Корниловъ. Книга вторая: Диктатор

Глава 1. Зимний.

— Я буду жаловаться! Вы не представляете, с кем связались! Немедленно отпустите меня!

Бывший министр-председатель, сидя на паркете собственного кабинета в полураспахнутом шёлковом халате, предательски напоминающем женское платье, пытался качать права. Керенский, герой революции, свергнут военными прежде, чем он успел сместить неудобного Верховного Главнокомандующего, который теперь насмешливо щурил раскосые глаза, глядя на всесильного прежде политика, как на смердящую кучу.

Три джигита-туркмена, гулко бухая сапогами по полу, расхаживали по министерскому кабинету, как по собственной казарме, с хохотом разглядывая роскошное убранство и перекидываясь сальными шуточками. Генерал Корнилов же сидел на стуле напротив Керенского, расслабленно держа в руке браунинг.

— Ведите себя прилично, Александр Фёдорович, — хмыкнул генерал. — Вы не на митинге и не в масонской ложе.

Керенский дрожал. Его нервы, и без того расшатанные стимуляторами, не справлялись с такой нагрузкой, ему хотелось вскочить, грозить обвинениями, метать громы и молнии, обличать и уничтожать. Но чёрное дуло браунинга пригвоздило его к месту, словно холодный взгляд удава, глядящего на беззащитную добычу. Револьвер у Керенского имелся. Но, во-первых, револьвер лежал в ящике стола, а туркмены не дали ему ни секунды. Один из джигитов сходу зарядил ему кулаком в скулу, а два других бесцеремонно обыскали, и Керенский теперь сидел на полу, избитый, униженный и беспомощный.

— Как вы смеете... — прошипел он.

— Смею. Вы довели страну до края пропасти, товарищ Керенский, — поигрывая браунингом, произнёс Верховный.

— Это... Это не я! Это всё они! Эти! Советы! Петросовет, Чхеидзе! — забормотал министр-председатель.

— Мне не интересны ваши оправдания, Александр Фёдорович, — сказал Корнилов. — Я не собираюсь вас убивать. Пока что.

Керенский выдохнул, но спокойнее не стал. Такие потрясения вмиг не проходят.

— У вас есть два выхода, товарищ Керенский. Вы сейчас пишете министерский приказ о передаче всей гражданской власти Верховному Главнокомандующему и остаётесь в живых, — холодно произнёс Корнилов, умолчав про то, что жить бывшему министру придётся трудником где-нибудь на Соловках. — Либо вы застрелитесь, не выдержав тяжести своих грехов. Тогда вас ждут пышные похороны и вечная память. Вы ведь хотите жить?

— Х-хочу, — выдавил Керенский.

Его землистое лицо приобрело какой-то пепельный оттенок, губы дрожали, от испуга он не смог даже встать, неловко барахтаясь и путаясь в полах своего халата.

— Сердар, Джамал, поднимите его, — приказал Корнилов по-туркменски.

Джигиты подошли и грубым рывком поставили Керенского на ноги. Им пришлось ещё и придерживать его за локти, потому как дрожащие коленки отказывались держать экс-министра.

— Не министр, а бедная овечка, — сказал Джамал по-туркменски, и все, кроме Керенского, рассмеялись.

— Поживее, товарищ Керенский, время не ждёт, — сказал генерал.

Министр мелко закивал, с помощью текинцев добрался до письменного стола. Револьвер в одном из ящиков ждал и манил его, хотя Керенскому было страшно до тошноты. Его усадили за стол, два джигита встали по бокам вплотную, так, что рукоять одного из ятаганов упиралась Керенскому в лицо, третий караулил у двери, Корнилов стоял напротив с браунингом в руке. Министр-председатель вдруг ощутил себя загнанной в угол крысой, понимая, что добраться до револьвера у него не выйдет, эти головорезы не дадут ему ни единого шанса.

— Чш.. Ч-что писать? — просипел Керенский.

— Отречение от престола, за себя и за царевича, — буркнул генерал. — Не заставляйте меня злиться, товарищ Керенский, не прикидывайтесь дураком. И обе руки на стол, чтобы я их видел.

Экс-министр достал чистый лист и обмакнул перо в чернильницу, положив обе руки на столешницу, как прилежный гимназист. Жить ему хотелось гораздо больше, чем властвовать. Поэтому он начал писать.

В пространных выражениях и туманных формулировках он начал описывать, как в тяжёлый час для Родины министр-председатель вынужден передать все полномочия Верховному Главнокомандующему для скорейшего спасения страны и фронта от внешних и внутренних врагов. Корнилов подошёл сзади, заглядывая министру через плечо. Керенский почему-то втянул голову в плечи, инстинктивно опасаясь удара или чего-то ещё.

— Дату и подпись не забудьте, — сказал Корнилов.

— Да-да, конечно, — смиренно пробормотал министр.

Наконец, он протянул готовый документ генералу, и тот оглядел плавающие строчки критическим взором. Буквы плясали на бумаге, точно как пьяные. Размашистая подпись так и вовсе заползала на текст документа.

— Будь я вашим учителем в гимназии, вас ждали бы розги, Александр Фёдорович, — хмыкнул генерал. — Переписывайте начисто, что это за грязь?

Керенский надулся, буркнул что-то невразумительное, но всё же взялся за новый лист. На этот раз министр выводил букву за буквой, словно на уроке чистописания, и генерал остался доволен. Теперь его полномочия подтверждались официально, а власть передана самым справедливым и демократическим путём. Легитимность получена, хотя оставались шансы, что народ, привыкший бузить по любому поводу и без, выйдет на улицы с акциями протеста.

Осталось только объявить во всеуслышание о том, что единоличная власть теперь принадлежит Верховному Главнокомандующему.

— Шах Кулы, — позвал Корнилов.

Джигит оставил пост у двери и подошёл к Верховному, внимательно глядя на него в ожидании приказов. По-русски он говорил лучше остальных, поэтому генерал позвал именно его.

— Держи, — генерал протянул ему листок с приказом. — На телеграфную станцию, сегодня же это должно появиться во всех газетах. Обязательно снимите фотокопию.

— Есть! — кивнул туркмен, бережно свернул листок, спрятал куда-то в глубины халата и почти бегом отправился прочь из кабинета.

— А вы, Александр Фёдорович, давайте, рассказывайте, — генерал снова повернулся к Керенскому.

— Что рассказывать? — встрепенулся тот.

— От кого брали деньги, когда, в каких количествах, — начал перечислять Корнилов. — С самого начала, и до Февраля, и после. Я желаю знать всё.

Керенский затрясся ещё сильнее, понимая, что после всех откровений его ждёт уголовная статья и высшая мера наказания. Иначе и быть не могло, любой прокурор моментально бы ухватился за состав преступления и размотал весь клубок. Как юрист, Керенский прекрасно знал, что ему грозит.

— Л-лавр Георгиевич, вы обещали мне жизнь! — взвизгнул он.

Корнилов засмеялся.

— Этим вы сказали больше, чем самой длинной исповедью, товарищ Керенский, — просмеявшись, сказал он. — Да, обещал, и от своих слов не отказываюсь.

