Король и гения

Глава 1. Уже всё

– Они тебя не любят, – сказала Риен.

Я улыбнулся. Славно день начинается, у гении дурное настроение.

– Подданные не обязаны любить своего короля. Но веселые и даже непристойные истории о правителе - разве это признак ненависти?

– Ты подошел к вопросу не с того конца, – строго заметила невидимка. Вот так всегда, когда мне сильнее всего хочется ее видеть, Рие невидима. – Я сказала лишь, что они не любят тебя, но ни слова о ненависти.

– Так ненависти нет? – не знаю почему, но это снова заставило улыбнуться. – И любви тоже? Что же есть?

– Заговор, – кратко ответила гения.

Захотелось двух разных вещей: громко засмеяться, окончательно прогоняя рабочее настроение и разрушая тишину кабинета, благо наружу едва ли прорвется хоть звук, и молча стиснуть в руке очередной так и не подписанный указ. Рие не способна что-то выдумать.

Значит, есть проблема.

– Низложить собираются? – спросил я, уже не улыбаясь.

– Вроде того, – согласилась гения.

Ладно, оценим товар, как говаривал мой отец, больше интересовавшийся торговлей, чем правлением.

Аней Шаназе – министр левой руки, но для всех просто – Левый – явился незамедлительно. Доложил, как водится, что «в королевстве всё спокойно». Ага, то-то у вас, господин Шаназе, так глаза бегают.

– Хватит, – прервал я доклад, не несущий в себе ничего полезного. – Ступайте.

Он ушел, едва заметно задержавшись на пороге – может, совесть решила проснуться? Если и так, то не до конца: министр вышел и закрыл за собой дверь, а не кинулся каяться или хотя бы предупреждать, что завтра я могу не проснуться. Впрочем, это зависит от того, кто во главе заговора. Если дочь, то да, могу. Хиннани вся в мать-королеву, и при этом ничего не имеет против риска. Если сын… вряд ли. Он, скорее всего, просто отправит меня в изгнание, на худой конец – в башне запрёт. Орше – добрый мальчик, это мой старший был пожёстче, но он погиб на войне. А есть ещё и королева. Она тоже может хотеть единоличной власти, пусть в это как-то не верится. Не замечал в супруге особого властолюбия, но кто знает? Если ухитрился новый заговор проморгать, мог и все остальное не заметить.

Прогулка по дворцу принесла интересные результаты. Во-первых, конечно, народу тьма. Чьи-родственники, срочно вызванные из провинций… вместе с личной охраной, душ в двадцать на каждого высокородного, свита невесты Орше с нею же… итого мы имеем маленькую и нигде не учтенную армию прямо во дворце. Стража… Подозрения не внушает, лица бесстрастные, форма выглажена, при моем появлении как полагается – «Здравашве!» – в смысле, «здравия Вашему Величеству». Но вот что: кое-где стражи многовато, а где-то наоборот, слишком мало. А ведь десять лет назад я сам лично расписал, где и сколько должно стоять!

Зашел на кухню. Повара в суете, им даже здороваться некогда. Их исконная привилегия – заниматься своим делом при любых обстоятельствах, хоть бы наши Двое Богов с небес спустились, или Третий их заменил. Но покормили вкусно, поблагодарил. Хорошее место, королевская кухня, спокойное, несмотря на суету. Поварам, когда они одержимы своим делом, нет дела до заговоров.

Так же, как и королевскому Театру. А пьесу репетировали старинную, про короля-тирана, превращенного Добрым Волшебником в нищего попрошайку. К чему бы это? Да ещё и мораль: «Никакие богатства не сделают лучше черствое сердце, никакие лохмотья не скроют подлинных сокровищ». Чье же черствое сердце должно дрогнуть от их слов?

Ещё раз поднялся по лестнице и спустился по другой. Встреченные придворные улыбались, кланялись, кивали. И если бы гения не сказала, то я не заметил бы ничего подозрительного, а так – кажется подозрительным всё. И все. Фрейлина поклонилась и тут же, вслед мне глядя, зашептала своей подруге на ухо с таким видом, словно знает Страшную Тайну. Слуга замешкался, открывая дверь, из кармана ливреи торчит подозрительный жёлтый листок. Ну, может, из тех, которые в приличном обществе читать нельзя. А в Святилище оказалось пусто, если не считать статуй Господина и Госпожи, Милосердной и Строгого. Интересно, прикажи я поставить тут и статую их брата, Другого, как быстро меня нашел бы первый заговор?

Статуи слишком высокие – пришлось задирать голову, чтобы посмотреть в лицо сначала богу, потом богине.

– Ну, что скажете? – тихо спросил я. – Верные люди защитят меня от мятежников или не стоит надеяться на других?

Разумеется, они не ответят, да и вопрос глупый, но я ненавижу ждать. Сейчас полдень, а осенью день короткий. Дождутся ли заговорщики следующих суток или придут сегодня под покровом темноты? Может, в их планах совсем не это? В любом случае – пусть знают, что я понял, догадался или проник в их тайну. У этих стен, как и у любых, есть уши, и мои слова передадут кому надо. Может, это сделают мои «фантомы», которые следуют за мной всюду, стоит выйти из кабинета, хотя я все же надеялся, что «фантомов» подкупить нельзя, я лично выбирал каждого… Вообще, возможно, я поспешил, и мятежники ещё ничего толком не решили. Тогда мои вопросы подтолкнут их действовать.

«Они тебя не любят», – повторила невидимая гения, на этот раз не вслух. Храм – не кабинет с его звуконепроницаемыми стенами, где можно беседовать открыто.

«И не заметят, если ты исчезнешь», – закончила Рие.

«Заметят, – мысленно ответил я. – Те, кто перестанет получать королевскую стипендию и пенсию, и те, кто приносит мне по утрам указы на подпись, проекты законов и прочее».

Почему-то вспомнилась пьеса. Король-нищий. Сказка есть сказка. Я бы не согласился нищебродить по собственной стране, даже такой благополучной, какой она стала при мне. И на этот случай у меня есть план и путь отступления, да не один. Вопрос – это уже всё или потом можно будет вернуться?

А если меня правда никто не любит, зачем возвращаться?

Для начала я ещё раз прогулялся по дворцу. Беспорядок и лишние люди не кажутся такими уж безобидными, когда знаешь о заговоре. А тут точно что-то было не так.

Можно расспросить Рие, только… она уже дважды спасала меня, рассказав все, как есть, и дважды я казнил мятежников. Хватит. Есть и другой выход.

Вернувшись в кабинет, закончил с указами и попросил позвать ко мне сначала сына, а потом дочь. Орше явился с атласом морей, и мы битый час обсуждали что угодно, только не дворцовые дела и не наши отношения. Мой младший мечтал путешествовать; эта возможность открыта для него и сейчас, когда Кимма, его старший брат, который должен был стать королем после меня, погиб. Только Орше придется часто возвращаться домой и не менее часто менять людей на главных должностях, потому что без его присутствия они зарвутся. И стать жестче – зарвавшихся людей нужно наказывать, чтобы служили другим примером. Для него ли это? Не знаю. Но на охоте он убивает без сомнений и это внушает надежду. И невесту для него подобрали с сильным характером. Может, зря.

– Ты любишь меня? – спросил я, глядя в черные, как у моего деда, глаза сына.

– Конечно, отец, я люблю Вас, – ответил мой сын, стройный темноволосый юноша, совсем на меня не похожий.

– Я спрашивал не об этом, Орше, или не совсем так, – с сожалением сказал я.

Сын заметно занервничал. Через месяц ему исполнится восемнадцать лет, пора думать о серьёзных вещах, например, о власти. Но вряд ли во главе заговора он, хотя и может быть тем, кого прочат на мое место.

– А о чем? Вы спросили, люблю ли я Вас, и я ответил, как думаю.

– Ты думаешь, что любишь меня, или все-таки любишь?

Мальчик, как же легко сбить тебя с толку! Вот сейчас ты изменился в лице, открыл рот для ответа и не нашел что сказать. Надеюсь, из тебя все-таки выйдет неплохой король.

Я отпустил сына, чтобы наедине принять дочь. Хиннани улыбалась и льстила мне – по мелочам и по-крупному. Похвалила союзный договор с соседней страной против общей угрозы с вечно неспокойного Севера, и залог договора, невесту Орше, принцессу соседей, одну из шести. В общем, у младшей мне не пришлось спрашивать, любит ли меня – сама сказала, лукаво улыбаясь, и поцеловала в щеку. Хорошая девочка. Но ей иногда вожжа попадает под хвост. Если Хиннани чего-то желает, то нужно немедленно ей это предоставить. Если желание невыполнимо – она немного изменит его и снова начнет требовать. И в итоге что-нибудь да получит. Боюсь, что Хин пойдет на всё, если задастся целью стать правительницей. Она пошла на всё, чтобы получить редкой породы пса, подаренного когда-то ее старшему брату, Кимме. Даже на маленький заговор, итогом которого стала бы или смерть собаки, или ее переход в руки новой владелицы. Кимма вовремя узнал об этом и предпочел отказаться от любимца в пользу сестры, чтобы сохранить ему жизнь. Странно, но Айал до сих пор предан ей. Впрочем, он же пёс, что он понимает в наших делах? Да, а дочка у меня далеко не красавица. Но тем хуже. Говорят, что некрасивые женщины злее.

А моя королева Елайн – гений красоты. Нежное, тонкое лицо, изящные и при этом сильные руки, не очень высокий рост, и истинно королевское достоинство в каждом движении. Волосы ее – струящийся черный каскад, почти до самых пяток. Девятнадцать лет назад я полюбил ее за невыразимую грацию, с какой она, юная принцесса, двигалась, неся на голове все это богатство. Тогда в ее прическе почти не было украшений – пара гребней да заколки, и блики, игравшие на ее волосах, ослепляли меня больше всех драгоценностей мира. Но любила ли она меня?

– Сначала казалось, что да, – ответила она на мой вопрос.

В покои королевы я пришел сам, не стал звать ее к себе. У Елайн шли очередные чтения заморских романов, но фрейлин я отослал жестом. Заговор заговором, но я все ещё король.

– Ты был единственным, кому я могла на что-то пожаловаться или просто пореветь на твоем плече. Иногда это было очень-очень нужно. Юная девушка в совершенно чужой стране, куда ее привезли и оставили. Насовсем, как потом оказалось. Мои родители просто хотели поскорее сбыть меня с рук и дождались, пока я приживусь в Неште. Пока окажусь тут востребованной. Выйду замуж.

Это я понимал. Сейчас, но не тогда. Девятнадцать лет назад я просто подружился с девочкой, которая выглядела очень одинокой. И предложил ей стать моей женой через год, когда занял трон отца. А девочка возьми и согласись.

– А потом? – уточнил я, на свою голову. Хотя чувствовал, каким будет ответ.

– А потом я поняла, что любовь – совсем не то чувство, которое я к тебе испытываю. Но осталась верна своему королю, даже полюбив по-настоящему другого человека.

Верность Елайн не была для меня новостью, как и ее любовь. Шпионы, сплетники – особенно последние – очень уж хотели «услужить» мне, пока не поняли, что сплетни меня не интересуют и к тем, кто их разносит, я отношусь с брезгливостью. Так что я знал всего два имени из… скольких? Может быть, королева за всю жизнь и любила лишь этих двоих. И оба до сих пор при дворе.

– Спасибо, – я поцеловал руку самой прекрасной женщины в моей жизни и вышел из ее покоев. Было муторно и… странно легко.

«Рие, – позвал я, идя по коридору в свой кабинет – через холлы с придворными, стражами и прочим людом, – почему ты указала мне на нелюбовь именно сейчас?»

На самом деле вопрос должен был звучать иначе: почему именно сейчас я обратил на ее слова столько внимания и задумался о том, любят меня или нет. Но на это гения не могла ответить.

«Время пришло, – коротко сказала она. И вдруг спросила совсем иным тоном: – Что ты собираешься делать?»

«А что я могу сделать, как думаешь? Если они меня не любят, и если у них заговор – не проще ли освободить это место?» – «Ты уверен?» – «Нет, но я зол. Очень-очень зол и потому сделаю, как хочу».

Первое – пара указов, которые должен подписать именно я. Не стоит преемнику начинать со смертных приговоров. Потом подумать, ведь пути назад не будет. Там, где я получил гению, был и второй подарок, амулет Другого. Не знаю, заслужил ли я это, просто прогулявшись босиком по ядовитой траве, чтобы доказать чистоту намерений делегации, прибывшей вести мирные переговоры с вечно с кем-то воюющей Империей, страной традиций и полного презрения к смерти. Но после прогулки император отдал мне амулет и рассказал о нём коротко и очень точно, так, что запомнились не слова, а суть. Надо носить амулет на себе; он впитает то, что имперцы называют «кайн». Потом можно расколоть амулет и кайн станет тобой. Одно время, недолго, я думал подарить амулет Елайн – пусть бы носила, чтобы, если ее не станет, я смог хоть раз, хоть день ещё побыть в ее обществе. А потом я повзрослел и перестал думать о таком.

Хотелось спросить Рие о заговоре. Не кто, а кого – прочат на мой трон. Но вариантов было не слишком много. В прошлый раз это был брат моего отца. В позапрошлый чуть более дальний родственник. Но это всегда родственники. Так что вопрос только один.

«Рие, убить хотят только меня?»

«Да».

Вот пусть они меня и убьют.

Вечерний королевский моцион в дворцовом саду – дело обычное, пусть даже не каждый день на него хватало времени и сил. Вечно торчавшую в холле у кабинета свиту отослал такими словами, каких не понадобилось много. Я не спешил, нет. Лишь немного боялся, что решимость иссякнет, потому что я собирался бросить не только то, что ненавидел, любимое – тоже. И любимых.

По саду со мной гуляли только четверо личных стражей–«фантомов». С погодой повезло – слегка прохладно, была причина прихватить с собой плащ, причём взял я не богатый королевский – прихватил что попроще из той приемной, где просители почему-то то и дело забывают свои вещи. И с капюшоном, который точно пригодится. Выложенная цветными камешками мокрая дорожка мягко, красиво поблескивала в свете повешенных тут и там фонарей. Деревья в саду уже озолотились; ранняя осень – почти всегда золото в начале и тысячи оттенков коричневого в конце. Похоже на жизнь с ее розовыми мечтами, которые быстро тускнеют и рассыпаются сухим шуршащим песком. И если иногда среди них попадаются яркие цветные камешки, то чем, как не ими, мостить тропинку, по которой идешь?

Я свернул к искусственному гроту, сложенному из осколков черного и белого камня. Невысокий, с фонтанчиком у входа грот был местом «тайных свиданий» нескольких поколений моих любвеобильных предков. Примыкавший к стене вокруг дворцового комплекса, он, по слухам, имел тайную дверь, ведущую за стену, в город. Ни на одной из стен не было и следа двери, но патрули все же ходили и с той стороны стены, присматривая за периметром. Я же знал, что слухи не просто слухи, хотя и не пользовался ходом, только проверял иногда, работает ли механизм.

«Фантомов» – после того как позволил им проверить грот – я оставил за дверями, тоже обычное дело, королю из искусственной каменной пещеры деваться некуда, а если все же ускользнет… найдут. Впрочем, зачем королю убегать?..

В гроте красиво – колонны, каменные скамьи с разбросанными подушками, небольшие зеркала в стенах, прикреплённые к камню светильники в ажурных колпаках… Только раз я приводил сюда Елайн – просто рассказать историю этого места, немного таинственную, немного курьезную, со случаями вроде застревания в тайной двери особо упитанной любовницы-горожанки.

«Помочь?» – спросила гения, о которой я на время забыл.

«Позже».

Амулет об пол. Сколько носил, неприятно-шершавый, пористого камня овал, и всегда боялся, что случайно разобью. Сейчас – что не расколется. Но камень, давно переставший быть пористым, словно что-то заполнило его пустоты, разлетелся на осколки. И я почувствовал себя странно, словно внезапно заболел. Шатнуло, пришлось придержаться за стену. А напротив меня, только почему-то спиной ко мне, уже стоял другой я. Когда слабость чуть отступила, я присмотрелся: не знаю, как выглядит моя спина, но эта выглядела гордой. Одежду двойник скопировал в точности, лицо… Почему-то не хотелось смотреть в лицо, словно это могло чему-то помешать. Только в одном из зеркал я видел профиль – такой же, как на монетах. Значит, будет не отличить.

Я постарался подобрать все куски талисмана. Их было на удивление мало. И все время ждал, что двойник повернётся и заговорит со мной, но он просто стоял, не шевелясь, и словно не слышал, как я вожусь за его спиной. Поправляя плащ – хоть как-то скрыть не особо блестящие, но все же слишком дорогие на вид камешки на королевском камзоле гербовых цветов – я не удержался и посмотрел в зеркало.

И не узнал себя в отражении. Даже потрогал щеку. Этот человек с невыразительным лицом и серыми глазами – я? Куда подевалось обаяние черт, синева взгляда?.. вместе с парой морщин, за что спасибо. «Кайн»-двойник взял у меня мою внешность, оставив мне другую? Это насовсем? Сначала я ощутил острое неприятие, но быстро понял – так лучше. Особенно если насовсем. Я хотел побыстрее добраться до убежища, где есть все нужное, чтобы изменить внешность, по дороге скрывая лицо под капюшоном. Теперь можно не особо об этом беспокоиться.

Рие вдруг появилась передо мной в виде парящего в воздухе женского лица с развивающимися прядями волос. Словно девушка плывет по реке с тихим течением.

«Таким ты мне больше нравишься».

«Спасибо, я тебя тоже люблю».

Слабость ушла. И я тоже ушел – сдвинул одну из скамеек, которая была частью механизма – и вся задняя стена грота подалась назад, открывая проход внутрь, в стену вокруг моей резиденции. Там и правда могла застрять горожанка из упитанных, но я вполне успешно протиснулся внутрь, пнул рычаг в полу, заставив стену грота встать на место так же бесшумно, как отодвинулась, и на ощупь отправился искать дверь.

Шагов через двести она нашлась, узкая, выходящая в нежилой переулок, по которому, впрочем, тоже мог гулять патруль.

«Никого нет, можно выходить», – сказала гения, да я и сам это видел через хорошо замаскированное отверстие в стене.

Эта дверь заскрипела, но негромко. Я вышел, затворил за собой и всё же накинул на лицо капюшон. Теперь добраться до убежища со всем приготовленным на этот случай.

Оно находилось в маленьком святилище Третьего у края леса. С тех пор, как в городе жили имперцы, почитающие Третьего наравне с Двоими, жречеству пришлось разрешить строительство храмов вроде этого. Но именно этот мне пришлось защищать, потому что сюда ходили не только имперцы, но и обычные верующие – тайком, вечерами, потихоньку сворачивая с дороги и так же потихоньку возвращаясь. Говорили, что в этом маленьком храме можно попросить Другого о чем-нибудь важном и он обязательно услышит.

Камешки с камзола помогли мне быстро приобрести лошаденку у жадного конюха с лицом пропойцы, уже не особо трезвого, который наутро может и не вспомнить, кому и что продал, особенно если пропьет два моих сапфира. Правда, лошаденка была старая и тощая, но до храма меня довезла.

Тут не хватило бы места для статуй. Их и не было. Только роспись на стенах и потолке, черные силуэты на белом, люди или боги, занимающиеся какими-то делами. Один всегда крупнее - человек, протянувший кому-то руку. Так изображают Третьего, чья главная заповедь – «Помоги себе сам».

Я не стал просить или молиться. Найдя взглядом одну из протягивавших руку фигур на стене, мысленно произнёс слова Другого из старой книги притч: «Свобода – это самое большое искушение». Я готов был искуситься.

Переодевшись в оставленный тут в тайнике костюм небогатого горожанина и затолкав в него королевские тряпки, я набил неприметную дорожную сумку увесистыми кошельками и переложил в новый карман осколки талисмана – почему-то не хотелось оставлять их даже там, где никто не увидит. Напоследок достал из той же ниши зеркало – оно лежало в шкатулке с ножницами, красками для волос и кожи – ещё раз взглянул на свое лицо. Оно так и осталось словно выцветшим и смятым, чужим. Пришлось немного посидеть – снова накатила слабость. А потом я встал и отправился в свою новую жизнь.

Если кто-то видел, как из лесного святилища вышел некий горожанин в моем лице, то вряд ли удивился. Ещё один, которому что-то надо от Другого, только и всего.

Пару раз я уже говорил себе спасибо, а сегодня вечером – за хорошие дороги и отличные карты, одну из которых прихватил с собой. В ближайшем селе приобрел коня чуть получше, хотя тоже немолодого. Через час езды нагнал торговый обоз, и дальше ехал с ним, подарив старшине обоза коня и немного приплатив.

Снова сделавшаяся невидимой гения все это время молчала, понимая, что я не особо нуждаюсь в компании и разговорах. И только когда ложился спать в палатке остановившегося на ночь обоза, пожелала мне доброй ночи.

Утром, умываясь водой из таза, снова рассмотрел себя. Харизматично-внушительный королевский облик потерян, впрочем, он тоже не был особенно привлекательным. Будь иначе, Елайн могла бы увидеть во мне не просто друга, и ревела бы на плече у кого-то ещё, а со мной гуляла под лунами. Теперь я и вовсе обладаю самой заурядной внешностью, в любом городе половина мужчин подойдет под мое описание. А по «достоверке», со всеми печатями, но все равно, конечно, фальшивой, я теперь Кирне Алой, а эта фамилия из самых распространенных. Захотят найти – устанут искать.

Но что-то очень уж давно молчит моя гения, а я думаю только о себе.

«Не грустишь?» – спросил, стараясь мысленно передать беспокойство.

«Нет причины. Ты жив».

Сердце на миг замерло.

«Всё уже случилось?»

«Наверняка. Подождем. Дурные вести летят быстро».

Если и знает больше, то не хочет сказать. А я до сих пор не имею понятия обо всех ее возможностях, кроме умения принимать любую форму, делаться материальной или невидимой и неощутимой. Да ещё она читает мои мысли и большие расстояния для неё такая же проблема, как для обычного человека – сразу не преодолеть.

Впрочем, нынешнее не такое уж и большое, сутки пути. Гения одолела его вместе со мной невидимкой, неслышно парящей рядом.

«Можешь сказать одну вещь?» – момент показался мне удобным для нового вопроса. – Как думаешь, правильно ли я поступил?»

Вот что точно гения может, так это передать свой гнев так, что ощущаешь его как пощечину.

«Сколько раз тебе говорить, чтобы никогда и ни у кого не спрашивал, правилен ли твой выбор! – услышал я. – Откуда другим это знать?»

Что верно, то верно.

Глава 2. Раньше, чем позже

Двое суток, до вестей из собственного замка, я прожил без труда, больше не стараясь запутать возможных преследователей. Слишком люблю комфорт, чтобы разрешить себе страх.

На третьи мы встретили глашатая, одного из тех, кто по разным городам сообщают о важных новостях. Он и сообщил: король Кирне умер – причина, правда, не называлась; королева стала регентом, через месяц Орше займет трон. Я мысленно пожелал сыну удачи; он хорошо обучен, а Елайн будет рядом, она мудра. И свободна – сможет выйти замуж за кого-то из тех двоих. Она заслужила счастье… Сейчас главное, чтобы заговорщики не вздумали покушаться на принца. Но может, они хотели именно Орше на троне?

«Куда мы теперь?» – спросила гения, когда я расстался с обозом на следующей же стоянке.

Я задумался. На выбор имелось два домика в разных городах, приобретенные после второго и третьего заговоров – совершенно пустой, даже без мебели, и полностью обставленный, находившийся под присмотром доброй старушки, пока она не умерла. Оба я купил с помощью гении, нашедшей их для меня и помогавшей провернуть сделку тайно. Поселить в одном из них одинокую старушку тоже предложила она, и порой навещала ее. Рие любит делать обычные для других вещи, и необычные – тоже. Иногда она сопровождала меня на светских приемах и праздниках, принимая вид очень высокой коротко-стриженой девушки-придворной, одной из многих. Немного рискованно, придворные, особенно дамы, всё замечают; но видя, как это радует Рие, запретить я не мог. На охоте она могла обернуться гончей и бежать с другими собаками, или птицей сидеть на моем плече. Пару раз приносила еду с кухни под видом поваренка… и почти никогда ничего не ела сама.

Ближайший городок, где ждал меня меблированный дом, назывался Элкай, и до него я добирался ещё сутки. Хороший маленький город. Прямые улицы, одна переходит в другую совершенно естественно, нет домов выше трех этажей и ничто не закрывает неба. Живи себе и живи; золота, прихваченного из дворца, хватит надолго, правда оно все равно закончится, и найти работу стоит раньше, чем это случится. Бездельники подозрительны, наводят на мысль о несметном богатстве, позволяющим жить, не трудясь, и привлекают внимание лихих людей. Не факт, что меня захотят ограбить, но зачем рисковать? Пусть даже по легенде, заранее рассказанной генией старушке-смотрительнице, чтобы та рассказала всему городу, я и «сестра» – мещане из столицы, внезапно получившие наследство, а дом куплен для собирающейся замуж «сестры». Решили переехать из дорогой Реньи в скромный и более дешёвый Элкай. С легендой про «замужество» мы покончили ещё в прошлом году, когда Рие пожаловалась старушке, что жених оказался неверным, чем вызвала большое сочувствие.

Я погулял немного, просто так, для удовольствия, потом спросил у прохожего дорогу и вышел на улицу Часов, к своему дому.

Нравившийся по рассказам гении, он не разочаровал и увиденный своими глазами. Госпожа Ройи держала жилище в таком порядке, что даже спустя месяц после ее ухода к богам, оно оставалось уютным и приветливым. Старушка–смотрительница любила порядок, для неё означавший, видимо, и ничего лишнего. Его и не было. В комнатах, большой гостиной или обеденной зале и спальне – минимум мебели, не новой, но без царапин, в кухне – угол с печью, шкафы для продуктов, стол и стулья. Чулан хранил нужные всякому хозяину веник, ведра и прочие вещи в том же роде, а заколоченный чердак я вскрывать поленился, да и зачем? На комоде – единственным украшением его были резные деревянные круги, на которых крепились ручки, – нашлась пустая деревянная шкатулка, ящичек с плотной крышкой и гладкими стенкам; я положил туда кошель с деньгами и осколки талисмана, не зная, что с ними делать теперь. В нижнем ящике – несколько предметов, видимо, оставшихся от прежнего владельца: книжка, какая-то игрушка и целый набор раковин – плоских, острых, лихо закрученных, белых и полосатых. Я не стал пока трогать их, но положил рядом остальные кошели, хотя стоило, пожалуй, припрятать такую сумму понадежнее.

К дому примыкал сад, крошечный, но тоже очень ухоженный. Яблони и, кажется, вишня. Терпеть не могу вишню, но ее любит Рие. Вот гению и попрошу весной ухаживать за деревьями. Хорошо, что сейчас осень, и не придётся так вот, сразу, заниматься незнакомой работой.

Хотя нет, придётся – пыли было многовато. Я убедился, что дрова для печи есть, разжег огонь, согрел воду и начал бороться за чистоту.

* * *

За две недели я переделал кучу дел. Проветрил дом и окончательно избавил от пыли, с помощью гении наменял меди и серебра в соседнем городе – не хотелось привлекать внимание, рассчитываясь одним золотом. Перезнакомился с половиной городка, более-менее знакомого по рассказам Рие. Посетил могилу старушки – ее похоронили за деньги соседей и друзей, – облагородил ее сделанной на заказ маленькой статуей горюющей богини, чем, кажется, заслужил уважение жителей Элкая; во всяком случае в мясной лавке и кондитерской мне чаще стали предлагать товар со скидкой. Обзавелся небольшим гардеробом и убедился в том, что в замке дела идут хорошо. Да, мой сын – объявленный наследник, а королева – регент на ближайший месяц, до дня его восемнадцатилетия. Короля Кирне пышно похоронили в склепе. Вот и ладно. Никто не будет меня искать, можно не ждать незваных гостей.

Но на третью неделю я все же дождался такого.

Поздно вечером в дом постучали. Я открыл дверь, услышав красивый юный голос, вежливо спросивший, можно ли поговорить со мной о «маленьким добром деле». Гостья, молодая девушка, выглядела немного усталой, я предложил ей войти.

Девушка не отказалась от приглашения, проследовала за мной в залу и выбрала самое удобное из двух кресел. Пришлось сесть во второе. Но так лучше – свет от ближайшей лампы как раз позволял как следует ее рассмотреть. Невысокая, с крепкой фигурой, хотя одежда маскировала это слишком хорошо – просторные штаны с широченным поясом, рубашка на размер больше, чем надо, а сверху жилетка, по виду – мужская, все создавало вид небрежения к своей внешности. Лицо, длинное и скуластое, больше подошло бы мальчишке, но глаза цвета ореха слишком красивы для мальчика.

А ещё она была маленькой, так что в моей совсем небольшой гостиной сразу потерялась.

– Я Лив, – представилась она наконец. – Занимаюсь делами нашего Приюта. Скоро праздник Белых Звезд… Вы не хотели бы взять в дом на дни праздника приютского ребёнка?

Хороший обычай, и я не назвал бы это доброе дело маленьким. Детей из приюта можно взять домой на несколько дней на любой праздник и нередко случается, что они потом там и остаются.

– Хочу, – ответил я и, подумав, добавил, – можно даже двух.

Над моим плечом невидимая гения издала удивленное «О!».

– Ты сама тоже из Приюта? – спросил я.

– Конечно. Только я уже могу помогать, – Лив рассмотрела меня, и, кажется, ничего интересного не нашла.

– Не голодная? – поинтересовался я.

Гостья пожала плечами, не обидевшись на предположение, что человек из дома приемышей обязательно должен страдать от голода. На самом деле королевская казна обеспечивает все приюты в стране, но деньги нередко оседают в карманах содержателей приюта.

– С удовольствием выпила бы цветочного чаю, если у вас есть.

И вскоре мы сидели в той же зале и пили чай. Заварила его сделавшаяся на время материальной Рие – у меня получается не лучше, чем если бы осенние листья в чайник бросил, как говорит гения.

Но надеясь на разговор, я ошибся: Лив просто пила чай, даже по сторонам не сильно смотрела.

– Я знаю, что вы только что переехали… Но может, кто-то даст вам рекомендацию? – спросила она, наконец. – Обязательно нужен тот, кто за вас поручится.

– Пока некому. Соседи меня толком не знают, а родных тут нет.

«Она что-то скрывает» – сказала гения безмолвно, и я ответил мысленно: «Как каждый человек. Вот мы с тобой, например». – «И тебе не любопытно?». Я так же мысленно усмехнулся: «Немного. Но толку мучиться вопросами, на которые мне никто не ответит?» – «Любишь ты себя...» – проворчала Рие. «Конечно, люблю, – немедленно согласился я. – И тебя тоже, кстати».

– А чем вы занимаетесь? – спросила гостья.

– Хм... живу, как и любой человек. А если речь о профессии…

Я помолчал. Слишком скоро приходится выбирать, чем станет заниматься бывший «столичный гость». И не хочется врать девочке, которая занимается делами Приюта.

«Поиграем?» – вопрос гении врасплох не застал, я видел только один выход – пусть Лив сама назовет подходящую профессию и принял предложение Рие: «Да. Действуй».

И тут же подначил Лив:

– Угадаешь?

Девочка оживилась:

– За сколько попыток?

– Да хоть за сколько, – по сути, это мне нужно было, чтобы Лив угадала, потому и согласился бы на любые условия.

– О, – гостья подумала минутку и приступила к делу. – Сначала область. Это не связано с торговлей. И с путешествиями тоже нет. Вы сидите на одном месте. Так?

– Так, – я кивнул, но подумал, что она, пожалуй, угадает мою реальную профессию, впрочем, бывшую, если правление называть профессией.

– Это то, на что нужно терпение... Чеканка, например? Нет. Переписчик? Библиотекарь? А! Ученый!

Я мысленно примерил на себя названное и покачал головой:

– Неа.

– Тогда учитель? Мастер по росписи посуды или художник-иллюстратор? Музыкант? Поэт?

И эти профессии никак мне не подходили. Ну же, девочка, помоги мне выбрать!

Я ощущал уникальное и совершенно потрясающее чувство – вдохновение, обычный подарок гении. Обычный, да, но от этого не менее желанный и уникальный. Каждый раз по-разному, каждый раз – для чего-то нового... «Спасибо» – безмолвно сказал я Рие, ощутив в ответ новую волну вдохновения.

– А что имеет для вас значение? – спросила девочка.

Ее глаза горели... Не азартом, нет. Тоже вдохновением. Какая разница, что Рие – не ее гения? Она делится собой со всеми, кто рядом.

