Корниловъ. Книга первая: 1917

Глава 1. Москва — Коломыя.

— Ваше Высокопревосходительство, это катастрофа! Фронт прорван, одиннадцатая армия бежит!

Один из главных ястребов российской политики сидел за столом с закрытыми глазами, потирая лоб и массируя веки, и пропустил мимо ушей необычное обращение, зацепившись за последнюю фразу.

Фронт не могли прорвать. Никак. Даже с натовскими инструкторами, наёмниками и добровольцами живой силы не хватило бы, чтобы преодолеть все минные поля, заграждения и линии обороны. И причём тут 11-я армия? Она вообще базируется на Дальнем Востоке, за тысячи километров от фронта.

Это что, какая-то глупая шутка? На совещании Совбеза?

Он открыл глаза. Вместо Сенатского дворца он очутился в каком-то узком кабинете, отделанном под старину, а вместо десятка чиновников в дорогих костюмах перед ним стоял какой-то молодой офицерик в форме Русской Императорской Армии, вытянувшись по стойке «смирно». Дверь позади него была открыта, виднелся коридор, из которого доносился топот каблуков и стрекот печатных машинок.

В тщетной надежде, что всё это только галлюцинация, он зажмурил глаза, ожидая, что когда он их откроет, то снова увидит опостылевшие раскормленные рожи подчинённых, но это не помогло. Офицер стоял, ожидая хоть какой-то реакции.

— Ещё раз, — попросил он. — Оценки и эмоции можете оставить при себе.

— Срочная телеграмма из штаба 11-й армии. Германцы прорвали фронт в направлении Тарнополя, солдаты бегут, — доложил офицер.

Человек за столом вздохнул, прикрывая лицо рукой. На столе перед ним аккуратными стопочками лежали документы и карты, и на глаза ему попался один из приказов, но внимание привлекло не содержимое приказа, а подписи под ним. Подпись гласила: Командующiй армiей генералъ-отъ-инфантерiи КОРНИЛОВЪ, Начальникъ Штаба Верцинскiй.

Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, голова закружилась, и он ухватился за край стола, чтобы не упасть. Дата на приказе не оставляла никаких сомнений, что он попал в самую глубокую задницу, в какую только можно было попасть. 6 июля 1917 года.

— Ваше Высокопревосходительство! — забеспокоился офицер, по-своему поняв такую реакцию, но человек махнул рукой, что помощь не требуется и всё в порядке.

Он поднялся из-за стола и прошёл к закрытому окну. В отражении мелькнуло знакомое по учебникам истории лицо с характерными монголоидными чертами. Вытянутое лицо, узкий нос, широкие скулы, небольшая бородка с редкой проседью. Корнилов, Лавр Георгиевич. Других вариантов быть не могло. Ощущение ирреальности происходящего не покидало ни на секунду, голова продолжала болеть. Он распахнул окно, впуская в кабинет свежий июльский воздух, и сквозняк зашевелил бумаги на столе.

— Отступать запрещаю, — глухо произнёс он. — Можете идти.

Офицер лихо исполнил воинское приветствие, щёлкнул каблуками по паркету и вышел, а Корнилов, вернее, тот, кто занял его место, принялся судорожно вспоминать всё, что помнил по этому периоду.

А помнил он не так уж и много. Лето 1917 не самое лучшее время в истории страны, и обычно его стараются не вспоминать. Большевики вообще едва ли не вычеркнули его из официальной истории, ограничиваясь парой строчек в учебниках и акцентируя всё внимание на октябре и последующих событиях, а монархисты и правые всё больше мечтают о хрустящей булке, которая закончилась в феврале. В итоге глубиной познаний похвастаться не могли ни те, ни другие. Вот и он, будучи убеждённым центристом, знал только то, что нахватал по вершкам от тех и других. Что там было? Керенский, Временное правительство, Ленин в шалаше. Корниловский мятеж, октябрьский переворот и начало Гражданской.

Он прислонился лбом к оконной раме, пытаясь хоть как-то привести мысли в порядок. Он слышал про подобные книги и фильмы, попаданцы в стране весьма популярны, но читать их было просто некогда. Получается, из 2022 года его забросило в 1917 год, из огня, да в полымя. Уж на что 2022 выдался непростым, но по сравнению с 1917, да ещё и для белого генерала... Хотя до этого ещё далеко, никакими белыми тут и не пахнет. Значит, шансы пока есть, и весьма неплохие. Вот только нужно было выбрать, как поступить. Правильно или легко.

Лёгкий путь — примкнуть к красным в качестве военспеца, как это сделали, например, Брусилов или Бонч-Бруевич. Да, с риском рано или поздно попасть под репрессии, даже несмотря на крестьянское происхождение Корнилова, но это будет несомненно легче, чем повторять реальную историю. Однако идти к большевикам ему не хотелось. Он уже был когда-то членом КПСС, и повторять тяжёлый и извилистый путь красной империи значило снова танцевать по тем же граблям.

И был правильный путь, гораздо более трудный. Не допустить гражданской войны и развала государства. Исправить историю, повернуть всё в правильное русло, сохранить миллионы жизней. Такой вариант нравился ему гораздо больше, и даже воодушевлял, хоть он и понимал, сколько работы предстоит сделать, чтобы добраться до вершин власти и стать диктатором. Без верных людей не обойтись. Впрочем, такие обязательно найдутся среди тех же белых офицеров и генералов, умеренных социалистов или кадетов.

Корнилов закрыл окно, за которым виднелся какой-то провинциальный украинский городок. Иронично. Нет, теперь уже не будет всех этих геополитических ошибок и катастроф. Наступать на чужие грабли он не собирался.

Приказы и донесения на столе привлекли его внимание, и он вернулся на место. От бумажной волокиты никуда не деться, к сожалению. Тем более сейчас, за полвека до изобретения компьютеров. Он принялся разбирать документы, и от дореволюционной орфографии снова заболела голова.

Всё было в новинку, необычно и интересно. На должности командующего армией ему бывать ещё не приходилось.

Карта, похороненная под ворохом донесений, поведала, что восьмая армия Корнилова сумела не так давно прорвать фронт австро-германских войск, взять Станислав и выйти к Калушу, но соседние армии, которые должны были поддержать наступление, не продвинулись ни на шаг. И он догадывался почему.

Армия разлагалась. Приказ № 1 фактически разрешил солдатам игнорировать любые приказы командования, а уговорами и просьбами в атаку никого не отправишь. Отдельные части ещё сохраняли боеспособность, особенно артиллерия, но в целом русская армия напоминала живой труп, непонятно каким чудом удерживающийся на позициях. Агитация велась беспрерывно, митинги и собрания проходили едва ли не чаще, чем построения, и это была уже не армия, а вооружённая толпа. А толпа всегда идёт за самыми громкими и крикливыми, а офицеры такими не были. В итоге армия превратилась из сжатого крепкого кулака в вялую рыхлую ладошку, неспособную даже на оплеуху, не то что на удар.

Он снова встал из-за стола и прошёлся по кабинету, разглядывая узоры на обоях, ореховый сервант и добротную старую мебель. Рай для антиквара, но сейчас это не антиквариат, а вполне себе современность. Он снова ущипнул себя за руку, тайком надеясь, что это всё-таки сон. Не помогло. Осознание того, что он тут, в чужом теле, на войне, про которую он знал преступно мало, окатило, как холодный душ, но он быстро взял себя в руки.

Если попал, то значит, так было нужно. Богу, дьяволу, инопланетянам, неважно кому. Если есть шансы спасти Россию, то он должен приложить все усилия, и никак иначе. Корнилов быстро вернулся за стол, достал пустой листок, оказавшийся телеграфным бланком, взял карандаш. Сначала он решил выписать тех, кому явно не стоит доверять. Так было проще обдумать положение, и карандаш резво запорхал по бумаге.

Керенский, Савинков, Ленин, Чернов, Троцкий, генерал Брусилов, генерал Алексеев... Он споткнулся на очередной фамилии, карандаш порвал тонкую бумагу, и Корнилов смял исписанный бланк в кулаке. Врагов набиралось гораздо больше, чем он мог предположить. И это не считая немцев, австрийцев и турков, с которыми Россия воевала. Их разведка шастала в войсках, как у себя дома, и точно так же на фронте шастали английские, французские, американские агенты под видом атташе, дипломатов, добровольцев и прочих авантюристов. С такими союзниками никаких врагов не надо. Его ненависть к ним вспыхнула с новой силой. Никогда ничего хорошего Россия от них не получала. Германцев, особенно нынешних, можно было хотя бы уважать как достойного противника, а вот союзнички... Ложь, лицемерие и запредельный цинизм сопровождали всё, к чему они прикасались.

И он не сомневался, что всё происходящее — их рук дело. Они всегда хотели смерти нам, России. И, пожалуй, в 1917 году у него гораздо больше шансов уничтожить всех этих ублюдков и выродков, по нелепой случайности или недомыслию императора заключивших сердечный союз с Россией, чтобы больнее ударить в спину.

Глава 2. Коломыя.

Многое постепенно прояснялось. Память генерала всплывала какими-то смутными обрывками, ощущениями от того или иного человека или какими-то разрозненными фактами. Порой всплывали имена или даты, но этого пока было недостаточно, чтобы не вызывать подозрений. Придётся играть роль.

Ему за свою партийную и политическую карьеру приходилось играть довольно разные роли, но это всегда были именно его маски, он никогда не прикидывался другим человеком. Но генерал Корнилов слыл человеком весьма молчаливым и хмурым, что весьма упрощало задачу.

Штаб восьмой армии сейчас находился в Коломые, в непосредственной близости от фронта, и с запада то и дело доносились глухие разрывы снарядов. По телеграфу сюда стекались донесения от всех корпусов, и по коридорам штаба туда-сюда сновали ординарцы с пакетами документов. Обстановка напряжённая, нервозная. Многие откровенно паниковали, ещё бы, германцы прорвали фронт. Но Корнилов оставался хладнокровен.

Он пил чай у себя в кабинете, разбираясь с документацией, когда в кабинет вошёл какой-то хлыщ в казачьей черкеске и с лихо закрученными усами. По виду он сразу не понравился новому Корнилову, в каждом движении казака сквозила наглость. Даже в кабинет командующего армией он вошёл без стука, как к себе домой. Корнилов поднял на него тяжёлый взгляд.

— Ваше Превосходительство! Речь подготовлена, — преисполненный гордости, произнёс казак, протягивая генералу какой-то листок.

Василий Завойко, ординарец. Узнавание промелькнуло молнией, стоило только ему открыть рот.

— Потрудитесь стучать, когда входите в кабинет, — процедил генерал.

Завойко прищурился, едва заметно скривился, пытаясь утаить недовольство, но всё-таки вытянулся по стойке «смирно».

— Виноват-с! — выпалил он.

Корнилов протянул руку за листком и забрал подготовленную речь. Спичрайтеров всегда надо проверять, иначе они могут наворотить дел, а публика вымажет в грязи именно тебя, а не автора.

— Благодарю. Можете быть свободны, — сказал генерал.

Завойко явно ожидал чего-то другого, недоумевающе уставившись на Лавра Георгиевича.

— Н-но...

— Никаких «но», — процедил генерал сквозь зубы. — Вас вызовут, если вы понадобитесь, Завойко.

Он дёрнул плечами, словно обиженная барышня, но больше не смел возражать и вышел из кабинета быстрым шагом, а генерал наконец занялся подготовленной речью.

Писать речи Завойко умел, этого не отнять. По содержанию это было типичное патриотическое воззвание, наполненное пафосом и словами о Родине, чести и долге, которое, по его замыслу, Корнилов должен был произнести на каком-то из солдатских митингов. Так себе затея. Это Лев Давидович Троцкий упивался вниманием толпы, на каждой станции выходя из своего бронепоезда и толкая речи. Корнилов же задумал действовать иначе. Но недооценивать агитацию тоже не стоило.

Генералу вспомнились замполиты, политруки и комиссары. Если солдат не знает, за что воюет, то какой от него толк? Неудивительно, что императорская армия разложилась, особенно, если комиссары, многие из которых были большевиками и эсерами, агитировали совсем не за то, что нужно было Ставке и правительству. А полковые священники вообще самоустранились от воспитания солдат. Значит, нужно взять агитацию в свои руки. И если Завойко уже занялся написанием патриотических речей, то он этим и займётся. Но уже по методам двадцать первого века.

Корнилов встал и выглянул из кабинета. В коридоре стоял усталый часовой с винтовкой и примкнутым штыком. Неясно, что он стал бы делать в узком коридоре с этой винтовкой, если бы кто-то решил напасть, но вопросом личной охраны тоже стоило озаботиться в ближайшее время.

— Кликните Завойко, будьте любезны, — попросил генерал.

— Есть! — солдат мгновенно взбодрился от начальственного внимания, а Корнилов вернулся за стол.

Спустя десять минут ординарец вошёл в кабинет с торжествующим выражением на лице, но генералу хватило одного взгляда, чтобы тот принял серьёзный вид.

— Ваше Превосходительство, прапорщик Завойко по вашему приказанию прибыл! — доложил он по форме, улавливая настроение командира.

— Вольно, — разрешил генерал и помахал прочитанным листком в воздухе. — Ваша самодеятельность, я верно понимаю?

Завойко чуть побледнел.

— Но... Мы же... Ваше Превосходительство, мы же всё обговаривали! — возмутился он. — Родина в опасности! Так же не может продолжаться!

Генерал сухо кивнул, соглашаясь с его словами. С этим не поспоришь, Родина действительно в страшной опасности. Похоже, прапорщик всерьёз был озабочен разложением армии и всеми способами подталкивал Корнилова к тому, чтобы взять власть в свои руки. А сам Завойко, как один из приближённых, будет проворачивать мутные делишки и снимать сливки.

— Поэтому вы займётесь агитацией уже полноценно, — сказал Корнилов.

Ординарец крепко задумался, и генералу пришлось разъяснять.

— Комиссары либо не справляются, либо намеренно саботируют работу армии. А может, и то, и другое. Нужно наводить порядок, Завойко.

Его глаза заблестели, но генерал хорошо видел, что этот жук только ищет новые возможности лично для себя.

— Отправляйтесь в Каменец-Подольский, в штаб арм...

— К Савинкову? — перебил возбуждённый Завойко.

Генерал скрежетнул зубами от злости и медленно выдохнул, пытаясь задушить в себе разгорающийся гнев.

— К комиссару фронта, Борису Савинкову, — медленно продолжил он, стараясь держать себя в руках. — Нам пригодится любая помощь, но для начала попробуем работать через него. Вы меня ясно поняли, Завойко?

— Так точно, Ваше Превосходительство! — бодро выпалил он.

Корнилов открыл штатное расписание, провёл пальцем по строчкам.

— С вами отправится полковник Голицын, если вдруг понадобятся консультации по армейским вопросам, — добавил он, внимательно глядя в глаза ординарцу.

Несмотря на воинское звание и весьма высокую должность, Завойко во многом оставался сугубо гражданским человеком, как и добрая половина нынешней армии. Ординарец слегка приуныл, понимая, что в компании с полковником далеко не все желаемые делишки удастся провернуть.

— Мне нужны верные люди, Завойко, — сказал генерал. — Надёжные. И офицеры, и солдаты.

— Ваше Превосходительство! — он бросился уверять Корнилова в своей лояльности, но генерал жестом дал понять, что не договорил.

— Вся иная пропаганда, отличная от этой, — Корнилов снова помахал листком с речью, — Должна быть пресечена. Вражеских агитаторов нужно убирать любыми способами.

— Любыми? — переспросил Завойко, не веря своим ушам.

Генерал кивнул и перечислил все допустимые меры воздействия, подробно инструктируя ординарца.

— Иначе фронт рухнет изнутри. Ступайте. Вызовите ко мне Голицына, — сказал он.

— Есть!

Воодушевлённый прапорщик отдал честь и пулей выскочил из кабинета, а Корнилов расслабленно откинулся на спинку стула. Ординарец казался ему неимоверно скользким типом, но для подобной работы именно такие люди и нужны. Да, жулик и прохиндей, но хотя бы его взгляды на ситуацию пока совпадают с линией партии. Такой если и продаст, то только за очень большие деньги, и уж точно не большевикам.

В дверь постучали, генерал разрешил войти. На пороге показался молодцеватый усатый полковник, обритый наголо. В отличие от Завойко, он держался прямо, гордо, но не надменно. Виднелась военная выправка, которой прапорщик не обладал. Голицын щёлкнул каблуками, вытянулся смирно и набрал воздуха в грудь, но генерал его опередил.

— Здравствуйте, Владимир Васильевич. Присаживайтесь, пожалуйста, — Корнилов указал ему на стул прежде, чем он успел гаркнуть на весь кабинет положенное приветствие.

Имя и отчество генерал подсмотрел в штатном расписании, по которому Голицын, оставаясь в чине полковника, числился в штабе на должности генерала для поручений.

Голицын поблагодарил генерала кивком и сел, держа спину прямо.

— Что думаете о сложившейся ситуации, господин полковник? — спросил Корнилов.

Полковник вскинул брови.

— Ситуация близка к катастрофической, Ваше Превосходительство, — произнёс он после короткой заминки. — Наступление захлебнулось. Генерал Эрдели, при всём уважении, не удержится. Солдаты бегут.

Генерал побарабанил пальцами по столу. Он до сих пор не мог привыкнуть к их виду. Эти руки, несомненно, выглядели куда более крестьянскими, нежели у многих эсеров, и куда более пролетарскими, нежели у многих большевиков. Самое то, чтобы властно сжимать штык мозолистой рукой, но теперь его оружием стали бумаги и чернила.

— Армии нужна твёрдая рука, господин полковник, — сказал Корнилов.

— Всецело поддерживаю, Ваше Превосходительство, — взглянув генералу прямо в глаза, произнёс Голицын. — Все офицеры поддерживают.

— Советы депутатов считают иначе. Вы отправитесь в Каменец-Подольский, к Савинкову, вместе с прапорщиком Завойко, — сказал Корнилов.

Голицын внимательно ловил каждое слово.

— Убережёте прапорщика от самодеятельности, во-первых. За ним нужно приглядывать. Он должен убедить Савинкова поддержать мои начинания в армии, кажется, они как-то знакомы, но с вами, полковник, будет надёжнее. И во-вторых, вы куда точнее сможете рассказать комиссару о том, как на самом деле обстоят дела на фронте.

Полковник поднялся со стула, одёрнул мундир, не отрывая от генерала пристального взгляда.

— Когда прикажете отправляться? — спросил он.

— Чем скорее, тем лучше, Владимир Васильевич. Желательно уже сейчас, — чётко произнёс Корнилов.

Глава 3. Коломыя.

Остаток дня генерал провёл, выслушивая доклады и читая телеграммы, которые безостановочным потоком стекались в штаб. Ситуация и впрямь была плачевной, германец рвался к Тарнополю, армия беспорядочно отступала, попутно грабя местных (не оставлять же врагу!), будто саранча. Брусилов рвал и метал, генерал Гутор пребывал в растерянности. Мало того, что наше наступление полностью провалилось, так ещё контратака австро-германских войск прорвала фронт, словно тонкую бумагу. Похоже, что ледяное спокойствие сохранял один только Корнилов.

Зато он смог наконец разузнать, что происходит в стране и мире. Пришлось для этого позаимствовать у начальника штаба несколько газет. Да и за ужином, на котором, кроме семьи, присутствовали несколько генералов, Корнилов больше слушал и запоминал, подкидывая изредка наводящие вопросы.

Общее настроение было скорее неуверенным, у кого-то даже испуганным, все единодушно сходились во мнении, что Временное Правительство и лично Керенский ведут страну к пропасти. Но что удивило генерала больше всего, так это то, что большевиков сейчас все считали германскими наймитами и шпионами. С другой стороны, это говорили царские генералы, от которых было бы глупо ожидать другого мнения. Многие прямо заявляли, что большевики по приказу кайзера и немецкого генштаба устроили демонстрацию в тылу аккурат перед немецким контрнаступлением.

Газеты писали про волнения в Петрограде, про волнения в Киеве, но уже не большевистские, а наоборот, националистические. Провалом наступления пользовались все, кому не лень, но генерал чуял, что без помощи извне тут тоже не обошлось. В Киеве поработали уже австрияки. Ну и из газет удалось точно узнать дату, в какую довелось угодить, удостовериться ещё раз. 6 июля 1917 года, если по старому стилю, или 19 июля, если перевести в привычное летоисчисление.

Времени оставалось не так уж много. Собственно мятеж должен произойти примерно в конце августа. Меньше, чем через два месяца. Можно было бы попробовать самоустраниться от участия в мятеже, но такие дела не делаются в одиночку, за каждым публичным лицом всегда стоит некая группа, и если Корнилов попытается взять самоотвод, то на его место просто выберут другого, более сговорчивого генерала. Точно так же распиарят, создадут имидж спасителя нации и отправят на Петроград, скорее всего, с тем же результатом, что произошёл в реальной истории. А это значит, что маятник революции вновь качнётся влево, и на этот раз большевики своего не упустят, мобилизуя все силы на борьбу с «контрреволюцией».

Лучше будет самому возглавить этот мятеж. Нет, не мятеж, успешные мятежи зовутся иначе. Переворот. Принять, так сказать, более активное участие в его подготовке. С его послезнанием и опытом это должно получиться гораздо удачнее.