— Бояр! Аллахом клянусь, от этого червяка мы не добьёмся ни слова правды! — воскликнул Сердар.

— Только скажи, и мы отрежем ему лживый язык! — добавил Джамал.

Керенский испуганно смотрел то на одного джигита, то на другого, не понимая ни слова, но чувствуя нутром их насмешливый тон и откровенно враждебные взгляды.

Предложение Джамала вдруг оказалось куда более заманчивым, чем выглядело на первый взгляд. Но так дела не делаются. Во всяком случае, в Петрограде. Это столица России, а не далёкий горный кишлак.

— Нет, Джамал, — покачал головой Корнилов. — Не сейчас.

На Керенского он смотрел со странной смесью презрения и сожаления. Этот человек ещё недавно был на гребне волны, на самом верху, со скоростью артиллерийского снаряда продвигаясь по пирамиде власти, поднявшись от обычного адвоката практически в диктаторы республиканской России, был самым популярным политиком страны, без шуток, его имя было на устах у каждого. Столько возможностей... И Керенский упустил их все, стараясь усидеть на двух стульях и ублажить каждого, не понимая простейшей истины про то, что нельзя нравиться абсолютно всем.

— Я обещал вам жизнь, а не свободу, товарищ Керенский, и благодарите Бога, что я привык держать слово, — холодно произнёс генерал. — Ещё немного, и я мог бы передумать. Выведите его. Свяжите и погрузите в один из грузовиков.

Керенский даже не пытался дёргаться или ещё как-то сопротивляться, он повис на руках своих конвоиров, словно марионетка с обрезанными нитями. Генерал проводил его печальным взглядом и снова подошёл к телефону.

— Говорит Корнилов. Свяжите меня с товарищем Кировым, — глухо произнёс он в трубку.

Глава 2. Невский.

Весть разлетелась почти мгновенно, и, что больше всего радовало Корнилова, никто даже и не помыслил о том, что Керенский написал свой приказ под дулом пистолета. Все считали этот шаг закономерным развитием событий, и, в основной массе, приветствовали назначение генерала, даже понимая, что под формулировкой «передача всей полноты гражданской власти» кроется настоящая диктатура. После полугода безвластия народ готов был пойти хоть за чёртом, если он обещал им хоть что-нибудь выполнимое. Да и невыполнимое тоже.

Товарищ Киров вывел народ на улицы, как только получил известие о том, что всё прошло успешно. Он бы вывел новоиспечённых членов народно-республиканской партии и в том случае, если бы выступление провалилось, уже не с цветами и транспарантами, а с булыжниками и пистолетами, но всё прошло удачно, и вооружённая борьба не потребовалась.

К демонстрантам присоединялись прохожие, зеваки, направляемые по нужным маршрутам казаками и неприметными людьми в штатском. Про внезапный «карантин» мигом все позабыли. Громко звучали лозунги и песни, толпа двигалась по Невскому проспекту в сторону Литейного, подальше от Зимнего и других правительственных зданий.

Корнилов некоторое время понаблюдал за демонстрантами из окна. Подобные сборища он не любил, толпа очень легко может стать неуправляемой, даже если её аккуратно ведут агитаторы и прочие так называемые специалисты. Но сейчас время такое, что любое потрясение немедленно выливается на улицы, словно помои из переполненного ведра. Ладно хоть Петросовет не может никак повлиять на происходящее на улицах.

Петросовет вообще больше ни на что не сможет повлиять. К этой говорильне у генерала имелись свои счёты, и простить им незабвенный «Приказ №1 по гарнизону Петроградского округа», разрушивший армию, Корнилов не мог. Ни в одной из своих ипостасей.

По первоначальному плану Петросовет должен был быть арестован в полном составе, но, судя по всему, матросы из его охраны отказались подчиниться и сложить оружие, началась стрельба, и раз уж началось кровопролитие, то идти надо до конца. Смерть этих депутатов, во многом не имеющих никакого отношения ни к рабочим, ни к солдатам, заметно облегчала Корнилову жизнь и открывала поле для манёвра. Пусть лучше все эти студенты, разночинцы, бывшие каторжники и профессиональные революционеры снова забиваются в подполье. Благодаря им Манштейн без работы не останется ещё очень долгое время.

Генерал прошёлся по опустевшему кабинету, разглядывая обстановку, в которой обитал Керенский, которого джигиты потащили вниз, к машине. Жил министр-председатель роскошно, ничуть не стесняясь пользоваться всеми удобствами и великолепием Зимнего дворца. В ящике стола нашлись фунт кокаина и заряженный револьвер, и по спине генерала пробежал неприятный холодок. Будь Керенский хоть немного расторопнее и смелее…

Мрачные мысли заставляли Корнилова злиться на самого себя и на всё вокруг. Чтобы отвлечься, он принялся в очередной раз мысленно перечислять все необходимые действия и отмечать их выполнение. Вокзалы захвачены. Телефон и телеграф контролируются ударниками. Петросовет взят штурмом. Зимний взят без единого выстрела, Керенский арестован. Поддерживающая демонстрация на улицах. Приказ Керенского опубликован. Наверняка он что-то забыл, но в данный момент операцию по захвату власти можно считать успешно законченной.

Остальные министры, конечно, могли попытаться поднять гарнизон, вывести на улицы толпы горожан, но пока всё было тихо. Смелости ни у кого не хватало, чтобы действовать прямо здесь и сейчас, всё будет потом, когда ситуация немного устаканится и новая служба безопасности ослабит хватку и потеряет бдительность.

Через полчаса после того, как приказ Керенского разлетелся по всем инстанциям, начали приходить первые поздравительные телеграммы от командующих фронтами, заверяющие Корнилова в своей полной поддержке. Генералу было любопытно, что сказали бы эти люди, если бы его выступление провалилось, и особой веры этим телеграммам не было, хотя Верховный постарался подобрать на должности комфронтов исключительно лояльных генералов.

Первым же приказом Верховный претворил в жизнь все те меры, за которые долго бодался с Временным правительством. Возвращение смертной казни, милитаризация промышленности и железных дорог и всё остальное по списку. Дисциплину, хоть ситуация и была уже не столь плачевной, как в июле, требовалось восстановить. Рига всё ещё оставалась под угрозой, как и Бессарабия, да и вообще, немец остановил наступление лишь для того, чтобы перегруппироваться и ударить снова.

– Бояр! Кырэнски в грузовик бросили, куда его? – раздался с порога голос Джамала.

Генералу очень хотелось сказать, мол, вывезите его за город и бросьте в Финский залив, но он пообещал Керенскому жизнь. Петропавловская крепость или Кресты для содержания экс-министра подходили слабо, к тому же, до сих пор существовал риск, что их руководство не подчинится приказам новой власти, а Керенский будет рассказывать всем, что его принудили оставить свой пост. Он наверняка уже планирует месть.

– Пусть пока лежит. Потом увезём на квартиру к Завойко, – решил Верховный.

– Есть! – откликнулся джигит, тут же скрываясь за дверью.

А уже оттуда товарищ Керенский отправится отдыхать на курорты Соловецкого архипелага. Оставлять его на свободе не просто опасно, а смертельно опасно.