Я перебрал, как бусины на нити, разные вещи, которые когда-то были важны для меня. Истина. Любовь. Власть. Надежда. Удача. Возможность. Право на ошибку. Тепло и свет. Комфорт. Крепкий сон. Мда, как-то слишком быстро я спустился от вещей возвышенных к самым простым. Но, по сути, все это лишь слова. Можно прожить и без крепкого сна, без удачи и тепла. А вот без слов для всего этого – вряд ли.

– Слова, – сказал я, почти уже уверенный, что ответ – тот самый, – для меня важны слова.

– Вниматель, – уверенно заключила девочка. – Вы вниматель.

И это слово ударило меня, ударило изнутри не болезненно, а ощущением счастья – так сильно, что едва смог кивнуть.

– Хорошо, – неизвестно что одобрила девочка и встала. – Ухожу. Спасибо.

Я был слишком погружен в себя и взволнован, чтобы возразить, и только выпустив ее за дверь, вспомнил, что почти ночь, и погода ещё та. Но Лив прошла по тропинке и закрыла за собой калитку и возвращать ее после этого я уже не решился.

– Значит, вниматель? – спросила появившаяся во плоти Риа.

– Выходит, так. Интересно, что из этого выйдет?

– Увидим, – тоненькая девушка с прозрачным взглядом исчезла, а над ухом у меня прозвучал слегка ехидный голос: – И скорее раньше, чем позже.

* * *

«Раньше» оказалось прямо с утра. Я прогулялся до кондитерской на улице Мягкого света, поболтал с госпожой Си, ее хозяйкой, купил немного печенья с орешками и медом, а вернувшись, застал у двери пожилого господина. Его седые волосы были всклокочены, глаза беспокойно бегали, руки дрожали. Он держал сверток, который немедленно протянул мне, едва не уронив. Бумага с масляными пятнами, перевязанная шнурком и запах печева... Кажется, об обеде можно не беспокоиться.

– Доброго утра, господин вниматель. Вот, примите пирожки, моя сестра напекла. Вы свободны в этот час?

– Свободен, – я взял сверток, оказавшийся теплым, отворил калитку, впустил гостя и вошел сам, сначала во двор, а потом в дом.

А ведь прибраться пора. Для меня самого и так сойдет, а вот для гостей недостаточно такого полупорядка.

Человек присел к столу, а я сходил на кухню и оставил пирожки на ещё теплой с завтрака печи, чтоб не остывали. Вернулся к седому, тоже сел.

И началось. Без единого слова с моей стороны он принялся рассказывать, вернее, пытался: начинал, бросал, начинал снова. О том, что видел, знает, понимает. Всё, что я мог – делать спокойное лицо и кивать. Ну и думать, а не зря ли выбрал такую профессию. Вроде бы ничего такого, нужно просто выслушать, возможно, посочувствовать. Говорить я умею и что сказать найду всегда. И все же что-то смущало. Может, обман – я же не учился на внимателя... впрочем, как и на кого-то ещё, кроме властелина целой страны, но это включало многое. Я мог бы стать, например, учителем истории или счета, или даже законником. Хотя для последнего стоило заранее запастись дипломом об окончании нужного университета. И, пожалуй, законник – слишком большая роль, и не слишком нужная в небольшом городе, вроде Элкая. Посмотрим, насколько тут нужен вниматель.

«Ты не разбогатеешь, – явно услышав мои мысли, заметила гения. – И будет трудно заводить друзей и не завести врагов».

Наверное, и это последнее беспокоило меня тоже. Придется узнавать тайны и держать их при себе, а кроме того, отличать общение с друзьями и разговоры с клиентами, нуждающимися в утешении. Кажется мой первый гость и пытался поведать мне чужие тайны. Кто-то украл чужой зонт из театрального холла, никто не видел, но ведь украл. Другой обманывает жену, а жена обманывает его, но реже. Третий просто дурак…

Господин, сидевший передо мной, нуждался во внимании очень сильно. И кажется, в утешении, потому что чем дальше, тем больше он мрачнел и чаще умолкал. Но я вдруг понял, что не умею утешать. Убеждать – да, ставить перед фактом, давить… Но утешать... бывало – только с моими детьми и женой, но нечасто. Утешение – не то, что может себе позволить король.

«Я помогу?» – спросила Рие. Помощь уже была нужна. Я не знал, что делать, а гость все чаще останавливался и умолкал, глядя на свои руки. Рассказ закончен или он не решается его закончить? Моему первому клиенту нужны какие-то особенные слова?

Вдохновение накрыло меня, но не так сильно, как в прошлый раз, а мягко, тихо. Успевая привыкнуть, я ни на миг не терял трезвое осознание окружающего. И когда сила впиталась в душу, понял, что надо делать.

Не так – мы поняли одновременно, и я мой гость, которому досталась толика вдохновения.

– Можно мне чего-нибудь выпить?

Но я уже поднимался с места. Выпить – он имел в виду вино, но вина в доме нет. Чай заварить недолго, и гость получит желанную передышку.

От чая он не отказался, но сделал только глоток и вряд ли заметил вкус – зато чашку из рук уже не выпускал. Запомнить на будущее и положить на стол какой-то предмет, чтобы посетители могли чем-то занять руки.

Гость легко и даже торопливо продолжил рассказ – словно открылось окно, куда хлынул воздух, давший ему отдышаться. Отвлечение вместо утешения… И говорил он теперь не о чужих тайнах, а о впечатлениях, причём приятных. Через полчаса он закончил и покинул мой дом.

– Поздравить тебя с удачным началом? – спросила гения.

– А оно удачное? – подхватив поднос с чашками и чайником, я унёс его на кухню. Надо бы помыть посуду да подмести. А ещё лучше – кое-что перекрасить и переставить. Ещё вчера полностью устраивавший меня дом перестал нравиться.

Нагрел воду и помыл посуду, потом вытащил из кладовки веник и подмел, взялся за мытье полов. Пока не занимаешься уборкой, кажется, что дом небольшой... И когда ею занимаешься, очень уж хорошо думается.

– Интересно, откуда этот господин узнал, что я вниматель.

– Ты бы тогда уж закончил фразу, – проворчала Рие, висевшая в воздухе сиреневым облаком и наблюдавшая за мной. – Откуда узнал он, если ты сам про это не знал ещё вчера. Ну, у нас имеется ещё и Лив.

Я чихнул – поднятая пыль висела в воздухе. Пожалуй, сначала надо было побрызгать всюду водой.

– Тогда вопрос не «откуда», а «зачем». Зачем она рассказала.

– Возможно, хотела помочь найти клиентов. Но мне все ещё кажется, что девочка что-то скрывает.

– Подозрительная у меня ты! – пошутил я и понял – обидел.

Рие помолчала.

– Прости. Ты права. – Я на время отставил веник. – Но и я прав тоже. Все что-то скрывают. Вопрос лишь в цели. Не думаю, что у Лив она дурная.

– Не забудь, что я думала иначе.

– Не забуду. Не сердись. Лучше помоги с уборкой.

Это была совершенно безнадежная попытка отвлечь гению, но она неожиданно оправдалась.

– Уборка? А это интересно?

– Да. Ты даже не представляешь насколько.

Вдвоем мы закончили часа через два. Хотелось сделать все как следует – нечто вроде оказания чести дому, который стал моим. Гения взялась смотреть мои запасы и немедленно обнаружила острую нехватку свеч и горючки для ламп. И потребовала купить. Я пообещал, собрался и почти вышел.

У распахнутых дверей обнаружился посетитель номер два – очень юная женщина, почти ребёнок, но с малышом на руках. Я впустил ее, вышел на кухню и вернулся, принеся чай на подносе. Но ни он, ни предмет, который можно вертеть в руках, не пригодились.

Это было и труднее, и легче, чем в первый раз. Девочка просто тонула в своем рассказе, захлебывалась им, но при этом рассказывала последовательно и не перескакивала с одного на другое. Суть была проста: «Мой муж уходит, а когда возвращается, то он совсем чужой». Что я мог ей сказать? Наверняка измена делает людей чужими, как и многие другие вещи. Ребёнок спокойно спал, хотя мне казалось, что иногда она стискивает его слишком сильно. Потом посетительница ушла, а я нашел лежащую у порога коробку с игрой – «Свет и Тьма». Карта игры была вышита на куске тонкой кожи яркими нитями и явно мастером своего дела, фишки и значки из кости, и я никогда не видел такой искусной работы. Если продать, пожалуй, можно выручить не меньше полусотни серебряных.

Я поторопился посетить свечную лавку, пока ещё кто-нибудь не пришел к новоявленному внимателю. Лавка называлась пышно и пафосно – «Дух Света», и лавочник, больше похожий на короля, чем я сам когда-то был, соблазнил меня покупкой сразу сотни свечей и десятка бутылей хорошей горючки для ламп. Вернее, обещанием, что самому тащить все это не придется – вечером его сын привезет все на тачке. Это и решило дело, я хотел прогуляться, и не ходить же нагруженным? Но обо всем договорившись, за все рассчитавшись и собираясь уходить, я увидел на стене у самой двери картинку-чеканку на меди – лицо юноши в профиль – и остановился. Юноша показался слишком, нечеловечески серьёзным… и каким-то знакомым.

– У моего прадеда был свой гений, – не преминул похвалиться королеобразный лавочник. – Вот такой, как на картинке.

Я готов был поверить. А хозяин «Духа Света» добавил:

– Прадед спас мою прабабку от разбойников и тогда к нему пришел гений и помогал во всем до конца дней.

Я мысленно усмехнулся; стандартная ситуация и вера – гения надо заслужить героическим поступком… Это дополнение разубедило бы меня в правдивости рассказа… если б не портрет. Он точно представлял не человека и чем-то напоминал Рие. Легенды – хорошая вещь, только из-за них забывают правду.

А ещё они часто диктуют нам поведение. Гениями не принято хвалиться; я рассказал о своей только отцу. А он посоветовал скрыть: «Гения сможет узнавать то, чего никогда не узнал бы ты». Тайна оправдалась – предупрежденный Рие, во время первого же заговора я успел скрыться и поднять резервный полк личной гвардии, безоговорочно верный только мне.

Первые несколько лет я знакомился с Рие и ее возможностями, но никогда не спрашивал, что она такое. Теперь могу найти время и решимость для таких расспросов.

Но ладно, раз руки свободны, иду гулять.

Я рассматривал город, бродя по улицам, пока не начали уставать ноги. А на обратном пути остановился, поймав взглядом удивительное объявление на листке радужной бумаги, висевшее на «вестовой стене»:

«ТОЛЬКО ЧЕТЫРЕ ВЕЧЕРА!

МАСТЕР СВЕТА

И ЕГО НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ЧУДЕСА!

В ЕГО РУКАХ ПЕСЧИНКА СТАНЕТ ЗВЕЗДОЙ!

ИЛЛЮЗИОНИСТ-СИЯНЩИК ОСВЕТИТ ВАШУ ЖИЗНЬ!»

В самом низу стояла сегодняшняя дата и подпись: «Гостиница «Поток и Пламя», пять часов вечера, вход – 2 лима».

– Ого! – невольно возмутился я.

Два серебряных – это было много. Вход в театр стоил самое большее лим, но там ведь выступала целая труппа, а здесь – один человек неизвестной мне профессии «мастер света».

Но стало любопытно. Вернувшись домой, я немного передохнул и пообедал, и отправился искать «Поток и пламя».

Глава 3. "Ты похож на короля"

В гостинице, где все, что могло, сверкало и блестело и все что не могло – тоже, уже собралось нимало народу. Столы и стулья были расставлены вдоль стены большого зала, освобождая место в центре, правда, не очень большое. Я занял чуть ли не последний оставшийся столик, заказал фруктов, послушал барда, певшего что-то не запоминавшееся насчет «Три дамы разных возрастов любили с мёдом чай». Все явно ждали сиянщика и коротали время, как могли. Кое-кто принёс развлечения с собой, как компания из двух мужчин и женщины в мужском платье – они бросали разноцветные треугольники фирна; щелчки пластинок о дерево стола звучали так, что снующие между столиками служанки вздрагивали и косились на играющих. Я рассматривал место. Вряд ли гостиница была дорогой, но своеобразной – точно. По стенам псевдоколонны, вроде бы и лишние здесь, но смотрелось почему-то хорошо. На потолке над каждым столиком нарисована целая картина. Река и закат или море и закат, словом, обязательно вода и пламенеющее небо. Налюбовавшись вдоволь, решил ещё понаблюдать за собравшимися зрителями, но тут как раз всё началось.

«Иллюзионист света» спустился вниз с маленьким квадратным чемоданчиком из дерева, ярко расписанным цветными треугольниками. Ещё не старый, лет сорока семи, грузноватый, с очень яркими глазами; такие бывают у счастливых людей. Сценический костюм представлял собой обычный наряд горожанина, кроме, разве что, жилетки, с такой вышивкой, что я чуть не пропустил начало представления, рассматривая яркие, переплетающиеся вроде бы хаотично, но на удивление логично нити… Вернее, особой логики во встрече и расставании красных, синих и золотых нитей я не видел, но чувствовал – она есть, и очень хотел ее постичь… Оторваться от рассматривания удалось с трудом.

Пока я искал логику, среди залы поставили маленький столик, на нём свечу в подсвечнике; рядом небольшой табурет, на который иллюзионист и поставил чемоданчик. Никаких слов, никаких объяснений или интригующих тайн – он просто открыл свой «ящик путешественника», немного погрел ладони у пламени свечи и взял в руки какую-то вещь из чемодана, что-то маленькое. Из рук иллюзиониста тотчас протянулись вверх и в стороны тонике острые лучики света, розовые и алые, пульсирующие в неровном ритме. Сиянщик повернул вещь, которую держал в ладонях, и лучи заплясали, вычерчивая в воздухе сияющие дуги. Изумительно красиво, полный до отказа зал наполнился восхищенными ахами. Перебирая пальцами вещицу, иллюзионист заставил лучи вспыхивать и гаснуть, сплетаться, расплетаться, дышать.

Потом он положил штуковину обратно в чемодан и достал другую. На этот раз я увидел, что это детская игрушка, деревянный волчок. От игрушки в воздух прянули озорные рыжие завитки, потом они превратились в зеленые «щетинки» на конце каждой из которых расцвел алый цветок.

Следующей вещью была фарфоровая чашка с отколотой ручкой. Над чашкой зависло лицо женщины потрясающей красоты, сияющее радостью и готовым вырваться смехом…

Представление длилось и длилось. Под потолком танцевали маленькие планеты, вокруг которых порхали огненные мотыльки и голуби, оставляя в воздухе светящийся след. Пронзительно зеленое око глянуло на всех, когда сиянщик взял в руки сплетенную из веревочек сову; целое представление развернулось, когда он поднял со дна чемодана сразу два предмета – клубок с воткнутой в него спицей и медный браслет с вставками из какого–то камня – полыхнуло голубым и алым, как рассветное небо, и в самом деле алого становилось все больше, оно вытесняло голубое. И даже после того, как сиянщик положил эти вещи, иллюзорный рассвет ещё долго горел в воздухе.

Я забыл о гении. А она, судя по ощущению присутствия, была тут тоже и все видела. Но почему-то без слов, хотя обычно не стесняется комментировать. Я даже забеспокоился. Мысленно спросил: «Тебе не понравилось?». Она долго молчала, потом ответила: «Нет, почему же…» – и снова затихла.

Как раз в этот момент представление закончилось, иллюзионист вернул в чемодан последнюю вещь и начал говорить о том, что человека тоже можно заставить светиться, и пригласил желающих. Первым к нему вышел толстячок в аляповато–ярком наряде. Сиянщик коснулся его виска. Слабая бледная вспышка озарила залу и тот же погасла.

– Прошу прощения, господин, в вас очень мало сияния, – сказал иллюзионист.

Толстячок явно обиделся.

– Как же так, господин сиянщик? Вы извлекали свет из поломанной чашки, из камня и сухой ветки. Что же, я хуже всех этих ваших игрушек?

– Эти игрушки я собирал по всему свету, – строго заметил иллюзионист. – Сияют не они, а их сущность, след, который оставили на вещах хозяева или истории с их участием. Вот, например, монетка, – он достал из кармана серебряный кругляш. – Сейчас она не светится. Прошу, возьмите ее.

Толстячок принял монетку в свои руки, недоуменно глянул на иллюзиониста.

– А теперь давайте обратно, – сиянщик взял лим, и алая пульсирующая лоза обвилась вокруг его руки. – Это ваша обида, господин. Надеюсь, она не будет долгой.

Он сжал руку, и сияние погасло. Пристыженный толстячок вернулся на свое место.

Однако! «Мастер света» рискует распугать своей откровенностью всех зрителей. Или наоборот – привлечь их.

– Есть в этом зале ещё храбрецы? – с улыбкой спросил иллюзионист.

Храбрецов хватало, несмотря на конфуз толстячка. Но и конфузов больше не было. Пожилой мужчина, вышедший из-за соседнего столика, полыхнул пронзительно синим, тонким узором, родившимся из единственной сияющей точки, распустившимся как цветок из бутона; девушка в платье служанки поразила всех оранжево-золотистым полем, над которыми парили звезды, волны ходили по нему как по морю; азартная женщина в мужском платье, что играла в фирн – ее вытолкнули вперед товарищи – от прикосновения сиянщика брызнула в стороны мириадами радужных колец. Она очень смутилась и тут же вернулась за стол, выговаривая решившим похулиганить друзьям.

И тут из-за спин зрителей вышла гения, принявшая привычной для меня и себя вид, короткостриженой худышки.

– А можно мне?

Сиянщик кивнул и взял ее за руку.

Что-то вспыхнуло, зазвенело и опять вспыхнуло, так ярко, что снова пришлось зажмуриться. Кто-то из зрителей энергично высказался на том языке, от которого остались лишь бранные слова. Но открыв глаза, я не увидел нового чуда. Не было вообще ничего, никакого света. Все ждали, кое-кто тер обожженные первой вспышкой глаза, но ни волн, ни звезд, ни цветов под потолком не рождалось. На миг я подумал, что это правильно; гения только дает вдохновение, счастье видеть окружающий мир ярким, но для неё самой он тускл – это было единственное, что я знал точно, потому что она сама рассказала почти сразу. Может, это и правильно, но несправедливо.

Сиянщик отпустил руку гении. Мне подумалось почему-то, что она немедленно сбежит – скроется с глаз, а потом примет свою обычную невидимую форму. Но она не спешила, сказала сиянщику несколько слов, в ответ на которые он кивнул и только тогда ушла за спины толпы. Я мысленно позвал – она не ответила. Ну что же, доверяя ей, не стану пытаться добиться отклика любой ценой. В конце концов она свободное существо и личность.

…Хотя кто-то может думать иначе. Я много слышал о тех, кто всячески использует гениев, для очень разных вещей. Самое просто – шпионство или убийства. Не представляю, что должна ощущать гения, посланная убить, скажем, конкурента в торговом деле. Рие не хрупкая впечатлительная девушка и не ребёнок, и все же для меня она женщина, а с женщинами я привык обходиться мягко и с почтением. Может, это и помешало Елайн в меня влюбиться, а не только одна неприметная внешность. Может, нужен напор, показная храбрость? Один из тех, кого она любила – генерал моей армии, однажды перевернувший исход сражения. Второй, как ни странно, архивист. Значит, я для неё недостаточно отважен или начитан?

Хотя нет, на самом деле ничего это не значит, кроме того, что я до сих пор люблю Елайн.

Когда все стали бросать монетки в коробку, которую подносил зрителям сиянщик, я кинул золотой. Может, зря, обратил на себя внимание. Но мне показалось, что чудо стоило намного больше.

Выйдя на воздух, под голубое небо, я вспомнил почему-то о Лив и ее предложении. Что ж, в самом деле можно взять в дом ребёнка, хотя насчет двух я, конечно, погорячился.

Приют нашел без труда. В приемную меня проводил суровый на вид страж, там встретила тоже суровая госпожа, высокая и худая дама лет сорока.

– Здравствуйте, я Кирне Алой, хотел бы взять ребёнка на праздники. Ваша девочка, Лив, вчера заходила ко мне.

– Здравствуйте, – ответила она, садясь за стол и жестом предложила мне устроиться в кресле напротив. – Я Готти Илеш, Заботливая этого приюта. Кто-то в городе может дать вам рекомендацию?

Заботливая – это, кажется, та, что заведует приютом. А вот про рекомендации я так ничего и не придумал. Признался:

– Рекомендаций нет. Я в городе только месяц. Но обещаю, что не обижу ребёнка.

– Наши правила запрещают давать детей людям без рекомендаций, – в общем-то она говорила правильные вещи, но при этом на лице Заботливой я читал и другое: госпожа Илеш может отдать ребёнка и так, если… что? Если я покажусь ей достойным этого? Ну, попробую.

– Совершенно верное правило, госпожа. Только ведь главное не правила, а счастье ребёнка, правда?

Ей пришло кивнуть. Будем считать это первой победой. И закрепим:

– Я могу оставить денежный залог… – Ее глаза тут же отразили подозрение и как бы не презрение. Ошибся. Попробую исправить: – Я сделаю все, что вы скажете. Но если сделать ничего нельзя, не буду спорить.

Она задумалась, но не недолго.

– Можно сделать так: младший ребёнок и старший, который за ним присматривает, пойдут с вами, оба. Чтобы если что-то будет неправильно, большой увёл маленького обратно. У вас есть пожелания? Хотите взять мальчика или девочку?

– Наверное, девочку. Или нет, – я подумал о Лив с ее тайной. – А ваша вчерашняя посланница тоже за кем-то присматривает? Может быть, её и её подопечного?

– Можно.

Она встала и выглянула в маленькую дверцу, прятавшуюся за гобеленом. Попросила кого-то:

– Позови Вьюту. – Потом повернулась ко мне. – Нужно подождать. Пусть ребёнок сам скажет, что согласен, но вы можете ей и не понравиться.

Я кивнул, рассуждая о том, что мнения Лив, видимо, никто спрашивать не собирается.

Гобелен откинулся, вошла девочка лет семи, из тех, неприметной внешности детей, из которых вырастают настоящие красавицы.

– Вьюта, это господин Кирне. Хочешь пойти к нему на праздники?

Девочка серьёзно осмотрела меня с ног до головы.

– Хочу. – Изобразила поклончик в мою сторону. – Я Вьюта, это от слова «вьют» – трава.

– Я Кирне… дядюшка Кирне…

– Ты не похож на дядюшку, – перебила она. – Ты похож на короля.

Бам! У меня в голове загудело. Вот так вот сразу…

Неверно, на мое счастье, истолковав мою остолбенелость, госпожа Заботливая строго сказала девочке:

– Вьюта, ты читаешь слишком много сказок. Все вокруг не могут быть принцами, королями и волшебниками! – потом повернулась ко мне. – Она постоянно выдумывает, но безобидно. Вчера назвала нашего повара Великим Волшебником, а неделю назад носилась с мыслью, что одна из воспитанниц – потерянная дочь дракона.

Я понимающе кивнул – дети есть дети, их мир яркий сам по себе, но этого мало и хочется сделать ещё ярче, или показать эту яркость другим. Однако, король – это все равно слишком близко. Спасение в том, чтоб сделать ещё ближе, превратив правду в игру.

Я присел на корточки заглянул малышке в глаза.

– Ты права. Я король, самый настоящий король великанов. Ты не смотри, что мелкий. Пришлось уменьшиться, чтоб жить среди людей.

– Я знаю, – кивнула девочка. – Большого никто видеть не хочет. Ты мне подаришь что-нибудь?

– Вьюта! – прикрикнула Заботливая.

Я улыбнулся.

– Обязательно. Скажи, что ты хочешь. Отдать тебе корону? Правда, ты в неё целиком поместишься.

– Я придумаю, – пообещала малышка, кивнула мне и вышла.

Я потратил пять минут, чтобы перестать глупо улыбаться, глядя ей вслед. Только после этого смог попрощаться с Заботливой и выяснить, что должен прийти за детьми через два дня в полдень.

А дома я застал гению задумчиво сидящей в кресле.

– Ты разрешишь мне побыть человеком? – спросила она почти сразу.

– Разве я когда-то что-то тебе запрещал, Рие?

Она отмахнулась:

– Нет. Я хочу действительно побыть. Долго жить в этом доме как... например, твоя сестра.

Идея насчет сестры не была новой, так что я не очень удивился. Но уточнил, стараясь не коснуться лишнего:

– Долго это сколько? – И добавил, смягчая все ещё грубый вопрос: – Я буду рад, если на месяц или два.

– Правда будешь? – словно проверяя, переспросила Рие. – Но у меня же характер.

– У меня тоже, – с улыбкой согласился я.

Она подумала и кивнула.

– Значит, завтра к тебе приедет сестра.

И опять исчезла, дав мне потерять ощущение ее присутствия. Интересно, где она, когда не со мной?

Глава 4. Шкаф и все остальное

Рие разыграла «приезд сестры» всерьёз: ближе к полудню следующего дня подкатила откуда–то в экипаже с двумя большими дорожными сундуками.

Я вышел встречать. Узнать ее ещё было можно, но скорее по ощущению, чем по виду. Гения осталась короткостриженой, но для чего-то сделала себя кареглазой красавицей, светловолосой, с нежной даже на взгляд кожей и изящно очерченными губами. С тонким станом, естественно. Если манеры будут такими же тонкими…

– Привет, братец, – с легкой ехидцей и явным удовольствием – я не скрывал удивления от ее решительно нового вида, – сказала она. – Почему не встретил?

Я удивленно воззрился на неё. Так, значит?

– Может потому, что ты забыла написать, что сегодня приезжаешь?

Она поморщилась.

– Курьерская почта. Быстрее голубями присылать, даже слепыми и бескрылыми…

Возница, спустивший на землю оба сундука Рие, мялся у неё за спиной.

– Дай ему денег, – попросила «сестра». – Я потратилась в пути.

В общем-то я видел, на что потратилась гения – на шикарное платье с высоким вышитым воротником и жемчугом на лифе, синее с серебром. Пожалуй, слишком громоздкое для такой фигурки.

Что я ей и сказал, как только отпустил возницу и внёс в дом дорожные сундуки, оказавшиеся нетяжелыми. Риен вначале заспорила, но неожиданно быстро сдалась:

– Наверное, ты прав. Просто… красивое же. Покажешь мою комнату?

Я чуть не брякнул, что она может взять любую из двух свободных. Гения выглядела неуверенно – слишком много взглядов по сторонам, слишком часто ладони сжимались, сминая ткань юбки, слишком непривычное для неё быстрое согласие со сказанным мной. Наверное, ей было пока неуютно в новой роли, которую теперь придется играть постоянно.

– Конечно. Пойдём, – сказал я, решив подарить ей как можно больше внимания. – Покажу тебе всё, что есть в доме.

И показал.

Долго выбирать она не стала, сразу остановилась на меньшей комнате, той, что с постелью… а большую надо бы приготовить для детей, там не было ничего, кроме пары стульев.

– Мне подходит, – Рие присела на скромную кровать с простыми деревянными спинками. – А вещей у меня пока мало, все и на стуле уместится.

– Ну нет, – не согласился я. – Сейчас перенесем сюда твои покупки и пойдем купим платяной шкаф и все остальное.

Она хихикнула:

– Сундуки почти пустые. Так, пара шарфов... Я взяла деньги из твоей шкатулки, но немного. Кроме платья почти ничего не покупала.

Я подозревал, что монеты на «переезд» она позаимствовала у меня, так что не удивился. Разве что тому, что Рие не сотворила красивое платье из ничего, как делала, когда притворялась фрейлиной. Гения могла бы и просто взять, что пожелает, войдя невидимкой в любую лавку, но воровать ненавидела даже больше, чем я воров. Однажды во время очередного бесконечно-нудного дворцового турнира в сорно я в шутку предложил ей умыкнуть с доски последней пары игроков фишку – чтобы игра наконец-то закончилась. Рие со мной потом две недели не разговаривала.

Однако, ей же понадобится полный гардероб. Придется снова раскошелится. Впрочем, траты мне пока не страшны. Главное, чтобы никто не помешал; этот день принадлежит нам с генией, а не людям, которым больше некому пожаловаться на жизнь.

– Пойдешь со мной за покупками? – спросил я, ожидая, что Рие сразу согласится.

Но она помолчала, кусая красивые губы, и только потом ответила:

– Пожалуй. Только ты выйди, я переоденусь.

Пришлось выходить.

Пока она переодевалась, я проверил шкатулку. Риен и правда взяла совсем немного, я же не стал жадничать и ссыпал остаток в кошель, да ещё добавил из запасов с полки ниже, куда сложил принесённые с собой деньги. Однако, стоит сделать в доме тайник… или отыскать его. Можно попросить гению, она гениально находит скрытое. Но это потом.

Зато, снова увидев набор ракушек, я вспомнил, что хотел оставить на столе нечто для рук взволнованных клиентов, выгреб раковины, что помельче, отыскал для них деревянную плошку, ссыпал туда и поставил на стол. Даже полюбовался – словно тут и было.

Рие вышла ко мне в платье попроще – золотисто-коричневом с зелеными вставками, скромном и простом, а короткие волосы убрала под сетку с обручем.

– Ты красивая, – не удержался я.

– Это не настоящее, – она тронула ткань платья. – Но другого пока нет. А ты не переоденешься?

– Зачем?

– Просто… так интереснее.

Но мне не для кого было делаться интереснее, к тому же я спешил сбежать из дома до прихода клиентов внимателя – их не было уже сутки, так что мало ли, – просто снял с вешалки плащ, подумав, отдал его Риен, а сам прихватил легкую накидку, всё же осень.

Поход за важными покупками представлялся мне чем-то вроде переговоров, которые обязательно надо провести, и никто за тебя этого не сделает. А оказался он скорее охотой. Для начала за мебелью.

Мебельная лавка нашлась сразу, но во-первых там не оказалось готового платяного шкафа, во-вторых удивили цены и немножко сам торговец. Похожий на колдуна из сказки, высокий и тощий, с острой бородкой, он обхаживал нас с генией, пока Рие не спросила, почему вся его мебель такая «причудливая». Подмеченная генией причудливость – перебор с деревянными финтифлюшками и пузатостью шкафов, комодов и даже стульев – сильно мешала воспринимать всё это как мебель, которой можно пользоваться, а не как курьезный музейный экспонат. Некоторые вещи были неудобными – узкие и длинные полки, или шкаф-тумбочка, словно сделанный для карлика.

– Разве вы не видите? – словно удивился торговец. – Это же почти волшебство! Мебель не должна быть просто мертвым предметом, а тут, у меня, она живая…

И ещё минут пять с нехорошо блестевшими глазами нёс какой-то бред о живых вещах, которые понимают хорошее отношение и становятся тем, что нужно хозяину.

– Нет, – перебила его Рие. – Ваши цены, к сожалению, слишком живые для нас.

Торговец, как ни странно, не возмутился.

– Хотите упустить шанс купить живое за мертвое – ваше дело. Ступайте на «Сливной рынок», там вас точно всё устроит!

Мы не спорили и вышли, ничего больше не обсуждая, но едва свернув за угол остановились.

– Странный какой-то. Подумал бы, что он пьян, но вином не пахло…

– Скорее под «травкой», – предложила Ри. – Помнишь того парня, сынка постельничего? Тоже нёс ерунду с самым серьёзным видом.

Я кивнул; на «травку» было больше похоже, хотя и «травкой» от торговца не пахло, а сын моего постельничего вонял довольно ощутимо. И нёс не столько чушь, сколько стихи. Что-то помнилось до сих пор – «Можешь не замечать, но мир твой уже не тот. Если сорвешь печать – с места тебя сорвет». Оказалось, парнишка и пристрастился к «травке» от бессилия – папа не пускал в столицу, учиться на пиита, хотел удержать при дворе ради карьеры. Когда стража взяла парня в непотребном виде в одной из тайных курилен, постельничий нижайше попросил меня поговорить с сыном… а в итоге пришлось говорить с отцом, убеждая отпустить отпрыска, куда он хочет.

– Это серьёзнее. Если тут есть «подтравник», значит есть и поставщик «травки». Интересно, местная стража в курсе?

– В тебе опять проснулся монарх, – усмехнулась Рие. – Не беспокойся. Разберутся и без тебя. Нам надо мебель купить. Хоть шкаф для свечей, которые у тебя занимают половину кухни.

Сын свечника в самом деле доставил товар вечером, но очень поздно. Бутыли с горючкой я поставил в кладовку, но места для свечей не хватило, и пришлось оставить их на кухне.