Керенский... Этот проныра-адвокат, считающий себя спасителем нации и мечтающий о директории, а ещё лучше, о личной диктатуре, первая и самая главная опасность. И ладно бы у Керенского хватало стали в яйцах, чтобы делом подтверждать все те тезисы, которыми он сыпал на многочисленных митингах, но нет, этот идиот профукал все шансы, которые ему предоставила судьба. Александра Фёдоровна, клоун в женском платье.

Вот с ним в первую очередь нужно держать ухо востро. Не с большевиками и не с черносотенцами, а именно с этой политической проституткой. Корнилов изо всех сил вспоминал прочитанные учебники и мемуары, и все авторы сходились во мнении, что именно Керенский отдал власть в руки большевикам. А значит, его нужно устранить раньше.

Что мы имеем в активах? Ударные полки уже сформированы, верные люди, хоть и в малых количествах, но всё-таки есть. Завойко, подробно проинструктированный перед отбытием, должен привлечь Савинкова и фронтовых комиссаров для агитации за генерала и его программу. Пусть это всего лишь один Юго-Западный фронт, но это уже что-то.

Более или менее крепким был Румынский фронт, чуть хуже держался Кавказский фронт. Западный и особенно Северный, как наиболее близкие к очагу революции, на этот момент оказались разложены почти полностью. Опереться на армию не получится, потому что в данный момент большая часть армии это рыхлая распропагандированная масса. Ударные полки, батальоны смерти, офицерство, юнкера, частично казачество, вот их удастся привлечь без особых проблем, а всех остальных придётся агитировать и убеждать.

Корнилов чётко понимал, в чём заключалась основная причина успеха левой пропаганды. Земельный вопрос, наиболее острый в стране, требовал решения, и самое простое и понятное предлагали именно крайние левые. Отнять и поделить. Идея чёрного передела цвела и пахла, и солдаты, многие из которых вышли из крестьянских общин, готовы были пойти хоть за чёртом, хоть за немцем, если бы они предложили ему землю. Вот только земли не хватало, даже если отнять её у всех помещиков, монастырей, церквей и других крупных землевладельцев.

А все прочие партии пытались всеми способами увильнуть от решения земельного вопроса. Что кадеты-буржуи, что «крестьянская» партия эсеров, что все остальные. Легко понять, почему простой рядовой солдат им не верил, а их многочисленную прессу использовал на растопку и самокрутки, даже не читая.

Хохма здесь заключалась в том, что если бы крестьянин-середняк знал наперёд, что его ждёт при советской власти коллективизация, голод и террор, то шарахался бы от большевиков, как чёрт от ладана.

Значит, надо предложить солдатам, сиречь крестьянам, которые и составляли абсолютное большинство населения, чёткую и понятную программу действий, возможно, в чём-то социалистическую, и пусть даже ряд крупных землевладельцев перестанет поддерживать. Это будет меньшим из зол. Хотя, возможно, получится убедить и их тоже.

Но это всё потом. Первым делом придётся разобраться с проблемами на фронте. Положение и впрямь катастрофическое. Восьмую армию нужно срочно отводить назад, чтобы не попасть в окружение, бросать без боя практически единственные завоевания летнего наступления. Обе соседние армии покатились назад под влиянием комитетов, решивших, что обороняться не надо. Сколько в этих комитетах было шпионов и вредителей — можно только догадываться.

Так что в итоге Корнилов отдал приказ начать отход с правого фланга, удерживая, впрочем, стык с Румынским фронтом. Телеграммы и донесения летели друг за другом, и чем дальше отступали русские войска, тем сильнее чувствовалась паника, царящая в штабах армий и Ставке. Во время беспорядочного отступления из Станислава вооружённая толпа, которую уже нельзя было назвать армией, устроила кровавый погром. По дорогам, забитым обозами и отступающими войсками, невозможно было проехать. Дым от пожаров виднелся даже здесь, в Коломые. Горели интендантства, склады с продовольствием и боеприпасами, их поджигали отступающие тыловики, несмотря на дефицит и постоянный снарядный голод.

Даже при том, что на одного австрияка приходилось пять русских солдат, деморализованная армия не могла сражаться, а ударных батальонов не хватало, чтобы держать позиции за всю армию. Спасти положение здесь могло только чудо, но чуда не происходило. Скорее наоборот. В одном из многочисленных донесений Корнилов обнаружил доклад о том, как 24 батальона бежали при наступлении всего трёх германских пехотных рот. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

В современной ему войне генерал ничего подобного не видел, наоборот, храбрость русского оружия ежедневно подтверждалась в сражениях с нацистами, западными наёмниками, добровольцами и их инструкторами из НАТО. Перекинуть бы сюда хотя бы один полк, хотя бы один батальон... Но нет, придётся обойтись имеющимися силами.

А командование пока занималось перекидыванием генералов с места на место, хотя никакого эффекта это не приносило, всё равно что тасовать краплёную колоду. Эрдели перевели из 11-й армии в Особую, Балуева из Особой — в 11-ю. Шило на мыло, не больше.

Ночью пришла телеграмма о назначении генерала Корнилова главнокомандующим Юго-Западным фронтом.

Глава 4. Коломыя — Каменец-Подольский.

Утром следующего дня бледный от недосыпа генерал принялся разбирать накопившееся за ночь. Ставка требовала принять все меры к прекращению отступления, и Корнилов только усмехнулся в усы, читая телеграмму Верховного Главнокомандующего Брусилова. Тут помогли бы только заградотряды НКВД в синих фуражках, и то не факт.

Надо было отправляться в Каменец-Подольский, принимать командование фронтом, а оттуда уже в Бердичев, и, похоже, Завойко и Голицын отправились рановато. С Савинковым он лучше переговорит лично, с глазу на глаз, раз уж такая возможность скоро представится. Да, эсер, да, террорист. Но Савинков хотя бы не агитирует за интернационализм и превращение империалистической войны в гражданскую, а твёрдо стоит на позиции оборонцев.

С запада по-прежнему долетал запах дыма и доносились глухие разрывы снарядов. В Коломые оставаться никакого смысла уже не было, поэтому генерал отправил в Ставку, в Петроград, комиссарам фронтов и журналистам телеграмму, зная, что вскоре её содержание будет опубликовано во всех газетах, и начал готовиться к отбытию в штаб фронта.

«Армия обезумевших темных людей, не ограждаемых властью от систематического разложения и развращения, потерявших чувство человеческого достоинства — бежит! На полях, которые нельзя даже называть полями сражения, царит сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия еще не знала с самого начала своего существования. Меры правительственной кротости расшатали дисциплину, они вызывают беспорядочную жестокость ничем не сдерживаемых масс. Эта стихия проявляется в насилиях, грабежах и убийствах. Смертная казнь спасет многие невинные жизни ценой этих немногих изменников, предателей и трусов. Я, генерал Корнилов, заявляю, что отечество гибнет, а потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах для сохранения и спасения армии и для ее реорганизации на началах строгой дисциплины, дабы не жертвовать жизнью героев, имеющих право видеть лучшие дни!»

Смертная казнь на фронте и на самом деле оказалась бы меньшим из зол, но Корнилов прекрасно понимал, что одной только смертной казнью дела не поправить. Нужна планомерная работа по восстановлению дисциплины, и в первую очередь — устранение пораженческой агитации и агитация уже наша.

Ему вспомнились вдруг войны ЦИПСО и ожесточённые баталии в мессенджерах и твиттере, особенно в начале специальной военной операции. Воистину, ничто не ново под луною.

Корнилов прошёл по штабу, вяло отвечая на приветствия офицеров и генералов, которые сновали туда-сюда, пытаясь закончить дела до того, как штаб начнёт эвакуироваться из города. Дежурная машинистка, совсем юная барышня в потрёпанной солдатской форме, громко стучала по клавиатуре, но, завидев появление генерала, попыталась вскочить.

— Отставить, — махнул рукой он. — Печатайте приказ, я вам продиктую.

Девушка заменила листок в машинке на новый, отложив недоделанный в сторону.

— Приказываю... Напечатали, да? — он заглянул машинистке через плечо. — Расстреливать без суда тех, которые будут грабить, насиловать и убивать как мирных жителей, так и своих боевых соратников, и всех, кто посмеет не исполнять боевых приказов в те минуты, когда решается вопрос существования Отечества, свободы и революции. Я не остановлюсь ни перед чем во имя спасения Родины от гибели, причиной которой является подлое поведение предателей, изменников и трусов.

Машинистка бросила на него встревоженный взгляд, но продолжила печатать, пальцы быстро порхали по тугим клавишам.

— Настоящий приказ прочесть во всех ротах и батареях. Генерал Корнилов, — закончил он.

Приказ откровенно нарушал нынешнее законодательство, казни в целом были отменены ещё в марте. Но увещеваниями и мольбами дисциплину не восстановишь. Кроме пряника должен быть и кнут. Революция обезглавила армию, разрушив принцип единоначалия, важнейший из всех, и именно его нужно было восстановить в первую очередь, а для этого нужно было обезглавить солдатские комитеты, превратив их в фикцию или распустив полностью. Корнилова бы устроил и первый вариант, что-то вроде позднесоветских профсоюзов, которые уже не боролись за права рабочих, а только доставали путёвки в санатории и собирали взносы.

Корнилов поставил подпись под напечатанным приказом. Когда приказ доведут до личного состава, возможно, у солдат поубавится желания вести себя в захваченных городах, как варварская орда. Донесения из Калуша и Станислава приходили воистину леденящие кровь.

Он вновь посмотрел на машинистку в солдатской форме, и ему вспомнились вдруг эксперименты Временного Правительства по созданию женских добровольческих батальонов. Полный бред, по его мнению. Для пропаганды, может быть, и неплохо, но в бою такие подразделения показывали себя просто отвратительно. Женщины не созданы для войны. Не место им на полях смерти, где царят ужас, кровь, грязь и лишения. Надо разузнать, есть ли подобные формирования на фронте и вывести их в тыл как можно скорее.

Телеграммы в дивизии и соседние армии летели одна за другой, Корнилов, как новый командующий, сыпал всё новыми и новыми приказами, ещё даже не добравшись до штаба фронта. Потом, когда он станет Верховным Главнокомандующим вместо Брусилова, эти приказы распространятся на всю армию.

Главное пока не изменить историю чересчур сильно, чтобы Керенскому всё-таки пришлось назначить Главковерхом именно его, а не кого-то другого. Прапорщика Крыленко, например. В политике, как и на рыбалке, подсекать нужно вовремя.

Пока что Корнилов особо ничего не менял, разве что немного форсировал события, которые и так должны были произойти. Но вот потом, когда в его руках окажется уже реальная власть, не только военная, но и политическая... Там уже можно будет развернуться во всю ширь. Как говорится, винтовка рождает власть. И он уже власть уже не упустит.

Но сперва надо разобраться с этим позорным бегством и развалом армии.

— Полковника Неженцева ко мне, — приказал Корнилов.

По счастью, командир Первого ударного отряда сейчас находился здесь, в Коломые, так что довольно скоро в кабинет генерала вошёл высокий молодой человек в полевой форме и почти незаметном на узком лице пенсне в тонкой металлической оправе.

— Ваше Высокопревосходительство! Полковник Неженцев по вашему приказанию прибыл! — доложился он.

Молодой, даже юный, он не выглядел на свои тридцать лет, несмотря на то, что прошёл всю войну от самого её начала.

— Здравия желаю, Митрофан Осипович, — поприветствовал его Корнилов. — Гадаете, зачем я вас вызвал?

— Никак нет! — отрывисто воскликнул Неженцев.

— Вы лучше меня знаете, что сейчас происходит на фронте, не так ли? — хмыкнул Корнилов.

Полковник едва заметно скривился. Очевидно, он вспомнил все эти позорные сцены дезертирства и грабежей, которым стал свидетелем.

— Бегство и трусость необходимо пресекать, — продолжил Корнилов. — Любыми методами. Только что я издал приказ о восстановлении смертной казни. Пока только на Юго-Западном фронте, но я надеюсь, что он распространится и на все остальные фронты.

Лицо Неженцева посветлело.

— Ударные отряды должны стать теми, кто остановит паническое бегство. В крайних случаях разрешаю применять пулемёты и артиллерию. Вычленяйте агитаторов, шпионов, подстрекателей к мятежу, немецких агентов и прочих врагов революции, — произнёс Корнилов.

В каждом слове звенела сталь.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство! — по-старорежимному отчеканил полковник.

— Отводите отряды в тыл, выставляйте заставы на всех дорогах, проявите смекалку, господин полковник. Солдаты должны вернуться в окопы, — добавил Корнилов.

— Будет исполнено, — произнёс Неженцев.

— В скором времени ударные отряды будут переформированы в полк, — сказал генерал. — Если справитесь сейчас, рассчитывайте на командование полком. А там и до дивизии недалеко.

— Рад стараться, Ваше Высокопревосходительство! — выпалил Неженцев.

Вдохновлённый полковник умчался наводить порядок, а Корнилов наконец закончил с делами и приказал выступать. Поезд на Каменец-Подольский уже давно стоял на путях, ожидая только его отмашки.

Глава 5. В поезде.

Поезд, тихонько покачиваясь на путях, бежал к Черновцам, чтобы там повернуть на Каменец-Подольский. Корнилов обедал с семьёй в своём вагоне, угрюмо поглядывая в окно, за которым проносился довольно однообразный зелёный украинский пейзаж. Жена, Таисия Владимировна, старшая дочь Наталья и сын Юрий молча сидели за столом в купе, не смея заговорить с ним, а генерал снова думал о том, как ему не допустить развала страны.

С одной стороны ультралевые с их интернационализмом и пораженчеством. С другой — промышленники и финансисты с их вывозом капитала за границу, иностранными кредитами и рукой Антанты глубоко в заднице. С третьей — контрреволюционеры и монархические организации, обиженные на то, что Корнилов был вынужден арестовать царскую семью. А ему надо как-то вырулить между всеми этими рифами, что напоминало поездку на одноколёсном велосипеде над пропастью, кишащей крокодилами. По лезвию бритвы. С завязанными глазами.

Но в девяностые бывали ситуации и похуже, так что генерал, вместо того чтобы унывать и сокрушаться о своей тяжёлой попаданческой судьбинушке, строил планы. Достаточно коварные, чтобы оставить за бортом и тех, и других, и третьих.

Память генерала вспыхивала разрозненными фрагментами, так что ему приходилось больше полагаться на собственные воспоминания, прочитанные когда-то мемуары, учебники и статьи. Ну и на собственный опыт. Разбираться в людях он научился давным-давно.

Исподволь всплывала идея основать собственную политическую партию с чёткой программой, пусть это и считалось недостойным офицерской чести. Мол, армия должна оставаться вне политики, и многие офицеры и генералы по-прежнему считали, что так должно быть и впредь. Но политика пришла сама, через комитеты, и быстро распространилась среди нижних чинов, причём совсем не та, которая нужна была правительству. Как раз это и нужно было исправить.

Так что нужно было создать какой-нибудь «Союз патриотов России», «Народно-республиканскую партию России» или что-то в этом роде. Возможно, даже через подставное лицо, чтобы официально выступать на вторых ролях, а уже неофициально держать все ниточки в твёрдом кулаке. Партия кадетов, они же конституционно-демократическая партия, которая и выступала на правом фланге правительства во главе с Павлом Милюковым и Владимиром Набоковым, отцом будущего писателя, для данной цели не подходила совершенно. Кадеты представляли собой рыхлое образование вшивых интеллигентов, мягкотелых и неспособных на решительные действия. Всё, что они могли делать — так это только созывать бесконечные совещания, затягивать обсуждения и качать головами, как китайские болванчики, пока более активные и мотивированные левые партии захватывали сердца и умы электората.

Правые партии вроде Союза русского народа, Союза Михаила Архангела и Русской монархической партии вообще после самой демократической и бескровной Февральской революции были запрещены. Этих можно ещё хоть как-то переманить на свою сторону на почве патриотизма.

Раз существующие структуры не подходят для решения задачи, проще всего создать новую. Правило, подтверждённое сотни раз, им пользовались все, от Ивана Грозного до Петра Великого и так далее.

— Мне нужно поработать, — произнёс генерал, поднимаясь из-за стола.

Члены семьи пробормотали что-то невнятно-уважительное в ответ. Корнилов перестал уделять семье должное внимание, для него теперь они стали совершенно чужими людьми, да и времени на семью не хватало совершенно. Хотя если судить по воспоминаниям генерала, жену и детей он любил. Генерал машинально покрутил оба кольца на безымянном пальце правой руки — обручальное и кольцо с китайскими иероглифами.

Корнилов вышел в коридор, солдат охраны тут же вытянулся по стойке «смирно». Опять с винтовкой на плече. Надо это исправить, выдать охране автоматы. Например, автомат Фёдорова, который уже принят на вооружение. Жаль, что знаменитые томми-ганы не закупить, сумрачный американский гений ещё только трудится над его изобретением. А лучше вообще заменить охрану на какой-нибудь надёжный полк, потому что среди нынешней охраны наверняка полно агентов разведки, шпионов и прочих вредителей. Надо озадачить начштаба фронта.

В отдельном купе, служившим кабинетом, Корнилов наконец сумел уединиться. Работы был непочатый край по всем направлениям, и он решил начать с самого простого — программы партии. Тезисы нужно было изложить самым простым и понятным языком, чтобы не только профессора могли в ней разобраться, а чтобы даже самые тёмные мужики, даже чукчи и туркмены на дальних окраинах империи могли понять и пересказать эту программу.

Генерал вставил лист бумаги в печатную машинку, быстро разобрался с механизмом и архаичной клавиатурой, хотя больше привык к тонким ноутбучным клавишам, и бодро застучал по буквам, игнорируя еры и яти. Программа выходила откровенно популистская, за всё хорошее против всего плохого, с огромным шансом, что против её создателя единым фронтом выступят и крайние левые, и крайние правые. Теория подковы сбоев не даёт. Но вот умеренные партии, типа правых эсеров и меньшевиков, составляющие сейчас большинство, легко согласятся со всеми пунктами.

Тезисно — твёрдая власть, возвращение единоначалия в армии и флоте, национализация тяжёлой промышленности, земельная реформа с выдачей наделов фронтовикам.

С последним пунктом ситуация обстояла сложнее всего. Ну не было в стране столько пахотных земель, чтобы обеспечить каждого крестьянина своим наделом, тем более с таким приростом населения, как сейчас. Вроде широка страна родная, ан нет. Поэтому параллельно, в скобочках, генерал добавил пункт о распашке целины и массовом переселении на Дальний Восток и в Казахстан. Дальневосточный гектар, ага.

Вообще, требовалась индустриализация и переход от частных крестьянских хозяйств к фермерским или колхозным, централизованно вводить новые методы, новые сорта, стойкие к болезням и русским холодам. Тут даже про четырёхполье-то далеко не все слышали, и крестьяне продолжали сеять ровно теми же методами, что и их прадеды при царе Горохе. Разумеется, земля истощалась, урожайность падала, и в стране регулярно случался голод, кокетливо называемый в официальных источниках «недородом». И в ближайшем будущем, если он, генерал Корнилов, не сумеет перевести локомотив истории на другие рельсы, голод случится снова.

Работать на архаичной печатной машинке оказалось несколько труднее, чем он ожидал, и генерал частенько промахивался или не прожимал до конца тугие клавиши, так что итоговый документ получился скорее черновым наброском. Ничего, машинистка перепишет как надо, с ерами и ятями. Корнилов подумал, что проще было бы написать всё от руки, но сравнивая почерк, понял, что старый и новый почерки отличаются. Ладно хоть подпись осталась та же самая, если не задумываться о написании, рука сама, на одной только мышечной памяти, выводила аккуратные буквы. Ему наверняка придётся подписывать множество документов.

Он раздумывал над программой партии и дальнейшими действиями, покручивая залихватского вида усы. Обязательно нужно будет создать партийную молодёжную организацию, вроде пионерии и комсомола, чтобы с юных лет воспитывать патриотизм. Хочешь победить врага — воспитай его детей. Собственно, в реальной истории советы этим и воспользовались, массово завлекая молодёжь в пионерские организации, да так, что потом павлики морозовы и коли мяготины смело закладывали властям своих родных и близких.

Ещё нужно было решить, кого привлечь к партийной работе в первую очередь. Связываться с нынешними деятелями вроде Милюкова, Пуришкевича и прочих просто не хотелось, они опять превратят организацию в обыкновенную говорильню. Местные либералы по-другому просто не умеют работать, а бывшие черносотенцы во главе партии это мгновенный крест на репутации. Их можно будет привлечь потом. Придётся обратиться к левому флангу и выцарапать оттуда тех, кто придерживается крепкой оборонческой позиции. Как тот же Савинков, например, хотя допускать этого паука к управлению Корнилов прямо опасался. Неплохо было бы переманить на свою сторону Сталина, но это из разряда фантастики. Генералов и офицеров на высших партийных должностях тоже быть не должно, нужен человек из простого народа, такой же как и сам Корнилов.

Генерал решил вернуться к этому вопросу позже, кадровый вопрос оказался сложнее, чем он предполагал. Одно было ясно, как божий день. Народно-республиканской партии России — быть.

В тылу

Пыльная украинская дорога пролегала через степь, прямая, как ствол винтовки. Изжаренная палящим июльским солнцем пыль оседала на обмундировании, скрипела на зубах и забивалась в сапоги, натирая между пальцев ног, но солдаты продолжали идти, стойко перенося эти трудности. Когда идёшь прочь от фронта, ноги сами несут.