Корнилов решил не оставаться в Зимнем дворце дольше необходимого. Слишком уж гнетущее впечатление производили его пустые коридоры и затёртый грязный паркет. Органы управления государством лучше перенести в какое-нибудь другое место. Хотя бы в тот же Смольный. Как минимум, здание бывшего института благородных девиц огорожено высоким забором, в отличие от того же Зимнего.

Он вышел на крыльцо у Дворцовой площади, возле которого полукругом стояли грузовики и автомобили текинцев. Покидать Петроград пока нельзя, его ещё некоторое время будет трясти лихорадка, обычная после смены власти, и отсутствие генерала в городе только навредит. Чревато если не полноценным восстанием, то его попыткой уж точно. Огромный, раздутый донельзя гарнизон очень легко может полыхнуть, если поднести спичку с правильной стороны, а умельцев зажечь толпу всё ещё хватало. Врангель, конечно, постепенно переформировывал и выводил запасные полки из города, но это происходило чересчур медленно, и пусть в городе сидело уже не двести тысяч, а всего сто, это всё равно была внушительная мощь, в любой момент способная обратиться против Верховного.

– К Знаменской площади, – приказал Корнилов, усаживаясь в один из автомобилей.

Он знал это место как площадь Восстания, но здесь её не успели ни переименовать, ни разрушить Знаменскую церковь, на месте которой в будущем находился вестибюль станции метро. Именно туда пошла демонстрация во главе с Кировым, и генерал пожелал выступить перед народом. Здесь это ценили, и электорат воспринимал пламенные речи гораздо лучше, чем любые другие материалы для агитации.

Корнилов никогда не был пламенным оратором, предпочитая действовать, а не болтать, но в этот раз ситуация требовала.

Кортеж отправился по Невскому проспекту, только один автомобиль с Керенским внутри направился к Петроградской стороне. Остальные автомобили и грузовики медленно отправились к площади, рассекая толпу, шагающую прямо по проезжей части и скандирующую громкие лозунги.

Патриотически настроенная часть общественности, казалось, вся вышла на улицы. Транспаранты и плакаты качались над человеческим морем, словно алые паруса. Но вместо лозунгов про «всю власть Советам» и «долой всё» на плакатах красовались лозунги типа «Даёшь сильную власть» или «Недра России — народу России» или «За освобождение Курляндии». Киров подошёл к вопросу изобретательно и лозунги подготовил разнообразные, но никак не связанные с именем Корнилова. В этом вопросе товарищ Киров показал себя исключительно хорошо.

Глава 3. Знаменская площадь — Смольный.

Толпа гудела и шумела, как морской прибой, Знаменская площадь была запружена народом до самого предела, выливаясь на Невский и Лиговский проспекты и парализуя любое движение по этим улицам. Но кортеж Верховного всё-таки сумел протиснуться к Знаменской церкви и остановился там.

Генерал Корнилов поднялся в кузов грузовика, как на трибуну, с высоты глядя на взволнованных горожан. От волнения несколько перехватило дыхание, перед такой аудиторией выступать ему ещё не приходилось, но он быстро взял себя в руки.

Выступать лично на этой демонстрации было вовсе не обязательно, товарищ Киров справился бы и сам, но генерал понимал — надо.

— Петроградцы! Друзья! Братья и сёстры! — громким поставленным голосом произнёс Корнилов с импровизированной трибуны.

Толпа постепенно начала затихать, желая послушать речь Верховного.

— На протяжении трёх долгих лет наш народ несёт на себе бремя тяжёлого испытания, — начал генерал. — Тяжкое потрясение пошатнуло Россию, миллионы лучших людей отправились на фронт, чтобы защитить Родину. Из-за отсутствия внутреннего единства мы терпели поражение за поражением. Теперь же всё иначе! Настало время сплотиться и выстоять в этом бою!

Речь прервалась аплодисментами и одобрительными выкриками. Специально обученные люди заводили толпу, настраивая на нужный лад.

— И мы выстоим! Даже если внутренние и внешние враги будут пытаться нам помешать! Германские шпионы, провокаторы, большевики и реакционеры будут ставить палки нам в колёса, саботируя создание нового Российского Государства и пытаясь снова погрузить нашу Отчизну в пучину нищеты и бессилия! — распалялся Корнилов, активно жестикулируя и чувствуя, как внутри него разгорается беспощадное пламя.

Толпа грозно загудела, чувствуя то же самое. Ненависть к этим самым врагам переполняла всех и каждого, рискуя вылиться в погромы.

— Но я, генерал Корнилов, сын казака-крестьяниина, клянусь вам! Я не позволю никому из врагов препятствовать нам в создании новой, свободной России! — выкрикнул он. — Время споров и совещаний прошло! Настало время решительных действий! И я не позволю никому из нынешних авантюристов и проходимцев захватить власть в стране в обход Учредительного собрания!

— Ура! Да здравствует генерал Корнилов! — раздались выкрики из толпы, тут же подхваченные всеми остальными.

Щёлкали вспышки фотокамер, журналисты спешно записывали каждое слово.

— Сегодняшним утром министр-председатель Керенский сложил с себя полномочия, своим приказом передавая всю полноту гражданской власти Верховному Главнокомандующему! — объявил Корнилов. — До тех пор, пока идёт война! И как только стихнут громы пушек, Учредительное собрание определит дальнейшее устройство нашего государства!

Народ ликовал. Для них появилась хоть какая-то определённость. Период безвластия подходил к концу.

— А до тех пор я призываю вас сплотиться! Германия сражается из последних сил, всеми способами, честными и нечестными, пытаясь навредить нам и нашим союзникам! Как крыса, загнанная в угол, дерётся отчаяннее всего! Но мы не дадим ей и шанса! — воскликнул Верховный. — Мы освободим каждую пядь нашей земли! И вместе построим новую Россию! Великую и прекрасную Россию будущего!

— Ура! Слава патриоту Корнилову! — кричали из толпы.

— Да здравствует Россия, единая и неделимая! — крикнул генерал, вскидывая вверх сжатый кулак в известном жесте пролетарского приветствия.

Волна народного одобрения захлестнула его дружным рёвом, и генерал, улыбаясь в усы, спустился с трибуны. Верные туркмены стояли плотной стеной, не пропуская горожан непосредственно к Верховному.

Журналисты всё записали, уже сегодня вечером это будет во всех газетах. Демонстрация продолжилась, какой-то умник забрался на торговый киоск, чтобы выступать с него, как с трибуны, и начал кричать про бонапартизм и душителей свобод, но его быстро стащили с киоска и вразумили пролетарским методом.

Оставаться на площади дольше необходимого генерал не стал. Работы предстояло просто колоссальное количество, и кортеж Верховного покинул площадь, направившись к Смольному. Корнилов желал проверить работу своего зловещего КГБ.

В голове у него продолжала вертеться фраза про «душителей свободы», и генерал с этим определением был категорически не согласен. Ещё не все свободы он успел задушить. Для более эффективного удушения необходимо вообще создавать эскадроны смерти из вооружённых подростков, максимально жестокие и преданные лично Верховному. А КГБ Манштейна и ударники Неженцева с Сахаровым это так, ещё цветочки. Генерал даже ещё не переходил к террору, внесудебным расстрелам и прочим методам ВЧК и ОГПУ.

