли я статус Суверена.

Он долго молчит. На воде за поворотом стучат, доносится чей-то окрик. Староста стоит посреди тропинки, перебирая в уме объяснения, и ни одно, судя по лицу, ему не нравится.

— Горячка у тебя.

— Может быть. Только голова ясная, ничего не болит, а вопрос никуда не девается.

— Суверен — это кто?

— В моём мире слово знакомое. Что значит здесь — понятия не имею. Похоже, связано с властью над поселением или самим владением.

— И кто тебе эту власть даёт?

— Не представились.

Кузьма хмурится. Спрашивает, не решил ли я назваться князем. Отвечаю, что пока вообще ничего не решил. От меня хотят согласия, а что получу, что буду должен и можно ли потом отказаться, никто не говорит.

Староста сплёвывает в траву.

— Над деревней князь. Через семь дней сюда придёт его сборщик. Чужак в короне, который объявит себя новым правителем, ему вряд ли понравится.

— Мне бы самому сначала выяснить, что именно я объявлю.

— Вот и выясняй. Только от слов в твоей голове люди твоими не станут. Назваться можно хоть князем, хоть царём небесным. Мы посмотрим, что ты делать будешь и чего это нам обойдётся.

— С этим спорить не стану.

— И хорошо. Корона есть. Земли, рода, дружины — не видать. Пользы пока на один порядок возле мельницы. Это не мало, но и не власть.

Говорит он без злости, глядя прямо на меня. За его плечом тянется деревня. Там меня накормили и дали воды, но больше мы пока ни о чём не договаривались.

— Если ответишь и случится плохое, платить будут все, — добавляет Кузьма.

— Поэтому сразу и не согласился.

Он кивает.

— Думай своей головой. А принесёшь сюда беду — я первым встану против.

— Справедливо.

Стоим ещё немного. Кузьма снова оглядывает меня, словно после разговора надо заново прикинуть, куда девать этого человека.

— Переночуешь в пустом доме, который смотрел. Крыша течёт, печь перекладывать надо, но стены стоят. Тишка покажет.

— Спасибо.

— Не за что пока.

Он уходит, а Тишка немедленно бросает палку. Канавой он уже достаточно насладился.

— Я покажу! Я там всё знаю.

***

До дома мальчишка несётся впереди и постоянно оборачивается, будто боится потерять меня прежде, чем успеет показать королевский дворец. У плетня предупреждает про мышей. Иногда больших.

— Врёшь.

— Немного, — легко признаётся Тишка.

Разбухшая дверь не поддаётся. Он дёргает её, потом наваливается плечом в нужное место. Доски скрипят, с косяка сыплется труха, и мы входим в запах холодной золы, пыли и мокрого дерева. Гнилью, кажется, не пахнет. Внутри сохранились голая лежанка, лавка, стол и сундук. Тишка сразу открывает его, хотя по тому, как легко откидывает крышку, уже понятно: сокровищ не будет.

На потолке темнеет пятно.

— Здесь капает. Когда дождь сильный, горшок ставят. Только горшка нет.

— Очень полезная система.

— Можно ведро.

— Ведра тоже нет.

Он обдумывает затруднение и указывает на сухой угол лежанки:

— Тогда здесь спи.

Спасибо. Сам бы я, конечно, лёг непосредственно под дыру.

Тишка открывает ставни. Свет ложится на стол, на пол, на поднятую нашими сапогами пыль. Комната сразу становится просторнее и заметно грязнее. Мальчишка осматривается вместе со мной и спрашивает, правда ли я стану королём.

— Не знаю.

— Опять?

— Важные вещи почему-то не объясняют заранее.

— Королю бы дом получше дали.

— Вот видишь. Против меня уже есть серьёзное доказательство.

Он хмыкает и уходит в пристройку. Возвращается с охапкой старой, но сухой соломы — положить под себя. Благодарю. Тишка тут же уточняет, что в соломе тоже могут быть мыши.

— Тишка!

— Маленькие.

Он сваливает охапку на лежанку, отряхивается и объявляет, что пора домой. Правда, там мать, а рукав до сих пор порван. Я смотрю на прореху, которую утром освобождал от плетня.