Ни одного патрона в вещмешках и карманах не нашлось бы, даже если бы вдруг из ниоткуда налетели австрияки. Вещмешки солдат были забиты награбленным в окрестных деревнях и сёлах, и на патроны места попросту не осталось.

Солдаты намеревались выйти к железной дороге, чтобы там зайцами сесть на какой-нибудь товарняк, идущий на восток, прочь от фронта, войны и разрывов снарядов. Их было полтора десятка, со всех концов огромной страны, москвичи, вятичи, нижегородцы, пермяки, иркутяне и даже один коренной петроградец. Дезертировали они единодушно и единогласно, после очередной австрийской атаки, остатками взвода.

Они не пели и почти не разговаривали, отплёвываясь от пыли и щёлкая на ходу семечки. Кто-то хрустел украденной в деревне колбасой, кто-то тихо матерился сквозь зубы, раненые изредка постанывали, баюкая закутанные в грязное тряпьё конечности.

По плану, предложенным ефрейтором Ивановым, они должны были выйти на станцию Гвоздец, обойти её, и там, за станцией, запрыгнуть на поезд. Раненые, очевидно, запрыгнуть бы не смогли, но дезертиры старались об этом не думать.

Настроение у всех было довольно мрачным, даже при том, что для их взвода война наконец-то закончилась, и для них больше не будет ни офицерских зуботычин, ни германских пулемётов, ни артиллерийских обстрелов. Главное, добраться домой, а там как-нибудь уже разберутся. Землю поделят по справедливости, и можно жить, не тужить. Вот только сперва нужно было выбраться отсюда, сбежать подальше от линии фронта, где на западе до сих пор гулко бахали австрийские гаубицы.

Кончена война-то. Царя нет, до их родных земель немец не дойдёт, а помирать неизвестно за что никто из них не желал. Вот, например, рядовой Хлебников, их четверо братьев было у мамки, трое сгинуло на фронте, а он один остался, кто хозяйство-то поднимать будет? Или рядовой Карпов, у него дома шестеро детей по лавкам сидят, на кой чёрт воевать? Нет уж, ищите дураков в другом месте.

— Ох, мать твою, больно-то как, — запричитал снова Еремеев, который накануне сражения прострелил себе ладонь, чтобы отправиться в госпиталь, но не успел покинуть линию фронта, австрийцы с немцами начали прорыв. — Хвельшера бы, хоть коновала какого...

— Дам тебе щас хвельдшера по сопатке, кончай ныть, Ерёма, — пригрозил Иванов, хмурый, невыспавшийся и злой.

— Товарищи, это контрпродуктивно, мы не должны ругаться между собой, — поспешил встрять Студент, попавший в армию добровольцем прямо со студенческой скамьи. — Ругать мы должны генералов и буржуев, которые довели нас до подобной ситуации.

— Вот лучше бы генералу какому по сопатке, да, — буркнул Еремеев. — А я што? А ништо. Кто ж знал-то, что назад нас погонят?

— Да как не знать, у них, вон, силища! — встрял Карпов.

— У немца-то порядок во всём, не то, что у нас, — смачно харкнув в придорожную пыль, буркнул Хлебников.

— На это и надеемся, товарищи, что немецкий рабочий, проявив порядочность и сознательность, повернёт оружие против своих угнетателей, — заявил Студент. — Простой солдат нам ближе, чем эти золотопогонники, хоть с какой стороны. Что мы, зря братались с ними?

— Может, и зря... — сплюнул Еремеев и поёжился от неприятных воспоминаний. — Не больно-то они про это вспомнили, когда в атаку пошли.

— Так их заставляют, как и нас, — простодушно выдохнул Студент. — Только мы можем бороться, а они пока нет. Но ничего, из искры ещё возгорится пламя!

— Да поть ты к чёрту, — отмахнулся Иванов. — Слушать уже тошно тебя.

— Дядька у меня в Перми у одного прохвессора попугая учёного видал, говорить обученного, — произнёс Карпов. — Точь-в-точь как ты, Студент.

Дезертиры засмеялись, но смех быстро умолк, вновь сменившись тоскливым неприятным ожиданием.

— А мы в деревне скворцов, махоньких таких, обучали, дай-дай, говорят, жрать, значит, просют... — невпопад произнёс бывший крестьянин Смолин.

Все снова замолкли, вспоминая далёкий дом, оставленную там семью и думая о тяжёлой долгой дороге, которая им предстоит. Да и жрать, прямо говоря, тоже хотелось, запасы награбленного быстро таяли, так что скоро придётся заходить в очередную деревню и добывать еду. Раньше бы они её на что-нибудь поменяли или купили, но теперь просто отнимали, угрожая винтовками и штыками. Они очень быстро скатились до грабежей, когда селяне отказались меняться, а пустое брюхо требовало хоть чего-нибудь.

И хотя почти каждому из них голод был привычен и хорошо знаком, они знали не понаслышке, как урчит пустой желудок, а голова отказывается думать, и всеми силами старались его избежать.

Конный разъезд ударников они заметили слишком поздно.

Сначала появился густой столб пыли, а уже из него выбрались они, верхом на лошадях и с карабинами наперевес. Так что солдаты не успели ни разбежаться, ни спрятаться. Да и где ты от конного спрячешься в степи.

— А ну, стой, товарищи, руки вверх! — крикнул старший вахмистр, без всякого зазрения совести направляя карабин на своих же.

С ним было ещё семеро всадников. Чёрно-красная форма тоже была густо засыпана пылью, так что казалась скорее монотонно серой. Но красные околыши на фуражках и красные повязки на рукавах виднелись чётко, и никакой ошибки быть не могло. Ударники.

Кто-то выругался сквозь зубы, Иванов вскинул разряженную винтовку. Дезертиров было больше, и он намеревался ударников обхитрить, напугать, заставить отступить перед превосходящим числом, но тут сухо раздался выстрел, и ефрейтор рухнул наземь с маленькой аккуратной дыркой прямо между глаз.

— Видали, вашбродь, напасть хотел, сволота, — насмешливо произнёс один из ударников.

— Так точно, чудом опередил его, — поддакнул кто-то ещё.

— Молодец, Васятка, хороший выстрел, — кивнул вахмистр. — А вы, господа хорошие, винтовочки-то наземь побросайте. Вам вместо них теперь лопаты дадут. Только вам это не понравится.

Второй раз повторять не пришлось. Дезертиры охотно подняли руки, понимая, что церемониться с ними никто не станет, и на этот раз для них свобода пока закончилась.

Глава 6. Каменец-Подольский.

Жалобно взвыли тормозные колодки, паровоз мягко остановился на железнодорожной станции и издал протяжный свист, стравливая лишнее давление из котла. На перроне уже началась суета, разводящие спешно выставляли часовых, толпа гражданских, военных, полувоенных и прочих мутных личностей осаждала все вокзалы и станции в поисках способа пробраться на восток, подальше от фронта и немецкого наступления.

Здесь генерал намеревался провести всего день, не больше, а затем отправиться в Бердичев. Тут к многочисленной штабной свите должны вновь присоединиться Завойко и Голицын, а может быть, и Савинков тоже.

Корнилов выглянул из окна. Там стоял часовой с винтовкой на плече, рядом с ним крутился какой-то расхристанный небритый тип в помятой фуражке на затылке. Оба щелкали семечки, обильно заплёвывая перрон, и о чём-то добродушно болтали. М-да. Это вам не Федеральная служба охраны. Охрану срочно нужно менять.

– Коменданта поезда ко мне! – рявкнул генерал.

Спустя некоторое время вошёл старик с погонами штабс-ротмистра, князь Кропоткин, по всей видимости, дальний родственник знаменитого анархиста.

– Ваше Высокопре… – начал старый гусар, но Корнилов его перебил.

– Взгляните, – жёстко произнёс он, приоткрывая шторку.

За окном часовой, пренебрегая обязанностями и уставом, курил одну папиросу на двоих с незнакомым товарищем.

Князь нахмурился, набрал воздуха в грудь, чтобы начать оправдываться, но генерал его опередил.

– Часовых снять с караула. Оружие забрать, выдать мётлы и вёдра, направить на уборку перрона и поезда. Чтобы к нашему отъезду всё сияло, – сыпал приказами генерал. – Охрану заменить. Этих — на фронт. Для охраны прислать эскадрон из Текинского полка. Письменный приказ будет позже.

– Будет исполнено! – выпалил комендант.

Корнилов отпустил старика, и тот стремглав выскочил из купе, на ходу метая громы и молнии. Генерал немного понаблюдал за тем, как незадачливого часового снимают с поста и заставляют убирать не только то, что он наплевал вместе с товарищем, но и всё то, что наплевали за долгие месяцы революции сотни и тысячи других.

Шелестящие ковры подсолнечной шелухи сейчас казались одним из символов революции, шелухой были усыпаны все общественные места, где только мог собираться народ. Ни один митинг, ни одна демонстрация не обходились без семечек. Те, у кого семечек не было, жевали чёрный хлеб, но таких было меньшинство. И, разумеется, весь этот мусор вместе с крошками, окурками и плевками никуда не девался, никто даже и не думал заниматься уборкой. Революция, всё-таки, пространство высоких материй.

Корнилов вернулся к работе, как командующий фронтом, теперь он вынужден был отвечать не только за 8-ю, но и за все остальные армии. Прежде всего, восстановить порядок в 11-й армии, которая драпала быстрее всех. И никаких других методов, кроме как восстановить порядок в тылу с помощью ударных отрядов и юнкерских команд, Корнилов придумать не мог, хотя пытался изо всех сил. Военно-полевые суды не справлялись, и генерал приказал расстреливать пойманных с поличным дезертиров и грабителей без суда. Спасти положение могли только самые жёсткие меры, уговоры и увещевания здесь не помогут.

В тылу, в резерве, даже не подходя к фронту, взбунтовалась целая пехотная дивизия, застрелив или задержав собственных офицеров. Пришлось окружить эти четыре полка кавалерийскими дозорами, пулемётными командами и подвести сводную артиллерийскую батарею. После недолгого обстрела одного из полков шрапнелью, нескольких митингов и вялой попытки сопротивления бунтовщики сдались. Зачинщиков мятежа выдали свои же однополчане, виновных расстреляли на месте и оставили трупы вдоль дороги с табличками «Изменник Родины и Революции».

К генералу то и дело заходили посетители и просители, в основном, из штабных чинов, испрашивая дозволения на то или иное действие, вплоть до самых мелочей, чем изрядно выводили Корнилова из себя. Так что очередного усатого генерал-лейтенанта Корнилов встретил хмурым недобрым взглядом.

Однако посетитель довольно лихо исполнил воинское приветствие, снял фуражку и обнажил обширные блестящие залысины, по которым генерал его и узнал. Павел Скоропадский, будущий гетман (хотя Корнилов надеялся, что всё-таки нет) самостийной Украины. Так что искорку интереса Скоропадскому удалось пробудить.

– Здравия желаю, Павел Петрович, – поздоровался Корнилов в ответ, припоминая гетманские имя и отчество.

Скоропадский сбивчиво поздравил его с назначением на должность и выразил свою поддержку его начинаниям и смелым решениям. Говорил он на чистейшем русском языке.

– Возвращаюсь в корпус, – сообщил Скоропадский. – Решил заглянуть.

– 1-ый Украинский? – спросил Корнилов.

– Никак нет, 34-й армейский корпус, – ответил Скоропадский.

Главнокомандующий понял, что ляпнул что-то не то.

– Кого-то переформировали? – решил уточнить Скоропадский. – Мою 56-ю дивизию частично украинизировали, дерутся прекрасно.

– Прошу прощения, заработался, – буркнул Корнилов. – Украинизацию прекратить. Солдаты должны драться за всё Отечество, а не за отдельные его части.

– Есть, – ответил Скоропадский. – Я только что из Киева, видел там некоторых… Деятелей… Впечатление произвели не самое приятное.

– Сейчас не время тасовать части туда-сюда. Единственное — необходимо формировать ударные батальоны из добровольцев. Без комитетов и депутатов, – сказал Корнилов.

– Поддерживаю. Солдаты просто бегут из эшелонов. К фронту вагоны приходят уже пустые, – хмуро произнёс Скоропадский.

– Рад, что мы с вами друг друга понимаем, – сказал Корнилов, пожимая напоследок руку визитёру.

Скоропадский попрощался и вышел, а генерал Корнилов вернулся к работе. Впечатление от встречи осталось крайне своеобразное. Вроде и правильные вещи он говорил, но из послезнания Корнилов помнил об активном сотрудничестве гетмана с Центральными Державами. Если бы не украинский хлеб, Германия и Австро-Венгрия рухнули бы гораздо раньше. С другой стороны, с нацистским режимом он сотрудничать отказался и погиб после англо-американской бомбардировки. И вот эта двойственность, диссонанс текущей ситуации и послезнания не давали Корнилову окончательно сделать вывод.

Ещё и это заигрывание с местечковым национализмом, которое только ускоряло распад государства. Украинский корпус, латышские бригады, чехословацкий корпус, сербская дивизия. Ладно ещё чехи и прочие бывшие военнопленные, их и в самом деле было проще собрать в одно подразделение, но латышей и украинцев в отдельные части сводили абсолютно зря.

С другой стороны, в армии себя отлично показала Дикая, она же — Кавказская туземная конная дивизия, да и Текинский конный полк — туркмены, любимцы Корнилова, оставались одной из самых боеспособных частей 8-й армии.

Так что генерал не мог определиться до конца в своём отношении к национальным частям. Во всяком случае, пока что. Зато он совершенно точно знал, что не позволит рвать страну на части. Пока ещё ни одна территория не объявила о своей независимости, но Корнилов знал, что если у него ничего не выйдет, то державу раздербанят на куски, будто лоскутное одеяло. Финляндия, Украина, Закавказье, Средняя Азия, Сибирь и многие другие. Да, советское правительство сумело собрать воедино почти все бывшие провинции империи, но крови при этом пролилось столько… Лучше вообще не допускать подобных сценариев.

Россия должна выстоять, Россия, единая и неделимая. Не как тюрьма народов, а как мирное содружество наций, объединённых общей идеей и общим делом. Сепаратисты не понимают, что, живя рядом с империей, они обречены вращаться в её сфере влияния, и лучше уж делать это с выгодой для всех, а не сквозь кровь, пот и слёзы. А уж Корнилов постарается всех убедить.

Глава 7. Каменец-Подольский — Бердичев.

Утром прибыли текинцы. Конный строй высоких и стройных джигитов в малиновых халатах и высоких папахах сразу же привлекал внимание. Туркмены взяли поезд под охрану, лошадей отправили обратно в полк, а комендант разместил джигитов в вагонах.

Вскоре на автомобиле приехал и сам Корнилов, удовлетворённо глядя на часовых и их командира — совсем юного смуглого корнета. Генерал поздоровался и ушёл в свой вагон. Очень скоро поезд тронулся, отправляясь в Бердичев.

Он мчался, почти не останавливаясь, лишь изредка, когда нужно было пополнить паровоз водой, и в такие моменты на перрон выскакивали текинцы с обнажёнными ятаганами, тут же отгоняя всех любопытных товарищей, осаждавших любые поезда, идущие прочь от фронта. Дезертиры, мародёры-мешочники и прочие полукриминальные личности цеплялись к вагонам зайцами, залезали в грузовые составы, прятались между вагонами, ложились на крыши, лишь бы поскорее удрать как можно дальше от службы.

Теперь же, когда из поезда почти на ходу десантировались вымуштрованные джигиты со свирепыми лицами, все эти товарищи тут же шарахались назад, не смея даже близко подойти к поезду. Штабные чины от души хохотали, наблюдая эту картину из окон, и на одной из стоянок о такой системе доложили Корнилову, так что он сам решил взглянуть.

Товарищи, храбрые на митингах и трусливые в бою, в панике бежали, только завидев блеск туркменских ятаганов, и генерал вдоволь посмеялся над этой картиной, глядя на неё из окна штабного вагона.

— Вы начальник охраны нашего поезда? — обратился он к юному корнету, стоявшему посреди остальных штабных, генералов и полковников.

— Никак нет, Ваше Высокопревосходительство! — ответил корнет.

— А кто же тогда? — хмыкнул Корнилов.

— Сначала Аллах, а потом я! — воскликнул корнет.

Генерал снова рассмеялся.

— Какого вы училища? — спросил он.

— Тверского кавалерийского, Ваше Высокопревосходительство! Корнет Хаджиев, к вашим услугам, — ответил корнет.

— Занятно, занятно, — хмыкнул генерал. — Боевой офицер? Какого вы аула?

— Я из Хивы, Ваше Высокопревосходительство! — гордо произнёс корнет.

Корнилов покачал головой и повернулся, чтобы уйти.

— Иван Павлович, запишите, — произнёс Корнилов, обращаясь к генерал-квартирмейстеру штаба Романовскому. — Охрану штаба впредь назначать только из текинцев, ещё один эскадрон вывести в Бердичев.

У туркмен, плохо говоривших по-русски, было одно важное преимущество по сравнению с обычными пехотными полками. Их не могли распропагандировать товарищи, во всяком случае, пока ничего подобного не происходило, службу туркмены знали твёрдо. То же и с Дикой дивизией, но кавказцы всё-таки казались Корнилову менее управляемыми и предсказуемыми. К тому же, Корнилов, к своему удивлению, обнаружил, что легко понимает туркменский и может общаться с текинцами на их родном языке, что мгновенно подняло его репутацию среди них до небес, а значит, драться за него джигиты будут, как за родного отца.

А вот с верностью остальных полков всё было не так однозначно. И Корнилов намеревался это исправить. Завойко и Голицын присоединились к ним ещё вчера, но принять их с докладом генерал ещё не успел и намеревался сделать это сейчас, перед обедом. Так что он вызвал к себе сразу обоих.

В купе вошёл сперва полковник Голицын, следом за ним Завойко в своей неизменной черкеске. Оба по очереди доложились о прибытии, и Корнилов прищурил чёрные калмыцкие глаза, глядя то на одного, то на другого.

— Какие новости? — спросил генерал. — Как всё прошло?

— Савинков нас поддержит, — сказал Завойко. — Ваши недавние приказы возымели действие.

— Что насчёт комитетов? — спросил Корнилов.

— Запрет комитетов поддержал, но неохотно, — сказал Голицын. — Сказал, не поможет, комитеты будут собираться, но уже тайком. На виду их проще контролировать.

— Вздор. Активистов-комитетчиков нужно убирать, заменять политруками из верных нижних чинов или унтер-офицеров. Свой политрук должен быть в каждой роте, в каждом эскадроне и батарее. Проводить разъяснительную работу, вести агитацию. Я уже объяснял, — сказал генерал.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство, совершенно верно! — выпалил Завойко.

Голицын подобного одобрения не выказывал, но и не протестовал, считая, что командиру виднее.

— Особый упор надо делать на революционную сознательность нижних чинов, — продолжил Корнилов.

— Прошу прощения, но многие офицеры и без того кличут вас «красным генералом», Ваше Высокопревосходительство, — доложил Голицын. — А комитетчики, наоборот, клеймят контрреволюционером за расстрелы и всё остальное.

Корнилов кивнул, как бы соглашаясь и с теми, и с другими.

— На двух стульях мы с вами не усидим, господа. Поэтому нужен третий путь, который привлёк бы наиболее умеренных с той и с другой стороны. Тех, кто хотел бы спасти Россию, а не вернуть всё взад или разрушить её до основания, — сказал генерал. — Как вы думаете, найдутся такие люди?

— Безусловно! — выпалил Завойко.

— Найдутся, — согласился Голицын.

— Вот и ответ, — кивнул генерал. — Сначала опробуем на нашем фронте, потом, дай Бог, и на всех остальных. Что Савинков?

— Уехал в Бердичев вперёд нас, — доложил Завойко.

— Жаль, не дождался нашего поезда, я бы хотел с ним поговорить, — хмыкнул Корнилов.

— В Бердичеве организуем, — пообещал Завойко.

— Да, будьте любезны, — сказал генерал. — Ещё момент. Владимир Васильевич, что вы знаете о большевистской пропаганде в войсках?

Голицын нахмурился.

— Призывают брататься с немцем, бросать оружие. Подначивают солдат дезертировать, мол, в тылу землю без них поделят. Шпионы и провокаторы, однозначно, — сказал полковник.

— Так вот, — кивнул генерал. — Этих нужно вычленять и убирать в первую очередь. А политруки среди прочего должны вести антибольшевистскую пропаганду, чуть позже я напишу тезисно. Братания пресекать. Германец после братания спокойно пойдёт стрелять в нас по первому же приказу, а наши?

Голицын горько усмехнулся, признавая правоту генерала. Тот продолжил.

— Всю большевистскую печать изымать и уничтожать. Все эти «Окопные правды», «Рабочие газеты», «Искры», и прочие. Завойко, есть у вас знакомые журналисты или рабочие в типографиях? Превосходно, мы должны организовать собственную прессу, параллельно с институтом политруков, — сказал Корнилов. — Подберите верных людей. Название газеты... Самое лучшее название, «Правда», уже застолбили большевики, так что мы его просто отнимем. Они хотят всё отнять и поделить, так что пусть поделятся хотя бы этим.

— Достаточно... Гм... — замялся Голицын.