Ворота в Смольный охранялись двумя ударниками, так что кортежу пришлось остановиться и подождать, пока усталые бойцы проверят автомобили. Корнилов мог, конечно, просто махнуть рукой со своего места, но он предпочитал так никогда не делать и не любил, когда так делали другие полковники и генералы. Если по уставу дежурный по КПП обязан проверить — то нельзя давать ему повод филонить, завидев знакомую толстую рожу в автомобиле. В конце концов, даже генерала могут взять в заложники.

В конце концов, после короткой проверки ударники взяли винтовки на караул, и кортеж заехал внутрь, присоединяясь ещё к нескольким грузовикам. Туда грузили убитых членов Петросовета, складывая в кузов штабелями, друг на дружку. ВЦИК состоял преимущественно из меньшевиков и эсеров, отчасти из большевиков, но теперь все их споры оказались решены окончательно. Генерал равнодушно поглядел на трупы, под общим весом которых прогибались рессоры грузовиков, и прошёл внутрь.

Следы боёв виднелись невооружённым глазом, выбоины от пуль и чуть подсохшие лужи крови, казалось, были повсюду. Солдаты вытаскивали мертвецов одного за другим, чуть в стороне лежали, будто спящие, погибшие при штурме ударники и бойцы КГБ. Корнилов снял фуражку и пригладил волосы.

— Ваше Высокопревосходительство! — окликнул его знакомый голос.

Генерал обернулся. Бледный, но весёлый Манштейн стоял в дверях, левая рука его безвольно висела на широкой повязке-косынке.

— Приказ выполнен в точности! — доложил он.

— Вы ранены? — хмыкнул Корнилов.

— Пустяки, Ваше Высокопревосходительство! Заживёт, как на собаке! — скаля зубы, произнёс Манштейн, видимо, ещё не до конца отошедший от адреналина.

— Объявляю вам выговор, — холодно произнёс генерал. — Вы, Владимир Владимирович, теперь глава одной из важнейших структур. Вы права не имеете лезть под пули.

Манштейн посерел лицом. Очевидно, он рассчитывал совсем на иную реакцию.

— А за выполнение задачи объявляю вам благодарность! — продолжил Корнилов, глядя, как снова меняется в лице юный полковник. — Немедленно покажитесь врачу. Не хватало ещё занести заразу в рану.

— Право, Лавр Георгиевич, это просто царапина... — пробормотал Манштейн.

— Это приказ, полковник, — отрезал Верховный.

— Есть показаться врачу! — выпалил Манштейн, вытягиваясь смирно, насколько это позволяла рана.

Кажется, история намерена сопротивляться даже в мелочах. В реальности ранение Манштейна привело к гангрене и ампутации до самой лопатки, что, впрочем, не помешало ему стать самым молодым генералом Белой армии и непримиримым «истребителем комиссаров». «Безрукий чёрт Манштейн» определённо был бы полезнее Корнилову, имея обе руки в наличии.

И это его ранение при штурме Смольного наводило генерала на мысль, что и в других, более весомых моментах история будет пытаться вывернуть на те же рельсы, пусть даже без Троцкого, Ленина и Керенского. Значит, в октябре стоит ждать переворота и штурма Зимнего дворца, даже с другими действующими лицами. Это несколько... Тревожило. Как и возможная смерть генерала от осколка гранаты. Бомбы и гранаты — излюбленное оружие эсеров и прочих террористов. А эсеров он только что смертельно обидел.

Глава 4. Зимний.

И всё же на первое время Верховному пришлось расположиться в Зимнем дворце. Смольному после штурма требовался небольшой ремонт, а Таврический дворец отремонтировать ещё не успели.

Охрану из юнкеров заменила охрана из туркмен, но в остальном обслуга дворца и чиновный аппарат остались прежние. Некоторые так и вовсе ещё с царских времён. Грамотных людей не хватало, чтобы полностью менять состав канцелярии, так что пусть трудятся на благо Родины. Лишь бы не саботировали и не мешали причинять добро тем, кто по какой-то причине вдруг не согласен с линией партии.

Но пока что с линией партии в целом согласны были почти все. Машина пропаганды работала без остановок и промедлений, да и фигура Верховного Главнокомандующего в народе почти сравнялась с прежней популярностью Керенского. Теперь нужно только это всё не пролюбить, играя в войнушку. Тыл гораздо важнее.

И чем больше Корнилов погружался в детали, тем сильнее начинал ненавидеть всё Временное правительство, вместе взятое. Кроме Керенского, арестован был ещё и министр иностранных дел Терещенко. Министр внутренних дел Авксентьев был убит при штурме Смольного, министр земледелия Чернов ушёл в подполье.

Пальбу в Смольном, само собой, объяснили нападением неизвестных лиц и результатом контрреволюционного заговора. А ударники и Манштейн со своими людьми подоспели якобы как раз в тот момент, когда заговорщики расстреляли ВЦИК, после чего завязался бой. Разумеется, в эту версию никто не верил, но именно она была принята в качестве официальной. Зато слухи ползли самые разнообразные.

Таким образом, благодаря чисткам, арестам и расстрелам, состав правительства значительно обновился. Это была уже не коалиция, на которую так рьяно восхищался Керенский, по большей части оно теперь было представлено правыми партиями, умеренными социалистами и беспартийными.

Корнилов, как настоящий диктатор, сосредоточил военную и гражданскую власть в своих руках. Официально министерские портфели он не забирал, но фактически подчинил себе военное министерство, морское и министерство внутренних дел, полностью забирая под свой контроль всех силовиков.

Министерство иностранных дел мог бы возглавить бывший царский министр Штюрмер, известный своим упрямством по отношению к союзникам и неприятием оппозиции, но буквально накануне переворота он скончался в тюремной больнице. Милюков всеми способами намекал, что желает вернуться на пост министра, но снова допускать его в правительство Верховный не захотел. Вместо него министром оказался назначен его бывший помощник и директор второго департамента МИД барон Нольде.

На пост министра земледелия взамен сбежавшего Чернова назначен был Александр Чаянов, учёный-агроном и бывший товарищ министра земледелия.

Генерал решил, что лучше будет назначать на такие должности специалистов, а не просто популярных политиков. В конце концов, это и сгубило Временное правительство. Министерские посты делились между собой, словно награбленная добыча, распределялись по старшинству в зависимости от возможного влияния и политического веса. Ну и, разумеется, в зависимости от того, сколько финансов потенциально может пройти через министерство и прилипнуть к рукам.

Этими назначениями Корнилов однозначно настроил против себя некоторых влиятельных людей, ожидавших от него несколько другого подхода к выбору министров, но Верховный предпочёл сделать так, а не иначе, прекрасно понимая все возможные трудности. Коррупция пронизывала общество сверху донизу, и генерал знал, что побороть её почти невозможно, но пытаться всё-таки стоит, даже с риском для жизни.