Мы обошли ещё несколько мебельных лавок, но зря. Можно было найти и дешевле, и удобнее… Но я вдруг понял, что в доме на улице Часов проведу, вероятно, всю оставшуюся жизнь. Значит надо обставить дом не просто мебелью, а той, что будет радовать и видом, и удобством. Что думала гения, не знаю, но не возражала, когда я отвергал очередное предложение купить «шкаф, который будет служить вам двести лет и ещё двадцать!».

В итоге мы все же попали на тот самый «Сливной рынок», оказавшийся площадью, тесноватой от навесов, под которыми ютился очень разный, но явно не новый товар. Одежда, книги, инструменты простые и музыкальные, какие-то неопределенные вещи… И тут мы нашли сначала его – большой, скромный, но понравившийся нам обоим шкаф, а потом и ее – кровать с балдахином.

Едва увидев это чудо, которому не хватило места под тентом, я снова вспомнил о детях. Они придут ко мне не только на день, но и на ночь; детям нужно где-то спать. А тут такое… ножки в виде древесных стволов превращаются в столбики спинки, а затем в стойки, наверху разделяющиеся на ветви и соединяющиеся в раму – как деревья переплетаются ветками. Золотисто–розовый, несколько мятый, но все равно красивый балдахин с узорчато-дырчатыми краями. Ширина кровати впечатляла. Две девчонки точно поместятся, да ещё, пожалуй, останется место.

– Сколько? – спросил я у сидевшего рядом на стуле – кстати, тоже с ножками-стволами дерева – хозяина, старичка с книжкой.

– Как сговоримся, – ответил он. – Я хотел бы двенадцать золотых.

– Сколько? – ненатурально возмутилась гения.

И принялась отчаянно торговаться, хотя мне это было не нужно. Зато Рие явно доставляло большое удовольствие, и я не стал ей мешать. Она оказалась умнее и выторговала так же и стул, вернее, оба – второй из того же набора «ножки-стволы» прятался за кроватью. И узнала, что есть ещё два шкафа и стол. Мы согласились прийти завтра посмотреть оставшуюся мебель, а пока заключили сделку, отдав деньги довольному старичку, уступившему гении четыре золотых, но взявших два за стулья, и наняв бойких и впечатляюще-мускулистых мужиков, подтянувшихся к нам, как только начался торг, и оказавшихся тяжельщиками, доставщиками всего, что одному человеку не унести.

По дороге мы пару раз останавливались у платяных лавок. Рие заходила внутрь и быстро возвращалась с покупками. В итоге дома мы вместе с мебелью и прочим оказались раньше заката, оба довольные удачным днем.

– Я устала, – заметила Рие после того, как поставившие мебель на ее места тяжельщики ушли, получив плату. – Но мне нравится.

И села в кресло, вытянув ноги.

– Нравится усталость? – переспросил я, садясь в соседнее.

– Нет, делать. Прибавлять к себе все, что делаешь, – она посмотрела на меня чуть смущенно, но смущение, редкий гость на ее лице или в словах, тут же сменилось раздражением: – Я не смогу тебе объяснить, захочешь – поймешь сам. Ты все видел там, в гостинице, с сиянщиком. От меня – одна вспышка и больше ничего. Я могу очень много. Я участвовала во многих историях. И получается, что они не оставили во мне следа. Может, потому, что это были не мои истории.

Я осторожно кивнул. Хотел же об этом поговорить, но гения заговорила сама. Главное, что она не обиделась, не оскорбилась на отсутствие светового представления, а сделала вывод – надо что-то менять.

Но продолжать этот разговор не собиралась.

– Твои гостьи полюбят новую кровать, – сказала Рие с улыбкой, превратившей раздраженное лицо в приятное, пусть и все ещё незнакомое мне и непривычное. – кое в чем тот торговец-«подтравник» прав – вещи не просто вещи, если дарят вдохновение. Как твое любимое кольцо.

Гения отличалась чудесной памятью; я уже почти забыл свое кольцо с маленьким изумрудом, подарок одного хорошего человека из дипломатов, которого потом убили. Человек умер, кольцо потерялось – и что осталось, кроме памяти?

Минута показалась мне походящей для вопроса, ни разу не заданного за двадцать лет.

– Рие, откуда приходят гении? И что они такое?

Хотел один вопрос, а вышло два, связанных друг с другом так плотно, что не разорвешь.

Гения помолчала, я старался услышать, понять, есть ли в этом молчании напряженность. Как будто не было. Значит, она ответит, только сначала выберет слова.

– Не знаю, говорить ли тебе, – призналась она. – У людей есть странное свойство. Когда они что-то придумывают, то строят выдумку из всего, что под рукой. Помнишь, как мы встретились?

– Конечно. Империя, договор, испытание ядовитой травой. Не было никакого выхода, а умирать не хотелось…

– Сейчас ты сказал бы «умирать так бесполезно», – улыбнулась она. – О чем ты думал тогда, кроме жизни и смерти?

– О чуде, – честно признал я. – И молился, конечно. Одну минуту моя вера была такой, что я готов был на всё. А после я переставал верить вообще. Так и метался… И было пусто. И с верой, и с неверием. А потом пришла ты и заполнила пустоту.

Она снова улыбнулась.

– Вот об этом я и говорила. Когда люди что-то выдумывают для себя, то хватают что ни попадя…

– Но я не выдумываю!.. – начал спорить я.

В этот миг в дверь постучали. Наверное, первый за сегодня клиент внимателя. Захотелось не открывать; пусть вернётся завтра, если так нужно. Сейчас у меня нет желания заниматься выслушиванием чужих историй – надо разобраться в своей. Но гения поняла и не одобрила.

– Открой, – попросила она, становясь прежней, строгой и требовательной.

И я подчинился.

Гостем оказался не клиент, а госпожа Заботливая. Было ещё не поздно, но солнце садилось; внезапный визит в такое время мог значить только одно.

– Что-то случилось? – забыв поприветствовать ее спросил я.

Она успокаивающе улыбнулась:

– Ничего страшного, господин Кирне. Вы можете, если хотите, не дожидаться дня Белых Звезд, а забрать детей завтра. Это даже предпочтительнее.

Я не удержался и задал вопрос:

– Почему?

Заботливая пожала плечами и ответила, не глядя в глаза, и оттого – неубедительно:

– Дети слишком сильно ждут. И боятся, что вы передумаете. Лив это переживёт, она уже взрослая. А Вьюте рано испытывать такое. И потом, ведь вам она понравилась?

Вот на этом вопросе она посмотрела в глаза. И я честно признал:

– Очень понравилась. Хорошо. Заберу их завтра в три часа пополудни.

– Благодарю, – госпожа, так и не вошедшая в дом, развернулась и пошла назад.

Я проводил ее взглядом до калитки и вернулся к гении.

– Значит, завтра, – кивнула она, умевшая слышать все, что нужно, и немного больше.

– Да, завтра.

И больше мы не разговаривали о важном, если не считать обсуждение, что и как нужно сделать перед приходом детей. Словно миг для того, так нужного мне разговора, выпорхнул за дверь пёстрой бабочкой и теперь надо было ждать, когда вернётся, долго и терпеливо, день за днем.

* * *

Я не привык ложиться так рано.

Сон не шел. После так и не законченного разговора с генией слишком близко подступило давнее прошлое, словно хотело или могло дать мне нужный ответ.

…Я не спросил у отца, почему он посылает меня. Понятно же, почему: договор с Империей слишком важен. Я спросил, что мне делать, если не получится. И отец-король ответил «Все, чтобы получилось».

Для начала пришлось надеть маску из мягкого, почти как ткань, золота, прикрыв нижнюю часть лица. Маска прилегала неплотно и давала свободно говорить, но голос делался чужим и глухим. Перед приемом у Императора у меня был лишь час, чтобы, запершись в отданной мне и остальной делегации, левой половине императорского дворца, потренироваться говорить как можно более внятно.

…Император и все его придворные выглядели длинными и тонкими за счет прямых одежд и высоких головных уборов из шелка и стекла. У мужчин были слегка подведены золотой краской глаза. У императора – белым. Женщины, почти не накрашенные, терялись на их фоне. Войдя в залу с длинными причудливо изогнутыми рядами придворных, каждый ранг в своем цвете, я все рано увидел первым именно императора, и он показался мне фантастическим существом. А когда подошел к трону и существо заговорило со мной, прошедшим через весь зал и все взгляды и чувствующим себя ободранным этими взглядами, стало ещё фантастичнее, потому что из-под его белой с перламутром маски голос выходил звучным и прекрасным:

– Приветствую будущего правителя и посланника мира. Надеюсь, первый будет мудрым, а второй храбрым, и оба подарят нам созерцание красоты.

– Благодарю, ваше императорское величество, – голос не предал ни сейчас, ни потом.

Правда, на приеме со мной и остальными посланцами мира из Нешта почти не разговаривали, но позволили танцевать с любимой дочкой императора, крошкой лет десяти. Я отчего-то счёл это добрым знаком и той самой красотой, на созерцание которой намекал император.

В общем-то прием не отличался от привычных мне, разве что было тише. Придворные не галдели. Легкая еда и легкие увеселения, недолго, пара часов гулкой полутишины большой залы приемов, такой же высокой, как правитель, украшенной узкими лентами с вышивкой – причудливыми гербами и знаками. За два часа я успел рассмотреть украшения вельмож. Глиняные подвески-амулеты – круглые и треугольные, с камнями и без, кольца и серьги из простых металлов, а иногда стеклянные. Впрочем, золота и серебра хватало тоже.

Потом прием закончился, но я не вернулся в свою половину дворца. Меня проводили к императору, меня одного, оставив где–то за тысячей дверей остальных дипломатов.

Император снял белое с серебром длинное парадное платье, но остался в белом же халате. И оставил маску. Он сидел за столом и что-то писал. Сразу без церемоний и прочего, экономя мое и свое время, сказал:

– Империя согласна на мирный договор. Нас устраивают все пункты.

Ещё б они не устраивали, будучи трудом чуть ли не двух поколений переговорщиков.

– Благодарю, – ответил я и поклонился, думая: «Вот и всё. Всё получилось». Из-под золота, прикрывавшего рот, это прозвучало глухо, едва ли не на грани приличия.

– Можете снять маску, – сказал владыка Империи, глядя прямо... так прямо, что в этом взгляде или чем-то ещё я вдруг прочел правильный ответ. Или мне его шепнул сквозняк, вдруг прилетевший ниоткуда в запертую комнату.

– Нет, благодарю.

Сквозняк нашептал кое-что ещё, и мне вдруг стало понятней многое: во-первых, маска императора была таким же артефактом, как странные глиняные и стеклянные украшения вельмож, одним из пресловутых имперских, которые якобы создавал для имперцев Третий, признанный ими, но не нами бог, брат Двоих. Во-вторых, сейчас меня будут испытывать. Вернее, уже начали, предложив снять маску и тем самым перечеркнуть имперскую традицию.

– Я верю словам, – совсем другим тоном сказал император и положил ладонь на бумагу на столе. – Но любуюсь делами. У наших стран есть желание дела и много слов по этому поводу. Нужен тот, кто первым сделает красивое, то, чем можно будет любоваться.

На миг мне показалось, что меня хотят женить. А что, соединить две династии – это достаточно красиво… В семнадцать лет, правда, рано, но возможно. А потом сквозняк насмешливо шепнул мне два слова, и я ощутил холодок по всему телу. «Ты в Империи». Да. Я в империи. А тут ценят красоту жизни и смерти, и всего опасного.

Но я сказал:

– Хорошо. Я сделаю для вас красивое.

…Посмотреть на это пришло совсем немного людей. Двое из группы моих сопровождающих – боги знают, как и почему выбрали незнатного, но сдержанного и умного младшего советника Ти и поэта, Империя требовала, чтоб в делегации обязательно был поэт. Старый и молодой, и последний всем равно лет на десять старше меня. Они стояли по правую руку от дорожки. По левую император с кем-то вроде министра-телохранителя, и той самой маленькой дочкой.

А передо мной небольшая дорожка ярко зеленой травы.

«Трава фай позволит вам показать истинную красоту. И посмотреть на неё».

Я уже стоял босиком на гладкой отчего-то теплой – это на прохладном рассвете в Империи! – каменной плите перед травой фай. А в сторону другой такой же император вдруг подтолкнул дочь.

И это я тоже понял сразу, хотя меня уже трясло, не столько от холода, сколько от страха. Но дрожь вдруг утихла, может, потому, что сквозняк в очередной раз шепнул мне ответ: «Нет».

– Нет, – повторил я вслед за ним. – Этого не нужно. Я верю…

– Дело не в вере, – сказал император и девочка осталась стоять босой на таком же камне, напротив меня на том конце дорожки.

Я почему-то заторопился. Переступил с ноги на ногу и шагнул на траву.

Трава как трава. Приятно мягкая – а я внутренне ожидал каких-нибудь шипов. Но это все равно, если, как мне сказали, фай ядовита настолько, что хватит одного касания. И обещали, что во-первых умирать не обязательно, но в случае смертельного отравления я не почувствую, как умираю… во-вторых – договор все равно будет подписан.

И вот я шел. Не медленно и не быстро навстречу стоявшей на том конце зеленой дорожки девочке. И я правда ничего не чувствовал целую вечность, а потом ступни, намокшие от росы, стали делаться все легче и легче. С такими надо было не идти, а лететь. И, страшно легкие, они не держали оставшееся тяжелым тело.

Наверное, я шатался. Наверное, балансировал руками. И вряд ли это было красиво. Но главное было: «Вперед. Просто иди». Это говорил мне уже не сквозняк, а я сам.

Дочка императора отошла, позволив мне встать на камень, развернуться и кивнуть зрителям. А потом потянула за руку, заставив сойти с камня, и шагнула на него сама.

А с камня на траву. И пошла, тоже медленно и спокойно, словно каждый день ходила по ядовитой траве. И где-то на середине в самом деле начала балансировать руками.

Теперь я видел, как шел. В чем-то подобно странному танцу, и да, красиво. А ноги у нас с принцессой подогнулись одновременно, и уже когда она сошла с травы.

«Все хорошо», – сказал голос в голове, уже не притворяясь сквозняком…

И это было то, что я помнил, даже когда воспоминания сменил сон. Гения пришла ко мне раньше, чем я ее заслужил.

Глава 5. Странные повороты простого дня

Высыпаться я тоже не привык. Проснувшись непривычно поздно, плохо соображал даже после вкусного горячего чая, всегда прояснявшего разум. И едва сдержался, чтоб не нагрубить очередному клиенту, жаждущему, чтоб его выслушали, явившемуся как раз, когда мы с Рие собирались идти смотреть мебель.

«Хочешь, я посижу с ним за тебя?» – мысленно спросила гения.

Ей это было бы легче, но…

«Да нет, это же я вниматель. Лучше займись мебелью сама, ладно? Деньги взять не забудь».

Риен ушла, а я посадил за стол человека, который оказался просто любопытным соседом, первым за все время. Не то чтоб он не жаловался... с жалобы и начал:

– Ну, вот, знаете, мне недавно тридцать семь, а жена в прошлом году умерла от жёлтого кашля. Детей не получилось, – вздох и ещё один. – А дом у меня большой и хороший. Приходите в гости, сами посмотрите. И сестра ваша пусть придет. Она у вас красавица.

До меня не сразу дошло, что сосед, представившийся как Маледик, набивается Риен в женихи и просто тратит даром моё время. Но первые две попытки его выпроводить провалились – намёков на занятость он не понимал. Потом я встал и поблагодарил за приглашение, намекая уже самим этим, что ему пора. Но гость вставать и уходить не собирался.

– А у вас дом тоже ничего, – заметил он. – Я, кстати, занимаюсь тем, что варю пиво. Особенно пряное темное у меня хорошо выходит. – И тут же потянулся к фляжке на объемистой талии.

– Благодарю, – я все ещё мялся на ногах и протянутую фляжку не взял. – Передам сестре…

– Да вы попробуйте! – он привстал чтобы сунуть сосуд мне в руки. – А лучше да, передайте, и флягу тоже. А я потом зайду.

И только после этого ушел, точнее, удалился, останавливаясь чуть не на каждом шагу к двери, чтобы ещё что-нибудь сказать, вроде: «а недавно я купил рецепт нового эля…»

Рие вернулась через полчаса после его ухода, с мебелью и очередными тяжельщиками. И пока дюжие парни растаскивали покупки по комнатам, я рассказала ей о «женихе». Думал, что выйдет смешно, хотя мне почему-то было скорее тревожно, но я старался это скрыть. И под конец не удержался от упрека:

– Зря ты себе сделала такую яркую внешность. Будут теперь прилетать, как мотыльки на огонь.

– Да пусть прилетают, – отмахнулась гения, взяла со стола флажку, отвинтила крышку и сделала глоток. – Вкусно.

Чем-то мне это не понравилось. Мысль о том, что Риен захочет выйти замуж за пивовара Маледика, уколола. Но гения смотрела на меня и пришлось скрыть смятение, или что там это было, за пожатием плечами и каменным лицом… Иногда маска б не помешала…

– Главное, не пристрастись.

– Кстати, о пристрастии, – она вернула флягу на стол. – По дороге мои тяжелоносы попросили передышку рядом с таверной. Младшего оставили сторожить мебель, я и остальные зашли внутрь. Никогда не была в таверне…

– Пиво для всех за твой счет? – усмехнулся я.

– Оно там дешёвое, – отмахнулась гения. – В зале за столиком сидели двое, семья, наверное… Пытались разговаривать. Мужчина что-то спрашивал, а женщина отвечала не сразу, через минуту. Служанке пришлось рядом с ними долго торчать, чтобы узнать, чего хотят. И, наверное, она к ним подходила не в первый раз, потому что лицо было злое.

Я не понял.

– Что ты пытаешься мне сказать? Что в Элкае живут люди, которые медленно соображают?

– Нет. Тогда, с сыном постельничьего, мне стало интересно, что люди получают от «травы». – Она, наконец, села, пришлось и мне. И не только сесть, но и взять в руку ближайший же предмет – пресловутую флягу, красивую, похожую формой на женскую фигуру. Хотелось чем-то занять руки.

– Я нашла в библиотеке пару книг на эту тему, – продолжила Риен. – О том, как действует разная «трава» при разных способах ее употребить. Было там и такое – от «черного мака» люди заторможены, отстают в разговоре, но счастливы. Эти двое выглядели счастливыми.

Вот и ответ, где Рие, когда не со мной: в библиотеке, читает о том, что ей интересно.

– Почему тебя так заинтересовала «трава»? – спросил я.

– По моей обычной причине, – лицо у гении почему-то вдруг сделалось недружелюбным. – Человек может получить радость и счастье от многих вещей. Многие могут сделать его мир ярким. Например, гении. А гениям что остается? Пустота и серость…

– Боги, Риен, ты собиралась попробовать «травку»? – перебил я.

– Для начала я попробовала вино, – она вдруг улыбнулась. Кажется, с этого момента ей стало легче говорить. – Поучаствовала в парочке пирушек… Но вино меня не опьяняет, а вот похмелье... Ты помнишь, как я отказалась тебе помочь?

Это я помнил. Не самый удачный момент: я ей – «Рие, ты мне нужна», а она мне: «Да ты и сам хорошо справляешься». И пришлось самому, без вдохновения, улаживать сложный конфликт между Жрецом-жертвователем Двоих и вельможей, который повел себя в храме грубо и непочтительно по отношению к богам. Непочтительность состояла в том, что он попытался сплавить в жрицы непокорную или просто ненужную дочь. Довелось выбирать, с кем ссориться – со жречеством или с одним из самых старых родов.

– Моё похмелье – когда я перестаю быть генией, – добавила Рие. – И ничего не могу. Но вернемся к разговору о любителях «травки». Вчера ты интересовался, знает ли стража. Сегодня я бы, наверное, сама им сообщила. Хотя это всего два случая… если даже не один.

– Может, и один. Тогда почему ты вдруг забеспокоилась?

– Потому что это все-таки неправильно. А тебе тут жить.

– Нам жить, – поправил я.

– Да, нам. К тому же… если случая два, то фантазии на тему живой мебели и чего угодно и заторможенность в беседе вызываются разными видами «травки». А ещё, если аж трое «подтравников» нашлись так быстро… То или повезло, или их тут много.

– Предлагаешь все же сообщить Страже? – спросил я.

– Пока нет, – она заметила, что я верчу и кручу флягу и хмыкнула: – Если «жених» снова придет, скажу ему, что выйду замуж только за того, что приготовит идеальный эль. Одновременно темный и светлый, горький и сладкий.

Я засмеялся. Риен любила сказки; в сказках девица всегда ставила жениху невыполнимое условие.

И жених обычно ухитрялся его выполнить. Ну да ладно. Она разберётся и с этим.

– А вот скажи, – без фляги руки некуда было девать и это мешало. – Ты же пришла ко мне до того, как я ступил на траву фай? Вспомнил вчера, как сквозняк мне подсказывал ответы. Но ведь это была уже ты.

– Конечно, – она не стала спорить, даже, кажется, развеселилась. – А что, нельзя было?

– Можно, – я нашел чем занять себя – потянулся через стол и взял ее за руки. – Спасибо тебе.

Подержал ее ладони в своих, ощущая обычное – тепло, гладкую кожу – и отпустил. Никогда не приходило в голову благодарить иначе, чем словами. А ведь ей, наверное, это приятно. Руки она, по крайней мере, у меня не отняла.

Ну и конечно, я не мог не испортить такой хороший момент, не спросив:

– Но если ты пришла раньше, чем я заслужил, то в чем смысл?

Она резко встала.

– Смысл с том, что нам уже пора идти за детьми.

И по лицу ее было ясно – спрашивать дальше бесполезно.

Но с улицы донёсся бой городских башенных часов. Три пополудни. Не только пора, но мы уже и опаздывали.

К приюту неслись почти бегом, и не осталось ни времени, ни сил для вопросов или продолжения разговора, да и, как я подозревал, Рие на хочет пока продолжать.

Нас не упрекнули в опоздании, а похвалили за него.

– Как хорошо, что вы пришли позже, – сказала Заботливая Готти. – Девочки долго собирали вещи.

Не знаю, что там они собирали, но Вьюта и Лив вышли к нам из-за дверцы в обычных черно-синих форменных платьях, а с собой несли по небольшой сумке. Из той, что на плече Лив, торчал краешек материи.

Старшая просто кивнула, младшая изобразила поклончик:

– Король великанов, я тебя ждала.

– Ну вот я и пришел… что-то нужно подписать? – это уже госпоже Заботливой.

– Да. И можно вашу «достоверку»?

Я протянул ей документ, дама села за столик и что-то выписала из моей «достоверки» на листок, лежавший там, потом спросила:

– Вы берёте девочек на все дни до праздника и сам праздник, то есть на четыре дня?

Об этом надо было подумать раньше… а теперь поздно.

– Да, конечно, на все четыре. – Не хотелось разочаровывать детей, тем более одна совсем взрослая.

– Тогда подпишите, – она встала и показала мне листок.

Я взял и прочел все пункты. Ничего такого, просто уведомление о принятии ответственности. Разве что вот это… «Дети не могут быть возвращены раньше срока». Вроде бы документ должен играть на стороне детей, а это не защищало их, скорее наоборот, да и раньше Заботливая говорила об не упомянутом в документе праве Лив увести Вьюту, если что. Но спрашивать не стал, просто подписал.

– Хорошо, – госпожа встала из-за стола. – Один совет: не беспокойтесь за них слишком сильно. Дети из приюта вполне самостоятельны. Позвольте им быть такими.

Я в общем-то и не собирался мешать кому-то быть самостоятельным. Разве что выбрал бы за них развлечения – кондитерская, парк… жаль, что не взял девочек вчера – смог бы сводить их на последнее представление к сиянщику.

Обратный путь вел мимо «Потока и пламени». Вернее, я свернул так, чтобы поскорее дойти до обещанной девочкам кондитерской. На улице через дорогу от гостиницы остановился.

– У меня тут есть небольшое дело… Девочки, не против, если тётя Рие проводит вас туда, где много-много сладкого? – И тут же посмотрел на «тётю Рие». – А ты согласна?

Гения кивнула.

– Твое дело не опасное? – спросила Вьюта.

– Ничуть.

– Тогда ладно, – согласилась девочка, взяла гению за руку. – Пошли.

Нет, всё же дети – это чудо.

В гостинице сегодня не было особенно людно и это почему-то лишало ее части уюта. Псевдоколонны показались слишком вычурными, а мои собственные шаги – слишком гулкими. У боковой стены располагался длинный стол управляющей, дамы моего возраста в черно-белом, похожем на форму платье со строгой прической-клубком.

– Добрый день, госпожа, – поздоровался я. – Не подскажете, сиянщик ещё в гостинице?

Она рассмотрела меня как следует, явно не сразу сочла достойным ответа.

– Приветствую. Да он ещё здесь.

– А в каком номере?

По взгляду её я понял, что поспешил.

– Его нельзя беспокоить.

– Но я не собираюсь его беспокоить! – с самым искренним видом я всплеснул руками. – Просто спрошу, не даёт ли он частных представлений. Я взял на праздники двух девочек из приюта… И если они не увидят такую красоту, ведь это же будет трагедия, госпожа! К тому же я готов платить, и щедро… – монета на стол, сразу целый золотой, плюс к аргументу о девочках из приюта. Жадность и жалость – что-то да победит, хотя госпожа управляющая не выглядела ни жалостливой, ни жадной.

Что-то в самом деле победило.

– Я не могу вам помочь, господин. Но если вы возьмете комнату на вечер… то может так случиться, что ваша окажется рядом с комнатой господина сиянщика, – уведомила меня дама за столиком.

Я понял правильно и выложил на стойку сразу второй золотой, на всякий случай. Дама взяла обе монеты и выдала ключ.

– Ваша комната номер семнадцать второй этаж.

Семнадцать… значит, у сиянщика или шестнадцатая, или пятнадцатая.

Я поднялся по лестнице, нашел свою, семнадцатую, не стал даже заглядывать, а сразу постучал в пятнадцатый номер.

– Господин сиянщик? Можно с вами поговорить? Дело двух минут…

– Входите, – прозвучал голос, и я толкнул дверь.

Комната оказалась не роскошной, но уютной; мебель в одном стиле, занавески, на стене пара гобеленов весна-осень, угол с двумя креслами и столиком розового дерева, на розовом же маленьком ковре, так, что казалось, что это другая, отдельная комната. В кресле и сидел сиянщик, читал. Вернее, уже нет, отложил книгу, но страницами вниз.

– Благодарю, – я поклонился, но входить далеко в комнату не стал. – Хотел лишь спросить, не даёте ли вы частных представлений. У меня в доме две девочки из приюта. Если бы для них вашу красоту…

– К сожалению, это невозможно, – покачал почти полностью белой головой он.

Я как-то сразу понял, что тут не поможет и золото.

Сиянщик счёл нужным объяснить:

– Для того, чтобы извлекать и показывать свет, надо накопить свет. А я потратил всё.

Мысль о том, что «магия света» откуда-то берёт силу, мне в голову до того не приходила. И я предпочел не спорить.

– Понимаю. Но если вдруг… если, например, цены в этой гостинице покажутся вам слишком велики или вы сможете быстро восполнить потраченное, то буду рад видеть вас на улице Часов, дом двадцать три, в моём доме. Меня зовут Кирне Алой.

– Я Ильвери, – встал и поклонился в ответ он, и тут же снова сел. – Хорошо, обещаю, если выйдет как вы сказали, я приду.

Я не стал дольше тратить его и своё время.

Внизу сдал ключ от ненужной мне комнаты госпоже управляющей, выглядевшей чуть более приветливо, и ушёл.

В кондитерской мои дамы трех возрастов уже сидели за столиком, заставленным сластями. Оказалось, Вьюта не очень любит сладкое, зато его любят Лив и гения. Так что нам едва не пришлось нанимать тяжельщика, чтобы донести до дома все, что девушки не съели или приобрели про запас. По дороге старшие щебетали как птицы, им было что обсудить, а Вьюта глазела по сторонам, часто убегала вперед, не любила стоять на месте; таким был Кимма. Няньки не могли заставить его чинно ходить за ними, и бегать приходилось нянькам. Мои дети росли при мне, но без вечно занятого меня. Видеть ребёнка не в часы посещений и отдыха было странно, так же странно, как выспаться.

Но когда пришли в дом, младшая девочка немного притихла – пока не увидела кровать.

– Настоящая королевская! – и – бух с разбегу от двери, так что, хотя Вьюта и не выглядела тяжелой, кровать зашаталась.

Лив не повторила ее подвиг, она сначала потрогала спинку кровати, потом матрас, и села.

– Не королевская, принцессина, – поправил я. – Для принцессы великанов.

– Но я не хочу быть принцессой! – приподнявшись на локтях, заметила Вьюта.

Я удивился. Все девочки хотят быть принцессами, это я знал от дочки и Елайн… все, кроме тех, кто уже принцессы.

– А кем хочешь?

– Конечно, собой.

– И кто же ты? – спросила гения, возникнув у меня за плечом.

– Та, кто растет. Как трава, – девочка снова бухнулась на подушку.

Лив легла рядом. Меня настигла запоздалая мысль, что надо было все же купить две кровати…

– А тебе удобно спать вместе с младшей? – уточнил я у девушки, которая вроде бы не имела ничего против.

– Конечно! Мы и спали вместе, когда нам разрешали.

Это показалось немного странным; взрослый человек стремится к самостоятельности и отдельному пространству. А впрочем… она жила в приюте, а это наверняка воспитывает совсем другое отношение к общности.

– Что мы теперь будем делать? – спросила Вьюта.

– Для начала съедим все, что купили… – начала гения.

– А потом можно я помою посуду? – спросила Лив.

Это удивило ещё больше, но я снова напомнил себе о приютском воспитании. Хорошо, что дети не привыкают жить на всем готовом и предлагают помощь. Почти как в семье. Даже если их приучают, заставляя, все равно это не плохо. И вообще, кто я такой, чтобы судить?

Однако стоит все же узнать об этом побольше.

– Можно, если хочешь. Ты любишь мыть посуду?

– И убираться, – кивнула Лив. – Вы знаете, что если просто вещи передвигать или перекладывать, можно комнату превратить во что хочешь. В пещеру дикаря или во дворец.

– Не «вы». «Ты,» – полупопросил-полупотребовал я. – И можно по имени… или и правда зови дядюшкой. А мне вот уборка показалась скучной.

– А мне сказал другое, – ответила гения, без упрека в голосе и пихнула меня кулаком в бок. – Но пойдёмте уже наслаждаться сластями!

И показав пример, первая утопала на кухню и зашуршала там завернутыми в бумагу покупками.

– А потом мы будем искать в доме тайники, – я вспомнил о вчерашнем желании. – И даже если они будут пусты, то в них всегда можно что-то спрятать.

Пожалуй, я зря сразу сказал про игру с поиском: Вьюта спешила съесть все вкусное и перемазалась кремом. По счастью, у неё было платье на смену, простенькое, с цветами и звездами, а умыться можно и холодной водой.

– Ну вот, – сказала она, выходя из комнаты после переодевания. – Теперь тайники.

Искать оказалось весело, шумно и не всем понравилось. Лив в самом деле ушла на кухню мыть посуду, но вернулась, как только младшая позвала ее. Гения присела в кресле с какой-то книгой, но краем глаза наблюдала за поисками. Девочка выбрала странный способ: не заглядывала во все темные углы, под кровати и в чуланы, не стремилась открыть все двери. Просто останавливалась рядом с чем-то, брала Лив за руку, заставляла положить ладонь на стену или шкаф, прислушивалась и говорила:

– Тут нет.

И так обошла весь дом.

– У тебя нет тайников. А тебе нужны?

– Один нужен, – заметил я безо всякой задней мысли и все ещё под странным впечатлением от странной игры.

– Значит, сейчас сделаю.

Она побродила по залу и выбрала комод. Постояла рядом, наклонилась, взялась за ручку нижнего ящика и вдруг повернула вместе с деревянным резным кругом. Что-то щёлкнуло и верхняя крышка комода приподнялась, заставив съехать к стене стоявшую на ней шкатулку. Я подошел. Под крышкой оказалось узкое и длинное свободное пространство. Можно спрятать что-то вроде меча или книги… или разложить там монеты.

– Спрячь что-нибудь, – попросила девочка.

Я задумался. Не доставать же при ребёнке монеты. Единственная книга в доме принадлежала гении, которая уже не читала, а наблюдала за нами. Но была ещё одна вещь, которую стоит скорее выбросить, чем прятать, и все же...

Я взял шкатулку, достал все части сломанного амулета и положил в нишу, сначала показав Вьюте. Нажал на крышку – она встала на место. Я проверил, дернул вверх – не открывается.

– Спать хочу, – девочка, словно вдруг потеряла к игре интерес, а Лив, наблюдавшая за всем, давно зевала. – Сильно-сильно.