— Подло? Ничуть. Это война, полковник, пока необъявленная, но пушки уже стреляли. Вы в курсе, что они агитируют за превращение империалистической войны в гражданскую? Они собираются стрелять по нам с вами, полковник, — произнёс генерал. — Так что это война. А на войне все средства хороши. Если мы будем с ними миндальничать, то закончим как адмиралы Вирен или Непенин, которых убили их же матросы. На этой войне никаких законов чести уже не будет. Мы либо перенимаем их методы борьбы, либо проигрываем.

Завойко восхищённо пожирал взглядом генерала, Голицын хмуро обдумывал его слова. Спорить с этими тезисами было трудно.

— Так что мы должны присвоить эту революцию себе, Владимир Васильевич. Выбить почву из-под ног у советов, — заключил Корнилов.

— Я вас понял, Ваше Высокопревосходительство, — кивнул полковник.

— А как быть с Керенским? — спросил вдруг Завойко. — Он не потерпит подобной самодеятельности.

— Вина за провал наступления и бегство армии целиком лежит на нём, — сказал Корнилов. — Керенский пока что будет идти на любые уступки, лишь бы удержаться на своём посту. Потом да, будет активно сопротивляться, когда ситуация стабилизируется окончательно. Так что нам необходимо действовать немедленно. Пользоваться моментом, пока не стало слишком поздно.

— А что, если... Керенского... — протянул Завойко, намекая на физическое устранение самого популярного политика 1917 года.

Голицын неприязненно покосился на прапорщика, но промолчал, Корнилов задумчиво потеребил усы. Ему уже приходилось устранять политических оппонентов, но всё же он предпочитал оставлять за собой политические трупы, а не реальные.

— Нет, — отрезал генерал. — Если это вскроется, вернее, когда это вскроется, то нам несдобровать. Можете идти, господа. Я пока подготовлю тезисы для будущей газеты.

Глава 8. В поезде.

Оставшись в одиночестве, Корнилов крепко задумался. Да уж, реципиент ему здорово подгадил своими действиями на посту командующего войсками Петроградского округа. Арест императорской семьи, награждение Георгиевским крестом «первого солдата революции» Тимофея Кирпичникова, который на деле был настоящим отморозком, прочие откровенно популистские шаги. Политические моменты, конечно, но многие из офицеров и генералов и в самом деле после такого манёвра значительно поменяли мнение о Корнилове. Временная популярность среди солдат запасных полков Петрограда явно не стоила тех репутационных потерь.

Но что было, то было, и от репутации «красного генерала» никуда не денешься, даже если самолично арестовать всё Временное правительство, расстрелять Петросовет и посадить Николая обратно на трон, так что придётся действовать с тем, что имеется.

— Это что за большевик лезет к нам на броневик... — буркнул Корнилов себе под нос. — Кепку с пуговкою носит, букву "р" не произносит... Ну что же вы, Владимир Ильич...

Вот эту часть истории он помнил прекрасно. Экзамен по истории КПСС ещё не выветрился из памяти, да и в целом биографии самых влиятельных революционеров он знал. И официальную часть, и ту, что опубликовали уже при Ельцине, выливая ушаты грязи на бывших кумиров.

Пальцы начали отбивать чечётку на клавишах пишущей машинки. Корнилов решил, пока есть немного времени перед обедом, тиснуть статейку про большевиков для будущей газеты, насквозь желтушную, скандальную, но как раз такие и передаются из уст в уста. Возможно, она поможет хоть как-то перетянуть общественное мнение вправо, благо, после июльских демонстраций большевиков только ленивый не клеймил шпионами.

Кто такие большевики?

Партия революционеров, социал-демократы, борцы за права рабочих, скажут одни. Провокаторы, германские наймиты и предатели Родины, скажут другие.

Я скажу иначе. Большевики — это партия авантюристов, желающих примазаться к Революции, оседлать бурю, присосаться к власти клещом, чтобы безнаказанно грабить как простой народ, крестьянина-середняка, школьного учителя, инженера или торговца-лоточника, так и капиталистов и интеллигенцию.

Да, они профессиональные революционеры с огромным опытом подпольной борьбы. Но разве Революция уже не случилась? Когда человек заболевает, к нему зовут доктора, а не палача. Когда заболевает скотина, зовут ветеринара, а не мясника. Так и спросите себя, нам нужно вылечить наше государство или добить его?

Большевики отлично умеют разрушать государственный строй, но кто сказал, что они умеют управлять государством? Просто взгляните на их вождей.

Владимир Ульянов (Ленин), он же Старик, он же Тулин, он же Карпов, он же Ильин и прочая и прочая. Профессиональный революционер, смертельно обиженный на Россию и царскую власть за то, что она приговорила к смерти его старшего брата Александра. Спросите себя, хороший ли управленец получится из того, кто всю жизнь посвятил одному только разрушению?

Лев Троцкий, он же Лейба Давидович Бронштейн, херсонский еврей, сын землевладельца, миллионера, эксплуататора наёмных работников. Политически ветреный, скачущий от одной партии к другой, честолюбивый и амбициозный, готовый по головам рваться к власти, разве он будет хорошим вождём для России и русского народа?

Григорий Зиновьев, он же Овсей-Гершон Аронович Радомысльский, сын состоятельного владельца молочной фермы, эксплуататора крестьян. Трусливый и мстительный демагог, паникёр, двоеженец и патологический лжец, разве сможет он в трудную минуту взять на себя ответственность за судьбу России?

Яков Свердлов, он же Янкель Моисеевич Свердлов, он же Андрей, Макс, Махровый, Смирнов и прочая. Чёрный дьявол революции, жадный до крови и золота, пользующийся смутным временем исключительно для того, чтобы набить карманы во время экспроприаций. Разве не станет он разжигать пламя гражданской войны, чтобы это смутное время продлилось как можно дольше, а он захапал как можно больше?

Без сомнения, есть среди большевиков и приличные люди, по ошибке, а может быть, обманом затянутые в секту, польстившиеся на красивые слова о пролетарской революции. Но все они следуют за своими вождями, которые ведут свою партию неизвестно куда в своём стремлении разрушить Россию. Одумайтесь! Взгляните вокруг, посмотрите, к чему вас уже привели Ленин и его партия. Спросите себя, а точно ли мне с ними по пути? Может быть, есть и другие решения? А решения есть.

Думайте.

Л. Железный

Генерал подписался псевдонимом, ещё раз пробежал глазами по строчкам, критически разглядывая каждую букву. Пожалуй, эта статья будет иметь эффект разорвавшейся бомбы. Она бы и в двадцать первом веке вызвала немало споров, а сейчас и подавно. Жаль, не всё грязное бельишко получится использовать. Тот же пресловутый сейф Свердлова, обнаруженный Ягодой в 1935 и набитый царским золотом, сейчас только начинает наполняться содержимым.

Полковник Голицын, наверное, тоже счёл бы это подлостью. Но Корнилов предельно ясно понимал, что по-другому никак не получится. Политика это грязь, и все окажутся вымазаны в ней с головы до ног.

Он ухмыльнулся, вдруг представив багровеющую лысину Ильича, когда тот прочитает эту статью, сидя в шалаше с Зиновьевым.

У большевиков, конечно, был один убийственный аргумент в нынешней политической борьбе. Они агитировали за мир, и уставшая от войны солдатская масса охотно шла за ними. Того, что в реальности Октябрь ознаменуется началом Гражданской войны, никто даже не подозревал, как и о Польской кампании, и о подавлении многочисленных восстаний типа Тамбовского и Кронштадтского. Вместо обещанного мира страну утопят в крови, и знал об этом пока только один Корнилов.

Этот лозунг тоже необходимо каким-то образом перехватить и модифицировать, чтобы вместо позорного Брестского мира без аннексий и контрибуций получилось выторговать мир уже на наших условиях. Но и без войны до победного конца, как требовала Антанта, бритты и лягушатники всё равно не допустят Россию к дележу пирога, да и Проливы, само собой, России никто отдавать не собирается.

Вот только, скорее всего, никто не поймёт, если подобный лозунг будет звучать из уст боевого генерала, да и сам Корнилов желал войны до победного. Парад в Берлине, танки на Ла-Манш, атомную бомбу на Вашингтон. Но как говорил Маркс, учение которого всесильно, потому что верно, есть базис и надстройка, и нынешний базис просто не позволит вести затяжную войну. Общество смертельно устало. России нужны те самые двадцать лет мира, которые просил Столыпин.

Только мира никто не даст. Британцам (да и остальным) тяжело жить, когда с Россией никто не воюет, и они будут продолжать разжигать сепаратизм, пытаться отгрызать кусочки и воевать чужими руками. Как это было в 1904-1905 с Японией, как это было в Афганистане. Ничего, мы тоже так умеем. Ирландия будет свободной, как и Индия.

Корнилов ещё раз перечитал статью, запечатал её в конверт без подписи и положил в ящик стола. На ближайшей станции надо будет послать Завойко на почту, чтобы он отправил это письмецо в редакцию какой-нибудь газетёнки средней паршивости, разумеется, без указания автора и отправителя.

А вообще, в деле пропаганды лучше всего будет использовать более наглядные материалы. Плакаты, кино. Даже комиксы-лубки и листовки будут кстати. Генерал уже видел образцы местной агитации и пропаганды, доктор Геббельс плакал бы горючими слезами от их убогости и наивности. Оно и понятно, сейчас это ремесло ещё только зарождается, чтобы развернуться во всю ширь через двадцать лет и далее.

Значит, можно немного ускорить процесс. Народ здесь ещё непуганый, тёмный, привычный верить любому печатному слову, так что это будет довольно просто. Перспективы открывались самые радужные.

На обед в офицерскую столовую Корнилов отправился в наипрекраснейшем расположении духа.

Глава 9. Бердичев.

За обедом, в компании генералов и офицеров штаба, Корнилов общался, в основном, на отвлечённые темы, предпочитая даже самым краешком не касаться обстановки на фронте и в стране. Рассказывали курьёзные случаи, малопонятные генералу анекдоты, обсуждали, кто где учился или служил, но о серьёзных вещах не говорили. Всему своё время и место, и генерал больше выуживал из памяти реципиента случаи из молодости, благо, туркмены в охране натолкнули его на воспоминания о юношеских годах капитана Корнилова, проведённых в Средней Азии и Афганистане.

На одной из станций поезд остановился, и начальник контрразведки доложил, что поступили сведения о заминированных путях впереди. Пришлось отцепить паровоз и отправить на разведку нескольких верных текинцев.

Вынужденную остановку генерал вновь использовал с толком, планируя дальнейший отход 8-й, 7-й и 11-й армий и остановку по реке Збруч. Лихорадочное бегство удалось остановить, превратить в более или менее организованное отступление. Кровожадные меры, принятые Корниловым и ударными отрядами, подействовали.

Одновременно с тем генерал бомбардировал Ставку и Временное правительство гневными телеграммами, требуя решительных действий. Сейчас было самое время для подобных требований, ошеломлённые прорывом и провалом наступления главковерх Брусилов и военный министр Керенский готовы были на всё, лишь бы исправить положение.

Вскоре корнет Хаджиев и его джигиты вернулись из разведки, доложив, что ничего подозрительного не обнаружили, и поезд двинулся дальше. Корнилов хмуро вслушивался в стук колёсных пар, в любой момент ожидая взрыва. В таких вопросах текинцам он всё-таки не особо доверял, дикие туркмены, в ауле у которых самым высокотехнологичным устройством являлся дедов карамультук, могли просто не опознать заложенную взрывчатку. Да уж, это вам не ФСО.

Генерал задумался над вопросом собственной безопасности, очень скоро покушения не заставят себя ждать, в том числе от дорогих союзничков, а Корнилов прекрасно знал об изобретательности английской разведки в подобных вопросах. Посоперничать с ними в этом, пожалуй, могли только наши посконные агенты КГБ, ликвидируя бывших нацистов после войны с помощью уколов зонтиком или выстрелом из газовой трубки. Очень скоро генерал станет неудобен им всем, и нашим, и вашим, а значит, контрразведку надо тщательно фильтровать и подбирать самых надёжных людей.

Хотя сейчас почти каждый заверял Корнилова в горячей поддержке и выражал бурное восхищение принятыми мерами по ликвидации прорыва. Имя генерала было на устах у каждого, вся кадетская пресса соревновалась в славословиях. Но поддержка на словах и на деле это две большие разницы. Многие предпочтут отсидеться в стороне, когда настанет пора действовать. Поэтому нужны верные люди, а послезнание говорило только о генералах и будущих командирах Белой армии, которых пока нельзя было снимать с фронта.

Здесь, в штабе, безусловно верным казался полковник Голицын, но у него имелся один большой минус. Грязные делишки ему не поручить, этот рыцарь в белом пальто скорее попросит отставки, чем возьмётся за что-то, не соответствующее его понятиям о чести. Для таких дел больше подходил Завойко, но этот хитрюга будет рядом ровно до того момента, пока его цели и цели генерала совпадают, а в том, что они рано или поздно разойдутся, можно было не сомневаться. Молодёжь вроде юнкеров или корнета Хаджиева восхищалась генералом, и их них можно было бы лепить что угодно, но им всем недоставало банального опыта.

Так что Корнилов скорее относился ко всем бесчисленным заверениям в поддержке с толикой здорового скептицизма, хоть это и не показывал, благодаря каждого, кто заходил к нему с подобными словами. Прежний Корнилов с его солдатской прямотой, скорее всего, принял бы это всё за чистую монету, и, кажется, это его и сгубило. Нынешний, вспоминая лихие девяностые и свою политическую и партийную карьеру, предпочитал ко всему относиться с подозрением. Прямо как учил Президент.

Прибыли в Бердичев. Никакой бомбы на путях всё же не обнаружилось, и то ли контрразведка проявила излишнее рвение, то ли кто-то просто хотел немного отсрочить прибытие нового командующего фронтом. Корнилов прекрасно знал, как перед прибытием нового начальства срочно заметается под ковёр всё подозрительное и компрометирующее, все свидетельства тёмных делишек. Особенно в тылу, где разжиревшие интенданты вертели суммами, даже и не снившимися многим бизнесменам.

К вокзалу подали автомобиль, один из этих древних тихоходных агрегатов с открытым верхом. Корнилов почувствовал себя неуютно, усаживаясь на заднее сиденье рядом с полковником Голицыным. После бронированных сверкающих «Аурусов» этот невзрачный, воняющий маслом и бензином «Фиат» казался какой-то насмешкой из пыльного гаража. Но деваться всё равно некуда, и генерал расположился на потёртом кожаном сиденье.

— В штаб фронта, — приказал он, и молчаливый шофёр, кивнув, начал движение.

Ещё более непривычно было ехать не в кортеже, а всего одной машиной, Хаджиев с его текинцами пока остался у поезда, и генерал распорядился прислать за ними другую машину как можно скорее. Ехать без охраны было тревожно, повторить судьбу президента Кеннеди крайне не хотелось.

Летний провинциальный Бердичев утопал в зелени. Впечатление он производил чуть более приятное, чем Коломыя или Каменец-Подольский, но всё равно везде можно было заметить следы революционной разрухи, грязь, битые стёкла, заставленные картонками, и все прочие атрибуты.

Штаб расположился в большом здании чьей-то усадьбы, подъезжающую машину встретили со всей помпезностью, выстроившись во дворе. Корнилову это не понравилось. Местные штабные оторвали от работы всех, ещё и наверняка мариновали на жаре с самого утра, ожидая прибытия командующего.

— Здравия желаю, — поприветствовал генерал, выходя из автомобиля и прикладывая руку к фуражке.

— Здра-жла-вш-выс-пр-ство! — гаркнул строй из офицеров и генералов.

— Вольно, разойдись, — приказал Корнилов. — Возвращайтесь к работе, господа. Начштаба и комиссара фронта жду у себя через полчаса.

Исполняющим дела начальника штаба, то есть, и.о. если говорить современным языком, служил генерал-майор Духонин. Корнилов тут же вспомнил революционную присказку «отправить в штаб к Духонину», означающую «убить», и поморщился. Суеверным он никогда не был, но стойкая ассоциация наводила на неприятные мысли. Однако в жизни начштаба оказался весёлым оптимистичным человеком, румяным и пышущим здоровьем.

Комиссаром фронта назначен был Борис Савинков, известный террорист и революционер, участник убийства фон Плеве и великого князя Сергея Александровича. Сейчас, впрочем, Савинков заметно поправел, всецело поддерживая войну до победного конца и жёсткие, даже жестокие, меры наведения порядка. Одет комиссар был в фуражку и военный френч без погон, так что он особо даже не выделялся среди множества офицеров, разве что искрящийся льдом цепкий взгляд бывшего боевика рассматривал Корнилова не как героя и спасителя, а как средство достижения цели.

Кабинет, не так давно принадлежавший другому командующему, ещё хранил в себе следы его пребывания.

— Располагайтесь, — произнёс Корнилов, усаживаясь за стол. — Прошу доложить обстановку.

Духонин, обладающий куда более полной информацией о состоянии фронта, чем Корнилов, кратко рассказал о ситуации, которая почти полностью стабилизировалась, когда 7-я и 8-я армии переправились через Збруч и остановились там, по старой государственной границе. Тарнополь, Станислав и все остальные успехи летнего наступления, за которые заплатили жизнью самые лучшие и самые мотивированные солдаты из оставшихся в строю, пришлось бросить.

— Благодарю, Николай Николаевич, — произнёс генерал. — Приказывайте готовить контрнаступление. Германец должен был уже выдохнуться.

Духонин коротко кивнул, что-то помечая у себя в бумагах. Савинков пристально разглядывал генерала Корнилова, будто размышляя о чём-то своём, совершенно отвлечённом.

— Борис Викторович, а вы что можете рассказать? Слышал, вы часто ездите на передовую, — произнёс Корнилов.

— Рассказать? — хмыкнул Савинков. — Я лучше расскажу новости из Петрограда. В правительстве есть мнение, что вас стоит назначит Верховным Главнокомандующим.

Глава 10. Бердичев.

Корнилов хмыкнул, покручивая кольцо на безымянном пальце. Внешне он оставался бесстрастным, но внутри чувствовал злорадное удовлетворение. Всё идёт как надо.

— Вот как? — спросил он. — То есть, правительство сначало лишило Ставку всех реальных рычагов власти и теперь меняет главковерхов как перчатки, в надежде, что всё само рассосётся?

— Да, — усмехнулся Савинков.

Генерал кивнул собственным мыслям.

— Я человек военный, и если Родина позовёт, то сделаю всё для её защиты, — начал Корнилов. — Только у меня есть несколько условий.

— Каких? — спросил Савинков.

— Ответственность перед собственной совестью и всем народом, полное невмешательство правительства в мои распоряжения, в том числе, в назначения командного состава, — генерал начал загибать пальцы. — Распространение мер, принятых за последнее время на фронте, на все места дислокации запасных батальонов, и принятие моих прежних предложений. Смертная казнь в тылу, возвращение единоначалия, запрет комитетов, запрет митингов и антигосударственной агитации.

Комиссар воспринял эти слова абсолютно спокойно.

— Телеграфируйте Керенскому, — сказал Корнилов.

— Он будет против, — сказал Савинков.

Генерал пожал плечами в ответ.

— Либо мы спасаем положение, либо Керенский спустит все завоевания Революции под откос, — сказал он.

Савинков мрачно взглянул на генерала, дёрнул щекой.

— Вы были на передовой с 7-й армией, так? Видели этот позор при отступлении? — спросил Корнилов.

— Срамота, — глухо произнёс комиссар.

— На Северном фронте немец рвётся к Риге. Тамошние части распропагандированы сильнее всего. Ригу они не удержат. Падёт Рига — оттуда немцу прямая дорога до Петрограда, — сказал Корнилов. — Дальше, думаю, объяснять не надо.

— Не надо, — хмыкнул комиссар. — Я понимаю.

— Значит, отправьте Керенскому мои требования, — сказал Корнилов.

— Я постараюсь его убедить, — сказал Савинков.

— Хорошо. Я на вас рассчитываю, Борис Викторович, — сказал Корнилов.

Советы крепко держали Керенского за яйца, и он вынужден был крутиться, как уж на сковородке, угождать и нашим, и вашим, лавировать между совдеповскими социалистами и правительством-кадетами. И если весной, в революционном угаре, громкие речи Керенского позволили ему подняться на самый верх, то теперь от него ждали не речей, а каких-то конкретных решений для массы накопившихся проблем. А кризис-менеджер из Керенского был как из известного материала пуля.Ему бы команду управленцев, крепко сбитую, преданную лично ему, но увы. Керенский был патологически ревнив к власти, и не терпел возле себя никаких сильных личностей, устраняя их интригами и заговорами.

Вот только политика — это командная игра. Один в поле не воин, и Корнилов это прекрасно осознавал.

Савинков ушёл передавать требования генерала в правительство, Духонин удалился с пачкой приказов. Корнилов решил не оставаться в штабе, а вернуться пока в поезд. Управлять фронтом можно и оттуда. К тому же, если Керенский согласится на его требования, из Бердичева надо будет ехать уже в Могилёв, в Ставку Верховного Главнокомандующего, и нет никакого смысла располагаться на квартире здесь.

— Владимир Васильевич, голубчик, прикажите подать автомобиль. Возвращаемся в поезд, — попросил генерал, выходя из кабинета.

Голицын кивнул, ответил положенное по уставу и стремительным шагом помчался на улицу.

Генерал же, медленно шагая по коридору штаба, раздумывал над тем, кого назначить командовать фронтами после того, как правительство удовлетворит его требования. Нужны были авторитетные и крепкие духом генералы, которые не станут заигрывать с советами депутатов и солдатскими комитетами. Если бы во время Октябрьской революции на Северном фронте командовал кто-нибудь более решительный, возможно, большевистский переворот удалось бы подавить. Но история, как известно, сослагательного наклонения не знает.