Да, опасная затея, особенно сейчас, во время войны. Царя скинули за меньшее, но у царя в самый нужный момент не оказалось никого, кто встал бы на его сторону против придворной камарильи, а у генерала Корнилова всё-таки есть верные люди. Так что генерал больше опасался покушений, а не попыток очередного переворота.

Бывшие царские жандармы и сотрудники Охранки после небольших проверок их деятельности пополняли ряды КГБ или снова выходили на прежние должности, ловить распоясавшихся уголовников, от широты души или ради вредительства выпущенных Временным правительством. Порядок, обещанный Корниловым, нужно было восстанавливать, и полиции теперь выдавались широчайшие полномочия, вплоть до расстрела на месте.

Царская охранка и вообще система исполнения наказаний отличалась необыкновенной гуманностью, непонятной генералу. Да и в целом подход с тюрьмами-централами скорее вредил, навсегда погружая оступившегося человека в мир криминала. А слишком мягкое наказание для политических, по факту — за измену Родине, развращало и привлекало в ряды революционеров абсолютно всю недовольную хоть чем-то молодёжь. Корнилов намеревался это изменить.

Вопросов, требующих внимания, было гораздо больше, чем мог вообще ухватить один человек. Да и компетентных специалистов в целом не хватало, и это во многом объясняло те пляски на граблях, устроенные советским правительством в первые годы после революции. Когда руководить действительно важными направлениями ставили людей с тремя классами образования, но зато с дореволюционным стажем в партии. Верных, а не умных. Где-то это срабатывало, где-то — нет. Верховный же хотел сделать наоборот, поставить на ключевые посты умных, а уже потом, кнутом или пряниками, сделать из них верных. Тех же, кто не способен будет принять новые реалии — придётся снимать, так что кадровые перестановки в стране ожидались глобальные и масштабные.

Но курочка клюёт по зёрнышку, и всё это предстоит делать постепенно, медленно нагревая воду в банке с лягушками, а не бросая их в кипяток. Иначе не защитит никакое КГБ. Политика это в целом искусство балансировать на острие ножа, продвигая при этом собственные идеи. Керенский пытался только балансировать, за что и поплатился.

Корнилов подписал очередной документ, приравнивающий железнодорожников к военнослужащим, и устало откинулся на спинку кресла. Викжель, профсоюз железнодорожников, активно сопротивлялся таким нововведениям, вплоть до угрозы всеобщей забастовки, но всё же понимал, что церемониться с ними генерал не станет. Так что железные дороги с этого момента переходили на военное положение, со всеми вытекающими. И значит, военно-полевые суды теперь могли выносить приговор не только сбежавшему с поля боя солдатику, но и сердобольному железнодорожнику, посадившему его в вагон с углём. Генерал осознавал, что ситуацию целиком это не исправит, но хотя бы немного помочь могло.

Во многом вообще приходилось обходиться полумерами. Не так, как правительство Керенского, но всё-таки. Всех виноватых не пересажаешь, этак придётся как в анекдоте про математика, огораживать себя колючей проволокой и объявлять, что это все, кто снаружи, теперь за решёткой. Но хотя бы самых рьяных воришек и жуликов урезонить получится. Жиреющие на леваке и контрабанде интенданты и начальники военных складов уже отправляются валить лес и строить дороги, и вскоре к ним присоединятся многие гражданские чиновники.

Генерал Корнилов вновь почувствовал, что взвалил на себя непосильную ношу. Нужно срочно было искать себе помощников, на которых можно будет скинуть часть обязанностей, иначе он просто сгорит на работе. Он хоть и подписывался как Железный, но работоспособностью Железного Феликса не обладал, и уже сейчас начинал чувствовать, что зашивается с делами. Команду, которую он подобрал себе для спасения России, срочно требовалось расширять, там пока были представлены, в основном, военные, а вот гражданских специалистов, кроме Кирова и Завойко, просто не было.

И он принялся усиленно вспоминать, кого можно привлечь к работе на той или иной позиции. Многое путалось, многие фамилии всплывали из более ранних или поздних эпох, некоторых привлечь было нельзя по политическим причинам, как, например, нынешних большевиков. Но всё же генерал старался и продолжал напрягать память. Кадры решают всё.

Глава 5. Певческий мост.

Буквально на следующий же день аудиенции затребовали послы союзных государств. Видимо, по каналам МИДа ясности добиться не удалось, и сэр Бьюкенен вместе с месье Нулансом решили пообщаться лично с генералом Корниловым. Решения Верховного далеко не во всём совпадали с их интересами. Особенно открытый отказ Корнилова от дальнейших наступательных операций и переход к обороне.

Как повелось с самого начала войны, Россия вносила свой вклад рекрутами, бездарно сливая их в мясорубках наступательных операций. Болваны-генералы искренне считали, что бабы ещё нарожают, и не стеснялись посылать солдат в самые безнадёжные бои, в лобовые атаки цепью, кавалерией на пулемёты и так далее. И это всех устраивало, и союзников особенно, ведь Россия таким образом отвлекала немецкие дивизии на Восточном фронте, одновременно лишая себя самого ценного ресурса — людей.

И как бы генерал не хотел увильнуть от общения с послами, он понимал — придётся принять обоих. Тёплых чувств он не питал ни к тому, ни к другому, да и вообще пиетета перед Западом не испытывал, в отличие от многих чиновников МИДа и правительства вообще. С коллективным Западом в своё время он успел пообщаться и хорошо знал его хищные повадки, а вот местные чиновники — не очень. Российской Империи, а вслед за ней и Республике, жутко не хватало своего АндреяГромыко, непреклонного и упрямого Мистера Нет.

Он принял обоих в здании Главного штаба, в восточном крыле, в одном из многочисленных кабинетов МИДа. Зимний дворец не слишком-то подходил для подобных приёмов, а вот в сугубо рабочей атмосфере штаба можно было и пообщаться, и продемонстрировать намерения.

Оба посла явно были недовольны происходящим, да и совместный приём недвусмысленно намекал на равнодушие Корнилова к послам и союзникам вообще. К тому же, совместный приём исключал для каждого из них возможность посекретничать или выведать какие-то сведения, которые нежелательно знать другому. Между собой союзники не прекращали соперничать ни на мгновение.

Но всё же оба пришли в назначенное время и поздоровались со всем положенным церемониалом, натягивая на лица фальшивые улыбки.

— Мы рады видеть вас, генерал, на столь ответственном посту, — солгал Бьюкенен.

— Надеемся на продолжение нашего плодотворного сотрудничества, — произнёс Нуланс.

— Я тоже надеюсь, господа, — солгал Корнилов.

Все трое понимали, что за этим столом звучит откровенная ложь, и делали соответствующие выводы, но у генерала Корнилова было некоторое преимущество. Оба посла продолжали считать его недалёким сапогом, крестьянином в генеральской шинели, которого можно легко водить за нос.

— И мы надеемся, что новое правительство продолжит курс, заданный его предшественниками, — улыбнулся Бьюкенен. — Победа уже не за горами, кому как не вам, боевому генералу, это понимать.

На грубую лесть Корнилов не поддался. Лицо его осталось бесстрастным и равнодушным.