– Пойдем ляжем, – согласилась Лив тут же.

Взглядом словно спросила у меня одобрения, и я кивнул. Младшая тут же была взята за руку и уведена в спальню, откуда я слышал возню не дольше минуты, а потом все затихло. Спят. Неужели и правда спят? А ведь не так и поздно, хотя уже начало темнеть.

– И что ты об этом думаешь? – спросила гения со своего места.

– Что девчушка все же нашла тайник, а потом показала его мне, сказав, что сделала.

Гения хмыкнула.

– И почему ты решил, что я спросила об этом всём?

Я подошел и сел в кресло напротив неё.

– Потому что это самое свежее впечатление… А ты что думаешь? Сама не пыталась искать в доме тайники?

– Пыталась, и не нашла. Мне как-то… не очень нравится, когда сокровища почти на виду, тем более у тебя тут клиенты ходят. А если в городе есть «подтравники», кто-то может захотеть проверить, не припрятано ли тут чего. И ведь даже не припрятано – открыто лежит. Ну и я уловила твою вчерашнюю мысль и проверила дом.

Я помолчал.

– Ошибиться ты не могла. Хоть и не знаю, как именно ты это делаешь…

– Могу рассказать, – перебила она. – Я чувствую пустоту, потому что сама пуста. Но пустота… она хороший проводник. Лучший. Поэтому я могу давать тебе нужную силу. Но во мне она не задержится, если только не перестать отдавать, не закрыть… не запечатать один конец этого канала.

Рие смотрела на меня в упор и словно ждала, что я сам пойму что-то. Не дождалась.

– Ты понимаешь… что как человек я не смогу тебе помочь? В этой форме, – она сложила ладони вместе, развела и снова сложила.

– Понимаю, – ответил я, пусть даже понял только после ее слов. – Но ты имеешь право. – Подумал и добавил откровенное, решив: боги с ним, с очередным странным поворотом в простом дне, я уже не смогу закончить его спокойно и привычно. Но может быть, если сейчас сделать всё нужное, завтра будет другим: – Я тут недавно думал, что никогда не благодарил тебя иначе, чем словами. А сегодня пожал руки. Но это тоже ерунда. А свобода – нет. Пускай свобода – это искушение, но ты свобода быть кем хочешь, и не важно, что я найду и что потеряю. Мне хотелось бы, чтобы ты нашла что-то.

Она усмехнулась, хотя, как мне казалось, момент для улыбки был не тот. Почти обидно. Я так старался подбирать слова…

– На днях в тебе просыпался монарх, а сегодня ты за Третьего. Искушаешь и предлагаешь решать самой. Я решила. Буду человеком, пока не надоест.

Гения вдруг тоже зевнула.

– И все же ты зануда, Кирне. После твоей лекции о свободе и мне захотелось спать, – она встала. – Доброй ночи, мой король.

И ушла, оставив меня то ли обиженного, то ли одураченного, то ли все сразу; с единственной мыслью – за все двадцать с лишним лет Рие ни разу не называла меня ни королем, ни по имени.

Глава 6. Без них и с ними

Наверное, это должно было случиться, и удивительно, что так поздно. Проснувшись утром и завтракая с моими тремя дамами, я вдруг понял, что тоскую по детям. Это чувствовалось отчетливее и острее от того, что рядом были другие дети. Не мои. Да, Хиннани притворщица и хитрюга, и никто ее такому не учил. А Орше учили быть твердым и принимать разные решения, правда, недолго, всего насколько лет, и все равно он оставался мягким мальчиком. Кимма, ни в чем на него не похожий, погиб. И по нему я сегодня тоже тосковал. Но отменять свои планы не хотел и повел девочек на Детскую площадь.

Погода хмурилась и грозила дождем, так что на площади не было особенно людно, большая часть качелей свободна. Все их, штук десять разных, от «разлетайки», столба с сиденьями на цепочках, который надо было вертеть с помощью рычага, до обычной балансирки на двоих, были опробованы, и слишком быстро. Даже новомодная карусель, которую крутил «паровик», страшно шумевший и пыхтевший. И обычная площадка с фигурками, вращаемая парой лошадок. Все вчетвером мы прокатились на ней, но девочек больше заинтересовали лошадки, низкие, пятнистые, которых можно было покормить купленным тут же яблоком. В итоге праздника не получалось, хоть на площади продавали сладости, игрушки и развлечения вроде колец, которые надо бросать и ловить деревянными мечами. Может, дело в том, что у трех «дам разных возрастов» не могло быть одинаковых интересов, хотя на детской карусели с лошадками все катались с удовольствием. Но последний оборот её словно смотал с них веселье или желание веселиться.

Спас нас всех, каких-то растерянных, не готовых отдыхать и радоваться, человек, дающий за пару медяков покататься на колёсниках. Колёсников у него было пар десять на разные размеры. И искусство катания надолго увлекло всех трех девчонок; я же не стал и пробовать, сел на лавку, наблюдать за попытками, победами и поражениями, за тем, как Лив почти сразу поняла, как нужно, Риен никак не могла усвоить, что не выйдет кататься так, как ходишь, и нужно делать совсем иные движения, и как Вьюта первым делом пристала к катавшемуся на площади мальчишке и попросила объяснить, как не падать. Я чувствовал себя усталым и тяжёлым. Отошедшая было тоска по детям вернулась. И как ни старался себя утешить, успокоить, уговорить, наконец, что у моих детей и без меня все будет в порядке, но дело было в том, что это у меня без них в порядке ничего быть не могло. По крайней мере, сегодня. Но какой-то выход должен быть, ведь живут как-то люди, потерявшие детей. Жил же и я, когда погиб Кимма.

Почему-то от этой мысли сделалось чуть легче, от мысли о Кимме. Воспоминание о мертвом не болело так, как память о живых, которых я, скорее всего, уже не смогу ни обнять, ни приветствовать. И пусть Елайн я отпустил сознательно – про детей такого сказать не мог.

Но если легче думать о Кимме… Я порылся и нашел хорошее светлое воспоминание. Почему-то им стал миг прощания, когда он уезжал на войну. И я, и Елайн понимали, что не отпустить его нельзя. Командовать армией он не станет, не захочет мешать опытным потомственным генералам, но сможет вдохновлять солдат, сможет разбираться в тактике и стратегии боя, изучать людей в крайних обстоятельствах, какими была и будет война. Кимма улыбался, когда готовился уезжать. Почему-то я не мог вспомнить его слов, но помнил улыбку. И то, как он уходил в закат, сказочно-красиво и навсегда.

…А потом как-то сразу, рывком, я перестал видеть катающихся девчонок и снова увидел сына. Он лежал на траве, судорожно дышал, зажимал рукой рану на боку. Кимма не лез на войну, война нашла его засадой, убившей всех его спутников сразу, а моего сына позже. Ненамного позже, как сказали потом лекари. У него было, быть может, десять минут.

И в этих минутах Кимма был не один; рядом с ним сидела девушка, что-то говорила умирающему – я узнал голос. Моя гения. Рруки, которые держали сына за руку, принадлежали ей же. Напряженное лицо Киммы расслаблялось, словно слова гении уносили боль. Наверное, они могли это.

Потому что миг спустя, когда я снова стал видеть площадь, Риен, уже сидящая рядом, босая, растиравшая усталые ступни, сказала:

– Ему не было страшно. Я взяла себе его страх.

И моя боль тоже утихла.

– Спасибо. – Голос все же оказался хриплым, как у сына в видении. – Спасибо, Рие.

На язык просились тысячи вопросов, вроде почему она не предупредила о засаде, или с кем ещё гения была из моей семьи, или сколько вообще у неё тайн. Но она в конце концов не всемогущая и не всеведущая, чтобы углядеть хорошо спрятанных людей. И потом, гения сделала что могла, даже больше. Была с Киммой, смертельно раненым, до конца и указала мне на предателя, который продал северянам информацию о том, что наследный принц прибыл в расположение армии и собирается ездить вдоль всего фронта. Так что я ничего не спросил, кроме главного:

– Что я могу для тебя сделать, что такого... важного чтобы это сравнялось с твоим или хоть попыталось?

Она улыбнулась.

– Пока ничего. Или если я подумаю… то порошу, чтобы ты не прогонял меня, когда или если я окончательно стану человеком.

– Думаешь, я смог бы тебя прогнать? – Сама мысль была какой–то... дикой. Неестественной. – Нет. Я не прогоню тебя. Честное ко… честное человеческое. Но если можно, скажи, как ты это сделала? Почему я вдруг увидел?..

– Передала тебе свои воспоминания, потому что тебе они нужнее, вот и все.

Откуда-то раздался мелодичный звон. Я прислушался. Хм. Та́–та, та́–та, ти́–ти–ти, та́–та та́–та. «Вести, вести, слушайте с нами вместе!». Некоторые из посетителей парка заинтересовались, мои девицы тоже, да и два часа катания подошли к концу. Мы сдали колёсники и отправились послушать вести. «Может, из дворца», – мысленно сказала гения. Ну да. Мне было бы интересно узнать хотя бы то, что сообщают всем.

Вестник-глашатай очень старался. Мы услышали его задолго до того, как подошли к вестовому кругу в центре площади.

– …Через два дня! Коронация состоится.... король Орше выйдет к народу и каждый сможет увидеть своего короля и услышать напутствие монарха, священные обещания и клятвы!

Ну что же, мысль хорошая. Король обычно дает священные клятвы в храме. Орше решил сделать это публично… или, скорее, повторить перед народом.

– Увидеть… – повторила Лив. – Увидеть короля…

– Желающих будет много, – заметил я, вспомнив свою собственную коронацию и площадь под балконом, куда я вышел показаться народу и произнести речь. – Даже слишком.

Она словно не услышала.

– Через три дня… А вы не поедите?

– «Ты», – напомнил я. «Ты», а не «вы». Не знаю пока.

Хотя чего там было не знать. Мне не стоило лезть в столицу даже несмотря на измененное лицо. Или изначально стоило поселиться подальше...

«Думаю, ты прав, – так же мысленно сказала гения. – Но вряд ли смог бы иначе. Не захотел бы отдаляться от своих… тем более если кто-то захочет найти тебя, он найдет». – «Думаешь, не все поверили в смерть короля?» – «Все, кто должен был. Но иногда этого мало».

Лив все ещё смотрела на меня и, кажется, ждала ответа, хотя я ей уже ответил.

– Не знаю, – повторил я. – Если ты намекаешь, что можно взять в столицу и вас… Не отпустят же.

– Можно спросить, – заметила девушка.

Не моля, не прося… но как описать чувство, когда понимаешь, что если не попытаешься, что-то рухнет, разбившись вдребезги и больше его не починишь? Что даже если не получится, то ничего, и единственная настоящая неудача – это не пробовать? Дети… даже когда они чужие, не всегда выйдет им отказать. И, наверное, хорошо, что мне не придется жить совсем без детей, пусть даже эти – не мои.

И я смирился, ощутив облегчение от принятого решения:

– Хорошо, давай спросим у госпожи Заботливой.

Через полчаса мы уже стояли у дверей приюта. Я потоптался, рассуждая, надо ли брать с собой детей.

– Я присмотрю за ними, – сказал гения, отпуская и меня, и мои сомнения.

Заботливая Готти Илеш приняла меня в том же кабинете – словно и не уходила оттуда. Три минуты – чтобы изложить свое дело. И одна минута, чтобы получить разрешение.

– В пределах ближайших трех дней вы совершенно свободны. Можете свозить девочек в столицу, мы иногда вывозим детей в соседние города, для расширения кругозора. Кстати, кто из них придумал эту поездку?

Я задумался. Придумала, пожалуй, Вьюта. А жаждала – Лив. И как отвечать?

– Вьюта, – я выбрал самый простой ответ. – Но заинтересована в поездке Лив.

– Хорошо, езжайте. В три дня вы не уложитесь, но ничего страшного, если девочки не против побыть с вами подольше.

Меня удивила легкость разрешения и разница: сначала Заботливая требовала поручителя, теперь не требовала ничего, словно вдруг стала мне доверять.

– У Лив есть свои деньги, – добавила она. – Спросите у неё, дайте возможность самой за что-то заплатить. И, наверное, лучше выехать сегодня.

По пути домой, обдумывая ситуацию, я понял, что она права. Было около четырех дня и ждать до завтра никакого смысла. Лив услышав про разрешение, не выказала радости, зато пошла очень быстро, и нам пришлось за ней поспевать.

– Не торопись! – наконец прикрикнула на неё Вьюта. – Если будешь спешить, никуда не успеешь.

Девушка пошла медленнее, но надолго её не хватило. Зато приостанавливаясь, чтоб отдышаться, я подумал, что для начала неплохо бы узнать, идет ли сегодня вечером рейсовая карета на столицу. Оставил гению вести девчонок домой и свернул к станции.

Расписание на стене «Дома карет», длинного здания с арками и колоннами у главной дороги, рассказало мне, что экипаж к столице идет вечером, через два часа, не какой-то там, а скоростная «рейсовка». Два часа на сборы, это, конечно, много, но я предпочел повернуться и отправится обратно очень быстрым шагом.

Дома застал клиента, мужчину с небрежно и очень коротко остриженными волосами. Его уже занимала Вьюта, что-то рассказывала, но замолчала, когда я вошёл. Гость вертел в руках одну из ракушек, при виде меня улыбнулся и встал.

– Вам нужна помощь? – спросил я обреченно. В последнее время клиенты приходили только невовремя.

– Нет, что вы, ваша девочка уже помогла, – он порылся одной рукой в кармане, вторая все ещё сжимала раковину, достал колечко, по виду золотое, и положил на стол. – Благодарю. Я уже ухожу.

– Нет, – остановила его девочка. – Нужно оставить ракушку. Волшебство нельзя украсть.

Он положил вещицу на стол, извинился и наконец ушел.

– Волшебство? – спросил я у Вьюты. – Ты сказала ему, что раковина волшебная?

– Нет, что все они волшебные. Так было быстрее. А то он бы не дал нам сегодня уйти.

– Но врать вообще-то было не обязательно, – заметила Риен, выходя в залу.

– А я и не врала! – заспорила малышка. – Все, что скажешь, может стать правдой. Или оно уже правда, только ты пока не знаешь. Мы уже сейчас поедем?

Я рассматривая плату – кольцо оказалось плетёным, тонким и очень красивым. Что-то мне не нравилось в словах Вьюты. Она могла, конечно, выдумать что угодно, и вряд ли бы оно повредило. И была права, клиента стоило поскорее спровадить. Но…

– Мы можем выехать сегодня? – это спросила уже Лив, присоединяясь к нам.

И я вспомнил, что у нас не много времени на сборы.

– Поедем. И, наверное, прямо сейчас. У тебя правда есть деньги?

Она ушла и вернулась с сумкой, откуда достала немаленький кошелек.

– Хочешь воспользоваться своими деньгами?

– Хочу. Можно, я куплю нам с Вьютой билеты в рейсовую карету?

Я не был уверен, что ей хватит своих денег. Но разрешил.

И тут удивила гения – позвала на кухню выпить чаю, и едва я сел за стол, сказала:

– Я думаю, ехать ли с тобой.

Я дернулся было задать удивленный вопрос, а потом вспомнил о ее праве на свободу и о том, что она сделала сегодня для меня.

– Как хочешь. Приму любое твое решение. – Я помолчал. – Но интересно, ты просто не хочешь или?..

– Тоже не знаю пока, – сказала она. – Понимаешь… быть человеком – это совсем другие связи и чувства. Может, мне стоит заново посмотреть мир глазами человека или не надо возвращаться туда, где убили твоего двойника…

Я не понял, при чем тут это. Но не спросил.

И что-то, может, моё молчание, позволило ей принять решение.

– Я остаюсь.

Я уже ничему не удивлялся.

– Хорошо, как хочешь. Присмотри за домом.

– И не только за ним.

Оказалось, девочки уже собрались, осталось собраться самому. Много времени это не заняло.

Погода решила стать лучше к вечеру, так что приближающееся к закату солнце сделало воздух теплее, а мир ярче. В итоге мы успели насладиться прогулкой, прежде чем оказались сидящими в большой рейсовой карате на восемь человек, все формальности, вроде покупки билетов, как мне показалось, заняли лишь минуту. Лив больше не спешила, а я-то ожидал, что она помчится к станции бегом.

Карета была обычной для рейсовой, разделенной на переднюю и заднюю стороны, в каждой по четыре пассажира. Так что мы получили спутника, горожанина с добродушным лицом, который, едва сев в карету, достал из-под жилетки знак-амулет Двоих, и сжимая в руке кружок, разрезанный на чуть смещённые относительно друг друга половинки, забормотал дорожную молитву:

– Лёгкого пути и короткой дороги дайте нам, Небесные покровители, оберегите от лихих людей и лихих цен.

Насчет цен он немного опоздал – место в скоростной рейсовой стоило немало; я позволил Лив заплатить за неё и Вьюту, и как ни странно, девушке хватило денег, но, кажется, едва-едва. За себя заплатил сам, мысленно вздохнув.

Карета мягко покачивалась и едва слышно поскрипывала, почти музыкально, приятно для слуха. Вьюта ёрзала на сиденье, словно ей было неудобно. Наш спутник отчего-то принял это за беспокойство или страх.

– Ничего не бойся, малышка, боги с нами и не допустят дурного, – сказал он.

Девочка с явным неодобрением поджала губы и взяла Лив за руку; та, имевшая до этого сонный вид, встрепенулась:

– Вы правда думаете, что боги слышат молитвы? Что у них нет других дел, кроме как выполнять все наши желания?

Будь горожанин в самом деле религиозным, он бы оскорбился, а этот улыбнулся:

– Да, верю. Но завидую тем, кто не верит. – И пояснил: – Когда-то я хотел стать жрецом, но не получилось. Испытание прошел почти легко, но во время разговора жрец-принимающий сказал, что веры у меня достаточно, а вот неверия не хватает. А оно нужно обязательно, чтобы правильно служить богам и не быть при этом слепым.

– Звучит как богохульство, – заметил я.

– Ага. Но от него так мысли проясняются! Оказалось, что я многого не понимаю.

Вьюта фыркнула:

– Это заметно.

Совершенно взрослое бескомпромиссное замечание из уст ребёнка могло бы сбить с ног, но и для этого наш спутник был, похоже, слишком добродушным.

– Вот-вот. Если даже ребёнку заметно... но мне не только отказали, а ещё разрешили задать мучающие меня вопросы веры. И я спросил знаешь что? – Он подмигнул Вьюте: – Почему можно ударить человека, а потом пойти покормить приблудного пса и второе перекроет первое, боги простят?

– Потому что боги больше ценят сознательные решения, – сказала Лив уверенно и серьёзно. – Ударить кого-то можно, и не думая, и потом пожалеть. Но никто не жалеет, что кормил собаку.

– Да, как-то так. Тогда я решил докопаться и возразил – что за торг с богом? А жрец мне: ничего подобного, торгуешься всегда только с собой, никакой бог в такие вещи не полезет, потому что это касается только самого человека. Он сам может решить после того, как пса покормил, что поднимать руку чтоб ударить это… нехорошо. И с прощением так же – не богиня прощает, а ты сам себя, если можешь.

– Но в итоге может получиться, что один раз простил, другой нет... а результата никакого, – сказала Лив. – Ничего не сделал и не изменил. Лучше было бы покормить пса.

– Потому что богов, может, и вообще не существует, – влезла Вьюта.

Вот тут наш спутник обиженно заморгал.

– Но должно же что-то быть. Иначе ведь все бессмысленно…

– Но вы же сами говорили, – в голосе Вьюты было недетское ехидство, – бог не лезет в то, бог не лезет в это. А если вы всё сами, зачем вам боги?

Горожанин не нашел, что ответить. Посмотрел на меня.

– Как вы смогли воспитать такого безжалостного ребёнка, господин?

Я не мог сказать, потому что воспитал обеих не я, и сам был ошарашен.

Внезапно захотелось спать – так сильно, что я едва успел подложить под голову плоскую подушку, которая лежала на полке над сиденьями и сесть так, чтоб во сне не свалиться с мягкого кресла. И кажется, сонливость свалила не только меня: последнее, что я видел, это горожанин, с закрытыми глазами привалившийся к обитой кожей стене кареты.

Глава 7. Какая-то ошибка

Мы так и проспали два дня, до самого конца пути. Просыпались перекусить и во время остановок для смены лошадей, чтоб посетить «весьма уединенное место». Потом оказалось – хорошо, что выспались и отдохнули: в переполненной людьми столице ни покоя, ни отдыха мы так и не нашли. Ни одной свободной гостиницы, ни одной комнаты, которую уже бы ни сдали, а перекупить уже купленное не хватало денег… Ни единой улицы, по которой туда-сюда не проходили бы каждую минуту целые толпы. Шумно и порой бестолково маршировали ремесленные цеха, проходу и проезду мешали выкаченные на улицу бочки с хмельным и возникающие тут и там лавки с закусками, сувенирами и прочим в духе праздника. Все, на что мы смогли рассчитывать, это одна из разноцветных палаток, поставленных на холмах у города, потому что в самом городе были заняты даже места под палатки. По счастью, отдых в таком тряпичном доме стоил всего ничего, и палатка была укрытием от слишком яркого в этот день солнца.

Мы прибыли в город на три часа раньше начала действа, но даже если бы и захотели куда-то пойти, то не могли бы из-за толп, в которых легче легкого было потеряться. Мои дамы и не рвались гулять по столице. Кроме укрытия и возможности сидеть или лежать на подушках, наша жёлтая с цветными пятнами палатка имела и преимущество расположения: поставленная на холме напротив дворцовой площади, она давала отличный обзор. Народ перед дворцом и примыкающим к нему храмом собрался, наверное, с самого утра, и никуда не собирался уходить, пока не увидит короля. Стоило и нам поискать там место, хотя надежду найти хоть какое-то я потерял сразу, как только увидел площадь. Люди в толпе почти не двигались. Некоторые не могли, придавленные друг к другу, многие и не хотели. Стражи с ростовыми щитами не подпускали никого вплотную к стенам дворца, но пару раз заслон все же был прорван.

Иногда в палатку заглядывали люди, предлагавшие напитки и еду; пару раз мы отказались, несколько раз согласились. Потом появился мальчишка лет двенадцати. И сразу от «дверей» начал звенящим и уже немного усталым голосом:

– Хорошее место, господа хорошие, все будете видеть, все сможете слышать, и места хватит всем, и недорого совсем!

Я не понял, о чём он, но Лив поняла.

– Какое место, покажи! – потребовала она.

Мальчишка шмыгнул внутрь палатки и тут же достал из кармана сложенный в четверо листок с рисунком-схемой – дворец с его балюстрадами, окнами и колоннами и площадь со статуями и арками, показал на основание монумента «герой-победитель», корявого чудовища, которое я всегда мечтал снести.

– Вот тут, удобно и места много.

Что да, то да, основание у «чудовища» было таким, что трое, а то и четверо, разместились бы с легкостью.

– И всего два золотых!

– Чего-о-? – возмутилась Лив. – А один не хочешь?

– Один предложите птичкам, пусть за него научат вас летать! – тут же отбрил мальчишка. – Два!

Девушка фыркнула:

– Некогда нам с птичками… Полтора!

– Два! – настаивал хозяин «хорошего места».

– Один и пять!

– Да это ж то же самое, что полтора! Один и восемь!

Торг продолжался шумно, весело, без малейшего шанса вмешаться – Вьюта попыталась, но ее не услышали, и девчушка надулась, села, отвернувшись к пёстрой стене палатки.

Лив все же добилось своего – снизила плату до полутора золотых. Я удивлялся – где приютская девочка научилась так лихо торговаться? Мне приходилось – но по большей части не о деньгах, а об условиях мира, торговли или землях и влиянии. И собственных денег я почти не имел; чтобы скопить на побег, пришлось посылать гению под видом разорившегося купца продавать некоторые лично мне принадлежащие драгоценности.

Когда мальчишка ушел, получив часть платы и пообещав прислать за нами «братика», когда «начнется», я спросил у Лив:

– Купленное место точно будет нашим? Можно ведь просто взять деньги и исчезнуть.

– Обычно это работает, – успокоила девушка. – С родителями два раза были на площади, в день королевских именин и в тот день, когда старшего принца хоронили. Мальчишки тоже занимали места и потом их продавали. Один раз папа купил место, а потом я сама.

– Так ты успела пожить с родителями?

– Ну да, до двенадцати лет. Поэтому меня не надо заставлять работать. – Она покосилась на все ещё сидевшую отвернувшись Вьюту. – Ну, я не хочу сказать, что дети из приюта лентяи. Просто они не любят убираться или ухаживать за растениями в саду или за животными, потому что им приходится.

– Нам всем приходится делать то, что не хочется, – заметил я.

– Ага. Без этого никак. Или сам себя заставишь, или кто-то тебя. Но когда... когда что-то теряешь, то начинаешь ценить и по-другому относишься.

– Я об этом не подумал, – признался я.

И собирался удержаться от нового, явно лишнего вопроса, но Вьюта, решившая перестать обижаться, повернулась и толкнула подругу локтем в бок:

– Расскажи, ему же интересно.

– Да ничего там нет интересного, – девушка пожала плечами. – Я до двенадцати лет жила с родителями, а потом мама и папа чем-то заболели. Похоже на проклятье, но такое же бывает только в сказках, когда человек уходит, а возвращается другим.

Это что-то мне напомнило, но я не успел понять, что.

– Однажды они совсем не вернулись. Утонули, прыгнули в реку поздней осенью. Сразу появились какие-то люди, говорили, что папины троюродные дядя и тетя… Выпросили у магистрата денег на похороны, потом вселились в дом и стали жить, а меня увезли в Элкай и сдали в приют.

– А потом госпожа Илеш посоветовала ей написать королю, – закончила Вьюта. – Только ответил не король, а принц.

В моей голове щёлкнуло: точно, Орше рассказывал, как разобрался с этим делом: заставил «родственников», оказавшихся совсем не родственниками, платить за проживание в отнятом у сироты доме, а девочке пообещал, что по достижении «возраста совершенства» она получит дом обратно и сможет там жить. Переслал ей документ на владение. Так вот откуда у неё деньги – плата за аренду дома.

– Он очень хороший принц, – сказала Лив с каким-то особым чувством и я, наконец, смог определить его. Любовь. Шестнадцатилетняя девушка влюблена в моего сына. Так вот отчего она так рвалась в столицу. – И будет хорошим королем.

Если бы я был так уверен, как она... хоть на половину ее уверенности. И странно, когда сам думал о чем-то вроде «из Орше должен получится хороший король», то как будто и ничего. А услышал от другого человека и сразу усомнился.

– Ну, а ты откуда взялась? – спросил я у Вьюты, чтобы сменить тему. – Твои родные тоже погибли?

Вопрос, конечно, немилосердный… но я все ещё помнил, как она обошлась с горожанином в карете – как взрослая – и это заставило перестать считать ее просто ребёнком, которому требовалась деликатность и только она.

– У меня их и не было. Я сама себе родитель, какой захочу, такой и стану, – заявила малышка совершенно по-детски.

– Но должен же был кто-то, хм, дать тебе начало?

– Ну и дал. А дальше я сама. Потому что все люди чего-то боятся, а я нет.

Видимо, всё же зря я начал считать ее немного взрослой.

– И этот страх помогает ими управлять.

Или не зря? Только взрослый мог додуматься до такого. Причём опытный взрослый. Король, например.

Захотелось перевести все в шутку, пока оно не стало слишком серьёзным.

– А вот у нас, в Великании, считается что страх только все портит. Уж можешь мне поверить, я же король. И правлю вовсе не страхом.

Она хмыкнула:

– Есть и другие способы. И королю надо знать их все, иначе не дадут править долго. Я могу тебя научить.

И вот как с ней теперь разговаривать? Отказаться? Можно так никогда и не узнать, что она хотела сказать, на какие другие способы намекала. Согласиться? Мне отчего-то не хотелось, чтобы восьмилетний ребёнок рассказывал мне о приемах влияния, которым я учился всю мою жизнь, узнавая один за другим, многие не принимая и почти всеми – пользуясь.

В этот миг в палатку заглянул совсем уж мелкий мальчишка.

– Это вы купили место у моего блатика? – не выговаривая «р» спросил он. – Блатик вас ждет!

Мы выбрались из палатки, рассчитались с ее владельцем и отправились за мальчишкой на площадь.

То, что удалось протолкаться к «своему» месту, можно было назвать чудом. Деловой «блатик» забравшийся на основание монумента, вяло переругивался с желающими забраться туда же, а особо упорных толкал палкой с тугим матерчатым «кулаком» на одном ее конце. Может это и не помогло бы, но толпа была слишком плотной для манёвров и все попытки покуситься на чужое место легко пресекались имеющим бо́льшую свободу мальчишкой. Но и мне пришлось непросто – зацепиться за край, подтянуться – толпа словно не хотела меня отпускать и выдраться из неё оказалось непросто – с помощью мальчишки, чуть не оторвавшего мне воротник, наконец залезть на основание памятника, за руки втянуть туда же девчонок… Вчетвером все же было тесновато, но мальчишка ушел, только когда получил остаток платы.

Устроившись как можно удобнее – Вьюта смогла сесть на корточки, обхватив колени руками, а нам с Лив пришлось прислониться спинами к монументу, изображавшему огромную голову победившего некогда полководца с неопределенным выражением лица; из дворцовых окон казалось, что это удивление – «как я сюда попал?» и «как смог кого-то победить?». Последнее было более чем справедливым: судя по хроникам, полководец занимался больше своей коллекцией париков, чем войной. Скульптор решил то ли польстить герою, то ли поиздеваться над ним – изобразил генерала в парике «яйцом» со слегка «выеденной» верхней частью. Птицы постоянно вили там гнездо.

– Иду-у-ут! – пронеслось по толпе.

Действительно, шли, по стеклянной галерее, на высоте второго этажа, соединявшей главный храм и дворец. С нашего места я не смог рассмотреть в яркой группе уже коронованного сына, разве что предположил, что тонкий силуэт в алом – это он. Процессия двигалась медленно, как скучный рассказ, и после того, как втянулась в недра дворца, пришлось ждать долгих полчаса или около того, пока Орше не вышел на балкон произнести свою речь.

Сердце дрогнуло при виде сына в маленькой и скромной, для обыденного ношения, короне – едва заметном в его светлых, как у деда, волосах обруче с тремя зубцами. У мальчика был усталый вид. Но за его спиной стояла ещё более усталая, показавшаяся мне печальной и постаревшей королева. А может, мне просто казалось из-за моей тоски по всем ним, да и расстояние было немаленьким. Орше поднял руки, призывая к тишине; тишина образовалась не сразу, мальчик ещё не владел толпой и не влиял на неё своим авторитетом. Сын, видимо, настолько устал, что не дождался полной тишины и начал говорить раньше. И правильно – всем хотелось услышать клятвы и обещания, и что ещё скажет новый король, поэтому народ быстрее умолк.

Я прислушивался не столько к словам, столько к голосу. Да, усталый. И, пожалуй, более взрослый, если только голос может взрослеть. А слова… обычные: «Обещаю поддерживать мир и способствовать закону… совершать акты милосердия и акты справедливости и принимать все решения, необходимые для сохранения благополучия государства и граждан… Преумножать доброе и противиться злому… Придерживаться законов богов и законов человеческих…». Он произносил все с должной уверенностью, и, наверное, только тот, кто хорошо знал Орше, услышал бы больше.

– Он такой несчастный, – тихо произнесла Лив, когда речь закончилась и отгремели здравицы толпы.

Значит, не показалось. Тот, кто любит, как раз и знает человека лучше и больше, даже если знаком с любимым лишь по письмам.

Сын не задержался на балконе – дал толпе пять минут полюбоваться на нового короля и ушел внутрь дворца. Люди на площади словно и не собирались уходить. Стражи-щитоносцы начали двигаться, оттесняя толпу назад, капитаны стражи выкрикивали требование разойтись. Дворцовый комплекс, обычно закрытый от всех, кроме вельмож, надо было закрыть снова раньше, чем спустится вечер. Толпе пришлось подчиниться и медленно, по человеку, вытекать за ворота.

Спуститься с постамента оказалось труднее чем забраться на него. Площадь освобождалась медленно несмотря на то, что стража поторапливала. Мы покинули ее одними из последних, когда, наконец, мимо статуи перестали сплошным потоком идти люди.