— Скажи правду.

— Всё равно заругает.

— Тогда хотя бы не придётся запоминать враньё.

Совет ему явно не нравится. Он обещает прийти завтра и убегает. Ставня поскрипывает, где-то лает собака, со двора доносится разговор. Впервые за день все эти звуки остаются снаружи. Никто не смотрит на кафтан, не спрашивает, чей я, и не держит поблизости топор.

Дом бедный, пыльный, даже не мой. Но дверь можно закрыть изнутри. Я закрываю и некоторое время стою, прислушиваясь к непривычной тишине комнаты.

Потом вспоминаю про карманы. Правый пуст, левый тоже. Проверяю подкладку и пояс — ни монеты, ни бумажки, ни ножа. Кафтан, сапоги, позолоченный ободок не по размеру. Комплект короля без базовой комплектации.

— Спасибо за щедрость.

Дом сохраняет нейтралитет.

Сажусь на лавку возле холодной печи. Пахнет старой золой, и это почему-то успокаивает. Обычный запах дома, где когда-то готовили еду и грелись, а не предлагали человеку неизвестную должность сразу после смерти. Вопрос всё это время ждёт на краю сознания.

Принять статус Суверена?

Мысленно возвращаю его ближе и спрашиваю, что такое Суверен. На этот раз ответ приходит — беззвучный, сухой, как и прежде.

Суверен учреждает владение и принимает ответственность за его состояние.

Следом снова:

Принять статус Суверена?

Ответственность. Вот слово, которое портит всю рекламную кампанию. Владение звучит как приз, а ответственность — как счёт, который принесут, когда уже всё съел.

Спрашиваю, что получу и что буду должен. Будут ли люди мне подчиняться, можно ли отказаться потом? Вопрос остаётся без ответа. Пробую узнать цену, что делать с князем, что случится с деревней после согласия. Ничего. Система не торопит, не угрожает; можно сидеть здесь до вечера, прислушиваться к ставне и задавать вопросы сколько угодно.

Можно отложить до завтра. Утром уйти и предоставить предложение кому-нибудь более подходящему — если бы я ещё знал, как его передать.

Провожу ладонью по колену. В ткань въелась пыль, на чистой прежде руке тоже грязь. Прежняя жизнь закончилась со вспышкой. Здесь у меня нет денег, оружия, знакомых дорог или ремесла, которым можно сразу заработать на ужин. Люди дали воды, накормили, пустили под крышу. До неизвестного города полтора дня хорошим ходом, и идти туда придётся без еды и без денег. На таком фоне здешняя дырявая крыша выглядит довольно солидным предложением.

А у деревни стоит мельница. Через семь дней придёт сборщик, и если не приготовить муку, заберёт больше зерна или скот. Я уже видел людей, которым потом с этим жить. Кузьму, сына мельника, женщин у амбара, Тишку. Они мне пока никто, но коровы у них от этого не становятся ненастоящими.

Система — единственный рычаг, который почему-то выдали лично мне. Возможно, он открывает люк над ямой. Другого пока нет. Я смотрю на холодную печь и качающийся стол. Решение можно откладывать долго, только ни дороги, ни еды, ни уверенности от этого не прибавится. Условия мутные; про ответственность хотя бы предупредили.

Никакого великого правителя во мне не обнаружилось. Просто взрослый мужик сидит в чужом пустом доме и пытается начать новую жизнь с того, что ему досталось.

Принимаю.

Ничего не грохочет. Дом не становится дворцом, руки не светятся, с неба не спускается человек с папкой. В открытом окне тот же свет, передо мной та же печь. Стол продолжает покачиваться, когда я задеваю его коленом.

И всё-таки деревня теперь ощущается иначе. Прежде я случайно задевал её край, как нитку, натянутую поперёк пути. Сейчас чувствую контур целиком. Он не показывает дороги и не сообщает, кто сидит в каждом дворе; я просто знаю, где заканчивается владение. Пустой дом тоже внутри. Вот этот, с пылью на столе и соломой, которую Тишка принёс мне под бок.

Появляются строки:

Статус Суверена принят.