— Победа будет ещё ближе, если Россия продолжит действовать по плану кампании, утверждённому в прошлом году, — максимально корректно постарался высказаться Нуланс, намекая на то, что отсиживаться в обороне России не позволят, и лучше бы генералу продолжить гнать солдат на убой.

На Западном фронте как раз продолжалась битва при Пашендейле, во время которой союзники положили (и продолжают класть) в землю полмиллиона собственных солдат ради нескольких километров бесполезной болотистой местности где-то в Бельгии. И теперь послы требовали от Корнилова начать ровно то же самое, только на Восточном фронте. Сидя в тёплом кабинете, а не стоя по колено в жидкой грязи очередной бесконечной траншеи.

— План кампании на 1917 год мне прекрасно знаком, но ничего общего с реальностью он не имеет, — произнёс Корнилов. — Кроме, разумеется, некоторых имён и названий населённых пунктов. Переходить в наступление Россия не готова.

Оба посла расплылись в холодных змеиных улыбках. Оба предвидели такой ответ, россказни о неготовности армии они слышали уже сотни раз.

— Успех обороны Риги говорит несколько об ином положении дел, — вкрадчиво произнёс Бьюкенен.

— Это локальный успех, — возразил Корнилов. — Удачное стечение обстоятельств.

— Но всё же он отлично показывает боеспособность русской армии, — сказал Нуланс. — Которую вам, господин генерал, удалось восстановить в кратчайшие сроки.

Снова лесть, такая привычная для иностранных послов, что выходила из их уст сама собой. Почти любой другой русский чиновник расплылся бы от удовольствия, что его похвалили иностранные друзья. Но не генерал Корнилов.

— Армия не сможет перейти в полномасштабное наступление, пока не наведён порядок в тылу, — сказал Верховный.

Между строк читалось «не сможет наступать вообще никогда».

— Армия не может наступать без снабжения, — продолжил генерал. — А с ним есть некоторые проблемы. В том числе, с исполнением контрактов, заключённых как при царе, так и после него.

Послы украдкой переглянулись.

— Смею заверить вас, Британия делает всё возможное, чтобы поставлять вооружение и все остальные необходимые припасы вовремя, — снисходительно заявил Бьюкенен. — Пропускная способность российских железных дорог не позволяет точно и в срок поставлять всё необходимое в войска.

Отчасти посол был прав. Грузы шли через Архангельск, как при царе Грозном, и на севере железные дороги были загружены на максимум. Часть грузов приходила через Мурманск, но и там, в последнем городе, основанном в Российской Империи, железная дорога была лишь маленькой ниточкой, связывающей порт со столицей, а не полнокровной артерией.

Ещё и бестолковость местных чиновников подливала масла в огонь, так, в мае сгнили под дождями 40 тысяч пудов завезённой в Мурманск муки. Никто даже и не подумал убрать мешки с мукой в какое-нибудь более подходящее хранилище. И подобные казусы происходили систематически.

— Задержки поставок это не наша вина, господин генерал, — слегка грассируя, произнёс Нуланс. — Смею заметить, что Россия точно так же задерживает обещанные поставки пшеницы. Всё дело в пропускной способности ваших железных дорог.

Корнилов усмехнулся. И здесь эта клятая зерновая сделка. Причём царские чиновники в первую очередь закрывали потребности союзников, а не собственного народа, путём введения первой продразвёрстки и отнимая зерно у крестьян. Не так рьяно и бездумно, как это потом делали во время Гражданской и после неё, но всё-таки отнимая.

Россия, как аграрная страна, исполняла свои союзнические обязательства зерном и рекрутами. Англия и Франция — техникой и технологиями, чем ставили Россию в зависимое положение.

— Цены на хлеб подскочили в несколько раз. А пирожные, месье Нуланс, у нас вместо хлеба есть не принято, — сказал генерал. — Контракты на поставки необходимо пересмотреть. Тем более, те, которые заключались ещё с царским правительством.

— Уже заключённые контракты пересмотру не подлежат, — заявил Бьюкенен. — Иначе мы могли бы перезаключать контракты с каждым новым составом правительства. И не тратить сейчас время на разговор с вами, генерал.

Корнилову захотелось достать браунинг и выстрелить послу в лицо, но вместо этого он только вопросительно приподнял бровь. Кажется, дошло до прямых угроз. Мол, не договоримся с вами — будем договариваться с вашими более сговорчивыми преемниками. Ничего не меняется, ни в 1917 году, ни спустя сто лет, дорогие уважаемые партнёры всё так же норовят подгадить любыми способами, на словах обещая одно, а на деле...

— Новое правительство во многом будет продолжать курс прежнего, — медленно, тщательно подбирая слова, произнёс генерал.

«До тех пор, пока ему это выгодно».

— Мы очень на это надеемся, господин генерал, — улыбнулся Бьюкенен.

— Ещё больше мы надеемся, что Россия продолжит исполнять свои союзнические обязательства, — добавил Нуланс. — В полном объёме.

Они распрощались в полной уверенности, что сумели друг друга обмануть и добиться поставленных целей. Все трое.

Глава 6. Красный мост.

Сразу после встречи с послами иностранных держав у Корнилова была назначена встреча с управляющим военным министерством. Савинков по-прежнему находился на этой должности, предпочитая пока вести себя тихо. Генерал, конечно, мог его уволить, как это грозил сделать Керенский, но Борис Викторович неплохо справлялся со своей работой, да и в его оборонческой и патриотической позиции никаких сомнений не возникало. К тому же, Верховный знал, что друзей надо держать близко, а врагов — ещё ближе, и пока Савинков оставался в военном министерстве, за ним проще было приглядывать.

Корнилов отправился на автомобиле, в сопровождении двух текинцев и полковника Голицына, по-прежнему состоящего при нём порученцем. К Петрограду приближалась осень, её дыхание чувствовалось в ветрах, дующих с Финского залива, и в начинающей желтеть листве. Приближение осени несколько тревожило генерала, даже при том, что Троцкий гнил в земле на тюремном кладбище, а большевики и прочие левые партии сидели тихо, как мыши под веником. Корнилов опасался, что весть о происшествии в Смольном заставит большевиков перейти к активным действиям и террору, но этого не произошло, и гайки можно было закручивать дальше.

Особняк у Красного моста встретил его охраной из юнкеров, которые проверили документы у каждого, включая самого Верховного. Робея и краснея от волнения, но всё же проверили. Приказ Верховного об ужесточении пропускного режима на все военные объекты наконец дошёл и до министерства.

Савинков был неприветлив и хмур, но руку Верховному всё-таки пожал.

— Что нового в военном министерстве, Борис Викторович? — улыбнулся Корнилов.

— Все новости нынче о другом, — холодно произнёс бывший террорист.

— Безусловно, — кивнул генерал. — Но меня сейчас интересует происходящее в вашем ведомстве.

— Слава Богу, всё хорошо, всё налаживается, — сказал Савинков. — Викжель пытался ставить палки в колёса, есть ещё небольшие разногласия, но, в целом, всё хорошо.

Эсер смотрел на Верховного цепким пронизывающим взглядом, и генерал прекрасно понимал — Савинков знает о том, как произошла передача власти и что случилось с Петросоветом.