Пришлось ещё завести моих дам пообедать, по счастью, кормили нынче везде и очень вкусной домашней едой. И только после этого мы отправились на станцию рейсовок…

Чтобы понять, какую совершили ошибку, надеясь, что сегодня всё будет как обычно. Не было. Рейсовые кареты никуда не шли; во-первых, «да что вы, кому ж надо в такой день из города ехать?», во-вторых, возницы все как один уже гуляли… Некоторые тут же, на станции, за накрытыми столами с непременной выпивкой разных сортов. Даже если б кто согласился, как довериться пьяному возчику? Я понял, что мы застряли в городе до утра. Девчата не возражали, и даже не беспокоились, что в итоге будут возвращены в город позже оговоренного срока. Об этом мы в конце концов договорились с Заботливой. Но проблема ночлега, потому что ночь ещё не наступила, но уже намекала на это, все равно придёт, и явно не хватало двух вещей – времени найти комнату где бы то ни было, и надежды получить за оставшиеся деньги хотя бы место на конюшне. А ведь надо было ещё оставить пару монет на место в завтрашней рейсовке и на еду в дорогу. Можно было начать стучаться во все дома подряд и просить, просить… Кто-то да пустит. Но начать стоило прямо сейчас.

– Придется переночевать в городе, – сказал я, не зная, услышу возражения или девочки обрадуются задержке.

Лив не успела ответить; Вьюта и не стала отвечать – она вдруг вырвала свою руку из руки старшей подруги и подошла к сидевшим за столом мужчинам. Заговорила с ними, негромко – я услышал только «пожалуйста... недалеко... деньги». Произошло какое-то шевеление. Один или два возчика поднялись, но тут же снова сели и взялись за свои напитки. Третий, коренастый мужичок со слегка нездешним взглядом, как встал из-за стола, так и стоял, слегка покачиваясь, словно от ветра.

– Хорошо, я довезу, – голос, как ни странно, был трезвый. – Но плата будет немелкая. Скажем, десять золотых.

– За пять пожалуйста, – сказала девочка так же тихо, но это я услышал.

– Так. Хорошо, – снова согласился возница. – Довезу.

– Чест, не глупи! – окликнули от стола. – Ты вчера весь день работал, а сегодня вообще праздник!

– Он уже обещал, – ответила за всё ещё вроде бы растерянного Честа девочка. – Он идет с нами.

Я не очень-то верил, что Чест не одумается, особенно увидав, что уже смеркается. Но едва вышли из здания станции, он запряг лошадь в маленькую бричку, стоявшую среди больших и меньших экипажей, и пригласил нас сесть. Уверенности в его движениях или взгляде все ещё не было, но и передумывать возница, похоже, не собирался.

Мы выехали из города на небольшой скорости, которая меня вполне устраивала. Девчата явно собрались подремать, по крайней мере молчаливая Лив. Я не пытался ее разговорить. С любовью, особенно безответной, сложно. Вьюта то и дело роняла голову, но тут же вскидывалась, пока не заснула. Пожалуй, и я мог бы поспать…

И тут бричка остановилась. Не медленно, как если б возница и сам уснул, и лошади надоело тащит экипаж, а рывком. Судя по звуку, Чест соскочил на землю. Минуту спустя я увидел его лицо, освещённое фонарем на боку брички. Он подошел, встал руки в боки и глядел на пассажиров своей «кареты». Рассматривал нас как рассматривают... например, мышь, забравшуюся на стол.

– Так, – сказал он. – А ну-ка слезайте.

– Тише-тише, уважаемый, – попытался спорить я. – Куда «слезайте»? Передумали нас везти? Хорошо. – Я выглянул, оценил расстояние до города. – Но тогда верните обратно в столицу.

Вьюта проснулась и щурилась, слушая меня, только Лив все ещё спала и казалась мне хрупкой и беззащитной.

– Ещё чего. Слезай, я сказал.

– Но ты же обещал, – заговорила Вьюта, высовываясь из брички. – Ты сам хотел нас везти.

– Перехотел. Вылезайте.

– Но тогда ты не получишь денег.

– Плевал я на деньги. Так! Выметайтесь уже!

Я понимал, что не могу с ним спорить. Нечем. Материальные аргументы исчерпывались моими пятью золотыми, за которые сторговалась Вьюта… вообще-то не имевшая понятия, сколько у меня денег. И парой серебрушек, которые погоды не сделают.

– Темно уже, фонарь нам оставь! – попробовал я выторговать хоть свет.

– Забирай.

Проснувшаяся Лив спросила, сонно моргая:

– Что случилось?

– Нас дальше не повезут.

Она почему-то сразу согласилась и начала вылезать из брички и это словно дало толчок: мы с Вьютой вышли тоже, прихватив свои сумы. Я тут же снял с боковины фонарь, оказавшийся слишком тяжелым и неудобным, но другого не было.

– Но ты подумай, – попыталась снова Вьюта, – это же нехорошо. Тебе будет нехорошо.

Возница проворчал что-то сквозь зубы. Едва мы сошли, стеганул лошаденку и помчался к городу так, словно мы гнались за ним, чтобы отобрать все самое ценное.

Давно стемнело и дорога была пуста. Можно подождать другого экипажа или вернуться в город пешком. Странное поведение возницы Честа было непонятно. Он же все равно ехал в город, почему не взять нас? Я ещё раз огляделся. А знакомое место. Если не ошибаюсь, чуть впереди, за поворотом дороги должен быть тот самый храм, откуда я ушел в свое свободное плавание. Храм. А хороший вариант. При нём есть комната для отдыха паломников с постелью, печью и дровами. В город можно дойти пешком, но ворота наверняка уже закрыты, а умаслить стражей мне нечем.

– Так, – едва «такнув», я понял, что успел подхватить это у возницы Честа. Денег он с нас не взял, но оставил мне такой «подарок»... – Надо пройти ещё немного и будет храм, и там место для ночлега. Утром выйдем на дорогу и попробуем найти себе транспорт.

– Хорошо, пошли, – кивнула Вьюта. – Утром я сделаю так, чтобы нас сразу взяли.

– Я тебе ещё в прошлый раз говорила, что этого нельзя делать! – возразила Лив.

– Почему нельзя, если работает? Вот если бы не работало, тогда бы было нельзя, – пожала плечиками Вьюта. – И вообще, госпожа говорит, что надо тренироваться. Если б я сделала, чтоб твой принц тебя полюбил, что бы ты сказала?

Я ничего не понимал, но отчего-то показалось, что дело к драке, хоть я и не мог себе представить драку Лив и Вьюты. Я, наконец, повел их к храму, заставив отвлечься от спора просьбой смотреть под ноги, потому что круга света от фонаря не хватало на всех. Но шагов через десять все же спросил Вьюту:

– О каких тренировках ты говорила? Что ты сделала?

– Объяснять долго. Покажу.

Я собирался сказать, что ничего не долго, нам ещё топать самое меньшее полчаса… и вдруг мне стало все равно, знаю я ответ или нет. И сколько идти. Потому что… мне просто было хорошо, и интересовало только, что сумерки красивые, что возница глуп, раз отказался выполнить обещанное и что утром мы быстро найдем другого и всё у нас будет хорошо. И, наверное, неплохо бы написать об этом стихи…

А потом всё закончилось. Я стоял на дороге дурак дураком с совершенно пустой головой и не сразу вспомнил, что я тут делаю.

– Вот так я все меняю, – сказала Вьюта. – А теперь пошли в твой храм.

Не сказать, чтоб вопросов стало меньше, но я решил сначала все обдумать, как только обрел способность думать. Потому что один ответ у меня появился, его подсказали знакомые ощущения вдохновленности и счастья. И если б я мог сейчас поговорить с Рие… Но я не мог. Поэтому молча вел девчонок к храму, замечая, как иногда взглядывает на меня Лив, почти ощущая с ее стороны что-то вроде сочувствия… Не заметив, как и когда Вьюта взяла меня за руку, как маленькая, или словно была не уверена, что я захочу взять ее с собой.

Пока мы шли, начался дождь, так что в комнате при храме пришлось разжигать печь и сушиться. Имелось всего две полки-кровати, но много одеял, соорудить себе постель на полу я смог легко. Только вот уснуть не удавалось. Мешали мысли, от которых я скоро устал, потому что одни и те же крутились в голове, повторяясь, сталкиваясь с неприятным стуком и тянули на какое-то дно мой разум. Вьюта – гения? Если да, то чья? Госпожи заботливой? Для чего отдавать мне ее, кто из людей согласится хоть на время расстаться с вечным помощником во всех делах?

...Проснулся так же быстро, как и уснул. Полежал, слушая дыхание девчонок… одной девчонки, как я понял не сразу. Зажег лампу, ещё без страха и даже тревоги. Вьюты в комнате не было, одеяло лежало откинутым в стене. И тянуло сквозняком в приоткрытую дверь в основное помещение храма. Я встал и вышел, прихватив свет. Мало ли куда могла выйти девочка, в конце концов я забыл позаботиться о маленьких нуждах, что могут возникнуть в любой миг.

Но нуждой Вьюты оказалось любопытство: девочка нашлась почти сразу – она стояла перед открытой нишей, где я в прошлый раз спрятал одежду и плащ, принесенный с собой. Перебирала камешки на камзоле, который оставался слишком роскошным даже после того, как парочку я оторвал, чтоб заплатить за лошадь и дорожные припасы. Услышав меня, девочка повернула голову.

– Красивый, – сказал она. – Королевский?

Я кивнул, не зная, что сказать, не успевая уже придумать что-то вроде «это не моё и откуда мне знать…»

– А спрятал зачем?

– Так было нужно, – пришлось опять врать правдой. – Королем великанов быть непросто. Особенно среди людей.

Получалась какая-то глупость или я попросту раскрывал свою тайну ребёнку, с которым иногда надо было вести себя как со взрослым, потому что и она вела себя как взрослая. Тогда может ещё немного правды?

– Я не просто король, я бывший.

– Ты прячешься, – сразу догадалась она. Добавила: – Я тоже. Не бойся, я не выдам твою тайну.

Она вернула одежду в нишу и закрыла ее так ловко и уверенно, одним жестом задвинув на место деревянную панель, словно делала это тысячу раз.

– Я знаю, почему ты ушел из королей. Устаешь быть чем-то одним и всегда хочешь потом стать ещё кем-то.

Именно в этот миг, ощутив полное свое бессилие перед чем-то, чего никак не мог понять, я сдался и спросил то, что давно просилось:

– Кто ты? Кто тебя создал?

И по ее лицу – первый вопрос словно отдернул какую-то занавесь, а второй – задернул ее, захлопнул со стуком, как тяжелую дубовую дверь – понял, что опять совершил какую-то ошибку.

– Я девочка, которая хочет спать, – сказала она и демонстративно зевнула.

И все, что я сделал потом – отвел ее назад, потому что единственное, что точно не было ошибкой – сейчас ночь, а ночью детям надо спать.

Глава 8. Тайна как простуда

Утром мы легко и быстро нашли себе место в рейсовой карете, едущей из столицы полупустой. И следующие два дня почти не разговаривали, словно вдруг превратились в три разных мира, которые никак не соприкасаются, да им это и не нужно. Вьюта снова спала, Лив думала о своем и иногда, судя по лицу, вспоминала моменты, когда видела Орше. Я сосредоточился и пытался дозваться до гении. Расстояние, к сожалению, имело значение. Только за несколько часов до города я смог услышать ее ответ моё «Риен, ты слышишь?» и сразу же накинулся с вопросом:

«Слушай, а ты распознаешь других гениев, когда они рядом с тобой?»

«Конечно. Ты же распознаешь людей. Но люди бывают разные».

«Хорошо, – позволил себе перебить я. – А Вьюта – гения?»

«Почему ты решил?»

Я рассказал о том, что видел и о том, как я это оценил. И пока рассказывал понял – что-то не то.

Рие успела первой – обозначила мои сомнения:

«Я тебя не узнаю, Кирне. Ты задал девочке всего один вопрос? Почему? Ты же всегда вцепляешься намертво, это у меня от тебя, и не отпускаешь».

«Н–ну... – я задумался над собственным поведением. – Хотел сначала обсудить с тобой. Но тебя не было».

«Меня - нет, но ты-то был, – заметила она. – И ты не мог так сильно и так быстро измениться. К тому же столько спать не в твоей природе и привычках».

«Привычки меняются... а природа нет, – поспешил я признать раньше, чем у услышу то же самое от неё. – Вот теперь ты сама видишь, насколько все не так. Если б Вьюта была неопытным гением или ребёнком...»

«Мы бываем неопытными, – перебила Рие. – Но не бываем детьми. Дети никогда нас не «поднимают»... не приводят в мир».

Поднимают и приводят... я отметил для себя разницу между этими двумя словами. Наверное, одно у неё для себя, а второе, попроще, для других. Но обдумать это и начать задавать вопросы я не успел.

«Девочка не гения, – сказала моя спутница. – Но госпожа Заботливая когда-то была ею».

«И ты говоришь мне об этом только сейчас?»

«А зачем было говорить раньше? У тебя не было повода беспокоиться, и давать его тебе я не хотела. Но теперь ты можешь спросить у Заботливой о девочке, она точно знает больше».

«Знать знает, но скажет ли?»

«Найди того, кто скажет».

Я вдруг заметил, что Вьюта проснулась и словно прислушивается и мне это не понравилось.

«Поговорим потом», – сказал я и на этом оборвал разговор.

Вьюта продолжала прислушиваться – то ли к цокоту копыт и стуку колёс, то ли к чему-то ещё. А потом посмотрела на меня:

– Я устала быть ребёнком, – сказала она. – Я скоро вырасту. Может, тогда смогу тебе все объяснить.

Единственный пассажир нашей половины кареты сошел в небольшом городке час назад так что можно было и спрашивать, и обсуждать что угодно. Я и попробовал:

– Можно объяснить и сейчас. Не думай, что не пойму, потому что между нами разница возрастов…

Она чуть шевельнулась, словно хотела поправить, но промолчала. Добавил я сам:

– Возрастов и целей. Ты хочешь стать взрослой. Я уже взрослый. – Подумал и решил пошутить: – В мире людей, как и в мире великанов, все завязано на времени.

– Но с ним легко, – сказала решившая вмешаться Лив.

Ненавязчивый собеседник, который тоже мог ответить на мои вопросы.

– Со временем, – повторила она, - ко всему привыкаешь. Даже к тому, что твоя подруга и сестренка обладает даром.

Она взяла Вьюту за руку.

– Помнишь тот первый случай, когда ты показала мне?..

– С мороженщиком? Помню. Но тогда почти не получилось. Потом я запомнила, что нельзя давать слишком много... люди быстро захлебываются.

– Ты так всегда о нас говоришь, словно сама не человек, – фыркнула Лив. - Это смешно или обидно.

– Обидно не знать, кто ты есть, – ответила восьмилетняя девочка. Тогда не знаешь и на со способен.

– Все немного не так, Вьюта, – вмешался я. – Узнавать себя и на что ты способен - это и значит расти.

– А когда других узнавать? Других, которых так много?

– А зачем узнавать других?

– Чтобы не ошибаться.

Я засмеялся и тут же подумал, что это может звучать обидно.

– Мы люди, Вьюта. Мы всегда совершаем ошибки, и поэтому другие тоже ошибаются.

– Но кто-то же начал ошибаться первым!

Это было слишком сложно не только для неё, но, пожалуй, и для меня.

– Таких первых может быть и несколько… и вообще, чего ты больше желаешь – не ошибаться самой, или чтобы перестали ошибаться другие?

– Я уже сказала, чего я хочу, – буркнула девочка. – Вырасти. Вырасти без шибок.

– Ошибки учат, – опять вмешалась Лив. – Я раскокала много тарелок прежде, чем научилась правильно мыть посуду. И сожгла несколько пирогов... но теперь я не роняю тарелки, даже если руки мыльные, и не жгу пироги.

– Ну почему, почему всем кажется, что есть только один способ вырасти – постоянно ошибаться? – воскликнула Вьюта уже со слезами на глазах. – Почему никто не видит другого?

– Может, потому что его нет, – прямо ответил я.

Она шмыгнула носом и вытерла мокрые глаза так, словно именно мои слова показали, что я не стою того, чтоб передо мной плакать.

– Ты бываешь злым королем, – сказала она. - Я не буду злой.

И отвернулась.

На моё счастье пути осталось всего ничего. Молчание слишком давило, но я смог от него избавиться с прибытием в город, хотя говорили мы потом только о пустяках.

И когда остановились на станции рейсовок, девочка сразу попросила:

– Отведи нас в приют, пожалуйста.

Именно это я и собирался сделать.

В приюте, как и в городе, усыпанном блёстками после Дня Белых Звезд, оказалось тихо, наверное, час сна. Госпожа Заботливая вышла к нам, и Вьюта кинулась навстречу, словно не видела ее год и страшно соскучилась. А потом даже не обернувшись на меня, ушла. Лив поступила иначе.

– Спасибо. Это было… хорошо. И тот разговор в карете тоже.

– А я думал, ты привязалась в своей… сестренке.

– Я и привязалась, – кивнула она. - Просто когда к кому-то привязываешься, трудно что-то исправлять.

Пришлось кивнуть, хотя я не был уверен, насколько хорошо для кого бы то ни было, когда его хотят исправить.

И когда девушка удалилась, обратился к Заботливой, без особого интереса наблюдавшей за нами:

– У меня есть вопрос, госпожа Илеш. Он не имеет отношения к девочкам или приюту, так что, наверное, и на ответ рассчитывать не стоит. Но я все равно спрошу. Вы бывшая гения?

На ее лице я прочитал легкий интерес – но и только. И она в самом деле не ответила – сама задала вопрос:

– У вас есть гения?

Что-то слишком часто мне приходится в последнее время говорить правду.

– Да, есть. Она мой друг.

Готти Илеш почему-то улыбнулась.

– Хорошо. Если вы обращаетесь с ней, как с другом… и если можете представить и другие варианты обращения… Тогда вы поймете, что не важно, кто кем был. Вы познакомите меня с вашей генией?

– Если она захочет.

Она снова улыбнулась.

– Нам нужен хороший долгий разговор, но не думаю что кто-то из нас к нему готов прямо сейчас. Приходите, когда будете готовы, или если захотите. Можно навещать девочек время от времени.

Я не был уверен, что захочу. А впрочем, если поговорить с Лив, явно знающей больше...

Дома меня ждал сюрприз: гость, уютно устроившийся в кресле и беседовавшей с генией, тот самый сиянщик Ильвери. При виде меня он встал и поклонился.

– Здравствуйте, господин. Я решил принять ваше предложение и остановиться у вас. Вы не против?

– Нет, что вы, – ответил я, наверное, немного рассеянно, потому что было несколько не до него.

– У тебя неприятности? – спросила гения.

– Ну, кроме вопросов, на которые я не знаю, как отвечать - нет. Но вопросов уж слишком много. По крайней мере, теперь.

Сиянщик немного мешал, при нём я едва ли мог говорить и поэтому умолк.

Ильвери понял верно, хотя мне и не хотелось обижать его намёками.

– Пожалуй, пойду, прогуляюсь

– Нет, останьтесь, – гения явно была против.

«Не прогоняй его, – попросила она мысленно. У меня такое чувство, словно он может помочь нашему разговору и ответам». «Но он же вне нашей истории!» – «Это пока. Попробуй рассказать ему обо всем, что считаешь нужным».

Неужели мне опять придется рассказывать правду?

Но сначала пообедаю.

– Покорми меня, а? – попросил я почти жалобно.

Риен усмехнулась.

– Покормлю. И ты начнешь больше меня ценить из-за того, что я вкусно готовлю. А вы, господин сиянщик, пообедаете вместе с Кирне?

– С радостью, - ответил он.

И было видно, что не врет.

Не знаю, где и когда гения научилась готовить, но «красный суп», который она мне подала, был вкусным. Я постарался скрыть удивление и оставил только удовольствие.

– Это превосходно, Риен!

– Училась у лучших, – и мысленно добавила: «Твои повара и правда лучшие».

– Утренняя каша тоже была хороша, - заметил сиянщик.

– И поэтому так быстро кончилась.

Суп тоже кончился быстро… а слова не находились. Мы уже вернулись в зал и расселись по креслам, но молчали. Молчание было уютным и чуть прохладным, как освежающий ветерок. Нарушила его гения.

– Он знает, кто я, – сказала она.

«Зачем ты рассказал?» – это я спросил мысленно, не желая ещё больше вмешивать в наши дела незнакомца.

«Ильвери стоит того. И потом он сам меня распознал»

«Так, – в очередной раз такнув я решил на досуге избавиться от привычки. – Я могу попросить объяснения?»

«Конечно. Сейчас он сам все объяснит».

Ильвери словно услышал.

– Я могу рассказать свою историю. Это будет долго… но без этого никак.

– Время есть. И я выслушаю с радостью.

Он немного помолчал и начал:

– Мы с братом были ростовщиками. Я по большей части торговал вещами, оставленными в залог и не возвращенными из-за долгов, но иногда подменял брата. Однажды в лавку зашел человек, который захотел оставить в залог своего гения. Мальчишку…

Он сделал паузу, а я использовал ее, чтобы спросить у Риен:

– Ты говорила, что гении появляются уже взрослыми…

– Взрослыми разумом. Тело… форма может быть любая. Для тебя и для твоего удобства я приняла ту, которую ты знаешь.

– А как же твое удобство?

Она улыбнулась.

– Оно не было важным для тебя.

В самом деле; я никогда ее не спрашивал, как она сама хочет выглядеть.

– Прошу, продолжите рассказ, – попросила Рие сиянщика.

– Да, конечно. Это был самый странный залог в моей жизни. И денег тот человек просил слишком много. Думаю, хозяин гения нарочно приказал ему принять вид тощего худого мальчишки, чтоб разжалобить меня. С братом такое бы не прошло. А я… и правда пожалел его. Чтобы доказать, ему было приказано меня вдохновить. А потом – служить мне, исполнять все желания. В общем, я оставил гения; как-то раз мне случалось быть в королевстве Эш, там до сих пор людей продают и покупают, и это ужасно. Я отдал тому человеку свои собственные деньги, а не общие с братом. А через неделю они вернулся и попросил ещё. К тому времени я уже начал привыкать к мальчишке, или он ко мне, стал со мной говорить, назвал имя – Тальи.

«Кто дает вам имена?» – мысленно спросил я у гении. Но она отмахнулась – «Потом».

– В очередное возвращение хозяин гения попросил много денег… почти всё, что у меня было, но взамен отдал мне Тальи насовсем. И прошел ещё месяц, прежде чем мальчишка поверил мне и начал что-то для меня делать.

– Через месяц он смог что-то для тебя делать, – поправила гения. – Так мы устроены. Люди тоже умеют действовать через других, когда нужно сделать то, что сам не можешь. Ты полюбил Тальи?

– Да, как ни странно, хотя он было колюч и молчалив. При такой жизни кто стал бы другим? – сиянщик Ильвери пожал плечами. – А через три месяца он заболел, и ничего не помогало. Его хозяин не совсем его отпустил, а сам умер, так сказал Тальи. Чтобы спасти его мне пришлось... сделаться ему хозяином, а для этого – выпить крови гения. С тех пор я могу видеть и показывать чужой... свет. Только не спрашивайте меня, что он такое. Тальи помогал мне понять, научиться… Но всегда наступает момент, когда ты должен сам, иначе все бесполезно. Я стал ему хозяином, но даже через кровь не полностью, и я вообще не хотел быть хозяином и отпустил его. Совсем.

– Спасибо, что был добр к нему, – сказала гения с каким-то странным чувством в голосе – словно с чем-то встречалась впервые.

– Одной доброты не всегда хватает, – признал сиянщик. – Кроме всего у моего дара есть ещё она сторона: я распознаю гениев по их сиянию. Так я узнал Риен…

В этот миг в дверь снова постучали.

– Тут твои клиенты часто ходят, – вздохнула Рие. – Двоих пустила. Один, кажется, стащил ракушку. Откроешь?

– Конечно, – я встал. – Ты работала с ними?

– Пришлось. Один пришел к ночи и не хотел уходить.

Однако это оказался не клиент, а новоявленный жених, как там его, пивовар. И с подарками.

– Доброго дня, господин. Надеюсь, ваши дела в порядке. А я принёс вам кое-что интересное, – он протянул мне бутыль, которую держал в руках, толстостенную, слегка неправильную… впрочем, эта неправильность была нарочной, именно она заставила понять, что именно принёс пивовар: пятидесятилетнее кутайское.

– А как ваша сестра? Она здорова?

– Здорова, – ответил я, все ещё не слишком веря в то, что вижу. Цена на кутайское была высока. Слишком высока... если он с такого начинает, выходит, ухаживания всерьёз и с большими надеждами.

Но в момент, когда я совсем было решил, что придется впустить гостя, он кивком поклонился и сообщил:

– Я зайду как-нибудь завтра, если позволите, - и откланялся.

Я запер за ним и вернулся в зал

Когда внёс кутайское, гения заметила:

– А, подарок для тебя. Значит, я в безопасности, жениться он собирается на тебе.

– Отнюдь, – тут ж возразил я. – Подарки всегда делают старшему мужчине в семье, а уже он решает, допускать ли жениха до невесты… Считается, что мужчины лучше понимают такие вещи. Боюсь, тут все слишком серьёзно.

– Да? – она, кажется, удивилась. - Но выбираю все равно я. Верно ведь?

– Конечно. Надеюсь, он не окажется слишком настойчивым… Значит, вы сразу поняли, что Риен гения, господин Ильвери. И вы сохраните эту тайну?

- Конечно, раз вы так хотите. Но я тут именно ради тайны.

Он потянулся к чашке с ракушками, взял одну. Вспыхнуло, зазвенело… Или звон был только у меня в голове. Потом возник странный тусклый свет… свет, от которого не делалось светлее, но все вокруг приобрело странные непривычные тени. Хорошо, что эффект длился недолго – мне не хотелось на это смотреть.

– Что это было? – спросил я. – Какое-то особое чувство?

– Чувство или след события. На выступлении в этом городе один человек вспыхнул таким сиянием, а остальные от него стали равнодушными или беспокойными. А потом вот.

Он достал из кармана белый квадрат. Протянул мне.

– Прочтите.

На листке было всего несколько строк: «”Клуб треснувших чашек” соберётся завтра в три часа дня, гостиница “Поток и пламя”».

– Этот листок сиял точно так же. Нехороший свет, неправильный. Как безумие или зависимость от чего-то.

Мы с генией переглянулись.

– Например, от «травки», – кивнула Рие. – Только я не вижу смысла в том, чтобы открыто приглашать на встречу любителей покурить зелье.

- Вряд ли это «травка». У меня в чемоданчике есть пара вещиц от «подтравников». Они создают причудливые, но очень недолгие картины света. Но это тоже тайна, и я подхватил ее как простуду… Мой дар питается тайнами. Гонит меня из города в город и не дает сидеть на месте, если только не удалось наткнуться на загадку. Поэтому я остался в Элкае. – Сиянщик помолчал и закончил: - Я хочу попасть в этот клуб пришел просить помочь в этом.

– Я не член клуба, – покачал головой я. - Вообще живу тут не так давно.

– Но к тебе ходят люди, - заметила гения. - Я спрашивала у тех двоих, что хотели купить ракушку. Они слышали про эти «треснутые чашки», но тоже туда не вхожи. Можно спросить и у других. Я предложила господину Ильвери пожить у нас.

– Не бесплатно, - тотчас сказал он, и я не отмахнулся, кажется, разочаровав гению. Но мои денежные дела начали меня беспокоить, хотя до краха или даже угрозы было пока очень далеко.

– Скромной платы будет достаточно.

– И ещё я могу накопить силу раньше и тогда дам представление для ваших девочек, как вы просили.

И это тоже было хорошее предложение. И только на миг я подумал, а стоит ли влезать во что-то мне не нужное… хотя я уже живу в э том городе и тут что-то уже происходит… В том числе и со мной. Если так, я уже ввязался.

Глава 9. Вопрос веры

– Вы уверены? – спросил страж.

Мы были, а он, кажется, так нам и не поверил. И очень не хотел принимать наше заявление о «подтравниках» в городе.

– Да, совершенно. Владелец лавки на улице Сна. Имени не знаю. Лавка причудливой мебели.

– Господин Роммаш Ксэ, – кивнул страж. И видя, что посетители не собираюся так просто уходить, сообщил: – Мы проверим ваши сведения.

Вот в чем я не был уверен – что какая-либо проверка удастся. «Подтравники», если не совсем уж зависимые, неплохо маскируются. Но ни на чем настаивать не стал. После разговора с сиянщиком мы решили все же обратиться в Стражу с сообщением о «подтравниках», путь даже это меньшая из проблем Элкая. Или именно потому, что меньшая.

– Чувствую себя глупо, – сказала гения, когда мы вышли из сторожки. – Словно побеспокоили занятого человека по пустякам.

Да уж, побеспокоили. В холле здания Службы Порядка было пусто. А за дверью с надписью «с жалобами сюда» сидел этот самый неверящий страж, слегка обрюзгший молодой мужчина лет тридцати. Он занимался тем, что подкидывал и ловил за рукоятку деревянный кинжал.

– Ему за это платят, и неплохо, – заметил я. – Однако ну и городок мы выбрали, чтобы укрыться от прошлого с его тайнами и страстями! Тихий и спокойный. То «подтравники», то навязчивые женихи.

– То дети, которые управляют взрослыми, как марионетками. – Она глянула чуть виновато. – Боюсь, причина во мне. Во втором городе было б то же самое – необычности сами бросались бы нам под ноги из-за каждого угла... Нет, дай сказать, – она поняла, что я собираюсь перебить и успела раньше. – Пока ты обращаешься со мной, не как обычно с гениями… пока считаешь личностью и даешь свободу, ты даешь свободу и происшествиям. Это… как если бы ты пытался забивать гвозди фарфоровой тарелкой. Соседи увидят – начнут порицать за напрасный извод посуды и шум. А тут не соседи, тут мир сопротивляется твоему выбору в отношении меня. Но для меня оно – подарок, потому что только так, только участвуя в чем-то, я могу меняться. А теперь скажи, нужно ли просить за это прощения.

Ее строгость к себе меня не удивила. Но удивила беспомощность, которая отражалась во взгляде. Я читал Риен, как привык читать людей. Впрочем, она же теперь и была человеком.

– Нет, не нужно. Думаю, что «происшествия» на свою голову можно найти в любом городе.

– Особенно, если служишь королю, – усмехнулась она. – И прибавила очень серьезно: – Служение тебе все еще интересует меня в первую очередь. Гению нужна цель для полноценного существования.

– Человеку тоже.

– Конечно. Но у меня пока есть только та, что для гениев. Обычно любому из нас этого хватает.

У меня опять возникло множество вопросов, и я не знал, с чего начать.

– Мне казалось, что гении разобщены. Ты же ни разу не сталкивалась с другими. И если так – откуда знаешь про «обычно нам хватает»? Там откуда вы приходите, вы можете общаться друг с другом?

– Нет. Только здесь. Но ты прав, мне ни разу не удавалось поговорить с другим гением, – она помолчала чуть растеряно. – Откуда знаю, что так у всех? Некоторые вещи просто знаешь.

Мне почему-то показалось, что настаивать на большем не стоит. Единственное, что я еще спросил:

– А ты хотела бы пообщаться с другим подобным тебе?

Риен как-то сразу отмахнулась.

– Не знаю. Не думаю, что мне стоит чего-то такого хотеть. Я понятия не имею как мир ответит на моё желание, и ты не знаешь. А у нас и так тут клубок.

Спорить с этим было трудно.

Я запахнул плащ, гения застегнула меховой воротник накидки. Пока мы вели переговоры с неверящим стражем, поднялся ветер. Нас то и дело сносило в сторону; идти против такого сильного да еще и ледяного ветра было тяжело и неприятно. Так что, когда мы оба увидели вывеску «Счастье охотника» («Пиво и эль! Настоящая цель!»), то заскочили под крышу лавки, передохнуть и согреться.

Удачно так заскочили. Пиво и эль нас не интересовали, но в заведении оказалось уютно – резные деревянные панели на стенах, изображавшие деревья, столы им под стать, немного, всего-то шесть, такие же стулья, стойка в виде бочонка, слегка безвкусная, но все остальное заставляло не замечать эту единственную безвкусицу.

И навстречу нам из-за этой стойки чуть ли не сияя новым солнцем тут же вышел никто иной, как господин Маледик, пивовар, вероятный жених Риен.

– Какие гости, чудесные гости! Рад, рад!