Владение учреждено.

Состояние владения: неблагополучное.

Ближайшее значимое событие: княжеский сбор — 7 дней.

Казна Суверена: 100 золотых.

Личный доход Суверена: 0.

Доход владения: 0.

Перечитываю. Сто золотых — особенно приятно после двух пустых карманов. Жаль, я пока не знаю, хватит ли их на целое хозяйство или только на очень красивую луковицу. Доходы нравятся меньше: два нуля. Сотня, похоже, не собирается размножаться, пока я сижу на лавке. И деревня со всеми коровами, зерном и работающими людьми сейчас ничего к ней не добавляет.

Спрашиваю, откуда берутся доходы, где лежит казна и можно ли увидеть золото. Ответа нет, списка покупок тоже. На пол ничего не сыплется. Наверное, к лучшему: я ещё сундук от пыли не вытер.

Ни жителей, ни зерно за меня не сосчитали, о поломке мельницы ничего нового не сообщили. Владение неблагополучное — большое спасибо, это я заметил.

— Ну хоть что-то, — говорю печи.

Дверь распахивается с ударом о стену. На пороге Тишка: запыхавшийся, довольный и, судя по рукаву, так и не добравшийся до матери.

— Там разобрали! Под опорой сломано!

Встаю. Теперь в общем ощущении деревни некоторые места выделяются сильнее: большой дом Кузьмы, амбар, колодец, кузница. Мельница — особенно, как больной зуб. Дорогу к нему всё равно приходится искать обычным способом: иду за Тишкой.

***

У воды лежат снятые доски, клинья и мокрые верёвки. Напор почти убрали, вал держится на временных подпорках. Мужики промокли и перемазались, спорят уже тише. Сын мельника сидит возле разобранной опоры, держа два расколотых куска тёмного дерева.

— Снизу треснула, — объясняет он. — Подгнило, сверху не видно было. Сперва разболталась, потому и стучало. Потом совсем раскололась. Вал просел, зубья закусило.

Говорит негромко, но остальные слушают. Кузьма берёт обломок и проводит пальцем по рыхлой древесине.

— Новую делать.

— И вал поднимать. На место выставлять. Потом внутри смотреть, не сломало ли чего.

— Сможешь?

Парень мнётся.

— Видел, как отец делал. Сам не делал.

— Значит, будешь вспоминать. А мы поможем.

Другого человека, который хотя бы видел такой ремонт изнутри, у них нет. У них — или уже у нас? Я ещё не успел привыкнуть ни к одному ответу.

Спрашиваю про подходящее дерево, и мужчины оживляются. Один помнит заготовку в сарае, другой считает её сырой, третий предлагает снять размеры со второй опоры. Парня опять почти не слышно.

— По одному, — говорит Кузьма.

Замолкают быстрее, чем утром. Я смотрю на колесо, вал на подпорках и расколотое дерево в руках старосты. Внутри контура эта точка словно проясняется.

Мельница.

Состояние: неработоспособна.

Доступно ускорение восстановления.

Сосредотачиваюсь. Вот это уже интереснее. Спрашиваю, как ускорить и сколько стоит, но ни цены, ни условий не появляется. Очень удобное обслуживание: о возможности сообщили, а дальше догадайся сам.

Покупать вслепую не хочется. Сто золотых — всё моё состояние. Вдруг их хватит лишь на одну особенно ответственную щепку? Передо мной всё ещё сломанное колесо, верёвки и люди, которым предстоит работать.

— Что скажешь? — спрашивает Кузьма.

Он ждёт ещё одного полезного совета. Утром я предложил начать с правильного конца; хорошо бы выяснилось, что это было не случайно.

— Сперва решите, из чего делать опору. Пусть он выберет, — киваю на сына мельника. — Потом надо понять, как поднять вал и что повреждено внутри. Не всё сразу.

Кузьма поворачивается к парню:

— Показывай заготовку.

Тот встаёт и впервые сам зовёт мужчин за собой. Я остаюсь возле колеса, глядя им вслед.

Король, значит. Казна — сто золотых, дохода нет, мельница сломана.

Нормально начал.