— Если кто-то будет препятствовать, Викжель, Земгор, военно-промышленные комитеты, сразу дайте знать мне, — сказал Корнилов. — Наведём порядок.

— А вы и в самом деле принялись душить завоёванную свободу, Лавр Георгиевич, — хмыкнул Савинков.

— Прошу вас, не путайте свободу и вседозволенность, — глядя террористу в глаза, произнёс генерал. — Иначе мы с вами закончим не как Бонапарт и Массена, а как Робеспьер и Верньо. Революция, как Сатурн, пожирает своих детей, Борис Викторович. Вы же учили историю Французской революции?

— А вы, значит, возомнили себя Бонапартом, Лавр Георгиевич? — скривился Савинков. — Он тоже плохо кончил.

— Короноваться я не собираюсь, — сказал Корнилов. — Как я уже говорил, я хочу довести страну до Учредительного собрания, которое и определит дальнейшую судьбу России.

Савинков откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на собеседника. Принять, понять или даже просто поверить Верховному эсер не мог. Он часто фантазировал о том, что сделал бы, если бы сам захватил власть в стране, и чётко понимал, что никакое Учредительное собрание созывать он бы не стал. В общем, он мерил по себе, и поэтому сомневался в словах Верховного.

— Вы пытаетесь навязать России нечто более страшное, чем самодержавие, — медленно произнёс Савинков.

— Ошибаетесь, Борис Викторович, — покачал головой Верховный. — Я пытаюсь её спасти. Может, не самыми популярными и приятными методами, но лечение — всегда неприятная штука. Микстуры от кашля тоже горькие. Вот скажите мне, Борис Викторович, вы — патриот?

— Вы прекрасно знаете ответ на этот вопрос, — фыркнул Савинков.

— И всё же ответьте, — произнёс генерал Корнилов.

— Да, я — патриот, — с вызовом произнёс Савинков.

— И вы, называя себя патриотом, смеете заявлять, что я делаю что-то неправильно? — спросил Корнилов. — Всё, что я делаю — я делаю исключительно на благо России.

Савинков замолчал, сверля генерала холодным взглядом.

— Ваши методы... — медленно начал он.

— ...Наиболее эффективны в сложившейся ситуации, — перебил его Корнилов.

Управляющий военным министерством недовольно пошевелил усами. Было видно, что он категорически не согласен, но продолжать дискуссию не хочет или не может.

— Давайте вернёмся к министерским делам, — процедил Савинков.

— Извольте, — кивнул генерал.

— Не совсем по моему ведомству, но всё-таки, — перелистнув бумаги, продолжил Савинков. — Кронштадт.

— Что «Кронштадт»? — хмыкнул Корнилов. — Он проходит по ведомству господина Лебедева, верно.

— Кронштадтский Совет постановил вашим указаниям, господин генерал, не подчиняться, — произнёс Савинков. — Объявили о своей независимости и драться с немцами не желают. Так что если немецкий флот вдруг покажется в заливе, его беспрепятственно пропустят хоть в самую Неву.

— Значит, все поставки туда нужно прекратить, — хмуро сказал Корнилов. — Это измена, и караться она должна по всей строгости закона.

Снабжение крепости осуществлялось только по морю, в том числе продовольствием и прочими товарами первой необходимости. Да, на острове жили не только революционные матросы, но и гражданское население, однако решение о морской блокаде было единственным выходом из ситуации. Пока на Финском заливе не встанет лёд. Может быть, голод их немного образумит.

Моряки-кронштадтцы и в реальной истории любили побузить, и против Временного правительства, и против советской власти, так что вопрос с ними нужно было решать как можно скорее. Причём только кнутом, потому как пряников они себе набрали самостоятельно.

— Ещё есть некоторые проблемы в снабжении Кавказского фронта, — извлекая из папки другую записку, произнёс Савинков.

— Поподробнее, Борис Викторович, — попросил генерал.

— В Закавказье тоже недовольны... Кхм... Переменами, — сказал Савинков. — Тифлисская и Кутаисская губернии бастуют.

— Меньшевики воду мутят? — спросил генерал.

— Меньшевики, Викжель, все подряд, — кивнул Савинков. — Итальянская забастовка, эшелоны опаздывают, многие отменяются, припасы войскам поступают из рук вон плохо.

— Итальянцы хреновы... — буркнул Корнилов.

Вот это могло вылиться в реальную проблему. Генерал взял со стола чистый листок, карандаш, и быстро записал себе напоминание. Вопрос с Закавказьем тоже нужно было решать как можно скорее, и карательными мерами тут ничего добиться не выйдет, наоборот, полыхнёт только ещё сильнее. Там придётся действовать агитацией и взятками, а значит, снова придётся озадачить Завойко и Кирова.

Генерал бросил быстрый взгляд на часы. График у него теперь был чрезвычайно плотный, работы много, и засиживаться у Савинкова, сотрясая воздух бесполезными спорами о политике, он не собирался.

— Может, послать в Тифлис ваших ударников? — спросил Савинков. — На других фронтах порядок они навели достаточно неплохо, должен признать.

— Исключено, — отрезал Корнилов. — Для них хватает занятий и в Петрограде, и на прочих направлениях. Какие вообще требования у бастующих?

— Из политических — автономия Грузии, Армении и Азербайджана, участие национальных меньшинств в управлении краем. В рабочем и аграрном вопросах, в целом, ничего нового не требуют, — заглянув в шпаргалку, сообщил Савинков.

Корнилов напряг память. На Кавказе сейчас тоже царит двоевластие, которое лучше бы устранить как можно скорее. Советы, по примеру Петроградского, возникли в самом начале революции в каждом крупном городе, и день за днём перехватывали власть из рук ОЗАКОМа, Особого Закавказского комитета. И там желательно сделать это несколько иначе, чем в Петрограде.

— Что-нибудь придумаем, — хмыкнул Корнилов. — Благодарю за работу, Борис Викторович, продолжайте в том же духе.

Они пожали друг другу руки, и генерал почувствовал, будто они — это два скорпиона в одной банке. Должен остаться только один, и рано или поздно Савинкова придётся убирать. Спешить с этим делом нельзя, чтобы не навлечь подозрений и гнева других влиятельных людей, но и промедление будет смертельно опасным.

В подполье

Конспиративная квартира на одном из петроградских чердаков сегодня была полна народа. Многие профессиональные революционеры и партийные деятели поспешили залечь на дно, едва только заслышали про то, что случилось в Смольном. Те немногие счастливчики из числа Исполкома, которым в тот день довелось пропустить заседание по той или иной причине, благодарили Бога и Карла Маркса, что они проспали, у извозчика сломалось колесо или внезапный приступ почечной колики приковал их к постели.

Первая волна арестов прошла в тот же день, что и бойня в Петросовете, и многие товарищи теперь отдыхали в одиночных камерах Крестов. Но многие другие успели скрыться в самый последний момент, растекаясь по конспиративным квартирам. Многие ветераны вспомнили революцию 1905 года и последующие волны арестов. Оптимисты были злы и заряжены на борьбу, пессимисты молча сравнивали нового диктатора с прежним царём, понимая, что в этот раз так легко всё не обойдётся. Реалисты думали, как им выкарабкиваться из этой ситуации.