Мы тут же оказались усажены за стол и не в общем маленьком уютном зале, а в роскошной комнате в другой части дома, бывшего и лавкой, и жилищем. Приятно пахло смолой и, кажется, какими-то травами. Навязчивый жених удивил – оказалось, он умеет быть ненавязчивым. Господин Маледик сервировал нам столик своими руками – фрукты, вино, мясо, свежий, еще теплый хлеб, и исчез, позволив спокойно есть и пить и рассматривать великолепную обивку – золотистые лианы в голубых вертикальных полосах, от угла взгляда и количества света зависел оттенок голубого, его густота, а золотистое легко превращалось в золотое или выцветало до бледно-жёлтого. Я нарочно встал и прошелся вдоль ничем не завешанных стен, чтобы полюбоваться. Стол тоже был из золотистого дерева изогнутые ножки и украшения резной столешницы тянулись к резным же стульям завитками, лианами, виньетками, если поставить поближе, оказывалось, что они едины, естественно продолжают друг друга. Спинки стульев – столешницу, словно вдруг решившую изогнуться и потечь вниз огромной золотой каплей, ножки льнули к ножкам стола, как дети ко взрослому… И во всем этом было какое-то безумие, но красивое безумие.

Пол украшала мозаика – те же мотивы лиан и завитков, темное дерево, светлое, совсем уж белое. Наличники окна демонстрировали резьбу в виде них же. При всей простоте и даже пустоте, ведь кроме нашего стола тут ничего не было, хотелось назвать комнату роскошной.

Потом вернулся жених, разряженный, с прилизанными и зачем-то посыпанными золотистой пудрой волосами. Ах да, мода пятилетней, что ли, давности. Элкай не совсем провинция, но новости столицы сюда приходят не так быстро, и приходя, задерживаются надолго. «Жених» еще и приоделся, и тоже «со вкусом» – синий бархатный жилет с цепочкой, явно новая белая рубашка с отложным воротником, клетчатые брюки. Я начал ощущать к нему симпатию, когда пивовар бухнул на стол перед моей «сестрой» нечто тяжелое, завернутое в яркую бумагу и перевязанное ленточкой.

– Госпожа, я хотел бы вас порадовать. Знаю, что вы из столицы и привыкли к дорогим изысканным подаркам… А у нас тут по-простому.

Он сам развязал ленту и развернул. Подарком оказалась плита из красивого белого с искрой камня со статуэткой девушки, похожей на Риен. Удивительное сходство, если не считать, что оно прошлое. Каменная Риен была похожа на себя ту, в первый день, сказочную красавицу. Я поглядел на нее и снова отметил разницу. Спросил мысленно: «Ты меняешь внешность?» «Немного поправляю По чуть-чуть каждый день. А то как-то слишком… вычурно. Того и гляди ослепну от собственной красоты». Я усмехнулся. «Ну ты жениху-то ответь, ждет же человек». Она вздохнула: «Люди всегда чего-то ждут от других». Но тут же улыбнулась пивовару, кажется, не заметившему разницы.

– Благодарю. Это… красиво.

– И это только макет, прекрасная госпожа! Статуя должна быть гораздо выше! И может быть другое платье, пышнее, и пусть его как бы развевает ветер. Обязательно белый камень! Много места не займет, а видно будет с любого конца кладбища!

Кажется, именно наш ошарашенный вид наконец заставил его замолчать.

– Кладбище? – повторила Риен. – Почему именно кладбище?

– Потому что подарок… он же должен быть тем, что запомнится. И чтоб долго служил.

«А ничего что лишь после смерти? – мысленно спросила гения. – И что я еще и пожить толком не успела?»

Но для ответа вслух слов не нашла.

– И как же мы потащим… – начал я.

Он словно бы удивился чуть ли не больше прежнего.

– Но я же сказал, это лишь макет, зачем его куда-то тащить?

Снова повисло молчание. Я взял со стола чашу, медную, с красивой чеканкой повертел в руке, словно рассматривая. К вину мы с Риен так и не притронулись, но покусились на фрукты, розоватые «яблоки жизни» из Империи. Край чаши был едва заметно помят. Это напомнило мне кое о чем и позволило нарушит, паузу:

– А вы, господин Маледик, не вхожи в «Клуб треснувших чашек»?

– Вхож, – он посмотрел на меня. – А вы тоже хотели бы?..

Снова вмешалась гения:

– Мы и наш дядюшка. Очень интересуется… надколотыми чашками.

Взгляд пивовара стал чуть внимательнее.

– И дядюшка тоже? А он не путешествует? А вы сами никуда не собираетесь в ближайшее время или попозже?

– Нет-нет, – уверил я. – Мы никуда из города не исчезнем. А дядюшка… он путешественник, к сожалению.

Не знаю, что заставило меня сказать правду, но кажется именно она нас и спасла.

– Жаль, что вы никуда не ездите. Но может, потом. А дядюшка-путешественник – это просто замечательно! Конечно, я вас отведу в клуб. Наверное, прямо завтра. Да, давайте завтра. Подходите ко мне часам к девяти утра.

И сразу после этого он нас выставил, словно вдруг резко обзавёлся парочкой срочных дел. Впрочем, в холле пивоварни уже толклось человек пять клиентов.

Выйдя мы обменялись новыми взглядами из разряда «ты тоже это видел?»

– Ещё один подтравник, что ли? Какие дикие идеи насчет подарков…

Я покачал головой:

– Знаешь, не похож он на подтравника. И он, и другие. Зря мы стража теребили.

Риен почти сразу согласилась:

– Они похожи на зачарованных, как об этом пишут в сказках. Но магии же не существует.

– А как же гении?

– Разве мы сказка?

Я хмыкнул:

– Это всего лишь вопрос веры. Когда веришь, сказка превращается в реальность. Вот как ты.

Она только глянула, остро, словно хотела спросить, правда ли я верю в не прямо настолько, но ничего не сказала.

Дома, по возвращении, прорвавшись наконец сквозь изрядно нас потрепавший ветер, мы застали Ильвери и Лив, азартно играющих в «Свет и Тьму». Черный замок и белый были окружены разными «типажами» и фишками которые обозначали заурядных персонажей. Ими можно было как монетой расплатится за действия на игровой карте. Натянутая на стол как на рамку карта показалась сначала слишком яркой, но взгляд быстро привык и так же быстро я разобрался в ситуации.

– Ты поигрываешь, – сказал я Ильвери.

Он кивнул.

– Но в проигрыше нет ничего страшного – просто повод в следующий раз сделать это лучше.

Лив тут же поднялась, отставив в сторону свою фигурку.

– Я хотела извиниться за себя и Вьюту.

– Не думаю что есть причина извиняться. И в новый день Белых звезд если хотите я могу снова вас взять.

Она смущено пошевелила фишки на карте.

– Вьюта ничего плохого не хотела. Она никогда ничего плохого не хочет, просто не умеет по другому. Но она же и правда не знала родителей, поэтому у нее все так сложно – некому было научить простым вещам. И у вас наверняка много вопросов. На все я ответить не смогу, но…

И тут в дверь затарабанили, да так, словно там, снаружи, случилось непоправимое. Я пошел отворить, отчаянно желая, чтоб это был не клиент.

Увы, именно он – уже знакомый мне седой, первый клиент, угостивший меня пирожками.

– Вы свободны в этот час, – не спросил, а произнес утверждение он и заставив меня посторониться, почти ворвался в дом и сразу последовал в комнату. Когда я тоже вернулся в зал, седой уже сидел у стола и рассматривал карту. Мгновенно сориентировавшаяся Лив сказала:

– Я зайду позже.

– Можно мне проводить тебя? – тут же предложил сиянщик.

Девушка кивнула и они ушли вдвоём.

Гения отправилась на кухню и принялась там чем-то звенеть, словно намекая, что не подслушивает. Я сел напротив седого. Клиент молчал. Может быть, гостя смущало, что его тайны может услышать кто-то еще. Впрочем, я до сих пор не слышал никаких тайн, только то, что что человек не может сказать близким потому что они давно привыкли к его проблемам и не беспокоятся из-за них. Мне почему-то казалось, что если он сейчас не начнет и не выговорится, то что-то сломается.

– Хотите поиграть? – спросил я, кивнув на карту.

– А вы знаете, что эта игра раньше была другой? – не отвечая, спросил он. – Нужна только чтобы рассказывать поучительные истории. Вроде тех, где жадный рыцарь, убив дракона, сам становится драконом.

Он скривился, словно разочарованный собственными словами.

– А вот если бы драконы копили не сокровища, а что-нибудь плохое… Например, скуку или хандру. А потом в какой-то момент – бац! И превращали в золото! – гость взял со стола фигурку – драконов в «Свете и Тьме» не было, и он нашел воина со щитом, так хорошо сделанным, что на щите был вполне различим герб – птица на камне. – Вообще ведь все так и случилось, давно, только не с драконом, их же не существует.

Он поглядел на меня беспомощно:

– Тут неправильный герб. Должен быть червь, разговаривающий со звездой. Ну, не важно. – Он поставил фигурку на место. – Вы это запомните, это вам пригодится, я это сейчас узнал.

– Узнали? – удивился я.

– Да-да! – его глаза засверкали. – Я всегда узнаю все самое интересное, таков мой кайн! Вот тогда шел мимо вашего дома и вдруг узнал, что в городе появился вниматель! Ну я, конечно, потом зашел. И всем рассказал, да, знанием надо делиться. Например, я еще знаю, что завтра глашатай объявит о поимке преступника, – он захихикал, только имя будет то, а человек другой. Казнят невиновного!

Он достал из кармана несколько монет, медных, положил на стол и поднялся.

– Я приду еще! – и тут же удалился.

Я запер за ним дверь и вернулся в зал. Когда Риен вернулась с кухни, я все еще пялился на медяки.

– И что ты об этом думаешь?

– Думаю, что он точно знал, что ты не станешь требовать, – подслушивала или нет, но она явно слышала самое главное. – А еще – что это не Лив всем рассказала о твоей профессии.

– Ты ему веришь? Насчет вам пригодится?

– Не знаю пока. Но он дал нам достаточно, чтоб проверить. Если завтра и правда объявят о поимке какого-то злодея...

Я решил согласиться и подождать до завтра. И насчет герба – кажется, я уже где-то видел червя и звезду.

Глава 10. Сделать не сделать

Глашатай не очень-то старался, но и толпа не особо шумела, не мешала читать с почти бесконечного свитка имена пойманных злодеев:

– …А так же Шиммин Рош, а так же братья Кранче, а так же Старуха Римменмар, а так же Сэ Имонко, имперец, который будет казнен через две недели на площади Оловянных ложек, а так же…

И еще имена, но среди них знакомое лишь одно – этот самый имперец Сэ Имонко. В моем давнем договоре с Империей стояло отдельным пунктом: «При поимке держать в уединении, но не дольше трех недель, по истечении их казнить любым способом». Это помогло мне вспомнить, где я видел червя и звезду – на одном из флагов в зале приемов у Императора. Герб какой-то семьи.

Мы с Ильвери и Риен остановились послушать глашатая, но надолго не задержались, торопясь успеть к названному сроку. Приходилось почти бежать, потому что гения никак не могла выбрать наряд – или делала вид, что не может. А после остановки мы неслись, как от погони.

– А казнят лишь одного. – заметила гения в ходе нашего полубега. – Наш вчерашний визитёр не соврал.

– Визитёр? – переспросил почему-то совсем не запыхавшийся Ильвери.

Пришлось коротко, экономя дыхание, рассказать ему про седого.

– Говорит, «кайн у меня такой…»

– Кайн… это же, кажется, имперское слово? – спросил сиянщик.

– Да, и к смерти приговорили именно имперца, – кивнула гения. – Но что, если остальное тоже правда и казнят не того? Кирне, помнишь, как выглядел Сэ Имонко?

Спросила, и кажется, сама поняла, что теперь мне придется врать и изворачиваться. Тем боле Ильвери мгновенно заинтересовался:

– Вы его знаете?

– Лично нет. Я работал в государственном учреждении, – и пусть кто–то скажет, что правительство так не называют! – и видел портрет в официальных бумагах. Но этого Имонко разыскивали восемнадцать лет назад! Если поймали сейчас, то портрет вряд ли поможет его опознать.

– Как же тогда поймали? – спросила гения, приостанавливаясь.

И тут же снова побежала наравне со всеми. Ее заинтересованность почему-то выглядела тревожно. Захотелось как-то успокоить Риен.

– Я не стал бы так сразу доверять словам незнакомого человека. Злодей может оказаться правильным, а слова визитёра о глашатае – совпадением.

Но сказав, сам не сильно поверил.

По счастью, мы как раз подлетели к дверям «Счастья охотника» и продолжить разговор о странном не успели – открылась дверь, и одетый, как и вчера, пивовар Маледик выкатился из дома нам навстречу.

– Идемте уже, идемте! – не здороваясь и не останавливаясь поторопил он, потрясая синим атласным мешочком, и сам первым пошел по улице.

Мы следом.

«Удивительное дело, меня тут как будто и нет», – с деланой обидой пожаловалась мысленно гения.

И тотчас «жених» словно опомнился – остановился, обернулся:

– Госпожа, вы сегодня прекрасны и удивительны!

И продолжил путь, повернувшись к нам спиной.

Заседание «Клуба треснувших чашек» проходило, как и обещано, в «Потоке и пламени». Но теперь гостиницу изнутри было не узнать. Все стены оказались украшены картинками с треснутыми чашками – рисунки маслом и карандашом, аппликации, нечто из ниток, песка и кажется, из раскрашенного теста. Было немного странно, взрослые редко окружают себя детскими поделками. Впрочем, в моем кабинете висел рисунок Киммы, а на комоде королевы стояла куколка, от которой отказалась Хиннани... У стен – столы с чашками и стулья. Тесновато для такой толпы, но, кажется, никто не жаловался.

Нас не встречали, но приветствовали улыбками и жестами. Кто-то подходил поздороваться, задавал простой вопрос, вроде «как поживаете» и тут же отходил. Пивовару очень быстро надоело таскать нас по разным углам гостиничной залы, он извинился и отошел, сначала – чтоб вынуть из бархатного мешочка чашку и поставить на один из столов, потом просто исчез в толпе. Мы продолжили бродить тут и там, изучая все вокруг. Чашки на столах оказались все как одна надколотые. Ни одной повторяющейся. Зато я увидел несколько знакомых лиц, например, седого «знатока тайн». Потом прозвучал мелодичный сигнал, все кинулись к столам и тут же расселись, каждый взял в руку одну, видимо, свою, чашку. Мы пристроились с краю, места хватало. По залу прошли дамы с чайником, налившие всем чаю. Я, гения и Ильвери сидели с глупым видом. Пивовар не сказал, что надо принести с собой посуду. Гения вообще казалась мне чуть заторможенной и задумчивой. Пока бродили по залам, она дважды наступила кому-то на ногу и не сразу извинилась.

Человек, который сидел рядом со мной, заметил нашу растерянность. Сказал с улыбкой, потягивая свой напиток, кажется, холодный:

– Не огорчайтесь, сегодня вы только смотрите, а попробовать наш чай и наши принципы сможете в другой раз.

– А в чем ваши принципы? – спросила гения, оживая.

– Во-о-от, – он поднял палец. – Теперь я знаю, что вам у нас понравится. Наш главный принцип – всегда что-то проливается, так почему бы не пролить больше и не освободить место для нового? И почему не поделиться, пролив что-то на другого? Кто знает, что получишь от него в ответ? Иногда это такие славные вещи, что хочется их оставить. Но для постоянства нужно время.

Он тут же замолчал и припал к своей чаше. Мы сидели и смотрели и нам было скучно. Говорить не о чем, даже мысленно. Сразу после того, как чай был допит, все встали и начали уходить один за другим. Нам тоже пришлось. Маледик где-то потерялся, словно совсем про нас забыв.

– Ну что, – спросил я у сиянщика уже на улице, – вы что-нибудь поняли?

– Вообще ничего. Чай отчего-то холодный. И какие странные идеи…

– Странных идей тут хватает, – перебила Риен и тут же обратилась ко мне: – Прослушай, ты не будешь против, если я продам кое-какие вещи из принесенных твоими клиентами? Чего им без дела валяться.

– Продай, конечно, – согласился я. – Только карту «Света и Тьмы» оставь, красивая.

Гения помолчала, потом вдруг обратилась к Ильвери:

– Что вы думаете о справедливости?

– Что она сияет ярко, но бывает редко. Почему вы спросили, госпожа?

– Потому что думаю о том человеке, схваченном вместо Сэ Имонко. И меня… мне не хочется, чтоб пострадал невиновный.

– Да, но что тут можно сделать, госпожа?

«Да, – безмолвно повторил я, – что тут можно сделать? Устроить ему побег?»

«Если придется», – согласилась Риен, а вслух сказала:

– Была одна история, помнишь? Лет семь назад поступил донос на какого-то человека, якобы «сглазившего» чуть ли не полгорода. Среди обвинений были и обычные – скисшее молоко, чахнущие дети… Но кое-что подтвердилось: крыша одного дома внезапно рухнула, несколько человек пропали, пусть двое потом нашлись один в таверне, другой у любовницы из деревушки неподалеку… Выцветающие сами собой ткани. Колдуна схватили, был суд. Магии не существует, да, но во время суда алая ткань судейского стола к концу заседания сделалась серой. Единственное доказательство.

Я на нее почти обиделся. Не стоило напоминать. Расследование не нашло улик, никаких артефактов, на которые могло опираться колдовство, трав, амулетов, сосудов боги знают с чем, книг с заклинаниями. Сам «колдун» ничего не отрицал, но и не подтверждал, этот человек средних лет с яркими глазами и быстрыми жестами показался мне скорее сумасшедшим, чем магом. Но я поставил свою подпись под решением суда, подтвердив смертный приговор. И до сих пор не знал, был ли прав.

– Его казнили? – спросил Ильвери.

– Да. Хотя никто не был уверен. И все «колдовство» разом прекратилось. По крайней мере доносов больше не было.

Сиянщик молчал долго, а мы оба ждали его ответа, хотя и по разным причинам. Мне не хотелось трогать снова ту историю, но раз уж она была тронута, хотелось получить от не участвовавшего в ней человека одобрение или осуждение. А Риен скорее всего ждала чего-то со словом «справедливость».

Ильвери сумел удивить нас обоих.

– Хотите узнать, почему день, когда по традиции берут в дом ребенка из приюта, называется Днем Белых Звезд?

Мы с генией молча кивнули.

– Это старая сказка родом из Империи. Их сказки у нас обычно не приживаются – мышление иное всё же. Но эта осталась. Когда-то все звезды были алыми, а все черви – белы. Алый цвет привлекает внимание, а белый наоборот. Так все и всё было на своем месте. Но всегда наступает время впустить новое в свою жизнь; без этого ни цель, ни путь не имеют смысла. И вот так однажды звезда посмотрела на червя, а тот посмотрел на звезду. Каждый подумал: «Что ещё я могу сделать?» Один взгляд и один вопрос соединили их, сделали расстояние незначительным, а время – бесконечным. Пока смотрели друг на друга, звезда и червь успели прожить жизни друг друга, обменяться судьбами, найти новые радость и счастье, разочароваться в них, найти другие, снова разочароваться, продолжить искать. Взгляды разделились лишь тогда, когда каждый понял, что путь важнее цели. И ни один уже не был прежним. Звезда сделалась белой – более заметной на темном небе, чем алая, а червь стал алым, и тоже заметным. Все звезды и все черви повторили позже этот путь. Так вот… – он потер висок, словно у него вдруг заболела голова, – День Белых Звезд – день, когда ты берешь что-то, чтобы потом вернуть, меняешься и уже не можешь быть прежним.

– Но ведь можно и ошибиться, – заметил я. – Или без ошибок путь и цель тоже не имеют смысла?

– Думаю, что так. В Империи наверняка есть поговорка на этот счет.

Была. И почему-то я вспомнил именно ту, которая не имела прямого отношения ксправедливости, но позволила мне успокоиться и принять, наконец, мое решение насчет колдуна. «Сделать – займёт минуту. Не сделать – всю жизнь». В самом деле – о несделанном жалеешь потом до самого конца.

Но и тут почему-то всплыла Империя…

Кажется, этого хватило всем, потому что больше мы не разговаривали до самого дома. А там меня ждали клиенты, гения же, как и хотела, собрала более ценные подарки и ушла продавать. Сиянщик отправился с ней – «для представительности», как он сказал.

Вернулись оба к вечеру, очень довольные и с тугим кошельком. Я в общем-то тоже был доволен – среди клиентов сегодня не было ни одного похожего на подтравника.

Мы уже собирались ложиться, когда в двери снова застучали.

– Завтра же повесь на дверь табличку с часами приёма, – проворчала Риен, выглядывая из своей спальни.

Она не ошиблась, это был клиент, тот коротко-стриженный мужчина, который говорил с Вьютой и отдал мне колечко. О нем сразу и пошла речь.

– Господин вниматель, – не пересекая порога сказал гость, – верните мне пожалуйста мое кольцо. – Он достал из кармана и всунул мне в руку несколько золотых монет. – Вот. Оно столько не стоит, а для меня оно память. Я хотел избавиться, но потом передумал!

«Он про то, золотое, с резьбой? – спросила тут же Риен - гость говорил слишком громко, не стоило труда услышать из комнат. И мгновенно сориентировалась: – Я его тоже продала. Назови гостю адрес ювелира – улица Рассыпанных крошек, дом пять. Пусть там его выкупит».

– К сожалению, кольца у меня уже нет… – начал я объяснять гостю.

– Нет?? – перебил он, надвигаясь на меня, – нет??

И, кажется, толкнул. Или нет. Меня зашатало и жутко заболела голова – до слез в глазах, до того что стало больно смотреть. Спиной к стене, я стоял в коридоре собственного дома и чувствовал себя больным, а стриженый, ставший вдруг выше ростом, нависал надо мной и кричал:

– Верните!.. Я должен!..

Из коридора выметнулись Ильвери и гения. Не знаю, что они собирались сделать, но при виде других гость отпрянул, попятился к дверям.

– Моя сестра… – просипел я, – она отдала его ювелиру. Улица Рассыпанных крошек, дом пять.

Гость тут же повернулся и быстро вышел

Голова болела так отчаянно, что когда Ильвери заговорил, мне тоже стало больно как от крика:

– У вас опасная работа. Помочь вам дойти до комнат?

Я согласился на помощь; кресло в зале показалось мне жестким, а принесенный генией чай – безвкусным.

– Он тебя ударил? – спросила Риен с тревогой.

– Кажется, нет. – Я припомнил свои ощущения. – Точно нет. Он ко мне не прикасался.

Она нахмурилась, но больше ничего не спросила.

– Наймите охранника, – посоветовал сиянщик.

А я подумал, что вообще-то роль бугая могла бы сыграть и Риен… Что для нее с ее умением менять форму вообще все проще. И даже в этот «клуб чашек» она могла проникнуть скрытно, хотя нужно туда было не ей, а Ильвери. Подумал, но высказать не успел – так потянуло лечь, словно не сделай этого – умрешь на месте. Я предпочел не сопротивляться. В конце концов, это же не последний день мира, поговорить можно будет и завтра.

Глава 11. Пирожное из каши

Белевшая на столе записка привлекла внимание не хуже белой звезды или алого червя. Торопливо, размашисто и слегка коряво:

«Я уехала в столицу. Ильвери со мной. Денег из шкатулки не брала, только то, что вчера наменяла. Извинюсь потом. Ну не могу я все это так оставить, хотя и не знаю, почему!»

И под этим - другим, красивым, почерком:

«Столица – опасное место, я не смог отпустить девушку одну. Постараюсь, чтобы с ней ничего не случилось. Ильвери».

Так вот для чего ей понадобились деньги… Мог бы и догадаться. И всё равно непонятно, что она сможет сделать, с деньгами или без. И почему оставила записку, а не сообщила мне сама прямо с утра, мысленно. На миг я представил, что гения по какой-то причине больше не может говорить со мной через все расстояния и от этого стало нехорошо.

Она словно услышала.

«Ты сердишься?» - голос был неуверенный, но даже такой заставил облегченно выдохнуть. Значит записка – просто дань «человечности» облика или какой-то, опять же человеческой традиции.

«Зачем мне на тебя сердиться? Главное, ты не в беде. А вот если будешь, но не позовешь помочь – рассержусь».

«Быть человеком – не беда, но ты поможешь, если расскажешь. Как вы вообще со всем этим справляетесь? – она помолчала и я не спрашивал, давая ей время собрать слова. – С тем, что все на свете вас касается. С миром, которым можно захлебнуться. С ощущениями, что ты не один такой».

«Иногда никак, Риен, - ответил я, сминая в пальцах записку. – Иногда привыкаешь. Иногда… выбираешь, что тебя и правда касается, а что нет. Отсекаешь лишнее. А чтоб не утонуть, плывешь или делишь этот мир с кем-то еще. – Мне вдруг подумалось, что об этом еще рано иди вообще не стоит. – А как ты чувствуешь себя обычно, в нематериальной форме?»

«Спокойно. Все выглядит проще, словно проходит сквозь меня. В плотном состоянии – как сейчас. Но как только что-то начинает… переполнять, делать меня тяжелой, я принимаю бесплотный вид, словно сбрасываю с себя мир и опять становлюсь спокойной. Но сбрасывая мир, сбрасываешь и весь опыт… Поэтому я и хотела бы сохранять человеческий облик как можно дольше. Поэтому – деньги на подкуп вместо того, чтоб проникнуть в темницу признаком. Мне не хотелось бы терять уже приобретенное. Чем больше я так… тем больше мир меня принимает. Тем меньше у тебя из-за меня будет проблем. Ну и есть еще кое-что. Рядом с тобой у меня есть выбор. Вдали от тебя требуется материальная форма, чтобы… не потерять то, что я есть. Поэтому я и раньше просила денег на выполнение некоторых твоих просьб, связанных с путешествиями».

Так много сразу. Почему раньше мы не говорили о ней, а только обо мне и моих делах? Глупый вопрос и ответ такой же – потому что раньше я считал, что у гении нет никаких дел, коме моих.

«Риен, помни, я сделаю для тебя все, что будет нужно».

Не знаю, что заставило меня так сказать. И сказав, я почему-то ждал в ответ одну из ее едких шуточек, внутренне сжимаясь.

«Для начала купи мне красивый браслет. Тут в карете напротив меня сидит девица и вся сверкает и позвякивает. Пассажиры только на нее и смотрят. Я тоже так хочу».

И тут же замолчала, исчезнув, прервав связь, не дав ответить.

Браслет. Интересно какие ей нравятся?

И какое там имя ювелира называла вчера гения?

Дом ювелира не удивил. Нормальная лавка, с вывеской в форме драгоценного камня и с ограненными как камни стекляшками в каждой заглавной букве: «Золотой дом Королевского Ювелира Тенроза Ихо». Дом снаружи отличался от других какой-то стройностью и кажущейся представительностью. Серая крыша, серые наличники дверей и окон, белые стены. На фоне их сияющей белизны серый казался почти черным и почему-то заставлял подобраться, проверить, застегнут ли ты на все пуговицы и завязаны ли у тебя шнурки. Лестница порога – одна ступень белая, другая серая, точно задавала какой-то вопрос. У дверей охранник в такой-же строгой серо-белой форме. Оценил меня взглядом, но препятствовать не стал.

Внутри, в холле, было светло, хотя за окнами небо хмурилось, выпуская солнце из хмари лишь изредка. Сразу у дверей торчал второй охранник такого размера, что было непонятно, как он прошел в двери. И взгляд как у моих «фантомов», правильный: никакой угрозы, но все равно понятно, что безобразничать не стоит, любое безобразие будет пресечено.

Может быть, свет рождался витринами – стекло или хрусталь, под которым изделия разного вида и назначения, но неизменно красивые. Логика размещения чего-то под одним стеклом показалась сначала непонятной: золото вместе с серебром, кольца и цепочки рядом, камни и красота без камней. Но побродив от одной высокой прозрачной, как воздух, полки, к другой по четко, чисто звучащему каменному полу, я понял: разложено так, чтобы одна вещь делалась ярче и прекраснее рядом с другими вещами. Это умела моя королева: одевалась так, что синее казалось сине́е, а одна единственная вышивка на платье завораживала.

Иногда мне становилось больно от такой красоты, словно что-то во мне просыпалось, что-то давнее и нерешенное. Два кольца, с синим и зеленым камнем. Если всматриваться долго – перестаешь понимать, где синий, а где зеленый. Как мои мать и отец – любви меж ними не было, но было уважение и полное понимание, вплоть до растворения друг в друге. Или вот пара серебряных шариков. У Хиннани есть похожие серьги, и кажется, она подарила подобные заморской гостье, невесте Орше. Шарики усыпаны камешками, хаотично, без системы, но свет так ложится на крошечные бриллиантики, что вызывает ощущение щекотки и желания засмеяться.

- Господин что-то подобрал? – спросили, отвлекая меня от созерцания. И слава Двоим или Третьему, что отвлекли. Красота – слишком сильная вещь…

Я не успел понять, как сказал это вслух.

Ювелир, или его помощник, довольно молодой человек, беловолосый – волосы щетиной, словно вот так выросли чуть-чуть и больше не захотели, и зеленые глаза, под стать некоторым из его камней – улыбнулся:

- Верно. Но красота внутри – еще сильнее, она не дает покоя, пока ее не выпустишь. Ищете подарок девушке?

- Сестре.

Он почему-то сразу нахмурился.

- Не мне давать советы, господин, но сёстрам лучше дарить с примеркой. Девушка примет от жениха или друга почти что угодно, хотя это и не значит, что можно дарить ерунду. Сестра от брата требует больше. Родственные связи допускают споры о том, хорош или плох подарок.

- Что же вы предлагаете? - спросил я, вдруг поняв, что хотя разговор мне приятен, но я пришел сюда не за этим, а окружающее меня сверкание начинает ослеплять - еще чуть-чуть поварюсь в нём, и перестану различать красивое и уродливое.

- Можно привести девушку сюда и дать ей выбрать самой. Или купить первое, на что упадет взгляд.

Но с этим он опоздал – мой взгляд падал на всё, а значит – не видел ничего, придавленный тяжестью блистающего великолепия.

Ювелир, кажется, понял. Пригласил:

- Подойдите сюда.

Подвел меня к задрапированному роскошной тканью углу, дернул за шнурок с кистями и поднял драпировку. За ней оказалась картина в рамке - чисто черное. Нет, не картина, просто натянутый на рамку кусок темной бархатной ткани. Темнота исцелила, успокоила взгляд, очистила от замусорившего его сияния. Но оно все еще было – за спиной, как угроза, как сила, которую нельзя не учитывать. Не окажется ли она сильнее?

- Задержите дыхание, - предложил хозяин лавки, – и пройдите вдоль стеллажей.

Я послушался. Далеко и долго идти не пришлось. У третьего же стеклянного шкафа я остановился и выдохнул. Он смотрел на меня, этот совершенно прозрачный гладкий браслет-кольцо. Сквозь него просвечивала золотистая ткань, на которой он лежал.

- Стекло? – спросил, кивнув на вещь.

Ювелир достал браслет, мгновенно нашел на нижней полке того же шкафа квадратную коробочку с мягкой шелковой подложкой, положил в нее вещь, протянул мне:

- Турский хрусталь. Поделочный камень. И не очень дорогой. Можно написать на браслете имя или выгравировать его.

- Пожалуй, не нужно, - я взял украшение.

Браслет оказался немного тяжелее, чем я думал. И намного красивее. Золотое и бриллиантовое сияние играло на гладкой поверхности, не ослепляя, а словно уходя внутрь.

- Как все прозрачное, наверняка понравится девушке, - улыбнулся ювелир. - Девушки смотрят насквозь чаще, чем мы, мужчины. Хотя сами они бывают прозрачными, только если хотят.

Прямо как Риен…

Я рассчитался и вышел, держа в кармане приятно увесистый подарок, а в голове мысль, что гения вообще-то хотела нечто звенящее. У дверей пожилой господин беседовал с охранником. Знакомый – старик-мебельщик со Сливного рынка, хозяин купленных мной шкафа и кровати. Я вежливо поздоровался, старик ответил словом и улыбкой.

Через пол-улицы он догнал меня и пошел рядом так просто и естественно, словно мы были друзьями. И так же естественно начал разговор:

- Славный сегодня денек. Рассказать вам о городе? Знаю, вы поселились в Элкае не так давно… Тут много интересного, но чаще не на виду. Или, может быть, вас интересуют не достопримечательности, а люди?

Я не преминул добыть немого знаний:

- Очень интересуют. «Клуб треснувших чашек». Холодный чай и поломанная посуда.

- О! – он явно испытал удовольствие – глянул с улыбкой доброго волшебника, которого наконец-то попросили подарить всем людям на свете по стаканчику мороженого, а не набитому золотом кошельку. – Выглядит безумно, да? В этом есть доля безумия, как в любом ритуале, который больше не имеет смысла.

- Если ритуал не имеет смысла, зачем его исполнять? – поинтересовался я, чувствуя, что сейчас получу ответ, но почему-то не радуясь этому.