Дело осложнялось тем, что испокон веков в русской армии командующие фронтами назначались не по заслугам или боевым качествам, а по выслуге лет и согласно старшинству. Так что в начале войны на этих должностях стояли престарелые генералы, сражавшиеся ещё в русско-турецкой войне. И из-за этой сложившейся системы за места здесь интриговали похлеще, чем при монаршем дворе. В итоге главкомы менялись туда-сюда что при царе, что при республике, ревностно следя за чужими успехами.

Так что Корнилов желал распределить места таким образом. Северным, самым сложным и беспокойным участком, наиболее подверженным разложению, отправился бы командовать генерал Каледин, казачий атаман, отстранённый теперь от командования войсками из-за того, что отказался поддержать демократизацию армии. Западным фронтом командовать стал бы его нынешний начальник штаба генерал Марков, Юго-Западным — генерал Деникин. Эти двое, конечно, лучше всего работают в паре друг с другом, но придётся их разлучить. Румынским фронтом формально командовал король Фердинанд, но фактически его обязанности исполнял генерал Щербачёв, и к его действиям у Корнилова никаких претензий не было. Румынский фронт стоял крепко и сопротивлялся вражеской пропаганде довольно успешно. А на Кавказский фронт вернулся бы генерал Юденич, снятый Керенским с должности за сопротивление указаниям Временного правительства.

Вот только это был идеальный, сферический в вакууме, вариант развития событий. Корнилов ясно понимал, что никто не даст ему проводить в жизнь все эти начинания, а левая пресса заклеймит его реакционером. Хотя визг про военную диктатуру и бонапартизм и так будет стоять до небес, стоит только его требованиям появиться в газетах. Корнилов время от времени мониторил прессу, и там уже опасались возвращения к старым временам, с тревогой глядя на возвращение смертной казни и прочие жёсткие меры.

Но с другой стороны, многие восхваляли его в самых лестных эпитетах, упражняясь в славословии, уже сейчас именуя его спасителем фронта и прочее, и прочее. Правая оппозиция усиленно прогревала общественное мнение.

Пока всё шло по плану. Корнилов успешно остановил бегущую армию, вернул её в окопы, и теперь в народе заслуженно считался самым популярным генералом, так что Керенский будет вынужден принять его требования и назначить его Верховным. Не потому что военный и морской министр Временного правительства сам того хотел, а потому что это было единственным выходом из сложившейся ситуации. Теперь эту ситуацию нужно развить таким образом, чтобы у правительства не осталось выбора, кроме как позвать Корнилова в диктаторы или члены директории.

Нет, он не собирался повторять ошибки истории и отправлять генерала Крымова в поход на Петроград, это путь в никуда. Вооружённое выступление это последний аргумент, прямой и простой, солдафонский, как унтер-офицерский стек, последний козырь, который будет бит левой пропагандой и дружным совместным отпором советов и правительства. Корнилов поступит мудрее.

Подали автомобиль. Слава богу, на этот раз обошлось без торжественного парада, построения и прочих вывертов воспалённого сознания местных начальников, Корнилов приказал всем продолжать работу, и тратить время на бесполезные построения они не осмелились, так что генерал вместе с полковником Голицыным уехал к вокзалу, где на запасных путях товарной станции ждал поезд. Генерал распорядился оборудовать отдельный вагон с беспроволочным телеграфом и радиоузлом. Точно как в бронепоезде Троцкого.

Оставшиеся в поезде текинцы и офицеры удивлённо смотрели на возвращение генерала, хотя ещё несколько часов назад им указано было ждать машину, которая отвезёт их в город, чтобы охранять Корнилова и там.

Генерал холодно ответил на всеобщие приветствия и вошёл в свой вагон, оставляя Голицыну право объяснить причину их возвращения.

Глава 11. Бердичев.

Итак, начались торги. Телеграммы летели туда-сюда, из Петрограда в Бердичев и обратно, по телефону звонили то одни, то другие чиновники, офицеры и генералы. Корнилов твёрдо держался своей позиции, озвученной Савинкову. Время теперь играло на руку генералу, и он не спешил. Библия говорит, что кроткие наследуют землю, но на самом деле её наследуют терпеливые. Это немного другое.

Корнилов пил чай, отдыхал, обедал в компании генералов и офицеров штаба, беседовал с Голицыным, выслушивал донесения Завойко, расспрашивал туркмен о их родине, расспрашивал корнета Хаджиева о Хиве и его службе.

— Держите своих джигитов в руках, корнет. Оградите от соприкосновения с товарищами, под их видом часто прячутся агитаторы — шпионы немцев, — сказал генерал.

— Ваше Высокопревосходительство, разрешите доложить! — попросил корнет.

— Прошу вас, — хмыкнул Корнилов.

— Джигиты считают, что во Временном правительстве люди сидят слепые и неразумные, и через них Аллах решил послать урусам несчастье! Если бы они там, в правительстве, только видели, что творилось в Калуше, то сейчас же согласились бы подписать все ваши требования! — доложил Хаджиев.

— Да уж, — хмыкнул Корнилов, поворачиваясь от окна и глядя на Голицына. — А мы, Владимир Васильевич, этот народ звали «диким степняком»! Если бы все наши солдаты поняли и рассуждали так, как эти степняки, разве тратили бы мы время на разговоры с Керенским?!

Но тёмная солдатская масса не желала глядеть на происходящее под таким углом. Агитаторы подстрекали их к бегству, распространяли слухи, что в тылу вот-вот собираются делить землю, и вчерашние крестьяне, истосковавшиеся по родным хатам, покидали расположения частей или вступали в комитеты и подпольные организации, надеясь хотя бы таким образом добиться скорейшего заключения мира. И только Корнилов знал, что подобные методы ведут не к миру, а к одной из самых кровавых гражданских войн в истории, отголоски которой полыхают даже сто лет спустя.

— Владимир Васильевич, пожалуйста, позвоните и попросите ещё чаю для Хана и для меня, — произнёс Корнилов.

Голицын распорядился, на зов явился один из штабных солдат.

— Ваше Высокопревосходительство, очень вы метко дали молодому корнету титул Хана! — рассмеялся Голицын.

— Как? Хан? И правда! Будете теперь отныне — Хан! Будем с вами работать. Только побольше бы мне таких людей как вы и ваши текинцы, — засмеялся Корнилов тоже.

Смущённый корнет кивал и бормотал благодарности, отказался от принесённого чая и спросил разрешения идти. Держать его при себе постоянно не было смысла, и генерал отпустил его, пожав напоследок руку.

Вошёл один из полковников штаба с копией телеграммы. Керенский снова лавировал и вилял задницей, с одной стороны, соглашаясь назначить Корнилова Верховным Главнокомандующим и уже сняв Брусилова с должности, а с другой стороны, тут же своим приказом назначив генерала Черемисова командующим Юго-Западным фронтом. Без согласия Корнилова, хотя тот ясно дал понять, что назначение командного состава должно оставаться исключительно в руках главковерха.

Черемисов командовал корпусом в составе 8-й армии во время Июньского наступления, и принял командование армией от Корнилова, но проявил себя довольно слабо. Даже армию он тянул с трудом, а о фронте и говорить нечего. Да и в нынешних условиях восстановления дисциплины, генерал, заигрывающий с комитетами, будет откровенно вреден.

— Никакого Черемисова во главе фронта быть не должно. Это что, шутка? — хмыкнул Корнилов, читая телеграмму. — Кажется, я сразу сказал, что командующих фронтами я буду назначать согласно своему разумению.

Пресса тем временем активно раздувала авторитет Корнилова, словно бы это была предвыборная кампания, и общественное мнение медленно склонялось к тому, чтобы поддержать скорее его, чем Керенского, чья политическая звезда уже клонилась к закату. Народный герой, революционный генерал, сын казака и крестьянина. Завойко строчил свои статейки одну за другой, посылая их во все газеты, и Корнилов с удовольствием следил за тем, как и независимые журналисты начинают присоединяться к этой кампании, хотя левые упорно гнули свою линию про бонапартизм.

Статья Л. Железного про большевиков появилась на первой полосе, сначала в одной из петроградских жёлтых газет, а потом и в других, перепечатываясь и распространяясь без всякого вмешательства со стороны. Так сказать, как сюжет в легенде, переходила из уст в уста.

Так что общество сильно качнулось вправо, ещё сильнее, чем после июльского восстания, и игнорировать требования Корнилова правительство не могло. Вскоре от Временного правительства на вокзал Бердичева прибыл переговорщик.

Поручик Филоненко назначен был комиссаром при Ставке Верховного Главнокомандующего, и приехал теперь, чтобы в роли посредника уладить все разногласия между Корниловым и Керенским. Небольшого роста, чернявый, беспокойный, скользкий, он доложил о своём прибытии, и Корнилов вызвал его к себе в вагон. Филоненко был комиссаром 8-й армии, они уже были знакомы, и, наверное, поэтому Керенский направил именно его.

— Буду предельно откровенен, Ваше Высокопревосходительство, — заявил комиссар после того, как они поприветствовали друг друга. — Время не ждёт, и нам обоим сейчас не до военных хитростей и дипломатических уловок.

— Всецело поддерживаю, — согласился Корнилов.

Поручик уселся на диван прямо напротив генеральского места, Корнилов сидел за столом, помечая на пустом бланке пункты собственных же требований.

— Ваше первое требование об ответственности перед народом и совестью вызывает серьёзные опасения, — заявил Филоненко. — Но я же правильно понимаю, что ответственность перед народом это значит ответственность перед единственным полномочным органом власти — Временным правительством?

— Именно это я и имел в виду, — сказал Корнилов.

Комиссар кивнул и разгладил усы небрежным жестом.

— Отсюда, я так понимаю, вытекает и второй пункт, — сказал он. — Вы, как Верховный Главнокомандующий, не желаете, чтобы правительство вмешивалось в ваши распоряжения.

— Разумеется. Вся полнота власти на фронте должна принадлежать армейскому командованию, — ответил Корнилов. — Вы же видели, к какой катастрофе уже привело двоевластие. И это только начало.

— Да, конечно, — помрачнел Филоненко.

— Керенский назначил генерала Черемисова на Юго-Западный фронт без моего ведома и согласия, — хмуро сказал Корнилов. — Я категорически против.

— Мы это уладим, — заверил комиссар. — Правительство не против того, чтобы главковерх назначал командующих фронтами и армиями, но у правительства должно оставаться право контроля таких назначений. Политические моменты, понимаете ли.

— Понимаю, — сказал Корнилов. — Я не собирался назначать на фронты Великих князей, мне на фронтах нужны надёжные боевые генералы.

— Конечно, конечно, — закивал Филоненко. — И последний момент. Смертная казнь в тылу. Этого мы допустить не можем. Народ взбунтуется.

— Мне не нужно возвращение смертной казни как таковое, — солгал Корнилов. — Мне необходимо распространение мер, принятых на фронте, на резервные войска и гарнизоны. Маршевики деструктивно влияют на фронтовиков, принося из тыла заразу пропаганды и безнаказанности.

— Нужно, хм... Рассмотреть подробнее этот вопрос. Проработать законность подобных мер. Правительство эти меры принимает и, разумеется, поддерживает, необходимо оздоровление армии, но закон... Солдаты не поймут, если мы сначала отменяем казнь, а потом возвращаем её, — произнёс Филоненко.

— Поэтому необходимо проводить разъяснительную работу, агитировать и рассказывать солдатам о происходящем на фронте и в тылу, — устало произнёс генерал. — Пока в комитетах господствуют большевики с их пропагандой мира без аннексий и превращения войны в гражданскую, никакие меры не помогут.

— Да-да, конечно... — сказал комиссар. — Мне нужно будет переговорить с Александром Фёдоровичем... Надеюсь, получится его убедить.

— Постарайтесь, будьте добры, — сказал Корнилов.

— Ваше назначение, Ваше Высокопревосходительство, весьма и весьма желательно. На вас глядят, как на народного вождя, вы в центре внимания. Кому, как не вам, принять должность, — произнёс Филоненко.

Генерал пропустил грубую лесть мимо ушей.

— Тогда убедите Керенского пойти на уступки. Перескажите наш разговор, объясните мою позицию, — сказал он.

Комиссар холодно улыбнулся, заморгал, закивал. Он явно ожидал, что переговоры будут проходить совсем в ином ключе, и генерала получится переубедить, но выходило так, что убеждать придётся военного и морского министра. Такая перспектива комиссара Филоненко совсем не радовала, и он, красный и вспотевший, вышел из кабинета.

В окопах

Фёдор Иванович воевал уже третий год, лишь изредка отдыхая от артиллерийских канонад и удушливых газов по тыловым госпиталям, и успел устать от войны, как и многие его товарищи. Двух Георгиев получил, это да, до унтерского звания дослужился, от сражения не бегал, сам германцев гоняя, но всё равно — устал.

– Вот так-то, братцы! Пока мы тут вшей кормим, землицу-то возьмут и поделят без нас! Долой войну! – раздался голос Мишки-обозника.

Громадный красный бант у него на груди выделялся ярким пятном, но в остальном паренёк был бесцветный и тусклый. Расхристанный, небритый, тощий, бледный, разве что только глаза горели, когда опять он на митингах выступал.

– И верно! Миру бы нам! Чего уж там, кончена война! – раздались голоса поддержки то с одной, то с другой стороны.

Табачный дым висел над позициями густым облаком, демаскируя позицию, многие сидели прямо на бруствере, но немец по митингам и солдатским собраниям не стрелял, делом подтверждая лозунги о конце войны. На бруствере, на возвышении, стоял и сам агитатор, так, чтобы все могли его видеть.

– Тикать нам надо, вот что я говорю! – продолжил Мишка. – Брать винтовки и тикать, дома помещика стрелять, пока он себе всю землю-то не захапал!

Фёдор Иванович криво усмехнулся, раскуривая очередную папиросу и выдыхая облако сизого дыма. Попробуй тут тикать, когда все дороги перекрыты, а ударники с пулемётами всех бегунков тут же возвращали на место. Да и вообще, у него в Тобольской губернии и помещиков-то особо не было. Но и ушлых людишек хватало, кто мог бы чужое заграбастать.

– Офицеры не дадут! – обиженно взвыл кто-то из солдат. – Не пустят!

– Эти? Да мы их на штыки! Долго они над нами издевались, теперь наш черёд! Они только и знают, что зуботычины раздавать, мы так тоже умеем! – расхохотался Мишка.

Ни одного офицера на этом митинге не было, да и вообще в полку их осталось мало. Многие переводились в ударные части, некоторым стреляли в спины во время очередных безуспешных атак. Сопляков-прапорщиков хватало, но этих никто не слушал, где вообще видано, чтобы безусый молокосос взрослыми мужиками командовал, пусть даже он в погонах.

Сам Фёдор Иванович за всю службу ни разу по лицу не получал, не за что было, но слышал всякое, да и лично видел пару раз. Дома от батьки больше прилетало, и то — за дело, не просто так.

– Ты, Мишка, в тыл зовешь, дык там ударники сторожат! – выкрикнул кто-то ещё.

Агитатор скривился, как будто заглотил касторки.

– Контра это всё! Контрреволюционеры! Они царя хотят вернуть и помещиков! – выкрикнул он. – Тоже их на штыки надо! Против власти народа они! А кто народ? Мы — народ! Наша теперь власть, верно я говорю, братцы?

– Верно! Правильно говоришь! – подхватили его подпевалы в толпе.

– Как товарищ Ленин говорит, превратить империалистическую войну в гражданскую! Чтоб вместо интересов помещиков за простой народ воевать! – выкрикнул Мишка. – Читали, что в «Окопной правде» написано? Только партия большевиков за мир!

– А я в «Правде» читал, что в большевиках евреи одни! – раздался голос одного из георгиевских кавалеров.

– Неправда это всё! Враньё! – яростно воскликнул Мишка. – Не та это «Правда»!

– Может и ты у нас не Мишка, а Мойша? – хохотнул кто-то.

Попытки агитатора возразить потонули во взрыве хохота.

– Пущай конец покажет! Я слыхал, евреи все обрезанные! – задыхаясь от смеха, выпалил кто-то ещё.

– Не буду я ничего показывать! Вы ж чего, братцы! Это ж я, Мишка, я же свой! – испугался агитатор.

Но, в отличие от многих остальных фронтовиков, он в армии был едва ли полгода, да и те провёл в обозе с лошадьми и телегами, а не с винтовкой и вшами.

– Да где ты свой, крыса тыловая! – крикнул другой ефрейтор-георгиевец. – В обозе брюхо набивал, пока мы тут кровь проливали!

– Держи его! Хватай! – митинг внезапно перерос в нечто иное.

Мишку попытались стянуть с бруствера, ухватили за сапог, но агитатор предпочёл выдернуть ногу из сапога и сломя голову рванул к немецким позициям. Прямо в одном сапоге и грязной портянке, мелькающей, как пародия на белый флаг.

– Да это шпион был! – выкрикнули в толпе.

Кто-то вскинул винтовку, целясь в улепётывающего шпиона, но тут Фёдор Иванович поднялся со своего места, выбрасывая докуренную папиросу.

– Не стреляй. Пусть к хозяевам бежит, – сказал он.

– Старый, они этого шпиона обратно забросят! Не к нам, так к другим! – выдохнул ефрейтор, прижимаясь щекой к вытертому прикладу.

Фёдор Иванович почесал в затылке. Раньше, в начале войны, всё просто было. Вот есть свои, а вот там — враги. Теперь всё перемешалось. С врагами братаются, водку пьют, своим, наоборот, в спину стреляют. И кто здесь на самом деле враг?

– Огонь, – приказал унтер-офицер.

Ефрейтор нажал на спуск, винтовка привычно лягнула его в плечо. На Мишкиной спине расцвёл ещё один красный бант, и он рухнул замертво на нейтральной полосе, перепаханной разрывами снарядов.

С немецкой стороны заработал пулемёт, и все поспешили нырнуть обратно в окоп.

– Так, а дружки его где? – спросил Фёдор Иванович, оглядывая траншею. – Найдите-ка их, братцы, их тоже поспрашивать охота.

Подпевалы куда-то делись, едва только запахло жареным. Возбуждённые митингом солдаты разбежались по траншее в поисках шпионов, многие вспомнили, как шпиономания охватила страну три года назад, в начале войны, когда подозревали всех, чья фамилия хоть как-то походила на немецкую.

Из блиндажа на звуки стрельбы показался командир взвода, прапорщик Опарин, робко выглядывая наружу, как улитка из раковины.

– Товарищи, что случилось? – взволнованно спросил он.

– Шпиона застрелили, господин прапорщик! – радостно выпалил один из бегущих солдат. – Вот дружков его ищем!

Прапорщик Опарин медленно зашёл обратно в блиндаж, покосился на горящую лампадку и размашисто перекрестился.

– Чудны дела Твои, Господи… – выдохнул он.

Последние полгода он провёл в постоянном страхе за свою жизнь, после каждого солдатского митинга ожидая, что к нему придут пьяные комитетчики. Недавний приказ Верховного о запрете митингов и агитации он, конечно, слышал, и даже зачитывал своим подчинённым, но выполняться этот приказ не спешил. Не было пока такой силы, которая могла бы взять и заставить солдат всё это прекратить.

Однако сейчас прапорщик ощутил, как тусклый лучик надежды коснулся его души, словно из-за тёмных беспросветных туч на секунду выглянуло солнце.

Глава 12. Бердичев.

Переговоры затягивались, Филоненко целыми днями просиживал то на телефоне с Петроградом, то в вагоне у Корнилова, раз за разом получая отказ то с одной стороны, то с другой. Генерал твёрдо стоял на своём, Керенский то соглашался, то вновь упорствовал, переобуваясь на лету, а бедолага Филоненко весь извёлся, до хрипоты споря с телефонной трубкой.

Корнилов же заранее готовил приказы и планы, которые должны быть приведены в действие, как только он примет командование. Планы он строил не только военные.

Так, в посёлок Разлив должен будет отправиться отряд надёжных людей, на поиски Ленина и Зиновьева. Как и любой другой ленинградский пионер, Корнилов прекрасно знал, где находится знаменитый шалаш, и кто укрывает в сарае так называемого рабочего Иванова под видом финского крестьянина-косца. Надо успеть, пока Ленин не скрылся в Финляндии, но, насколько генерал мог припомнить, до конца сенокоса Ильич никуда не денется, внимательно следя за ситуацией в Петрограде.

Троцкий сейчас сидел в Крестах, в одиночной камере, бомбардируя письмами, заявлениями и ходатайствами все инстанции, рассылая статьи в газеты и продолжая агитацию прямо из тюрьмы, и Корнилов нешуточно раздумывал отправить к нему агента Меркадера с ледорубом. Вот только провернуть такую операцию будет непросто.

Жаль, местонахождение других большевиков, перешедших теперь в подполье, Корнилов вспомнить не мог, но если получится ликвидировать идейных вдохновителей, то Сталину и Каменеву будет гораздо проще продавить остальных на оборонческую позицию.

Для таких мероприятий нужны собственные спецслужбы. Боевая организация, фанатики, безжалостные и беспринципные, готовые на всё. У правых партий подобных организаций не было, и это хуже, чем преступление, это ошибка. Срочно необходимо претворять в жизнь планы по созданию НРПР и его боевого крыла. Генерал рассчитывал объединить офицерские организации, через Савинкова переманить бывших членов боевого крыла эсеров на свою сторону. А чтобы его не назвали контрой, сатрапом и душителем свободы, зваться это будет Корпусом Стражей Революции.