— Товарищи, реакция поднимает голову, — произнёс один из подпольщиков, прекрасно одетый джентльмен с ухоженной бородкой клинышком. — Это объявление войны, и ничто иное.

Собравшиеся закивали, забормотали что-то поддерживающее. Это было очевидно и так. Они сами войну объявили давным-давно, многие ещё со школьной скамьи начали свой крестовый поход против самодержавия и угнетения, но таких ясных и резких ответов получать им ещё не доводилось. Поэтому боевое крыло эсеров и РСДРП пребывало в лютом бешенстве.

— Пора возобновлять террор, — заявил другой, сидя в глубоком кресле в углу комнаты.

— Против кого? Многие из наших товарищей до сих пор входят в правительство этого сатрапа! — воскликнула некрасивая женщина в строгом платье. — Никто даже не подумал выйти в знак протеста!

— Это ничего бы не изменило, — парировал ещё один революционер. — Поддержки у него достаточно, и в народе, и среди интеллигенции. И уж, тем более, в армии.

— Да, революционный террор это единственное, что мы можем сейчас противопоставить узурпатору, — согласился первый подпольщик. — Благо, теперь взрывчатку можно даже не готовить самим.

Подпольщики тихо посмеялись. Да, война круто поменяла методы борьбы. Обычную гранату достать было гораздо проще, чем с риском для жизни изготавливать динамит на съёмной квартире.

— Товарищи, я всё же считаю, что террор — это последнее средство, — подал голос ещё один из революционеров. — Узурпатор пользуется своей популярностью, мы так можем дискредитировать себя в глазах общественности.

— Вздор! — фыркнула женщина. — Люди выйдут на улицы, они ждут только сигнала! Мы столько лет боролись против диктатуры не для того, чтобы она снова к нам вернулась! Никто не будет нам указывать!

— Тише, прошу вас, — произнёс человек в кресле. — Это одна из последних квартир, не хотелось бы её скомпрометировать.

— Прошу прощения, — извинилась женщина. — Я просто хотела сказать, что...

— Мы поняли, спасибо, — перебил её джентльмен. — Опасения понятны, генерал и в самом деле пользуется уважением в народе. Но я полагаю, мы найдём средство, как его этой популярности лишить. Грязное бельё имеется у каждого. Накопаем и на него, благо, нам готовы с этим вопросом помочь.

— Или придумаем, — добавил человек в кресле.

— Или придумаем, — согласился джентльмен. — Но в любом случае, должна быть и частичка правды. Чтобы народу проще было поверить. Я полагаю, нам нужно совмещать то и другое. Террор необходимо возобновлять, иначе нашу свободу задушат окончательно.

— Согласен.

— Согласен.

— Согласен.

— Согласна.

— Согласен, — один за другим звучали голоса, пока решение о начале революционного террора не оказалось принятым единогласно.

— Замечательно, — протянул джентльмен. — Теперь предлагаю перейти к конкретике.

— Убить! Всех! — кровожадно воскликнула женщина. — Иначе он снова отправит нас всех на каторгу! И это будут уже не царские поселения с прогулками и свиданиями, это будет ад на земле!

— Ну что вы такое говорите... — буркнул человек в кресле.

— Правду! — взвизгнула женщина.

— Убить всех это не конкретика, — произнёс джентльмен. — Хорошо, откроем охоту на самого узурпатора. На его семью. Кажется, они с ним в Петрограде не появлялись, значит, сидят где-то в Ставке. На его подчинённых.

— Протестую, убийство генералов во время войны противоречит оборонческой позиции, принятой центральным исполнительным комитетом партии... — возразил другой революционер. — Нас моментально обвинят в работе на кайзера Вильгельма и германский штаб.

— Поддерживаю, — согласился ещё один. — Убирать генералов и вообще военных во время войны нельзя.

— Вы трусите! Трусы, а не мужчины! — выпалила женщина. — Эти самые генералы хотят растоптать то, за что мы так долго боролись! Это война! Мы должны пользоваться любыми методами!

— Если мы обезглавим военную верхушку и захватим власть сами, то заключим сепаратный мир с немцами, и это кровавое безумие, развязанное Николашкой, наконец закончится. Народ вздохнёт спокойно, — произнёс другой.

— Да, народ жаждет мира, — сказал ещё один. — Не вижу ничего плохого в том, чтобы его приблизить.

— Смею заметить, товарищи, подчинённые диктатора это не только генералы и адмиралы, — вкрадчиво произнёс джентльмен. — Он набирает себе бывших жандармов и полицейских. Думаю, никто не против убийства жандармов.

Революционеры снова посмеялись, согласно кивая. Отношение к Охранке и полиции у всех было совершенно одинаковым. Самых злых ищеек, конечно, поубивали в феврале-марте, но добраться до всех не получилось.

— Да и гражданские чиновники должны будут трижды подумать, прежде чем соглашаться работать на узурпатора, — добавил джентльмен. — Если кто-то переживает за наших товарищей, оставшихся в правительстве, не переживайте. Они либо будут снабжать нас информацией, либо отправятся вслед за новым хозяином.

— Я бы вообще предложил внедрить наших людей в его новые структуры, — произнёс человек в кресле. — Сейчас их там, насколько я знаю, нет.

— А разве мы не пытались? — хмыкнул другой подпольщик.

— Пытались, — мрачно усмехнулся человек в кресле. — Из тех товарищей, кого я знаю, всех отсеяли если не на первой, то на второй проверке.

— Значит, надо пробовать внедрять других. Возможно, из солдатской среды, — сказал джентльмен.

— На это нет времени! Надо действовать уже сейчас, — зло процедила женщина. — По старинке, бомбами и револьверами. Подкараулить диктатора на улице, на вокзале, в театре, да где угодно!

На руках многих из собравшихся уже имелось достаточно крови царских чиновников и врагов революции, и никто из них не видел ничего плохого ещё в одном убийстве. Или сотне убийств. Ради святой и великой цели, достижения социализма, мира во всём мире и всеобщего равенства придётся пролить ещё немало крови, и они готовы были охотно её проливать. Как свою, так и чужую.

Мягкость царского режима приучила их к безнаказанности, и молодые юноши и девушки стреляли в градоначальников и чиновников, зная, что смертная казнь будет заменена всего лишь ссылкой, из которой легко бежать и в которой они будут содержаться отдельно от уголовников. С возможностью прогуливаться в свободное время, посещать библиотеку, трудиться над литературными опусами и спокойно общаться с единомышленниками, вырабатывая новые методы борьбы и политические программы.

— Добраться до самого узурпатора будет непросто, во всяком случае, пока, — произнёс джентльмен. — Так что я предлагаю начать с малого, и постепенно наращивать объёмы. Революционный террор должен быть возобновлён, и начаться он должен не в Петрограде.

— В Москве? — спросил кто-то из революционеров.

— Кхм... Не совсем, — ответил джентльмен. — В Ставке, в Могилёве. Там, где прячется семья узурпатора.