- Остатки веры. Ритуал с чашками - наследие чумных времен. Вы слышали историю о рождении Третьего, как это рассказывают жрецы Двоих?

- Если вы о том, что Третий – эхо или тень неправильных молитв, то слышал. Только не понимаю, какие молитвы неправильные. Образца нет. Есть общепринятые тексты, но они не считаются обязательными при личном обращении к богам. «Сердце скажет, не слово».

- Именно. Но согласитесь, теория любопытная. Эхо молитв… Двое не помогали людям, и люди начали молиться Третьему или, если верить жрецам, некоторые молитвы сформировали нового бога. И Чума пошла на спад. Люди сами, несознательно, создали бога на случай беды. Как зовут плотника, если сломался стол.

Теория и правда была любопытная – такую я слышал впервые.

- Служители Двоих настаивают именно на том, что Третий – не самостоятельный бог, лишь отражение настоящих. И что сила его не в вере, а в моменте, - сказал я, пытаясь вспомнить об этом что-то ещё.

- Именно в моменте! В мире, где свирепствует Чума, во времена беды, он бог. А то, что люди его не забыли и все еще молятся и исполняют некие ритуалы… записанный где-нибудь на всякий случай адрес плотника успокаивает, пусть даже может никогда не понадобиться. И бог случая, который кончается вместе со случаем, вряд ли будет на такое в обиде… Но прошу прощения, лекции о религии слишком утомительны. Треснувшая чаша – символ Третьего, а чай холодный потому, что ничто не должно отвлекать, ни вкус напитка, ни его температура. И потом пьешь его и думаешь о Чуме и просишь несуществующего бога о том, чтоб такое больше не повторилось.

- Мне кто-то рассказывал другое, - заметил я. – Не помню точных слов… Что-то о принципе «все равно что-то вытекает, так пролей побольше на другого».

Он снова засмеялся, тихо, необидно:

- Каждый расскажет свое, только бы не признаваться, что верит в магию ритуалов. И думаю, многие просят вовсе не о невозвращении чумы. Я даже слышал, что помогает. Но про это вам точно никто не расскажет. Суеверные люди. Но безобидные.

Пожалуй, всё сходилось. Но червь сомнения точил… вот именно, червь. При чем тут червь и звезда, Империя, если она тут при чем, и как тот мой визитёр мог знать про утреннего глашатая и его объявление?

Потом расскажу все это Риен, и, пожалуй, Ильвери тоже. Вместе как-нибудь разберёмся, если тут есть в чем.

По дороге на глаза попалась кондитерская и как-то сразу вспомнились дети. И мои, и здешние, хотя Вьюта сладкого не любила. Ну и чем ее тогда порадовать?

Оказалось, кондитерша, госпожа Си, знает чем.

- Так оно же не всё сладкое, господин Кирне! Вот есть соленое печенье, а вот пряные булочки – сахара чуть, даже не заметишь! А вот это вообще, - голос заговорщически понижен, – пирожное из каши! Моя Гизя не любила есть каши, но любила пирожные, и вот так я придумала ее кормить!..

Словом, я накупил столько, что мне даже была предложена помощь упомянутой Гизи, девахи с широкими плечами и ростом на голову выше меня, чтоб все донести. От помощи я отказался, но шагов через пятьдесят и пожалел: спина начала болеть от тяжести двух полных корзин. Я упрямо дотащил все до ворот приюта, а там мне помогли гулявшие дети. Помогли и были отблагодарены вкусностями из корзин – и им радость, и мне нести полегче.

Сегодня в приюте было шумно. Я заметил это не сразу, лишь когда угомонились разобравшие сласти детишки и стих гул крови в ушах. В холле оказалось пусто, за столиком никого. Зато есть где присесть, что я и сделал, не испытав особого облегчения – спина возражала теперь на любое движение. А потом вдруг сделалось совсем шумно – крики, вопли, аж уши заложило, хлопали двери или окна, что-то билось и звенело. По счастью, недолго. Кажется, я пришел невовремя.

Внутренняя дверь открылась и спиной ко мне вошла Заботливая Готти Илеш, повернулась – я уже решил, что сейчас буду выставлен, но она, кажется обрадовалась.

- Господин Кирне! Рада вам! Вы к девочкам?

- Конечно, - сразу решил я. - Но может быть, лучше позже?..

- Нет, что вы. Как раз сейчас лучшее время, - она снова открыла дверь, что-то кому-то сказала, закрыла и осталась ждать вместе со мной.

Вьюта и Лив пришли, скромно-одетые, с потупленным взором – в случае с младшей это показалось мне притворным – и мне было предложено прогулять обеих в недавно приехавший цирк или просто взять домой на пару суток. Я не имел ничего против цирка и пары суток, тем более остался один и стоило, пожалуй, найти себе компанию. Но вот так, сразу? Я оставался все тем же недавним приезжим, прожившем в городе не так много и не имевшим рекомендаций.

И все же – вот я подписываю очередную бумагу, а вот мы идем по городу ко мне домой, и да, все с теми же тяжеленными корзинками. И даже почти не говорим. Только Лив в самом начале, едва вышли за порог, сказала Вьюте:

- Вот ты как всегда.

Но та была занята, грызла то самое пирожное из каши и не ответила.

Глава 12. "Огонь", "вода" и как хочешь

По дороге – по поведению неожиданно тихой и милой Вьюты и недовольству Лив – я почти обо всем догадался сам, даже без вопросов. Но решил уточнить:

- Так это вы там так шумели?

- Это шумела я, - честно и даже не опуская глаз призналась младшая, напомнив мне Хиннани и только подтвердив весь мой опыт общения с детьми. Неужели все девчонки ведут себя одинаково? – Но при тебе не буду. Хотя ты же король, ты и не такое видел.

Действительно. Но мне уже было интересно.

- И часто ты так?

- Не очень, - отозвалась Лив и первой предложила: - Хотите, помогу нести?

Я не стал отказываться и позволил ей взяться за ручку корзинки. Вдвоем не так удобно, но полегче.

- Все очень просто, - начала объяснять Вьюта, вытирая запачканные пирожным руки о юбку форменного платьица. – И мы даже про это уже говорили. Все вокруг постоянно ошибаются. А я нет. Поэтому надо слушать меня и делать по-моему. Но все почему-то спорят.

- Устала тебе говорить, - вздохнула Лив, - ты никого не заставишь делать как тебе надо даже ради их же блага! Никакое это не благо, когда заставляют!

- Конечно, - легко согласилась мелкая. – Но я не заставляю. В каждом есть особая доброта, как сияние, только ее надо найти и освободить, ведь сверху всегда навалено много всякого. И если освободишь – человек сам захочет быть лучше. Ну вот, например, тебе тяжело тащить обе корзины.

Она приостановилась на миг огляделась и подошла к рыжему подростку, красившему калитку шагах в десяти от нас.

- Помогите нам пожалуйста! – громко и звонко сказала она. – Помогать – это хорошо!

Рыжий что-то ей сказал, Вьюта пожала плечами:

- Ну ты же всё успеешь, день длинный.

Тот немного подумал, неловко уронил кисточку в банку с краской и шагнул к нам.

- Нет, спасибо, - сказал я, не позволяя ему взять вторую корзинку. Подросток казался слишком щуплым для такой ноши, и потом, если Вьюта поступила с ним как с возницей Честом – для начала я бы хотел понять, что и как она сделала. – Лучше закончи то, что начал.

Это было сказано не сколько ему, сколько Вьюте, но подействовало на обоих. Рыжий вернулся к калитке, а мы продолжили путь.

- Видишь? – спросила девочка, словно сумела мне что-то доказать. – Это так и работает.

- Ничего я не вижу, если честно. Но хотел бы видеть. Ты расскажешь мне, как у тебя получается… управлять?

- Ты король, и должен знать такие вещи, - поджала губы мелкая. – И я уже все сказала. Вытаскиваешь наружу его скрытую сияющую доброту. А если надо быстро - находишь то, что человек сам хочет делать и предлагаешь именно это. Или причину, ради которой он мог б делать то, чего не очень хочет. Это же просто.

- А может он просто не такой король? – вмешалась Лив. – И ему не приходилось ничего ни из кого вытаскивать? Может, великаны не требуют такого управления, как люди?

- Да они просто ростом выше, - фыркнула младшая, - а так все то же: им надо работать и отдыхать, есть и спать, и еще развлекаться, ну, отвлекаться от вообще всего. Внутри тоже как мы.

У меня начинала слегка гудеть голова. Девчушка в возрасте, когда еще играют в куклы, выдает мне знание о том, чего хотят люди и как этим пользоваться. Чего в таком случае она может хотеть от меня? А ну как и моё «сияние» вытащит наружу и заставить помогать?

Я поставил обе корзинки на землю; нам с Лив требовалась передышка. Есть вещь, которую понимают и любят все дети, и которая побуждает их думать. Но не сделать бы хуже…

- Понимаю, - я потер гудящую спину, она ответила болью. А ведь придется еще и к аптекарю зайти за мазью для спины. – Это игра. Город – твоя карта, а люди – фигуры. Но понимаешь, имея свободу воли, они играют интереснее. Интереснее прежде всего для тебя. А кроме того – ты в ответе за всех, кем играешь. И любые последствия – на твоей совести. Станут люди счастливее или нет. Начнут ли лучше «сиять», - я применил это слово, хотя в моем сознании оно было прочно связано с Ильвери и его чудесами.

- Не все игры удачные, - согласилась она. – Поэтому я и не играю постоянно, хотя никогда не ошибаюсь.

Не получилось. Но так сразу сдаваться я не хотел.

- Ты обещала не быть злой. Делать с другими что-то, не спрашивая, хотят ли они – зло.

Вьюта подумала и ответила:

- Если ты знаешь лучше – то нет.

Не убедил. Ну да, а чего я вообще хочу? Изменить ее сразу, одними словами? Тут нужен пример, а его нет.

Мы доволокли корзины до дома, где, разумеется, уже ждали клиенты внимателя, целых двое. Девчонки ушли на кухню раскладывать сласти по шкафам, а я сел за стол с обоими. Они не возражали, хотя я понятия не имел, что мне делать с двоими, юношей, хмурым как туча, и мужчиной под сорок, с приятным лицом, но слишком уж внимательными глазами. И гении не было рядом, чтоб вдохновить.

Гении не было, а опыт никуда не делся.

- Света достаточно? – спросил я. – Или быть может зажечь свечи? Или влажное полотенце, на улице ветер - пыль в глазах и все такое.

Юноша и правда моргал слишком часто, словно в глаз ему попала соринка, хотя и ветер на самом деле был не таким уж сильным, и не так поздно, чтоб добавлять света. Но немного внимания, даже слегка навязчивого, никогда не повредит.

- Нет, спасибо, - красивым грудным голосом сказал тот, что постарше. – Ничего особенного не требуется.

Юноша подтвердил вполне ожидаемым фальцетом:

- Все хорошо.

И взял в руки ракушку.

- Говорят, эти раковины – волшебные.

- Да, в самом деле, - с живым интересом откликнулся старший. – Ваша девочка сказала так кому-то.

Ах девочка сказала… Кажется, нужен был пример потери свободы выбора…

- Одну минутку, - я поднялся. – Позову сюда Вьюту, пусть сама ответит. Вы не против?

Они не были против.

Я ушел и вернулся с малышкой, которую попросил мне помочь, и которая, конечно, согласилась. Поставил ее перед клиентами.

- Ты говорила, что ракушка волшебная, верно?

Она кивнула, немного смущенно.

- Но разве это правда?

- Это может быть правдой…

- Нет, Вьюта, - перебил я. – Или да, или нет. Ты могла любить сладкие пирожные, но не любишь – это твоя правда. Но если соврешь, это повредит лишь тебе: кто-то предложит тебе пирожное с кремом, вареньем и засахаренным молоком и придется его есть.

- Не стану я есть то, что не нравится! – тут же заявила девочка, и я припомнил шум в приюте и слегка напрягся – а ну как и мне тут устроит такой же. – И делать, что не хочу.

- Конечно, нет, - неожиданно поддержал юноша. – И другие не должны. Если ракушка не волшебная, она просто красивая. Никого не разочарует, когда не проявит волшебных качеств.

Девочка пожала плечиками.

- Это вообще была не ложь, просто сказка. Тот человек сам мне начал рассказывать сказку про волшебство, вот я и подумала…

- Подумала, а потом сделала, - заметил старший. – Может быть хотела помочь своему… приемному отцу, - гость глянул на меня, словно спрашивая, и я кивнул, хотя высказанное им было не совсем верным. – Волшебные ракушки можно продавать.

Я вспомнил, как Риен рассказала, что одну раковину украли и, наконец, понял причину.

- Об этом я совсем не думала, - почти с гордостью заявила мелкая, но что-то все же поняла, потому что добавила: - Хорошо, я больше не буду врать про «может быть», раз от этого только вред.

И тут же утопала обратно на кухню.

Гость постарше улыбнулся.

- Дети. Переделывают мир, как хотят.

- А это ведь привилегия взрослых, - усмехнулся юноша, и отвернул у запястья рукав рубашки, показав широкий браслет с гравировкой – капля на лепестке огня.

- Стража веры, - удивился я, но удивление тут же и прошло. - Понятно.

- Хорошо. Значит объяснять не придется, - снова улыбнулся юноша, «огонь», старшина этой двойки.

В страже веры главный всегда тот, кто моложе, потому что взгляд юного еще не зашорен предрассудками и суевериями, и потому что какой бы ни была его собственная вера, она допускает другие варианты и не считает всё сразу стоящим искоренения. Особой нужды в «верниках», как зовут стражей веры в народе, не было, но после истории с появлением в пантеоне Третьего бога жрецы Двоих немного запаниковали и попросили у короны принять меры. Тогдашний король утвердил целый институт таких проверщиков чудес и магии. За столетия от него осталась традиция – в городской страже держать парочку особых для расследования странностей.

- Не думал, что в таком маленьком городе, как Элкай, есть верники, - заметил я.

Оба гостя уже поднялись – хороший знак, выходит, ко мне нет претензий.

- Так полагается, - заметил старший, «вода», который по той же традиции должен был следить, чтоб возникшее новое не мешало старому и проверенные веками правила соблюдались.

- Я и не спорю. Накажу моей девочке больше ничего такого не говорить. Чудес не бывает, господа.

- Ну, не скажите, - возразил младший. – Не бывает чудес, которые только на пользу, это верно. Разве вы бы не хотели получить такое в свое пользование?

- Ни за что, - машинально и с удивившей меня самого поспешностью, ответил я, человек, который уже получил чудо – гению. – Я и так-то не всегда знаю, как расплети заплетенное. Чудо все запутывает еще сильнее.

«Вода» глянул странно, словно не поверил, но «огонь» тут же его поторопил:

- Нам пора.

И оба, попрощавшись, покинули дом.

«Весело там у тебя, - заметила внезапно возникшая явно подслушивавшая издалека Риен. – А у меня скучно. Все едем и едим, едим и едем».

Я засмеялся.

«А в прошлые путешествия было не так?»

«В прошлые была цель, и я… вот знаешь, одной легче. Можно просто уйти в себя, а со спутником – я за него словно бы отвечаю. Не могу вести себя, как хочется. Если он беседует с попутчиками, то и мне приходится вступать в разговор. Если он достает перекус, то и я ем. Если он засыпает – то и я. Почему так?»

«Потому что ты еще не знаешь, как быть человеком отдельно от других людей».

«Этого весь Элкай не знает, вон как к тебе в гости зачастили, словно до этого им и выговориться было некому… Хм… а мы почему-то остановились чуть не в лесу… Слушай, нас кажется сейчас будут грабить!»

«Риен?» - взволнованно спросил я, но гения уже замолчала, и как я не пытался дозваться, ответа на получил.

Грабить! Рейсовые кареты и правда иногда грабили, и насколько я знал, убивать пассажиров у «хозяев дорог» было не принято. Но не волноваться не получалось. Даже девчонки, затеявшие какую-то свою игру и попытавшиеся меня в нее втянуть, отошли на второй план.

Лив, конечно, заметила первой, попыталась уговорить Вьюту заняться другим интересным, например, плетением из веревочек – «доме же найдутся веревочки? А если нет, мы сделаем из ниток». Младшая глянула на нее, словно на провинившегося несмышлёныша.

- Большая, а не понимаешь. Что-то начало случаться. И пока это что-то не случится до конца, король великанов не сможет с нами играть, и не с нами тоже. Так что случилось?

Это уже мне. И как теперь объяснять?

- Недавно мне приснился сон, что на мою сестру в поездке напали грабители… не только на нее, остановили рейсовую карету у леса, забрали у пассажиров все ценное и отпустили с миром, - отчего-то теперь, когда так сказал, стало легче, словно сказав, я поверил в собственные слова. – И вот сейчас я почувствовал, что сестра и правда в беде. Боюсь, что сон сбылся. У меня сердце не на месте.

- Ну и зря, - очень легко и очень убедительно сказала Лив, именно она, а не младшая. – Не все сны сбываются. И потом есть же благородные разбойники. Одного такого даже повстречал принц Орше…

Я вздохнул. Мифы так живучи. Некоторые возникают сами собой, а другие приходится создавать, чтобы увеличить свою или чужую популярность. Моя дочь Хиннани ухитрилась стать более популярной в народе, а ведь не ей предстояло править после меня. Для поправки ситуации был создан и пущен в народ миф о некоем разбойнике, который проиграл моему сыну Орше в споре в загадки, а по другой версии победил его в поединке. По третьей это вообще оказалась девица, выгнанная из дому злой мачехой, и Орше восстановил справедливость, вернув ей её наследство. Сказки, но красивые, сделавшие сыну репутацию.

- Не бывает благородных разбойников, - хихикнула Вьюта. – Но умные бывают. А ваша сестра, она же тоже умная, хочу сказать – совершает меньше ошибок чем другие?

Я кивнул:

- Пожалуй.

- Ну и вот. Значит с ней все будет в порядке.

Странно, но это меня еще больше успокоило. И ведь в конце концов, если что, Риен сможет сбросить с себя материальную форму, а неосязаемой невидимке вряд ли кто-то сможет навредить. Правда, был еще и сиянщик. Но за Ильвери я почему-о совсем не беспокоился.

Так и закончился этот долгий день – девчушки рано легли спать, и я тоже, и уснул мгновенно безо всяких мыслей и тревог.

Глава 13. Сокровища

«Это был чистый восторг! Хочешь посмотреть?» - спросила Риен сразу с утра – мы с девочками пили чай и обсуждали планы на день. И тут же без предупреждения ошарашила меня сценой ограбления.

Разбойничек выглядел как нормальный такой господин среднего достатка, разве что очень чем-то довольный. По белой маске с тщательно прорисованной улыбкой и тонкими лихо закрученными усиками я узнал Ригена Улыбку. Один из троих, которого до сих пор не поймали. Люди, как ни странно, любят разбойников – ровно до тех пор, пока те не начинают убивать, как Дармаш Тонкий или Добрый Сти, обещавший раздавать половину награбленного беднякам. Любят – значит помогают. Риген не трогал тех, кто мало чем мог с ним поделиться. Впрочем, такие редко ездят в межгородских рейсовых каретах.

- Господа, приветствую! – поклон, в голосе такая же приятная улыбка, как на маске. – Мои сожаления, но вынужден просить отдать мне все более-менее ценное. Деньги и украшения прежде всего. Если среди вас есть шпионы соседних государств – то письма и шифровки, ибо я люблю свою страну и как вам не стыдно доставлять неприятности нашему юному королю?..

Шутит. Говорят, каждый раз играет другую роль – может прикинуться патриотом, как в этот, или называет себя «разочаровавшимся в людях поэтом», или вообще во время ограбления поёт арии из знаменитых музыкальных пьес. Слух и голос у разбойничка, по тем же сведениям, имелся.

Дальше пошло по накатанному. Девица в браслетах, видимо, та, о которой рассказывала Риен, мило краснея, сняла и отдала грабителю все свои украшения, кроме одного. «Это мой любимый, его подарила мама, можно я его оставлю?» - и не лишенный благородства разбойник разрешил. И да, он был не один, помогали собирать дань семеро в предсказуемо черном с платками на лицах. Крепкая давно орудовавшая банда, состав которой не менялся – Толстяк Гли, Росси без прозвища братья Юмати. Имена известны от них самих, и вряд ли настоящие. Вот как раз предводитель обратился к одному из своих:

- Тимаш, дай госпоже время достать кошелек. Мы никуда особенно не торопимся.

Тимаш – один из братьев… Дорожной Страже так и не удалось узнать, кто эти люди и где скрываются. Одно время я подозревал, что Риген Улыбка сам из Стражи.

Приглашенные выйти из кареты на дорогу пассажиры были обобраны быстро и без шума. Возницу заставили заплатить «дородный налог» в виде одной медной монеты. После чего Риген раскланялся, пожелал всем удачно завершить путь и скрылся в лесу. В общем-то я зря волновался, опасности никакой: если те, кого грабят, не начинают пороть горячку, то не склонные к суровым мерам разбойнички обходятся без угроз и причинения вреда.

«Весело, да?» - с чуть поутихшим восторгом просила гения.

«Риен… ты же ненавидишь воров… Хоть я и понимаю, для тебя это приключение…»

«Воры и так имеют все, что можно, но при этом идут и отнимают у других, ничего взамен не давая! – перебила Риен, наконец объясняя мне свою ненависть. – А эти устроили целое представление. Море разных интересных чувств, удовольствие от спектакля и никакой опасности!»

Я невольно улыбнулся. Очеловеченная гения начинала вести себя как человек – оправдывала то, что ей понравилось. Я не мог не обратить ее внимание на последствия «спектакля»:

«Риен… но ведь вам пришлось отдать все деньги. Или Ильвери припрятал пару монет в сапоге?»

«К сожалению, нет. Поэтому не знаю, что теперь делать», - ответила мгновенно помрачневшая гения.

Стать невидимкой и умыкнуть что-нибудь из сокровищницы замка я и предлагать не стал. Тем более, что знал от Риен: выносимое останется материальным и ей придется как-то выкручиваться. И пусть даже она могла простить воровство другим – но точно не себе.

«Так, давай подумаем. Варианты: взять взаймы у знакомых или в банке, срочно заработать, продать что-то ненужное… Чтоб заработать как следует чаще всего сначала надо вложить деньги. Банк потребует поручительства или залога. Ненужного вы с собой не брали…»

«Спрошу, есть ли у Ильвери в столице знакомые».

И я снова перестал ее слышать и ощущать как находившуюся рядом.

Сидящие за чаем девчонки давно замолчали и смотрели на меня – Лив с любопытством, Вьюта с хитроватой улыбкой.

- Ты что-то скрываешь, - сказала старшая.

- Все люди что-то скрывают, - повторил я слова гении… о которой не был готов рассказать детям. – Например, ты, когда только пришла ко мне в дом.

Она и не подумала сконфузиться.

- Конечно. Ваш… твой дом мне понравился, и твое обращение тоже. Но я не могла так прямо сказать. Навязываться некрасиво, - произнося это, Лив не смотрела мне в глаза, только потом глянула – хватит этого? Нет? – и решив, что нет, закончила: - Меня редко берут на праздники. Слишком большая. К тому же родители умерли так, что это похоже на проклятье. Я думаю иногда, что, может, тоже проклята.

Вьюта закатила глаза.

- Не бывает никакого проклятья… ну пока в него не поверишь! Король великанов, скажи ей!

- Проклятья и правда не бывает, - я успел это сказать до того, как вспомнил странности городка – идеи насчет живой мебели, человека, который толкнул меня, не прикасаясь, «Клуб надколотых чашек» и «таков мой кайн». Все-таки придется в этом разбираться, и почему бы не начать прямо сейчас? «Помоги себе сам», как советовал Третий. Тем более в доме закончилась еда, а девчонок все же надо чем-то покормить. Хотя… не слишком ли опасно вмешивать в это детей? Или стоит думать лишь о том, что я смогу их защитить, что бы ни случилось, а человек с детьми вызывает большее доверие?

Что-то дернулось во мне, наверное, совесть, но только раз, и тут же затихло. Опыт правления быстро задвигает совесть на самую глубину, а наверх вытягивает пользу для государства. И не стоит ли начать переучиваться, если государство больше не под моей ответственностью? Ладно. Начнем действовать, а там поглядим.

- У нас сегодня много дел! – заявил я с большим энтузиазмом.

- А они интересные? – тут же откликнулась Вьюта.

- Если нет, мы сделаем их интересными! – вызвалась Лив.

Такие разные девчонки. Но они обе мне нравились. Даже не напоминая ни в чем – коме того, что тоже были детьми – моих детей. Как там они? Король Орше, принцесса Хиннани, как королева Елайн?... Чувствуя, что еще немного, и начну сам себе причинять боль, я встал, улыбнулся маленьким гостьям и пообещал:

- Интересное обязательно будет.

Где накормить двух девчонок? Само собой, не в кабачке, коих в Элкае оказалась море. Я не стал долго блуждать – когда прошли мимо четвертой таверны, спросил у Лив, куда сводить их позавтракать, чтоб поближе и повкуснее.

Она огляделась.

- Улица Часов… Тогда нам на Фонарную, в «Сокровищницу».

- Ну я так и знала, - хихикнула Вьюта. – Тебя вечно туда тащит. А между прочим, за едой читать вредно.

- Читать? – не понял я.

Лив кивнула:

- В «Сокровищнице» гостей развлекают чтением… сами гости. Если ты взял там еду, а кормят очень вкусно и недорого! – то обязан прочитать из книги главу или стих, или хоть что-нибудь. После того как поешь, конечно.

Идея показалась мне удивительной, я не сразу поверил, что она нашла своих почитателей, что такое кафе не прогорело. Только когда увидел.

Снаружи это был двухэтажный дом с летней террасой на втором этаже, по осеннему времени закрытой. Вывеска изображала сундук, набитый книгами, а названия не было совсем. Пока мы шли, начал накрапывать дождь, так что под крышу я и девочки зашли с радостью, тем более из дверей тянуло вкуснейшими ароматами. Внутри оказалось просторно, светло, тепло и довольно людно. Расставленные у стен крошечные, чуть не детские столики, оставляли центр зала свободным, и были заняты почти все. Заднюю стену занимали многоступенчатые полки с книгами – толстые тома, тонкие, крошечные сувенирные издания, какие-то журналы, на одной полке свернутые карты рисунком наружу, даже свитки, которые так любят в Империи. В углу стоял длинный стол вроде барной стойки, за ним сидела дама моих лет в пёстром платье и рассматривала страницы лежащего перед ней журнала. Посреди залы – красивый, резной, с мягким клетчатым сиденьем пустой стул и наклонная стойка для книги, тоже пустая.

Впрочем, пустыми они не остались – какой-то человек поднялся от своего столика, подошел к полкам и взяв книгу наугад, занял место чтеца.

- «Но я же не звезда, чтобы светить всем, - сказал Третий, - но все могут видеть свет, пока не закрывают глаза…»

Притчи из «Книги третьего». Чума была чуть больше века назад, Третий возник… был создан, если верить старику-мебельщику, тогда же. И даже книгу его притч успели написать.

- Господин желает позавтракать? – откуда-то возникла хорошенькая служанка. – Проводить вас к свободному столику?

- Да! К тому, у окна! – влезла Вьюта. – А у вас есть мясные шарики? А яблочный пирог? А еще замороженный сок!..

- Все, что можно подать побыстрее, - перебил я слегка увлекшуюся девочку. – Мы пропустили время завтрака и очень голодны.

- Займет несколько минут, - кивнула служанка, и в самом деле проводившая нас и усадившая за столик у окна, чему моя все еще болевшая спина очень обрадовалась.

Лив смотрела на младшую с укором. Я – просто смотрел. Она тут же надулась.

- Ну что? Я же просто шутила!

- Шутила и испытывала терпение взрослого!

- Король на меня не обиделся. Короли вообще не должны обижаться, у них на это времени нет, - Вьюта глянула на меня, увидела на моем лице подтверждение и кивнула. – А если я захочу испытать его терпение, то снова начну всем управлять.

Старшая пожала плечами, виновато вздохнула.

- Вот поэтому госпожа Приюта и сплавляет тебя пораньше и на подольше, когда может.

Я вспомнил, как Готти Илеш пришла ко мне и попросила взять детей.

- В прошлый раз я сама так захотела, - заспорила Вьюта. – Просто время пришло.

Я не успел спросить, время для чего, как нам принесли завтрак. Ничего особенного – суп с клёцками, вареный картофель и те самые мясные шарики, все, подогретое, а к ним холодное молоко и сок, на десерт - тарелка крошечных сахарных булочек. Разговор прервался.

Девчата не признавались, но были жутко голодны. Первой справилась Лив, вытерла руки и рот салфеткой, откинулась на спинку своего стула, но просидела недолго. Как раз освободилось место чтеца, девочка встала и выбрав книгу заняла его. Вернее, садиться не стала: с книгой в руках стоя в середине залы, начала читать:

- Тут свет зажжен, там – он погас,

Настанет миг и вспыхнет снова...

А ты – свободен в этот час

Принять меня, почти чужого?

Тогда позволь присесть к столу,

Не предлагай мне чаю даже.

Пусть тишина и слово «друг»

Родством нас незаметно свяжут.

Она сделала паузу, глянула на меня с улыбкой и продолжила:

- Ты друг мне здесь, а не судья,

И мой рассказ суда не стоит.

В нём правды нет и нет вранья,

Как в каждой из чужих историй,

Из тех, что тут принесены

Тебе, как жертва и награда,

Чужие истины и сны,

Надежда, суета и радость.

И знаешь, не о чем жалеть!

Твой дар внимать, легко, беспечно.

И все, уставшее болеть,

Ты заберешь себе, навечно.

А сам? Кто примет боль твою?

Я предложил бы, только знаю

Что слаб и вряд ли устою –

Та ноша мне хребет сломает.

А там, где жизнью правит быт,

Мы ни о чем болтать могли бы…

Но свет погас и свет горит –

Как хорошо, что дан нам выбор.

Оказывается, про внимателей пишут стихи.

Когда Лив вернулась, я спросил:

- Как это ты сразу нашла, что нужно?

- Не сразу, - призналась она чуть смущенно. – Этот стих я увидела давно, у нас в библиотеке Приюта. Потом выучила наизусть. Там книга про профессии, и на каждую по стиху. Подумала, что тебе будет приятно или хотя бы любопытно.

- Мне и приятно, и любопытно, спасибо… Даже не знал, что бывают такие книги и такие стихи…

- Тебя так легко удивить, король великанов, - перебила Вьюта, тоже закончившая с завтраком. Потянулась к последней оставшейся на тарелке сахарной булочке, но передумала. Тоже встала. – Моя очередь.

На стуле в центре зала с книжкой уже устроился юноша возраста моего сына, но мелкая подошла, что-то ему сказала, и он уступил ей свое место. Она даже не стала притворяться, что читает.

- Есть одна сказка, которая всё объясняет… О людях и птицах, о том, как мы копим в себе свет, а потом тратим его…

- Расскажи! – крикнул кто-то из зала, и другие поддержали:

- Да, расскажи!..

- Прочитай…

- Сделай…

- Она длинная, - попробовала отмахнуться девочка. – И скучная.

Но едоки-слушатели снова потребовали рассказа громкими возгласами, а кто-то даже постучал ложкой по стакану, звонко и неритмично.

Вьюта словно бы растерялась… не думал, что она может, но вот сейчас видел именно это. А потом девочка уставилась в пустоту и заговорила мягко и плавно, как лучшие сказочники:

- Люди не так просты - изнутри и снаружи. У них есть Тайна: всю свою жизнь они хранят в себе огонь, собирая его по крупицам у других людей, событий своей жизни, услышанных и сказанных слов, совершенных поступков. Миг счастья – одна маленькая огненная искра, а миг печали гасит такую искру. Человек, который занимается тем, что ему нравится, или тот, кого любят, может накопить много огня и в конце жизни обернуться яркой огненной птицей. А у птицы все наоборот. Она должна отдавать свое тепло и свет другим, чтобы не сгореть в нем, не переполниться собственным пламенем. Тогда она может снова стать человеком. Конечно, несчастливая птица не может никого согреть и сделать счастливым. Поэтому не обижайте огненных птиц. И людей - не обижайте тоже. И помните: нет ничего страшного в том, чтоб погаснуть, если перед этим ты что-то осветил и кого-то согрел.

Она замолчала, отмерла, лицо сделалось злым. Сказала резко:

- Дурацкая сказка! – и быстрым нервным шагом вернулась за столик.