И поэтому Корнилов, скрепя сердце, всё-таки решил обратиться к Савинкову, понимая, что в одиночку или силами армии провернуть такие схемы у него не получится.

Генералу подали автомобиль, корнет Хаджиев выделил нескольких джигитов для охраны, и в штабе фронта Корнилов вновь встретился с бывшим террористом, чтобы пригласить его прогуляться и побеседовать.

Комиссар фронта на встречу согласился не очень охотно, но всё-таки согласился, и они вдвоём вышли в сад, пройтись по тенистым аллеям подальше от чужих взглядов. Только туркмены, в чьей верности Корнилов не сомневался, шагали чуть позади и стояли на входе.

— Борис Викторович, что вы думаете о сложившейся ситуации? — начал издалека Корнилов.

Если комиссар начнёт увиливать или скажет что-то не то, чего от него ожидает генерал, то он и не станет продолжать эту тему, задумка так и останется всего лишь задумкой.

— Что вы имеете в виду, господин генерал? — хмыкнул Савинков. — Я в курсе ваших переговоров с Керенским, вы об этом? Считаю, что он должен уступить.

— Я о политической ситуации в стране, — пояснил Корнилов.

Савинков помрачнел, поправил фуражку. Они медленно шагали бок о бок по пыльным тропинкам сада, скрываясь в тени деревьев от палящей июльской жары.

— Сложно сказать, — буркнул он.

— Вот именно. Гордиев узел, — сказал генерал. — Но он должен быть распутан. Или разрублен.

— Вы намекаете на военную диктатуру? Армия тогда взбунтуется окончательно, а офицеров поднимут на штыки, — отрезал Савинков. — Более того, в случае вооружённого выступления вы найдёте во мне врага, которого вынуждены будете арестовать. Если сами не будете арестованы мною.

— Я и сам считаю вооружённое выступление губительным для России, — сказал Корнилов. — Я говорю вам о другом. Как вы думаете, что будет с Родиной и Революцией, когда германец прорвёт фронт и выйдет к Петрограду?

— Вы прекрасно знаете мою позицию, — сказал Савинков.

— Пораженческая пропаганда отравляет армию. Нужно обезглавить эту змею, — сказал генерал. — У вас есть верные люди в Петрограде?

Савинков удивлённо взглянул на генерала. Совершенно по-новому.

— Допустим, — произнёс он.

— Мне донесли, что Ленин и Зиновьев скрываются недалеко от Петрограда, в посёлке Разлив, у рабочего Емельянова. Сведения надёжные и точные, точнее быть не может, — сказал Корнилов. — Возможно, они начнут сопротивляться при задержании и будут застрелены при попытке к бегству. А Троцкий после такого горестного известия повесится в одиночной камере.

— То есть, вы считаете, что это решит проблему пораженческой пропаганды? — фыркнул Савинков.

Циничное предложение убийства его нисколько не удивило, и Корнилов ещё раз убедился в том, что бывший эсер-террорист относится к человеческой жизни крайне легкомысленно.

— Отчасти, — сказал Корнилов. — Во всяком случае, её станет меньше. Ведите свою пропаганду, комиссар, надо бороться с противником его же оружием. На моём фронте — пушки и пулемёты, на вашем — печатное слово. Поразить умы иногда лучше, чем убить или ранить.

— Солдаты не слушают никого, кроме тех, кто обещает им землю и мир, — хмуро сказал Савинков.

— И вы обещайте, — пожал плечами генерал. — Делайте упор на то, что мы дерёмся за свою землю, что под германской оккупацией до сих пор значительная часть Родины. Что если мы не будем драться, то придёт германский помещик и плетьми загонит всех в ещё большую кабалу, чем была до этого. Мир возможен только в одном случае, если мы выстоим в драке. Всё остальное это не мир, а позорная капитуляция.

Комиссар молча кивнул. С этими тезисами трудно было не согласиться.

— Ведите пропаганду против германцев и австрийцев тоже. Листовки и всё прочее. Напирайте на то, что при республике живётся лучше, и им тоже следует скинуть кайзера. А для Австро-Венгрии напирайте на национальные разногласия, призывайте чехов, словаков и венгров драться за свою независимость, — сказал Корнилов.

— Кажется, вы хотите превратить комиссаров из наблюдателей от правительства в собственные политические войска, — сказал Савинков.

— Да, хочу, — признался генерал.

Какое-то время они шли молча.

— Борис Викторович, как вы смотрите на то, чтоб создать новую политическую партию? — вдруг спросил Корнилов.

— Что, простите? — удивлённо спросил Савинков.

— Ни одна партия из нынешних не способна на решительные действия, они могут лишь говорить и совещаться, — сказал Корнилов. — В итоге справа голову поднимает контрреволюция, а слева большевики подбивают народ на вооружённое восстание, грозящее превратиться в беспощадный русский бунт. Нужна альтернатива, за которой пойдут люди.

Комиссар снова взглянул на Корнилова блестящими глазами. Жажда власти явно бурлила где-то там, в глубине, а под комиссарской фуражкой вспыхивали и закручивались хитрые коварные планы.

— И какая программа будет у вашей партии? — хмыкнул Савинков.

На этот раз задумался уже Корнилов.

— Народу нужно дать социальные реформы, иначе он возьмёт их сам, и тогда нам всем несдобровать. В первую очередь, земельная, — сказал генерал.

— Про земельную реформу говорят все. Но конкретных решений никто так и не может представить, — сказал комиссар.

— Потому что ситуация чуть сложнее, чем думает обыватель. Большая часть земли в залоге у банков, обеспечивая займы и всё прочее, и если землю просто раздать всем подряд, рухнет финансовая система, — сказал Корнилов, успевший немного изучить этот вопрос. — Чёрный передел это не выход. Нужно распахивать и осваивать новые земли.

— Я понял, — сказал Савинков. — Если ваша партия и правда будет в этом вопросе близка к эсерам, то я готов рассмотреть ваши предложения.

— Слева мы возьмём социальные реформы, давно назревшие. Справа мы возьмём твёрдую власть и защиту частной собственности, — сказал Корнилов. — Народу нужен вождь, который поведёт его вперёд, к светлому будущему.

Савинков хмыкнул.

— И вы видите этим вождём себя? — спросил он.

— Не обязательно, — солгал Корнилов.

Оба понимали, что это лукавство. Они подошли к выходу из сада, где караулил часовой-текинец, гарантируя тайну переговоров.

— Надеюсь, наш разговор останется между нами, — сказал Корнилов, пожимая руку комиссара.

— Разумеется. Надеюсь, это не последняя наша встреча. Нам, кажется, есть о чём поговорить, — сказал Савинков. — А насчёт пораженцев не беспокойтесь. Разберёмся.

Генерал кивнул.

Глава 13. Бердичев — Могилёв.

После четырёх дней переговоров Керенский всё же уступил, и генерал наконец принял пост Верховного Главнокомандующего. Разумеется, прежде, чем отправляться в Могилёв, необходимо было сдать командование фронтом начальнику штаба, то есть, генералу Духонину, и Корнилов снова отправился в город.

Настроение в штабе было приподнятым, каждый встречный генерал или офицер считал своим долгом поздравить Корнилова и выразить свою поддержку. Некоторые молча пожимали генералу руку, некоторые рассыпались в лестных эпитетах, некоторые открыто ругали Керенского, который так долго упирался. По общему настроению штаба можно было решить, что Корнилова поддерживает вся армия целиком, и это немного пьянило его. Волна народной любви поднималась всё выше и выше.

Правые газеты с радостью встречали назначение Корнилова, левые брызгали ядом на контрреволюционера и нового бонапарта, но в целом общество приветствовало его как настоящего героя, фронтовика и умелого полководца, который обязательно наведёт порядок в армии. Люди истосковались по сильной власти, которой в стране не было уже больше двадцати лет.

Про наведение порядка в тылу пока встречались только робкие предположения, но народ всё-таки ждал. Хоть и терпение его подходило к концу.

Участились самозахваты помещичьих земель с полного согласия земельных комитетов, дезертиры наводнили тыл, уголовники, выпущенные из тюрем в начале революции, чувствовали себя хозяевами положения, беспризорники и сироты ютились по чердакам и подвалам. Смутное время, как оно есть, и всё это требовало внимания и решения. Проблем накопилась целая куча ещё при царе, а при Временном правительстве их становилось только больше, потому что никто не осмеливался брать на себя ответственность, лишь перекладывая её друг на друга. Все ждали созыва Учредительного Собрания, но действовать надо было уже сейчас.

Генерал передал Духонину целый пакет распоряжений и приказов, подробно проинструктировав его, как действовать в той или иной ситуации до прибытия нового командующего фронтом. Черемисова всё-таки сняли с должности,военное министерство срочно заменило его генералом Балуевым, но назначение это было поспешное и случайное, и Корнилов предпочёл бы видеть на Юго-Западном фронте именно Деникина, и никого другого. Балуев командовал 11-й армией во время отступления, и она бежала резвее всех, так что особого доверия к нему Корнилов не испытывал.

В остальном же всё шло по плану. Поезд вывели с запасных путей, железнодорожники начали готовить его к отправлению, пока генерал со свитой заканчивал с делами в городе.

Обедать ему пришлось прямо там, в городе, в штабе, в компании Духонина, Голицына, Завойко, Хана и ещё двух полковников. На столе стояла бутылка красного вина, к которой никто не притрагивался, все и так были веселы.

— Позвольте ещё раз поздравить вас, Лавр Георгиевич! — высоким тенором произнёс Духонин.

— Благодарю, Николай Николаевич, — кивнул Корнилов.

Сам же при этом он подумал о том, что если ход истории не удастся вытащить из намеченной колеи, такие же поздравления будет принимать сам Духонин, и финал этого назначения ему не понравится.

— Надеемся и ждём, Ваше Высокопревосходительство, что в армии и тылу наконец-то будет наведён порядок в самом скором времени, — произнёс полковник Лебедев. — Все офицеры за вас.

Корнилов благодарно кивнул. Вот, кстати, и оплот контрреволюции, привыкший насаждать дисциплину зуботычинами и порками, неспособный проявить в этом деле фантазию и смекалку. Военная косточка, деревянный по пояс лампасный дегенерат. Но придётся опираться и на таких, главное, держать их подальше от действительно важных направлений.

Союз офицеров армии и флота, в который входил Лебедев и от имени которого сейчас говорил, созданный сразу после Февральской революции, был совершенно аполитичной структурой, что в условиях Смутного времени было совершенно глупо. Этот союз в итоге выступал чем-то вроде клуба по интересам, пионерского кружка, в котором дети собирают гербарии, и реальной силой не обладал. Большинство офицеров, особенно кадровых, продолжало считать, что армия должна оставаться вне политики, и что бесчестно смешивать политику и армию. Те же офицеры, которые пришли в армию из вольноопределяющихся, прапорщики, унтер-офицеры, с армией связанные исключительно по воле случая, так не считали, и часто входили в солдатские комитеты и являлись членами партий, как тот же прапорщик Крыленко.

Хотя и некоторые старшие офицеры и даже генералы вроде Черемисова, сочувствовали левым партиям и активно помогали разложению фронта. Таких вредителей необходимо было убирать как можно скорее. Оппортунисты вроде Брусилова, готовые услужить и нашим, и вашим, тоже скорее вредили, чем помогали, такие кадры чутко держали нос по ветру и переобувались в прыжке, стоило только политической ситуации немного измениться.

Впрочем, новоиспечённый Верховный за обедом предпочитал не думать о таком, наоборот, он решил позволить себе немного расслабиться и отдохнуть перед тем, как ехать в Ставку и с головой погружаться в работу. Как раз там, в Могилёве, его ждут настоящие авгиевы конюшни.

— Господа, господа! Послушайте презабавнейший анекдот! — воскликнул полковник Голицын.

— Извольте! Просим! — наперебой заголосили остальные.

— На скачках. Один другому. Не можете ли вы одолжить мне рубль на ставку? В долг дать не могу, а если как нищему — извольте! — сдерживая хохот, произнёс Голицын.

Грянул взрыв смеха, Духонин даже хлопнул себя по коленке, Завойко хихикал, прикрываясь салфеткой. Корнилов тоже сделал вид, будто ему смешно, хотя он и не понял, в чём, собственно, юмор.

Генерал тут же вспомнил несколько анекдотов про поручика Ржевского, но рассказывать не стал, предпочитая слушать рассказ полковника Лебедева про то, как на фронте он разгонял братания пулемётным огнём поверх голов.

Вскоре обед кончился, и Верховный отправился снова сдавать дела Духонину. Вообще, он надеялся снова встретить Савинкова в штабе фронта, но комиссар по какой-то причине спешно уехал в Петроград, и Корнилов очень надеялся, что тот не забудет их разговор в саду. Можно было бы телеграфировать в Петроград местоположение Ленина, но это было опасно, на телеграфе могли работать большевики или им сочувствующие, а насчёт шифра договориться они не успели.

Так что, распрощавшись со штабом Юго-Западного фронта, Верховный Главнокомандующий вернулся вечером на вокзал и приказал готовить поезд к отправке в Могилёв. Ставка ждала его прибытия, уже пятого главковерха за три года войны. Возможно, кто-то держал пари, сколько на этом посту продержится Корнилов, но генерал, получив реальную власть в свои руки, ни за что не собирался выпускать её.

Сейчас, когда у него появилась реальная возможность влиять на политику страны, когда он из простого генерала стал Верховным Главнокомандующим воюющей страны, он мог достичь таких вершин власти, какие ему раньше и не снились. Нужно всего лишь подвинуть масона Керенского, который точно так же цепляется за власть любыми способами, и в этом они чем-то были похожи. Только у Корнилова, кроме послезнания, имелось ещё одно очень важное преимущество. За ним стояла реальная сила, и на армейских штыках можно будет добиться любых условий.

Собственно, препятствий на пути к власти оставалось ровно три. Сам Керенский во главе военного министерства, Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, и окончательно разложившийся и распропагандированный Петроградский гарнизон, готовый на всё, лишь бы не отправляться на фронт. Осталось только устранить все три помехи, и дело в шляпе.

Поезд отправился ночью, стуча колёсами, а за окном, стоило только отъехать от Бердичева, царила непроглядная тьма. Корнилов не спал. Ему было не до сна, не только потому что немец рвался к Риге, но и потому что генерал знал наверняка. Керенский уже строит планы, как снять его с должности, на которую только что назначил.

Глава 14. В поезде.

За окном проносились зелёные пейзажи Полесья, поезд нёсся к Ставке без остановок и передышек, оставляя за собой только высокий столб пыли, выгоревшей на летнем солнцепёке.

Корнилову теперь тоже нужно было спешить. Промедление означало для него отставку, короткую агонию, возможно, с попыткой мятежа, и смерть. Сначала смерть как политика, а потом и реальная, от пули или бомбы на каком-нибудь из фронтов Гражданской войны.

Но отставка могла грозить и в том случае, если он привлечёт слишком много внимания к своей персоне резкими и решительными действиями. Керенский, кокаинист и параноик, мог выкинуть любой фортель, обладая властью, которую не мог потянуть, и танцуя на углях между Петросоветом и Временным правительством. Стремясь угодить и нашим, и вашим, «гений русской свободы», как его величали газеты ещё в марте, метался от одних к другим, и успел наломать немало дров своими сумбурными и половинчатыми решениями.

Так что Корнилову при всём этом следовало быть осторожным. На краю сознания назойливой мухой вертелась мысль организовать убийство ещё и Керенского, но это был не выход. Керенский пока что был популярен в народе, и существовал риск, что убийство сделает из него мученика. А если причастность Корнилова и армии к этому убийству просочится куда-то, то это будет мгновенная смерть. Лучше будет облить его грязью с головы до ног, уничтожить его политическую карьеру, а значит, Л. Железному, известному любителю рыться в грязном белье политиков, снова пора выйти на сцену.

Корнилов снова взялся за печатную машинку, вспоминая все самые жёлтые и грязные слухи и исторические анекдоты.

Керенский — герой революции или проходимец у власти?

Александр Фёдорович Керенский. Калиф на час, ловко пользующийся любовью толпы, переехал в Зимний дворец, где теперь почивает на простынях вчерашней императрицы Александры Фёдоровны и покуривает царские папиросы, пока простой солдат, завшивленный и грязный, вынужден сидеть в сыром окопе, ожидая, когда Керенский вновь пошлёт его в наступление по указке английского посольства. Горлопан и демагог, адвокат, привычный к тому, чтобы защищать любые тезисы, которые ему выгодны, умело манипулирует толпой на митингах, театральными жестами и риторическими приёмами вызывая к себе доверие, но взгляните, способен ли он управлять государством?

Кокаинист, законченный наркоман, мозги которого сгорели под воздействием белого порошка, принимает решения, непонятные даже ему самому в те редкие моменты, когда сознание проясняется от наркотического угара, и Керенский мечется от одних решений к абсолютно противоположным, удивляя и своих немногочисленных союзников, и своих врагов.

Масон, секретарь Верховного совета ложи Великого Востока народов России, он стал участником этого тайного общества ещё до Революции, общества, в котором враги России строят свои коварные планы по разрушению нашей Отчизны. Не удивлюсь, если в этой масонской ложе они пьют кровь христианских младенцев! Глядя на политику Керенского, нетрудно такое представить!

Керенский с упорством барана собирает министерские портфели, сосредотачивая власть в своих трясущихся от кокаиновой ломки руках. Власть, которой он даже не может распорядиться! Кажется, в нашей стране кто-то возомнил себя Наполеоном Бонапартом, вот только если Первый консул Франции был исключительно сильной личностью, боевым генералом, привыкшим командовать и управлять, то Керенский — всего лишь проныра-адвокат, привыкший извиваться ужом и плести интриги! Керенский боится опасности и сбежит с поля боя, переодевшись женщиной, стоит только пушкам громыхнуть где-то за горизонтом!

Никто не может предугадать следующий шаг Керенского, какой фортель выкинет его затуманенный кокаином разум, и чей министерский портфель он заберёт следующим. А может быть, и не только министерский. Керенский, всю свою жизнь презиравший армию и «солдатчину», надел фуражку и военный френч, становясь похожим на шофёра, ради того, чтобы обрести авторитет в воюющей армии. А может быть, и ради того, чтобы поиграть в солдатики самому, посылая в мясорубку Июньского наступления солдат, которые могли бы оборонять родную землю и Революцию. И к чему привело это наступление?

Думайте.

Л. Железный

Корнилов извлёк лист из печатной машинки, снова пробежался глазами по строчкам, хищно прищуривая раскосые глаза. Некоторые обороты и эпитеты казались до боли знакомыми. Жаль, конечно, что историю с переодеванием в сестру милосердия и бегство из Зимнего сюда толком не приплести, потому что она ещё не случилась. Она, конечно, не случалась и в реальности, но подобные мифы чрезвычайно живучи, и советские пропагандисты этим слухом окончательно уничтожили политическую карьеру Керенского.

Вот с этой статейкой нужно быть осторожным, её герой будет рыть достаточно глубоко в поисках автора, бросит все силы на то, чтобы отыскать клеветника.

Ещё один минус — так это то, что пустить по ноздре понюшку кокаина позволяли себе вообще все, от простого матроса до почтенного министра, употребление никак не порицалось. Сухой закон, введённый царём с началом войны, абсолютно глупый и бесполезный, привёл к разгулу наркомании и сокращениям доходов казны. Зато в Петрограде матросы и рабочие спокойно пили «балтийский чай» из чудовищной смеси денатурата и кокаина, а потом шли громить лавки и полицейские участки. Корнилову вспомнилась ещё одна попытка ввести сухой закон, тоже окончившаяся разрушением государства, и он нахмурился. Один раз может быть случайностью, но два это уже закономерность.

Ещё и немецкие агенты, зовущие иванов брататься, обязательно брали с собой колбасу и шнапс, и русские солдаты охотно шли на дармовую выпивку. Вот только шнапс немцы брали не по широте душевной, а по директиве штаба, ещё и спрашивали у наивных русских: «Скажи, Иван, не скинули вы ещё ваше Временное правительство?». Совпадение? Не думаю, как сказал бы один из пропагандистов.

А обвинения в кокаиновой зависимости сейчас немногим серьёзнее обвинения в чрезмерном курении табака. Некоторые врачи, конечно, били тревогу, но так или иначе, кокаин можно было отыскать в любой пудренице. Корнилов твёрдо намеревался это изменить.

Даже в штабе фронта Корнилов несколько раз замечал бледных и возбуждённых офицеров, шмыгающих носом. И это в глухой провинции, далеко от любых каналов сбыта. Что тогда говорить о столице, наводнённой теперь контрабандой? Ситуация требовала хоть какого-то выхода, и генерал решил тут же издать приказ о запрете употребления кокаина в войсках и на флоте. Мёртвому припарка, разумеется, как нюхали, так и будут нюхать, но этим приказом Корнилов надеялся хоть как-то снизить масштабы бедствия. Весь порошок, найденный в войсках, должен быть уничтожен на месте.

Вместо него лучше было бы ввести фронтовые сто грамм, но в текущей ситуации это невозможно. Сухой закон пока ещё действует. Придётся как-то импровизировать.