- Что такое? – спросил я. – Ты же вроде собиралась рассказать…

- Нет! Я собиралась напомнить, что накопленное обязательно надо тратить, а то оно сгорит в тебе впустую и будет много грязи! Но они меня заставили!..

Вьюта схватила со стола последнюю булочку и целиком запихала ее в рот.

Я поглядел на Лив. Ее глаза смеялись, и по-моему она отчаянно старалась не улыбнуться.

- Иногда так бывает, - сказала она, объясняя вместо не желавшей больше разговаривать Вьюты. – Не только она управляет другими, но и другие могут с ней… управиться. Если попросят. Вьюта не сумеет отказать. Наверное, это просто обратная сторона ее… таланта.

- Справедливо, - заметил я, рискуя вызвать еще большее недовольство младшей. – Чтобы кем-то распоряжаться, нужно иметь с ними связь. А связь работает в обе стороны, и другие тоже могут тобой распоряжаться.

Мелкая срочно прожевала и проглотила булочку, чтобы возразить:

- И вовсе не обязательно! О чем я тут говорила-то? Люди копят в себе хорошее, а тратить не желают. Тогда прихожу я и заставляю тратить.

- А разве хорошо, когда заставляют? Разве тебе самой понравилось? – я подумал, что жизнь учит лучше, чем смог бы я. Может, теперь младшая задумается?

- Мы про это тоже постоянно спорим, - заметила Лив терпеливо. – Люди копят внутри не только хорошее.

- Ну да. Только плохим я почему-то не могу управлять. Наверное, смогу, когда вырасту. Или стану сразу, внутри, делать из него хорошее. Вот тот, который нас подвозил – в нем сияния было мало, поэтому у меня плохо вышло. Ну и хватит уже вопросов, я от них устала!

Потом посмотрела на меня:

- Теперь ты знаешь, почему я прячусь. Но если захочешь тоже меня о чем-то попросить… я больше никогда, никогда не буду с тобой разговаривать!

И надувшись, отвернулась к окну.

Сказка, однако, так понравилась кому-то, что пока мы расплачивались со служанкой, принесли «подарок от постоянного посетителя»: коробочку конфет. Я огляделся, нашел взглядом этого «постоянного», того, кто первым попросил рассказать сказку, поблагодарил его кивком.

Мы вышли из кафе, неся сокровища – яркие леденцы в красивой коробке и новый интересный опыт.

Глава 14. Условия игры

Процессия двигалась нам навстречу неспешно, с, видимо, подобающей моменту важностью. Отчасти знакомые лица – члены клуба «Треснувших чашек», только разодетые, как на праздник. На господине пивоваре, вон он важно выступает ближе к центру процессии, какое-то подобие халата без рукавов, расписанного цветами и птицами, под ним синяя рубашка и желтые штаны в черную полоску. У остальных со вкусом оказалось получше – ни один не взял на вооружение моду пятидесятилетней давности с ее «северным стилем» - просто каждый постарался украсить себя хоть одним ярким лоскутом. А в центре и чуть впереди всех шагал седой «знаток тайн», в дорожном костюме, с сумкой на плече и другой в руках. Кажется, все это было проводами его в дальнюю дорогу. Именно того, с кем я собирался поговорить.

Мы остановились и подождали, пока процессия поравняется с нами, и я шагнул с тротуара к седому.

- Приветствую. Пожелать вам доброго пути?

Он поглядел так, словно был до моих слов в каком-то своем мире.

- А, господин вниматель. Конечно пожелать! Ведь у меня важная миссия! Именно у меня. Такая честь!

Кто-то дернул меня за рукав.

- Не мешайте посланцу!

Я оглянулся и увидел лица, неодобрительные все как одно. Даже непонятно, кто дёргал. Семенившие рядом со мной девчонки тоже вызвали недовольное восклицание:

- Еще и дети!..

Кажется, я посмел вмешаться в сакральное, нарушил какой-то ритуал. Но отступать сразу не хотелось.

- А скоро ли вы вернетесь? – спросил я у седого, ощущая спиной недовольство толпы. – Вы необычайно умный человек, поговорить с таким – всегда счастье…

- Я, может, и совсем не вернусь, - сообщил он с энтузиазмом. – Хотя провинция мне никогда не нравилась… но ей понравится то, что я привезу.

- Так вы едете торговать…

Он засмеялся:

- Я еду дарить! Вот как с вами. Хотя я тогда был немного не в себе, и немного хвастался. Мой кайн опьяняет... А сейчас могу просто что-нибудь полезное сказать, если правильно спросите…

- Ригге! – окликнули сзади. – Не трать себя на ерунду! Права не имеешь!

Остальные поддержали, а потом меня уже просто толкнули, и так, что я чуть не упал. Пришлось остановиться и мне, и девчонкам – и толпа пропустила нас через себя, больше не тронув и словно вообще не заметив – никто не посмотрел в нашу сторону.

Я уже решил, что всё – играть с толпой было опасно – но седовласый Ригге, не останавливаясь, прокричал:

- Собака вас найдет! И не только она!

- У тебя есть собака? – спросила Вьюта, когда толпа скрылась за поворотом.

- Не у меня. У дочери.

- У тебя есть дочь? – словно бы удивилась мелкая.

Ну вот. Теперь придется врать. Хотя – зачем?

- Есть, но она живет с матерью в столице.

Я ждал новых вопросов, но их почему-то не было. Потом Вьюта сказала:

- Ну и ладно. Мы же не собирались становится твоими дочками.

- А что собирались? Зачем я вам нужен? – а и в самом деле – зачем?

- Чтобы говорить разные интересные вещи и дарить подарки, - откровенно ответила Вьюта. – Потому что… траве надо расти, а для этого нужен дождь. Ты мой дождь. Не только ты, конечно, другие тоже. Но ты больше. Без дождя у меня характер портится.

Похоже, она отвечала только за себя. Мне стало интересно, что скажет вторая.

- Ну а ты? Для чего я тебе, Лив?

Она думала недолго.

- Чтобы Вьюта получала то, что ей нужно. Я должна о ней заботиться. Мне самой ничего не нужно.

- Ха! А как же еще одна поездка в столицу? Мы про это говорили вчера ночью.

Лив покраснела.

- Не обязательно никуда ехать. Я и написать могу.

- Можешь, - согласился я, отчаянно желая ее утешить и зная, что на пользу не пойдет. – Но у Орше уже есть невеста. Свадьба может состояться со дня на день.

Вообще-то я думал, что сын женится сразу, как взойдет на престол, но о свадьбе все не объявляли и не объявляли.

- Я знаю, - она подняла на меня отчаянные глаза. – И что ничего с этим не поделаешь – тоже. Не будь он принцем, мы смогли бы хотя бы дружить. А так… слишком далеко. У короля много дел, и я не его дело.

В этом была печальная мудрость более старшего возраста. И она, а не жалость к безнадежно влюбленной девочке заставила предложить:

- Мы обязательно съездим в столицу еще раз. Может, на именины короля или на праздник.

- В этом нет смысла, - вздохнула Лив. – Мне лучше скорей забыть…

- Ты еще ничего не получила, а уже отказываешься! – возмутилась Вьюта.

Старшая посмотрела на нее сурово.

- Об этом мы больше говорить не будем. – Перевела взгляд на меня. – Может уже куда-нибудь пойдем?

В самом деле, мы так и торчали на улице, мешая немногочисленным прохожим. Я просто не знал, куда идти, но двинулся вперед по выложенному камнями тротуару. Спина отвечала болью на любое движение. Ах да, нужна аптека.

- Ты обещал нам интересное, - заметила Лив.

Обещал, но теперь не знал, как его обеспечить. Я собирался разговаривать с людьми, которые тут, в Элкае, и начали с того, что наговорили мне странностей. Для разговоров пришлось бы посещать разные места, вроде «сливного рынка», и представить это как поиск сокровищ. Но мне показалось, что игра не задастся. У девчонок слишком разное настроение, да и я сам не хотел играть.

А если не игра, значит правда.

- Дело в тайнах, - сказал я, начиная. – В этом городе их полно. Я только приехал и сразу столкнулся. Вот, например, ты, Вьюта.

Она довольно хихикнула.

- Да, я очень большая тайна. Но заметил только ты, потому что и сам большой, король великанов.

- Но ты заметил не только это? – спросила Лив, возвращая разговор в русло серьезности.

- Да, не только. – Я начал перечислять. – У людей тут то и дело возникают странные идеи. Кто-то ведет себя как «подтравник»… как человек, который вдыхает дым или пьет настой дурманной травки. Стража, похоже, не очень хочет заниматься расследованием. А может, хочет и занимается, работа порядочной Стражи – дело аккуратное и тихое. Три дня назад один клиент предсказал глашатая и объявление о схваченном имперце. Он же сообщил, что понял, что в городе появился вниматель, просто проходя мимо моего дома. Что таков его «кайн».

- Похоже на сказку, - заметила Лив. – Но проклятье моих родителей тоже на него похоже, только убило их по-настоящему.

- Вы здешние?

- Да. Жили тут всегда… Ну не всегда, тридцать лет. Отец здешний, а мама приезжая. И сначала все было хорошо, а потом они начали меняться. – Она задумалась. – И не только они. Раз меня послали за хлебом, и булочник вручил мне вместо хлеба рецепт булочек – «некогда мне, некогда, никто никого не ждёт, даже звезды падают по расписанию…».

- А еще тут есть удивительный клуб, - я быстро пересказал, как нас приняли и чем все закончилось.

- Они все могут просто во что-то играть, - заметила Вьюта назидательным тоном. – Просто стоит принять правила игры и тогда сможешь в ней поучаствовать.

- Это какие правила? – вмешалась Лив. – Что магия существует?

Молчание установилось надолго и разбавлялось только нашими взглядами друг на друга и недовольным сопением Вьюты.

- Ты же сама научила меня собирать мозаику, узоры из стеклянных треугольников. Тут то же самое, только надо найти первый кусочек для узора. Такой, который был бы правильным. Или сделал все правильным. Если магия бывает – тогда твоих родителей могли и правда проклясть. И все остальное можно так объяснить.

Я задумался. Малышка была права. Магия могла бы все объяснить. «Подтравники» на самом деле зачарованные люди; седой Ригге – маг-провидец… звучит как несмешная шутка, но ладно. А требовавший колечко гость толкнул меня магией.

- Тогда самая волшебная тут ты, - заметил я во имя справедливости. – Магиня, умеющая управлять людьми, использовать накопленное ими «сияние».

- У тебя при дворе не было мага, король великанов? – фыркнула мелкая.

- Не было. Хотя с магией я сталкивался.

- Тогда должен знать, что когда что-то надо сделать, а оно невозможно, но ты все равно делаешь – это не магия, просто жизнь.

- Но если моих родителей прокляли, то это сделал другой человек, - заметила Лив. – И кому-то это было надо. Кому могли помешать мои мама и папа? И откуда вообще в городе магия?

Ее слова навели меня на одну интересную мысль.

- С чего-то это должно было начаться тут, в Элкае. Потому что в других городах, насколько я знаю, магии нет…

В спину неожиданно стрельнуло так, что пришлось остановиться. Пожалуй, магию придется пока оставить.

Лив провела меня в ближайшую аптеку. Из-за спины путь оказался мучительным, и всякая магия сама собой вылетела у меня из головы. Но не у девушки. И когда я начал спрашивать средство от боли в спине и описывать симптомы, Лив спросила аптекаря:

- А есть у вас необычные средства? Имею в виду те, которые помогают, как по волшебству.

Я даже на миг забыл о боли – и она поутихла, словно обидевшись на невнимание.

- Как по волшебству… У меня есть мази, настойки и вытяжки, есть помогающие быстро и безопасные… Есть с красивыми названиями… - аптекарь помолчал и внезапно признался: - Пожалуй, найдется и волшебное.

И сразу снял с полки какую-то коробочку, поставил на прилавок.

- Вот. Тут, под крышкой, написано два слова на «языке здоровья». Прежде чем мазать больное место, нужно произнести их шепотом, а после – вслух, для закрепления.

Потом глянул на меня с сомнением.

- Но стоит довольно дорого.

Я, морщась от вернувшейся боли, достал кошелек и расплатился. Цена и правда оказалась ничего себе, аж ползолотого. Но аптекарь, приняв плату, подобрел, и сообщил, что у него есть «комната для принятия лекарств» и можно ею воспользоваться, тем более «мазь впитывается совершенно, никакого следа на одежде!». Отказываться не стал.

Мазь и правда впитывалась как следует, и пахла приятно, цветами. Правда, мгновенного облегчения я не ощутил, а потом понял, что забыл сказать «волшебные слова». Запоздало произнес их сначала шепотом, потом вслух. За порог комнаты шагнул уже легче, не морщась – боль была, но не настаивала, что она тут главная.

На улице стало еще легче, словно поднявшийся ветер выдул остатки страдания из спины.

- Куда пойдем теперь? – спросила Лив. – Кто еще замечен в «магии»?

- Не столько в магии, сколько в странностях. Пожалуй, стоит все же наведаться в цирк. Чудеса в цирке вещь обычная.

- Ты трусишь, - сделала вывод Вьюта.

- Не совсем так. Просто взрослому трудно вот так сразу… принять условия игры.

- Ну что с тобой делать… веди нас в цирк, - согласилась мелкая.

Представление уже началось, но, места были и нас впустили в большой яркий цирковой шатер, раскинутый на площади Лета. Выступала юная дрессировщица собак, девочка в трико с блестками, а собаки были пострижены и украшены так причудливо, что выглядели миниатюрными лисами – рыжий с шикарным хвостом и длинными ушами, - медведями – курчавый толстячок, то и дело поднимавшийся на задние лапы – и мышами – крошечная серая собачка, суетливо сновавшая по арене. Я вспомнил предупреждение седого Ригге – «собака вас найдет». Почему-то сразу подумалось про Айала, пса Хиннани. Найдёт пёс – найдут и люди. Значит я как-то выдам себя. И если магия существует, стоит быть еще осторожнее. Знать бы только, как. Единственный в городе вниматель и так бросается в глаза. Как и человек, который вообще не в курсе, что тут происходит.

На сцену вышел цирковой маг. Все как полагается, хламида в сверкающих звездах, на голове причудливая шапка с длинным острым концом, заворачивающимся в колечко. И волшебная палочка, куда ж без нее. Вернее, волшебное кольцо, расписанное яркими красками и блестящее, маг очень уверенно жонглировал им, бросая и ловя не только руками – плечами, головой, даже ступнями… Потом совершил несколько стандартных «чудес», вроде доставания из кольца розы для симпатичной горожанки из первого ряда, вылетевших из него же птиц и платков.

Только наигравшись вдоволь, сумев завладеть вниманием и заставить замолчать привычно шумный зал, он объявил:

- С помощью этого волшебного бакра я вижу скрытое и прозреваю тайное! Любой человек в этом зале, может спросить меня, что у него в кармане, или спрятать в ладони вещь и я угадаю, что это! Прочту мысли! Предреку будущее!

- Предреки, когда моя жена, наконец перестанет пересаливать еду! – послушалось с верхнего ряда, и зал грохнул смехом.

Маг не смутился, наоборот, сумел повернуть шутку себе на пользу – принял нелепо-важную позу, торжественно заглянул внутрь «волшебного кольца», похмурился, потряс его, даже засунул руку, но достал ее, конечно же, пустой, и ответил:

- А она не перестанет!

Зал снова грохнул. На сцену один за другим начали выходить люди; некоторые явно подставные, но среди всех я заметил знакомого лавочника-мясника. Он спрятал в кулаке брошь пришедшей с ним дочери, и маг угадал. Любопытно, но выглядело не как подтверждение того, что «магия существует», а «ловкость рук – тоже магия».

Потом пошли фокусы поинтереснее: маг заставлял летать разные неожиданные предметы, поменял шляпки на головах двух девушек, заставил вынесенные на сцену помощниками колокольчики прозвенеть мелодию известной песенки, и даже себя поднял на небольшую высоту. Только в этом коротком полёте кренился то в одну, то в другую сторону и лицо один раз стало испуганным. Боится высоты? Или что сила, которая его подняла, вдруг уронит, потому что ей тяжело? «Волшебное кольцо» больше мешало, чем помогало. Даже девчонки заметили.

- Машет им, как наш повар крышкой от кастрюли, когда пар разгоняет, - фыркнула Вьюта.

- Но жонглирует неплохо, - попытался заступиться я. – Ни разу не уронил.

- Так ему магия помогает, - усмехнулась Лив. – Только она, по-моему, не в кольце, а сама по себе. Словно у него есть личный невидимый человечек. Мне даже пару раз казалось, что он кому-то отдает команды.

А ведь это могло быть правдой. Я припомнил все фокусы и представил себе объяснение. Конечно же. У этого мага есть гений или гения. Правда, пожалуй, с помощью них он мог бы творить и более эффектные чудеса. Зато с «полетом» становится ясно – когда я еще только изучал возможности Риен, то попросил ее приподнять каменную плиту, под которую закатилось оброненное Хиннани колечко. Вместо этого она просто достала колечко. Сказала - «не люблю тяжести таскать», а потом, позже, объяснила, что вес плиты большого значения не имеет, можно поднять любую, но для этого надо стать этой самой плитой, а плиты не летают, ей придется преодолевать сопротивление камня… Или человека, которого поднимаешь в воздух. Все остальные фокусы вписывались в предположение о гении. Значит опять – никакой магии.

Но представление оказалось интересным. Идя обратно, мы обсуждали увиденное, и клоунов, и акробатов, и маленький спектакль про сотворение мира; в ролях богов были большие полосатые ежи, умевшие строить из ярких блоков и блестящих палочек «модели нового мира», а потом рушили их, смешно фыркая и ворча – «снова не то!». По дороге пришлось купить еды и опять нагрузить спину, переставшую, впрочем, болеть. Я собирался накормить девчонок и продолжить свои поиски, ведь день еще не закончился. Но подходя к дому, увидел, что калитка открыта. И дверь дома тоже оказалась не заперта, а одно из окон – разбито.

Глава 15. Счастье дураков

Я ожидал худшего, заранее представляя себе разор внутри, но все оказалось не так плохо. Никто не вынес дорогую мебель, не «увёл» шкатулку с деньгами. Наверное, незваные гости вообще дальше зала не прошли, потому что со стола исчезла ваза с ракушками, и всё. Вьюту это развеселило:

- Вот, видишь? – спросила она, узнав, что пропало. – Другие верят в магию.

- Ты навредила людям, - строго оборвала ее смех Лив.

Мелкая как-то сразу сникла.

- Ну я же не знала, что так получится… Прости меня, король великанов, - она смотрела на меня как-то безнадежно, словно не ожидая, то я вообще способен прощать.

- Ну нет, ничего не будет так просто, - еще строже сказала Лив. – Иди в комнату. До завтра ты сама по себе, мы с тобой не общаемся.

- Почему так долго?? – вскрикнула девочка и мне стало ее жаль. В сущности, невеликое наказание, но на глазах Вьюты выступили слёзы.

- Может быть не… - начал я, и тут уже мне достался строгий взгляд. – Молчу, молчу.

Вьюта утопала в комнату, чем-то там погремела и затихла.

Лив вздохнула.

- Вот тебе, наверное, кажется, что это жестоко. Но если она не успокоится, будет хуже.

- Мне думается, ребенка нельзя успокоить, наказывая. Наоборот – он больше расстроится.

- А ей и нужно какое-то время побыть расстроенной, - ответила Лив. – Как музыкальный инструмент. Чтобы перестать вредить. Я объясню. Но сначала надо убрать разбитое стекло и приготовить обед.

Она была права.

Девушка отправилась на кухню, а я смёл осколки в ведро и заделал дыру свернутым в несколько раз старым одеялом. Все равно дуло, надо будет найти мастера и вставить новое стекло.

Пока я возился, Лив приготовила кашу с подливой. Вьюта пришла на запах и поела вместе с нами, потом снова удалилась в комнату. За столом мы с Лив не молчали, беседовали, но только друг с другом. Она объяснила все только когда уже помыли посуду. Встала, подошла к одному из напольных канделябров, долила масла из висящей тут же маслёнки, приподняла колпак лампы. Пламя рванулось вверх и в стороны.

- Огонь согревает и освещает… Если получает ровно столько пиши, чтобы хорошо служить и при этом оставаться безопасным. Но ты видел – я налила чашку «с верхом». Теперь света и тепла больше, зато и под колпак не спрячешь. Вьюта – такая вот лампа. Если бы магия существовала, я сказала бы, что она – артефакт, который накапливает силу, и иногда ее использует, чтоб не переполняться. Силу ей дают другие люди. А она может применять ее на людях же.

- И они могут ею управлять в ответ, потому что наделяют ее силой?

- Ага, - девочка дождалась, чтоб огонь поутих и вернула стеклянный колпак на место. - Чтобы это как-то контролировать, надо ее отлучать от общения. Как раз и выглядит как магия... Я не знаю, что оно такое. Но когда привыкнешь к необычному, называть его магией кажется неправильным.

Мне что-то словно подсказало задать вопрос:

- И что еще... кажется неправильным?

- Что Вьюта не взрослеет, - тут же откликнулась Лив. – Я знаю ее четыре года, что живу в приюте. Всё такая же. Но ведь дети должны расти!

- Совсем ничего не изменилось?

Она задумалась.

- Только характер. Теперь она прислушивается… и слушается, иногда. Когда госпожа Заботливая попросила меня за ней присматривать, мы мгновенно подружились. Наверное, потому что мне тогда было очень одиноко.

- Понимаю, - сказал я, ощущая прилив вдохновения и понимая причину, молчавшую где-то на самой границе присутствия. – А ты не знаешь, как долго Вьюта жила в приюте или в городе?

Она сообразила сразу:

- Думаешь, как-то связано?.. Один раз я с другими старшими помогала разбирать записи, чтобы совсем старые отнести в архив, в подвале. На каждого ребенка из приюта заведен целый журнал. Но не на мою подопечную. А госпожа Готти обмолвилась, что Вьюта три года ждала такую, как я. Значит по крайней мере семь. А может и дольше.

Лив подняла на меня ставшие вдруг очень печальными глаза:

- Но ведь она никогда не встречалась с моими родителями и не могла их изменить! И со всеми людьми, о которых вы рассказали! Нет, я думаю Вьюта ни при чем. Ей надо общаться, чтоб воздействовать.

- Подумай, - мне не хотелось, чтоб она думала о таком, но что делать, - попробуй припомнить, когда впервые заметила, что с родителями что-то не так.

- Давно, - она ответила и тут же ухватилась за это, как за спасение, - мне было девять или около того. У нас были гости, мама танцевала с папой, а потом пела. Ну… мама всегда думала, что у нее есть голос, но это не так. Только в тот раз, она пела как в храме… Я хочу сказать, что слышала даже не один голос, а много, и все красивые.

- Может, кто-то из гостей подпевал?

- Гости тогда уже ушли. И на следующий день она тоже пела. Я запомнила слова, даже записала несколько строк, а потом нашла песню в сборнике стихов в библиотеке. «Баллада о трех монетах».

Она откашлялась и пропела первый куплет:

- Золото сердца снова разменяешь на медяки.

Ты думал лишь так и можно все заплатить долги:

Гневом, что мельче меди, страхом, что сир и наг.

Оставь себе хоть надежду – твой последний медяк...

Смещенно поглядела на меня. Я кивнул и продолжил, хотя тоже никогда не умел хорошо петь:

- Но даже мелкой монетой, тебя не хватит на всех.

Счастье оставил где ты? За что ты купил успех?

Все говорят, что был ты богатым, но это ложь.

Перетряхни карманы, в них и медь не найдешь.

А закончили мы уже вместе:

- Разве что ту монету, о которой забыл давно...

«Много ль на это купишь?» – ты можешь подумать, но

Хоть множество есть на свете всяческого добра,

Надежда, поверь, дороже и золота и серебра.

Получилось, по-моему, неплохо. И песня как-то разрядила напряжение.

- А у тебя голос есть. Тоже любишь эту балладу?

- Не то чтобы. Моя жена увлекается музыкой и поэзией. Сама не поёт, но я приглашал к нам каждого певца, которого встречал. «Три монеты» слышал раз пять, наверное, популярная.

- Раньше была… - Лив простучала по столу ритм баллады и вернула нас от поэзии к реальности: - Чудеса должны были с чего-то начаться. И Вьюта тоже. Может, она сама не причина, а следствие.

Я согласился.

- Ты что-то знаешь о ее родителях?

- Ничего. Кроме того, что она сама говорит – «я не рождалась, а появилась».

«Ребенок хочет выглядеть особенным, - заметила уже не скрывавшаяся гения, - правда, этот ребенок и так особенный, и, боюсь, знает это даже слишком хорошо».

Я не стал пока отвечать гении, а продолжил разговор с Лив, оттолкнувшись от ее слов о начале:

- Чудеса, когда начинаются, оставляют след. Где-то в хрониках города должны найтись записи… как и запись о том, когда тут появился приют, например.

- Пятьдесят семь лет назад, - ответила Лив, - я записала для себя.

Она вышла и вернулась с блокнотом, который походил на толстый том какой-то энциклопедии из-за подклеенных к нему других блокнотов или тетрадей. Розовая расчерченная клеткой обложка сильно истрепалась. Девушка полистала его, явно помня, где что - почти сразу остановилась на нужной странице.

- В холле для гостей раньше была стойка с книгой-историей приюта, в ней все даты… потом Вьюта, когда потеряла контроль, ее разорвала… Но я успела оттуда переписать в мой дневник, «зеркальник». Понимала, что приют теперь мой дом и хотела знать о нем как можно больше. «Основан в 5767 году на деньги господина Ойдага, владельца стекольных мастерских и лавок, не оставившего потомства…» Я потом узнавала – он по завещанию оставил всё состояние на поддержку приюта. Детей очень любил, а своих не было.

Упоминание стекольных мастерских напомнило о разбитом окне. Скоро вечер, а ночи уже холодные. Вот так и приходится оставить тайну ради быта.

Но прежде, чем я спросил, где найти в Элкае стекольщика, она задумчиво произнесла:

- У меня тут много записей с датами… «В четверг заходил господин Лем, принес подарки всей средней группе, а взял мальчика из младшей. Учил его делать звезды и одну подвесил над его головой, чтоб малышу не было страшно ночью. Мальчик жаловался, что свет мешал ему спать». «Вчера Сташу надоело, что мы его дразним и он поймал Дига своей длинной рукой и держал пока сам не подошел, а потом отшлепал». - Сташ это один из наших охранников. Про него тут еще было.

Она полистала снова и нашла:

- «Гердий чинил крышу и уронил молоток, попросил Сташа подать, тот взял молоток в невидимую руку, но не удержал».

- Невидимая длинная рука и звезда над головой? – переспросил я. – Ты все это выдумала?

- Конечно нет! Я никогда не записывала выдумки! Только почему-то не вспомнила про все эти события, когда ты заговорил о чудесах.

- Ты это уже объяснила – привыкла.

Она кивнула, явно чем-то расстроенная. Разбираться с этим у меня уже не было времени.

- Подскажешь, где найти в городе стекольную мастерскую?

Далеко идти не пришлось, даже не хватило времени толком переговорить с Риен.

«Вы там как? Нашли выход?»

«Пока нет. Еще даже не доехали. Все тащимся и тащимся…»

«Слушай, а ты ведь можешь вдохновить Ильвери, как меня. Тогда и выход сразу отыщется».

«Нет в сожалению, - перебила Рие. - Я действую только через тебя, ведь я твоя гения. Только твоя. Поэтому не смогла спасти Кимму».

Пришлось помолчать, собирая слова.

«Я ведь не спрашивал. Я понимаю, что ты сделала все, что могла».

«Хорошо, что понимаешь».

Тут я наконец вышел на площадь и увидел вывеску стекольной мастерской и разговор пришлось прервать.

Стекольщик оказался занят – перебирал на огромном столе кусочки разноцветной смальты и ругался:

- Разве это материал? Что за качество!

- И еще за такие деньги… - поддакнул мявшийся рядом помощник, молодой, высокий парень в клетчатой рубашке и фартуке.

- Да при чем тут вообще деньги? Речь об искусстве! Разве из этого сделаешь искусство!..

Мастерская – огромная комната с бесконечно высоким потолком и распахнутыми дверями, ведущими в комнаты поменьше, впечатляла. Стекло тут было везде. Лежало на больших в два ряда составленных столах, в виде листов и в осколках, сложенных в ящики и корзины, стояло у стен, висело на этих стенах в рамках и сетках, свисало с потолка на веревках и цепочках, покачиваясь и едва заметно звеня. В основном прозрачное, но было и матовое, и цветное, а на одном из столов я заметил готовый витраж, соединенные свинцовыми перемычками стекляшки ромбы, образующие узор. Было ярко и отовсюду сыпались, как снег, блики.

- А вы кто? – наконец заметил меня хозяин.

- Вниматель, - машинально ответил я.

- О! – взгляд наполнился интересом. – Вы вовремя. Пойдемте.

Мастерская оказалась настоящим лабиринтом; мы прошли в одну дверь, в другую, пересекли коридор со стенами в неровных кусочках стекла, вделанных в штукатурку, свернули, протиснулись меж стеклянной мебели, на вид хрупкой, но слегка пыльной, чуть не бегом проскочили комнату с зеркалами, и комнату с вазами от самых крошечных до гигантских. А снаружи мастерская не показалась мне такой вместительной – каменное здание в два этажа, очень простое, словно кубик для ребенка.

Остановились мы в меленькой тесной и темноватой комнате с парой старых кресел, таких ветхих на вид, что на них страшно было садиться. Но пришлось. В воздух тут же поднялась золотистая пыль, хотя мы оба опустились в кресла с подобающей осторожностью.

- Вы любите загадки? – спросил стекольщик и не дожидаясь ответа, выдал: - А я вот люблю. Особенно трины. Трина – это тройная загадка, имеющая три связанных друг с другом ответа. – Что короче всего? Миг счастья. Что длиннее всего? Вечность ожидания. Что такое жизнь? Миг через вечность. Или вот еще: Какая сила способна легко разрушить мир? Какая сила не дает ей его разрушить? Что делает нас подобными им обеим? Ответы – отчаяние, надежда и свобода выбора.

– На эту загадку можно ответить и по–другому, – заметил я, – например ненависть, любовь, и правда. Или жалость, сожаление и сострадание.

- Именно! Видите? Все очень просто. Что превращает песчинку во вселенную? Что превращает вселенную в песчинку? Что общего и них? Есть много ответов. Согласие, отказ, право выбора. Любовь, гнев и оно же.

- Но если ответов много – какая же это загадка?

- Ну не скажите, - улыбнулся он. – Самая большая загадка – когда ответов много и не знаешь, что выбрать. От выбора зависит, загадает ли тебе жизнь еще одну загадку, и какой она будет. Вот вы. Вас наверняка волнуют какие-то свои загадки с множеством ответов. Поделитесь?

Я подумал, что вреда от этого не будет и попытался, уверенный, что меня тут же перебьют:

- В этом городе творятся чудеса. Много чудес и странностей. Хочется узнать, с чего началось.

- С того, что кто-то захотел чудес, или они стали кому-то выгодны, - мгновенно выдал стекольщик. - Чудо – прихотливый завиток жизни. Оно поднимает тебя над обыденностью. Это один ответ: кто-то спасался от скуки. Второй: кто-то просто спасался. Он более весом. Скука не придает сил и решимости надолго, не заставляет, начав игру, продолжать ее, вовлекать в нее других. А кто может так отчаянно нуждаться в спасении?

- Тот, кто умирает, - кивнул я. – И все же… одной решимости мало…

- Решимость плюс вера – уже хорошо. Они могли дать силу и возможность найти другие, более весомые средства. Сначала то, что уже существовало. Если человек хочет выкопать яму, он берет лопату, а не пытается изобрести механизм, способный ее вырыть или вызвать духа земли и заставить работать его. Уже потом, получив свою яму, он может найти лопате другое применение… или самой яме. Ответов много, но самый главный один. Мы все пытаемся от чего-то спастись. Сбежать. От опасности, смерти или ответственности. Или все наоборот: не спасение, а обретение самой большой награды. Покоя. Бессмертия. Исполнения всех желаний без нужды за него платить.

- Счастье для дураков, - не удержался я.

Он засмеялся тихим приятным смехом:

- Быть счастливым дураком – все равно значит быть счастливым.

И поднялся.

- Благодарю, беседа была превосходна. Но вы, должно быть, зашли по иному делу?..

Мы почти мгновенно договорились о том, что стекольщик пришлет помощника сделать замеры и позже – вставить расколотое в окно и я ушел, ожидая, что по дороге будет возможность обсудить услышанное с генией. Но все что она сказала, было «Какая познавательная беседа» и тут же замолчала, уйдя туда, где я не мог до неё дотянуться.