И если в армии ещё хоть как-то можно было наладить дисциплину с помощью ударных частей, военно-полевых судов и прочих жёстких мер, то флот оставался анархистской вольницей, а офицеры на кораблях жили фактически как пленники, которых в любой момент по решению митинга могут застрелить. Особенно Балтийский флот и крепость Кронштадт, абсолютно неуправляемые, существовали как-то вообще параллельно всему происходящему и не подчиняясь ни Петросовету, ни правительству, ни Главнокомандующему.

На флоте всегда восстания вспыхивали первыми, не только в России, но и во многих других странах. А наш флот, бездействовавший всё последнее время, разложился гораздо раньше армии, и теперь представлял куда большую угрозу не для немца, а для своих же сограждан, и матросы-балтийцы скорее держали вооружённый нейтралитет с правительством, даже и не думая подчиняться. С этим тоже нужно было что-то делать, но до прибытия в Петроград сделать с ними ничего не получится. С Кронштадтом придётся разговаривать силой оружия, почуявшие свою безнаказанность накокаиненные моряки просто так не уступят.

Всё это, как водится, нужно было решать как можно скорее, и Корнилов устало вздохнул, перечитывая получившийся приказ. Проблему флота придётся отложить на попозже. Ещё один матросский бунт ему совсем ни к чему.

Глава 15. Могилёв.

Поезд приближался к Могилёву, за окном мелькали деревушки и станционные здания. Генерал переоделся в парадный мундир, текинцы, которым он приказал сопровождать его на вокзале, спешно приводили себя в порядок. Все излучали радость и нетерпение, всем хотелось поскорее прибыть в Ставку, один только Хан мрачно ходил по вагону, проверяя снаряжение своих подчинённых.

Под звуки оркестра поезд мягко остановился, на площадке вагона под восторженные крики тысячной толпы показался генерал Корнилов. Экзальтированные барышни падали в обморок, вагон забрасывали цветами, горожане кричали «ура» и аплодировали, заглушая даже звуки военного марша. Приём самый что ни на есть тёплый.

Генерал поднял руку в знак приветствия.

— Да здравствует народный герой! Да здравствует Верховный главнокомандующий генерал Корнилов! — кричали из толпы.

Надежды и чаяния народа теперь связывали с ним, все ждали, что новый Верховный теперь наведёт порядок железной рукой.

Корнилов принял рапорт от почётного караула Георгиевского полка, взглянул на строй георгиевских кавалеров, проходящих по перрону маршем, и отправился к автомобилю, тоже усыпанному цветами.

— Цветы убрать, — распорядился Корнилов. — Я не актриса театра, а боевой генерал.

На мгновение он подумал, что было бы неплохо толкнуть речь, но это, в конце концов, провинциальный Могилёв, а не Финляндский вокзал Петрограда, и Верховный молча устроился на заднем сиденье автомобиля. Рядом уселся Голицын, захлопнул дверь, отдал лежавшие в машине цветы одному из текинцев, и автомобиль, медленно рассекая толпу, поехал к Ставке.

Полукруглое двухэтажное здание бывшего губернаторского дома, в котором ещё недавно жил царь Николай, ничем особенным не выделялось, кроме усиленного караула георгиевцев по периметру и шлагбаума на въезде. Здесь, к удовольствию Корнилова, никакой торжественной встречи организовывать не стали, возможно, вести из Бердичева были восприняты здесь правильным образом.

Возможно, это было нарушением традиций, протокола и прочих ритуалов, устоявшихся за долгие годы, но Корнилов таким образом показывал, что намерен усердно работать, а не тратить время на парады и построения, чего и требовал от подчинённых. Просто часть нового имиджа, который он тщательно выстраивал в войсках.

В Ставке его встретили так же тепло, как и на вокзале, начальник штаба генерал Лукомский, генерал-квартирмейстеры Романовский и Плющик-Плющевский, и прочие штабные чины вроде коменданта Ставки, тут же заверяя нового главковерха в своей лояльности. Кого-то, как генерала Романовского, Верховный знал раньше, и воспоминания о совместной службе всплывали разрозненными фрагментами, кого-то, как Лукомского, видел впервые, но внутренняя чуйка говорила, что его и в самом деле рады видеть на месте главнокомандующего.

Выслушав доклады, Верховный отправился на второй этаж, занимать одну из свободных комнат. Жить ему пока предстояло здесь же, в губернаторском доме, как и всем прежним главковерхам, и генерал без всякого стеснения занял ту же комнату, что занимал до него Брусилов.

В целом вопросы вызывали только нынешние часовые из георгиевцев, в отличие от офицеров и генералов, глядевшие на Корнилова со смесью подозрения и недоверия. А значит, охрана из них получится не самая надёжная.

— Владимир Васильевич, — подозвав к себе Голицына, тихо произнёс генерал. — Распорядитесь, чтобы внутреннюю службу отныне несли текинцы. Георгиевский полк тоже остаётся, но будет нести внешнюю охрану.

— Есть, Ваше Высокопревосходительство, — козырнул полковник, тотчас же отправляясь обратно на вокзал.

Город кишел шпионами, словно дворовая собака — блохами, и надеяться на верность Георгиевского полка было нельзя, а вот в туркменах Корнилов был уверен на все сто процентов, успев за эти дни убедиться в их преданности.

Здесь же, в губернаторском доме, разместилась и семья Корнилова, хотя виделся с ними генерал всё равно нечасто, больше погружаясь в работу и предпочитая общаться с Голицыным, Завойко или Ханом.

А работы был непочатый край. Впрочем, привычный к подобному режиму Корнилов усердно трудился на благо Родины что сейчас, что раньше, и трудности его не пугали. Центр общественной и политической жизни плавно смещался из Петрограда в Могилёв.

Однако время в провинциальном Могилёве по-прежнему текло медленно и неторопливо, подчиняя себе образы жизни всех тех, кто приезжал сюда по службе. Генералы, офицеры, иностранные военные атташе, дипломаты, визитёры из Петрограда, все вынуждены были подстраиваться под размеренный темп местной жизни, и это несколько затрудняло дело. Нет, службу в Ставке несли круглосуточно, и телеграф отстукивал без перерывов, но донесения с фронтов Верховный получал всего дважды в день, в виде отчётов начштаба и генерал-квартирмейстера, чего в нынешней критической ситуации явно было недостаточно.

Из окон губернаторского дома открывался чудесный вид на извилистое течение Днепра, а на другом берегу виднелась какая-то деревня. Вот только любоваться видами Корнилову оказалось совершенно некогда. На следующий же день после его прибытия его аудиенции попросили офицеры Генштаба, сплошь участники монархических организаций, различных союзов, черносотенных объединений и тайных обществ.

Завойко оказался хорошо знаком со многими из них, чему генерал вовсе не удивился, и адъютант убедил его выделить хотя бы полчаса на встречу с ними. Именовалось это сборище Главным комитетом офицерского союза, обреталось при Ставке и функции исполняло в целом декоративные, как и многие другие общественные организации этого времени. Влияния на реальную политику этот комитет имел не больше, чем какое-нибудь общество любителей луковых оладий.

Так что генерал принял их достаточно неохотно, хоть и постарался этого не показывать. В офицерской столовой, где они собрались, Корнилову сначала пришлось долго выслушивать хвалебные речи в свою честь, прежде, чем хоть кто-то перешёл ближе к делу.

— Родина в опасности, — произнёс знакомый уже полковник Лебедев.

Эти слова звучали теперь настолько часто, что приелись и завязли в зубах, теряя свой первоначальный смысл, как теряет свою силу революционный лозунг спустя многие годы после революции. Если раньше эти слова и могли всколыхнуть чьи-то чувства, то теперь, слыша это из раза в раз, многие оставались равнодушными.

— Мы все надеемся только на вас, Ваше Высокопревосходительство, — произнёс полковник Новосильцов, дородный и статный, бывший до войны депутатом от партии кадетов. — Только твёрдая власть способна спасти Россию.

Корнилов, прищурив глаза, посмотрел на него. Ему почти открыто предлагали диктатуру. Завойко, сидевший за одним столом с ними, кивнул каким-то собственным мыслям, остальные офицеры тихо загудели, выражая согласие, хотя Корнилов знал наверняка, что многие из них до сих пор тайно лелеют надежду восстановить монархию. Верховный побарабанил пальцами по столу, раздумывая над ответом. Нужно быть осторожным и в словах, и в действиях, среди этих офицеров наверняка есть и те, которые охотно сотрудничают с Временным правительством, лишь прикидываясь его непримиримым врагом.

— Я уже слышал речи о директории или диктатуре, — задумчиво сказал генерал. — Но власть, пришедшая на штыках, впоследствии только на штыках и держится. Вы понимаете, что это значит?

Офицеры закивали.

— Ради спасения Отчизны я готов на всё, но только если Отчизна позовёт, — продолжил Корнилов. — Вся Отчизна.

Он надеялся, что этот достаточно жирный намёк будет воспринят правильно. На переворот, вооружённое восстание или даже на обыкновенную пропаганду нужны были деньги, и Завойко старался изо всех сил, выбивая средства из крупных промышленников и финансистов, запугивая их грядущей национализацией, погромами и прочими ужасами красного террора, чтобы те поддержали Корнилова. У адъютанта фантазия работала очень хорошо, а уж после подробных инструкций генерала он просто фонтанировал идеями о том, как половчее убедить того или иного магната поддержать их дело крупным пожертвованием.

— Она позовёт, — заверил Новосильцов.

Глава 16. Могилёв.

Очень скоро в Ставку прибыл комиссар Филоненко, очевидно, назначенный правительством для того, чтобы приглядывать за Верховным, и тут же принялся разнюхивать везде следы контрреволюции.

Ещё и от Савинкова пришло требование отослать Василия Завойко из Ставки, что позволило Корнилову со спокойной душой отправить адъютанта в Москву, на встречу с тамошними олигархами Рябушинским и Второвым. Насчёт скрывающихся большевиков Савинков хранил молчание, и генерал начал жалеть, что вообще рассказал ему про этих «финских косцов». Лучше было бы отправить туда своих собственных людей и провернуть всё по-тихому.

В Могилёве и раньше крутились разного рода авантюристы, прожектёры и полусумасшедшие спасители нации, но теперь их количество начало превышать все разумные пределы. Все пытались пробиться на приём к Верховному, предложить свои безумные идеи вроде какой-нибудь чудо-пушки или дополнительной мобилизации, но даже если им удавалось пройти каким-то образом сквозь заслон из георгиевцев, то внутри охрану несли туркмены, которым был дан приказ заворачивать всех, даже если человек представлялся родным братом Корнилова.

Вместо того, чтобы тратить время на всяческих проходимцев, Верховный Главнокомандующий работал, не покладая рук, в режиме бешеного принтера издавая всё новые и новые приказы, которые, по его мнению, должны были исправить ситуацию на фронтах.

Почти всех командующих фронтами Корнилов заменил согласно своему разумению, хотя вернуть Юденича на Кавказский фронт не удалось, правительство воспротивилось изо всех сил. Вместо него пришлось назначить генерала Май-Маевского, против которого министерство возражать не стало. На Северный фронт получилось протолкнуть Каледина, на Юго-Западный — генерала Деникина, но поставить Маркова во главе Западного фронта тоже не получилось, его кандидатуру сходу отвергли по причине «молодости и неопытности». Барона Врангеля, который был всего лишь генерал-майором, туда тоже никак не получалось поставить, штабные интриганы сразу же начали бы распускать слухи, что Верховный тащит наверх свою клику с Юго-Западного фронта. Пришлось назначать на Западный фронт Клембовского, который до этого командовал на Северном.

Хотя бы в этом историю удалось перевести на другие рельсы, пусть даже с неизвестным пока результатом. Ему нужны были надёжные и твёрдые генералы, не боящиеся ответственности за жёсткие решения, потому как фронт продолжал сыпаться, а русская армия продолжала отступать. Возможно, эти назначения подействуют с точностью до наоборот, ещё сильнее разваливая армию, которая осмелится на вооружённый бунт как противодействие жёстким мерам, но Корнилов надеялся, что этого не произойдёт.

Солдатская масса его недолюбливала, это он прекрасно понимал, и многие генералы, предпочитающие заигрывать с комитетами, разделяли это мнение, уповая на революционную сознательность простого солдата. Однако Верховный знал, во что выльется потакание комитетам и демократизация. В конце концов, даже Троцкому для восстановления дисциплины в РККА пришлось использовать заградотряды и децимации.

Поэтому Корнилов сразу взял курс на восстановление дисциплины не только в окопах, но и в тылу, среди запасных батальонов и на железной дороге. Ещё одной крупной, если не самой главной, промашкой прежнего руководства он считал тот факт, что отправка на фронт здесь считалась наказанием для солдата. Неудивительно, что с фронта массово бежали, а эшелоны с пополнением приходили пустыми, потому что солдаты дезертировали, не успевая даже добраться до расположения части. Поэтому генерал распорядился создать железнодорожные и строительные части, в которые и намеревался отправлять бунтовщиков. Чтобы их оружием становились лопаты и ломы, а не винтовки и пулемёты, а тяжёлая каторжная работа начисто отбивала все крамольные мысли. Чтобы в армии появились места пострашнее фронта, потому как сейчас сидящему в окопе солдату терять было уже нечего.

Вместе с этим Корнилов запустил масштабные проверки в службе тыла, чтобы именно оттуда набрать первых кандидатов в штрафники. Ещё и ввёл равную ответственность за преступления для солдат и офицеров, так что копать будущий Беломорканал мог отправиться кто угодно. Туда же будут отправляться и не желающие ехать на фронт запасники, чтобы у них была альтернатива — фронт, почёт и уважение или же тяжёлый труд на благо Родины.

Комитеты и политическая агитация среди солдат были запрещены одним из первых приказов Верховного, меры, принятые на Юго-Западном фронте, теперь распространялись на всю действующую армию. Пришлось, правда, опять идти на компромисс с правительством, сохранив комитеты на уровне рот и ограничив их поле деятельности исключительно культурными и хозяйственными вопросами. Однако митинговать и обсуждать приказы командования всё равно запрещалось.

Каждый день в Ставке проходили совещания, как с армейскими чинами, так и гражданскими, как, например, с министром путей сообщения и министром продовольствия. Снабжение в действующей армии хромало на обе ноги, и Корнилов требовал навести порядок на железной дороге. По его мнению, дисциплина в тылу и на железной дороге должна была быть установлена такая же строгая, как и на фронте.

Вот только задача осложнялась тем, что для распространения подобных мер на тыл, железную дорогу, военные предприятия и вообще за пределы армии необходимо было согласие правительства. То есть, все эти непопулярные меры должен был утвердить Керенский, тем самым снова демонстрируя свою слабость и подчиняясь главковерху. И это уже было поле интриг, а не поле битвы.

Так что генерал ожидал ожесточённого сопротивления со стороны Керенского, который всеми способами будет затягивать дело. Значит, Верховному необходим мощный союзник в правительстве, и таким мог бы выступить Савинков, перешедший теперь на должность в военном министерстве, но доверия он не вызывал.

В составе Временного правительства вообще не было никого, кто вызывал бы хоть какое-то доверие. Более того, Корнилов подозревал, что среди нынешних министров есть и немецкие, и английские шпионы, и это его не на шутку тревожило. Подобные кадры, конечно, имелись и в той России, которую Корнилов знал сто лет спустя, но там они все находились под колпаком контрразведки. Здесь же контрразведка хоть и арестовывала регулярно членов Петросовета (которых тут же освобождал из-под стражи Керенский), дотянуться до министров она всё же не могла.

Значит, опираться придётся всё-таки на Савинкова, который и сам ведёт собственную игру. Этот усатый жук мог воткнуть нож в спину с равной вероятностью и Корнилову, и Керенскому, в зависимости от политического момента, и всецело полагаться только на него было нельзя. Ситуация вообще напоминала Корнилову мексиканскую дуэль или скорпионов, запертых в банке. Каждый из них троих уравновешивал эту ось, и стоит лишь чуть-чуть нарушиться сложившемуся хрупкому равновесию, как вниз полетят все трое.

Вот только у Верховного Главнокомандующего имелось несколько важных преимуществ. За ним стояло высшее командование и армия, пусть не вся, но довольно большая её часть. И в политических кругах его считали недалёким сапогом, этаким болваном в фуражке, честным и прямым, как солдатский штык. До недавнего времени, пожалуй, именно так оно и было.

Зато теперь он окружал себя верными людьми и готовил почву для будущего захвата власти, стараясь оставаться в тени. Не все, впрочем, решались поддержать Верховного делом, а не только словом. Полковник Дроздовский, например, наотрез отказался покидать фронт и поступать в распоряжение Верховного, а приказывать и насильно переводить его в распоряжение Ставки Корнилов не стал. Понимал, что убеждённый монархист Дроздовский до сих пор считает его революционером и нарушителем присяги.

Даже Хан, по-собачьи преданный Корнилову, подал вдруг прошение вернуться в полк, и его пришлось вызвать на разговор.

— Ваше Высокопревосходительство! Желаю дать возможность и другим офицерам полка послужить вам, — произнёс корнет, вытягиваясь смирно перед генералом и присутствовавшим тут же полковником Голицыным.

Корнилов взял рапорт, поданный им, и медленными чёткими движениями порвал его на аккуратные ровные клочки.

— Нет, Хан, кроме вас я не желаю никого видеть на этом посту. Я вам верю. А если вы верите мне, то прошу вас остаться и продолжить службу, — сказал Верховный. — Владимир Васильевич, ради Бога, узнайте, не обидел ли кто нашего Хана? Вас ведь никто не обидел?

— Никак нет, Ваше Высокопревосходительство, — ответил корнет.

Генерал кивнул.

— Там, — он указал рукой за окно в сторону Петрограда. — Там сидят правители России и торгуются между собой. У них нет ни капли мужества и силы... Они губят Россию. Время не терпит, а они всё разговаривают!

Голицын задумчиво кивнул, корнет набрал воздуха в грудь, будто всхлипывая или желая что-то сказать, но промолчал.

— Мне кажется, Хан, с этими господами без крутых мер не обойдёмся! — сказал Корнилов.

Глава 17. Могилёв — Петроград.

В ночь на третье августа Верховный Главнокомандующий выехал в Петроград. Протолкнуть весь этот пакет нововведений мог только он сам лично, даже самый ловкий дипломат не смог бы сделать это вместо него. Необходимым авторитетом обладал только сам Верховный.

Поэтому поезд снова вывели на пути, подготовили к отправке, и Корнилов с небольшой свитой выехал на вокзал. Поездка предстояла короткая, туда и обратно, и генерал даже не стал брать с собой семью. Полковник Голицын, корнет Хаджиев со своими джигитами, генералы Романовский и Плющевский со своими адъютантами. Напросился ещё и Филоненко, и его тоже пришлось взять, больше для того, чтобы он сам находился под присмотром и не напрягал Ставку своими расследованиями.

Комиссар и без того уже что-то успел накопать на одного из генералов, якобы раскрыв «монархический заговор» и послав Савинкову шифрованную телеграмму про то, что «конь бледный близко». Очевидно, Филоненко находился здесь лишь для того, чтобы служить глазами и ушами Савинкова, который вёл собственную игру. Сам по себе Филоненко был человеком пустым и бездарным. Революция часто возносит наверх посредственностей, как поднимающаяся пена, которая быстро спадает, стоит только революционному угару немного затихнуть. Разумеется, никакого монархического заговора Филоненко раскрыть не мог.

Многие генералы и офицеры вообще не скрывали своих взглядов и открыто говорили о них, в том числе монархисты. Вот только бессмысленность заговоров удерживала их от каких-то реальных действий гораздо лучше, чем возможное наказание, и никто в Ставке даже не пытался строить планы по возвращению монарха на престол. Настоящие заговорщики предпочитали помалкивать.

Корнилов расположился в своём вагоне, наслаждаясь тем состоянием, которое может быть только когда ты находишься один в поезде, тишину взрезает только ритмичный стук колёс, а за окном серыми тенями пробегают станционные здания и разрозненные деревни.

— Так, что тут у нас, — пробормотал он себе под нос, в свете керосиновой лампы начиная разбирать свежие газеты, и правые, и левые.

Генерал предпочитал самостоятельно держать руку на пульсе, а не довольствоваться докладными записками и краткими выжимками.

Статья Л. Железного про Керенского на этот раз вышла сразу в нескольких газетах, и что казалось удивительнее всего, никакой полемики не вызвала, в отличие от первой. Будто бы все молча соглашались с тем, что в ней было написано. Керенский стремительно терял популярность и в народе, и в правящих кругах.

Зато Корнилов продолжал её набирать изо дня в день. Рупор пропаганды звучал всё громче, Завойко времени даром не терял. Даже какие-то промахи Верховного подавались общественности под соусом «царь хороший, бояре плохие», и это, кажется, работало.

Руки чесались написать ещё одну какую-нибудь статью, но генерал понимал, что ещё не время. Слишком частое появление Железного на первых полосах чревато проблемами, и в первую очередь возможным раскрытием инкогнито, если кто-нибудь копнёт достаточно глубоко и сопоставит маршрут поезда Корнилова и почтовые станции, из которых поступали эти статьи. В первую очередь, конечно, подумают на Завойко, который и сам пописывал для газет, но его высокопарный стиль и рублёный стиль Железного различались так сильно, что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это писал не Завойко.

Так что Корнилов отложил газеты, зевнул и погасил керосинку, укладываясь спать. Утром он будет в Петрограде, и вообще он предпочёл бы войти туда с несколькими полками верных солдат, чтобы выкинуть к чёртовой матери это Временное правительство, разогнать Петросовет и установить твёрдую власть. Но это был рискованный шаг, который ознаменует начало Гражданской войны, а именно её Корнилов всеми способами хотел избежать.

Пробуждение вышло не самым приятным. Поезд тряхнуло, пронзительно завизжали тормоза, генерал едва не свалился со своей полки. Неприятный запах горелых тормозных колодок повис в воздухе.

Корнилов выглянул в окно. Они остановились где-то поблизости от Петрограда. Каким-то неведомым образом на пути паровоза оказалась вагонетка со шпалами, а машинист спросонья не успел заметить её вовремя, из-за чего и произошло столкновение. О том, что могло случиться, если бы это была вагонетка со взрывчаткой, Корнилов старался не думать.

Вдоль поезда бегали встревоженные текинцы с винтовками, железнодорожники пытались устранить препятствие как можно скорее. Корнилов вздохнул и устало откинулся назад на спинку сиденья. Вовремя теперь поезд точно не прибудет.

В двери купе тихонько постучали, Хан осторожно поинтересовался, всё ли в порядке.

— Да-да, всё нормально, — отозвался Верховный.

Часы показывали полпятого утра, и Лавр Георгиевич решил больше не ложиться, а лучше заняться работой. Он потребовал чаю, заправил постель и уселся за стол, заваленный документами, как в дверь снова постучали.

На этот раз в купе Верховного заявился комиссар Филоненко, и генерал согласился его принять.

— Доброго утра, Лавр Георгиевич! — поздоровался комиссар.

Генерал, не скрывая кислой мины, поглядел за окно, где продолжали суетиться железнодорожники. Поезд всё ещё стоял, и они опаздывали.

— Доброго? — хмыкнул он.

Филоненко понял, что ляпнул не то, и поспешил перейти к делу, протягивая генералу тоненькую папку с бумагами.

— Ознакомился с вашей программой, — заявил он.

Корнилов, не раскрывая, положил папку на стол. Содержание он знал и так, практически наизусть.

— И что думаете по этому поводу? — спросил он.

— Крайне реакционная! — заявил комиссар. — Меры, возможно, и верные, но сам текст составлен неудачно.

— Объяснитесь, — нахмурился Верховный.

— Составлено так, будто вы намереваетесь вернуть страну к старым порядкам! Причём даже... Как бы сказать... Ко временам Николая Палкина, а не Николая Второго, — сказал Филоненко.

— Что за вздор, — фыркнул генерал. — Вы не военный, Филоненко, вы не знаете русского солдата. Только думаете, что знаете.

Комиссар весь подобрался, взглянул свысока на сидящего за столом Корнилова, дёрнул выбритым подбородком, уязвлённый этими словами.

— Знаете ли, Лавр Георгиевич, — произнёс он. — Я уже три года на фронте.

Верховный только усмехнулся.

— А я — всю жизнь, — сказал генерал.

Филоненко протянул руку к столу и забрал папку обратно.

— Я сообщу об этом Борису Викторовичу, — холодно произнёс он. — Ещё раз повторюсь, меры эти — крайне реакционные. Правительство будет вынуждено их отклонить, как не соответствующие революционной законности.

Лавр Георгиевич пожал плечами. Да, Филоненко мог навредить, но репутация пустобреха вилась за ним устойчивым шлейфом, и воспринимать его угрозы всерьёз не получалось.

Комиссар попрощался и вышел, едва не хлопнув дверью, невооружённым взглядом было видно, как он раздражён, зато сам Корнилов сохранял ледяное спокойствие.В чём-то комиссар, конечно, был прав, программа выводила армию и тыл из состояния революционной вседозволенности и силой насаждала дисциплину. Реакция? Безусловно. Возвращение к старорежимным порядкам? Точно нет. Анархию в войсках нужно было искоренять.

Вопрос только в том, под каким соусом подать это публике. Если осветить это с ракурса пораженцев, мол, несчастных солдат пулемётами гонят в бой, миллиард расстрелянных лично Корниловым, Главнокомандующий в панике цепляется за последние шансы, и всё такое прочее, то да, народ воспримет эту программу исключительно негативно. А если подать это правильно, то всё должно пройти отлично. В конце концов, пусть даже Россия что в двадцатом веке, что в двадцать первом с треском проигрывала информационные войны, сейчас у Корнилова была фора. И в первую очередь помочь должны личина Железного и современные методы пропаганды, незнакомые пока никому, кроме него.

В госпитале

Пропахший карболкой и смертью военный госпиталь нескончаемым потоком принимал к себе раненых воинов. Из госпиталя же у них было три пути — обратно на фронт, если ты не очень везуч, на местное кладбище, если ты совсем невезуч, или же в тыл, домой, если тебе улыбнётся удача. Многие считали везением остаться без ноги или руки, но всё же вернуться в тыл, и отдельным потоком сюда прибывали самострелы, те, кто предпочитал отстрелить себе большой палец на ноге, чем продолжать сражаться. Сразу после революции таких стало заметно меньше, все считали, что с войной покончено, но когда Керенский объявил о наступлении, самострелы появились снова.

Усталый фельдшер расслабленно курил после очередной ампутации, вглядываясь в горизонт и заходящее солнце. Раненые за глаза прозвали его Мясником, вот только его это не особо задевало. Да и что он может поделать, если в госпитале уже который месяц нет ни хлороформа, ни другой анестезии, ни вообще лекарств, а другого лечения он предложить не может. Говорят, у каждого хирурга есть своё личное кладбище. У него таких кладбищ наберётся уже десяток.

Зато ему здесь было спокойно. От фронта далеко, работы хватает, жалованья тоже, да и помимо него в карман капает неслабо. От благодарных инвалидов, по его милости отправляющихся домой, а не обратно в окопы. Да и казённым спиртом здесь разжиться можно, не только для себя, но и на продажу. И не только им. Морфий, предназначенный для раненых, тоже шёл на сторону.

Фельдшер докурил, бросил папиросу на землю и вошёл обратно в здание госпиталя, до войны бывшее купеческим домом. Сегодня больше операций не предвиделось, и можно было расслабиться у себя в каморке.

Он прошёл через коридор, заставленный койками, не обращая внимания на стонущих раненых, проводил взглядом сестру милосердия, чью фигурку так нескромно облепил серый больничный фартук. Жизнь определённо удалась.

В каморке он достал из своего тайничка штоф разведённого медицинского спирта, пару огурчиков. Долго думал, поставить себе укол морфия или же употребить марафету, запасы которого тоже имелись в большом количестве, тоже для продажи. Нервы, расшатанные нелёгкой работой, требовали успокоения извне, с помощью наркотика, и фельдшер знал, что это опасно, но остановиться не мог.

И про запрет кокаина и морфия в войсках он тоже слышал, но особого внимания ему не придавал. Госпиталь, хоть и являлся армейским, всё же находился достаточно далеко от фронта и начальственного внимания, что делало его идеальным местом не только для контрабандной торговлишки, но и для распространения подпольной литературы и прочих мутных делишек, за которые фельдшеру и перепадала малая доля.

Тем не менее, когда в коридоре загромыхали сапоги, дверь распахнулась, и в тесную каморку вошли четверо дюжих молодцев в чёрных мундирах, фельдшер опешил и замер, так и не донеся до рта наколотый на вилку огурчик.

— Попался, голубчик, прямо на горячем, — произнёс незнакомый офицер с погонами штабс-капитана, оглядывая помещение. — Вяжите его, братцы.

— Я попрошу вас покинуть госпиталь! Вы занесёте инфекцию! — фельдшер поднялся на ноги, ненароком опрокидывая стул за собой.

— Сам ты инфекция, — буркнул фельдфебель. — Пошли давай, марафетчик поганый.

Фельдшер покосился на раскрытый свёрток с таблетками кокаина. Надо же было так попасться. Кто-то донёс, не иначе.

— Сам пойдёшь али подсобить? — ласково спросил громадный ефрейтор.

Чёрная с красным форма не оставляла сомнений. Ударники, корниловцы. С каждым днём они всё больше отходили от привычных сражений на фронте, командование нагружало их сугубо полицейскими функциями. Кто-то роптал, кто-то переводился обратно в армию, но большая часть оставалась. Служить России можно было и так, и эту грязную работу тоже должен был кто-то делать.

— Что, расстреливать будете? — зло выплюнул фельдшер.

— Да больно ты нам нужен, — фыркнул ефрейтор. — Пошли давай.

Фельдшера взяли под локотки, вывели в коридор, штабс-капитан принялся обыскивать каморку в поисках дури. Морфий велели оставлять, для раненых, потому как других болеутоляющих средств почти не было, а вот «кошку», как здесь называли кокаин, приказано было уничтожать на месте, и по этому поводу среди ударников зародилось немало шуток, в основном, о методах уничтожения.

Несколько раз конфискат находили у самих ударников, но это означало моментальный конец карьеры и поездку в один конец до армейского трудового лагеря, так что наркоту стали просто сжигать в печах прямо на месте. Так поступили и здесь.

Они прошли через коридор госпиталя под возбуждённые шепотки легкораненых и сестёр милосердия, выглядывающих из палат и ординаторских.

— Мясника взяли...

— Поделом ему, сволочи...

— Наконец-то за порядок взялися, хоть кто-то...

— А это кто такие? Корниловцы? Спаси Христос...

На улице их ждала конная подвода с такими же несчастными марафетчиками, не внявшими приказу Верховного. Все сидели смирно, им внятно объяснили, что попытка к бегству карается расстрелом на месте.

Фельдшер при виде подводы и своих товарищей по несчастью обмяк в коленках, задрожал.

— Братцы, погодите, не виноват я, братцы, у меня деньги есть, давайте договоримся, Христом-богом молю, только отпустите, я всё отдам, сколько есть, бес попутал меня, — затараторил Мясник.

Ударники расхохотались. И те, кто вёл его под белы рученьки, и те, кто с винтовками в руках конвоировал арестованных.

— Какой ты мне братец, контра несчастная, — произнёс фельдфебель. — Ты вредитель, паразит, враг революции, ясно тебе? Садись.

— Бежать удумаешь — застрелим прямо здесь, — добавил ефрейтор. — Господин штабс-капитан, куда дальше?

Штабс-капитан почесал под красно-чёрной фуражкой, заглянул в планшетку.

— На склад артиллерийского вооружения. Тут недалеко, — произнёс он и оглянулся назад, на военный госпиталь.

Из печной трубы шёл жирный чёрный дым. Точно так же, как и из многих других неподалёку от линии фронта.

Глава 18. Петроград.

Прибыть на вокзал удалось только в районе полудня, и оттуда Верховный безотлагательно отправился в Зимний дворец, на встречу с Керенским, а Филоненко поехал к своему покровителю, Борису Савинкову.

Поданный к вокзалу кабриолет, тарахтя слабосильным движком и кашляя сизым дымом, поехал по улицам столицы, и почти везде виднелись следы разрухи. Заколоченные окна, закрытые лавки, мусор на дорогах и тротуарах, обрывки флагов и транспарантов, переполненные урны и подсолнечная шелуха. Не так давно правительство Керенского силой разогнало демонстрации большевиков, и это, пожалуй, был единственный его мужской поступок, достойный уважения.

Здесь Верховного с цветами не встречали. Даже если кто-то и пришёл утром на Царскосельский вокзал, то опоздавшего Корнилова они не дождались. Да и в целом, в Петрограде балом правили Советы, крайне негативно относящиеся к назначению Корнилова и вообще к армии, так что, сидя в автомобиле, генерал нередко ловил на себе неприязненные взгляды прохожих.

Благо, ехать до Зимнего отсюда было не так далеко. Но взглянуть на Петроград образца 1917 года коренному петербуржцу оказалось крайне любопытно, и даже когда они выехали на Невский, который Корнилов никогда не любил, то он не смог удержаться и вертел головой, разглядывая витрины и вывески. Но одно генерал понял точно, лучше уж толпы туристов, чем разруха и разбитые витрины, сиротливо прикрытые фанеркой.

В Зимнем дежурил караул из юнкеров, пуская внутрь всех желающих, и Корнилов недовольно покосился на них, вытянувшихся смирно перед главнокомандующим. Дворец, который он неоднократно посещал и запомнил как величественный музей, теперь производил удручающее впечатление. Грязные, затоптанные полы, пустынные мрачные коридоры, в которых изредка появлялась фигура часового или дворцового служителя, в залах пустыми тёмными провалами зияли места, где портреты царей поснимали со стен, другие были завешаны брезентом или кисеёй. Ощущение было такое, будто хозяин этого дома только что умер, и дом заняли совершенно чужие люди, не умеющие и не хотевшие ценить красоту, блиставшую здесь ещё совсем недавно.

Керенский поселился в бывших покоях императора Александра III, в кабинете и библиотеке, так что про спальню императрицы это был обыкновенный навет, но сам факт того, что глава правительства самовольно занял покои во дворце, многих настраивал против него, и монархистов, и социалистов.

Верховного он принял в императорской библиотеке. Керенский снова вырядился в полувоенный френч, который сидел на нём, как на корове седло, некрасивое прямоугольное лицо будто просило кирпича. Корнилов, впрочем, как и всегда, пересилил себя и поздоровался с военным и морским министром, который изучал его холодным колючим взглядом.

— Здравствуйте, Лавр Георгиевич, — сказал Керенский, пожимая руку генералу.

Рука у министра оказалась холодная, мокрая и липкая, и Корнилову стоило больших усилий не вытереть её тут же о штанину.

Керенский указал на один из стульев, сам уселся за стол.

— Как дела на фронте? — склонив голову набок, спросил «гений русской революции».

Из Ставки ежедневно поступали доклады, и Корнилов ясно видел их лежащими на столе прямо перед Керенским.

— Могло бы быть и лучше, — сказал Корнилов.

Керенский вдруг рассмеялся. Чересчур наигранно и театрально.

— Если бы мы приняли все ваши меры? Со времени вашего назначения главковерхом каждое ваше обращение к правительству звучит как ультиматум, — сказал он.

— Дело не во мне и не в правительстве, а в обстановке на фронте. Она требует жёстких мер, — сказал Верховный.

— Что же, мне теперь в отставку подать? — всплеснув руками, воскликнул Керенский.

Корнилов покосился на него, помолчал, осторожно подбирая слова. Поддаваться на такую грубую провокацию нельзя.

— Я считаю, Александр Фёдорович, что влияние ваше заметно снизилось, — начал генерал. — Но как избранный вождь демократических партий вы должны оставаться во главе правительства.

Керенский тут же принял горделивую позу, дотронувшись до гладко выбритого подбородка. Верховный, чтобы сменить щекотливую тему, протянул ему копию записки с изложенной программой действий, которую накануне критиковал Филоненко.

— Так-так... — пробормотал Керенский, пробегая взглядом по ровным строчкам. Лицо его ничего не выражало.

— На этом вынужден с вами распрощаться, Александр Фёдорович, — произнёс Корнилов, поднимаясь со своего места.

— Да-да... Родина зовёт! — воскликнул Керенский, и генерал едва не скривился от отвращения к этому адвокатишке.

Верховный быстрым шагом вышел из кабинета и Зимнего дворца, направляясь к автомобилю. Его ждала ещё одна встреча.

— Набережная Мойки, 67, — приказал генерал, располагаясь в машине. — К Савинкову.

Впечатление от разговора с Керенским было совершенно ясное, и генерал недоумевал, как этот пустозвон вообще пробился на такие высоты. Хотя если вспомнить, что Керенский был масоном в одной ложе вместе с председателем Петросовета Чхеидзе, то всё становилось понятно. Да и оратором всё же он был неплохим, и в сочетании с парадоксальной популистской программой быстро стал любимцем толпы. Демократия, мать её. Надо срочно заниматься созданием НРПР и просачиваться во все ветви власти.

Ехать от Зимнего по полупустым улицам оказалось едва ли пять минут, и вскоре автомобиль остановился у Красного моста. Корнилов помнил это здание с памятной табличкой о том, что в нём В. И. Ленин выработал основные положения создания Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Бывший (или будущий) наркомат по военным делам, а теперь здание военного министерства.

Он прошёл через просторную светлую парадную, поднялся к Савинкову. Филоненко давно уже был здесь и наверняка проехался тому по ушам насчёт записки, но что-то подсказывало генералу, что особого влияния он оказать не мог. Филоненко напоминал ему шакала Табаки из советского мультфильма.

Новоиспечённый товарищ военного министра принял Верховного гораздо теплее, чем сам военный министр. Они пожали друг другу руки, а Филоненко, который тоже был тут, лишь смерил генерала неприязненным взглядом.

— Только что от Керенского, — пояснил генерал.

— Да? — Савинков усмехнулся в усы. — И как он воспринял этот доклад?

— Никак. Ничего конкретного он не сказал, — произнёс Корнилов.

Как, впрочем, и всегда. Много слов, мало смысла.

— Я тоже успел ознакомиться, — сказал Савинков. — Определённо, требует доработки.

— Время не ждёт, — сказал Корнилов. — Всё это нужно было сделать ещё вчера.

— Да, но в данный момент общество эти меры не поймёт и не примет, — вздохнул Савинков, приводя в порядок бумаги на столе. — Так что я прошу вас пока воздержаться от оглашения этой записки.

— Скоро будет уже поздно что-то предпринимать, — хмуро произнёс Корнилов.

— В министерстве аналогичные меры уже прорабатываются, — сказал Савинков. — Само собой, не точно такие же, но похожие.

— Могу я ознакомиться с проектом? — спросил Верховный.

— Он ещё на обсуждении, — немного помедлив с ответом, произнёс Савинков.

— Зная любовь нашего правительства к совещаниям, это может затянуться надолго, — хмыкнул генерал.

— Уверяю вас, в самом ближайшем времени этот вопрос будет решён, — сказал Савинков, поднимаясь из-за стола.

Верховный кивнул, полностью уверенный в обратном. Он прекрасно знал, как бюрократическая машина могла затягивать проекты, необходимые как можно скорее. А если принять во внимание то, что в правительстве сидят люди, которым развал армии выгоден больше, чем победа в войне, то можно было не сомневаться, что они пойдут на любые уловки, чтобы отменить эти законопроекты. Чернов — немецкий агент, Милюков — английский, и если бы это было возможно в данный момент, генерал развешал бы всё правительство на фонарях, но пока он вынужден был стискивать зубы и фальшиво улыбаться.

Савинков бросил быстрый взгляд на часы.

— Кажется, нам с вами пора обратно в Зимний, — произнёс он. — Правительство желает послушать ваш доклад об обстановке на фронтах.

Глава 19. Петроград.

Автомобили вырулили на Дворцовую площадь и остановились у крыльца. Выкрашенные в красный цвет фасады Зимнего дворца чем-то напомнили Корнилову стены Кремля, но тот нежно-голубой оттенок, привычный и знакомый с детства, казался куда более уместным, чем цвет революционного знамени.

Вместе с Савинковым и адъютантами они прошли внутрь, поднялись на второй этаж и отправились в Малахитовый зал, где и проходили теперь заседания правительства.

Собственно, гвоздём программы был как раз Верховный Главнокомандующий, и если изначально он собирался представить свою записку остальным министрам, то после разговора с Савинковым пришлось ограничиться исключительно военными вопросами.

Присутствовали если не все, то многие, не только сами министры, но и их помощники, отчего в зале было многолюдно и душно. Корнилов, натянув маску холодного благодушия, изучал лица этих людей, самодовольные и неприятные. Он попытался хотя бы примерно прикинуть, сколько сейчас здесь находится агентов зарубежной разведки, и не смог. Сбился со счёта.

— Прошу вас, Лавр Георгиевич, начинайте, — произнёс Керенский, потирая нос и утыкаясь в бумаги.

Генерал поднялся со своего места, раскрыл папку с бумагами, перелистнул несколько страниц, которые уже не понадобятся, и начал свой доклад, делая упор на конкретные цифры, проценты и обильно употребляя военные термины, многим из присутствующих незнакомые и совершенно неинтересные. Взор этих чиновников затуманился, многие витали в облаках, черкая карандашами в бумагах или мечтательно глядя в окно, желая, чтобы это совещание поскорее закончилось и они могли бы снова отправиться прожигать жизнь по ресторанам. Но некоторые, даже те, кто никакого отношения не имел к войне и военным вопросам, внимательно слушали и даже записывали, нисколько не стесняясь, как, например, министр земледелия Чернов.

— ...Таким образом, опираясь на данные войсковой разведки и стратегическую ситуацию, можно предположить, что следующий удар немецкие войска нанесут в районе Риги, форсируя Западную Двину... — чётким, хорошо поставленным командным голосом докладывал Корнилов.

Министры при этих словах переглянулись, на лицах ясно читался испуг.

Вдруг за окном раздался резкий громкий хлопок, как от брошенной бомбы, министры подскочили на своих местах, Керенский чуть ли не бросился под стол. Юнкер из охраны дворца осторожно выглянул в окно, где увидел грузовик с лопнувшей шиной, о чём поспешил доложить, и министры, посмеиваясь над своей паникой, вернулись на места.

Корнилов, неподвижный, как статуя, продолжил доклад.

— ...Открывая неприятелю прямую дорогу на Петроград. Таким образом, даже обладая численным превосходством над противником, 12-я армия, имеющая в своём составе семнадцать пехотных, две кавалерийских дивизии и четыре пехотные бригады общей численностью... — продолжал он.

Керенский вдруг повернулся к Савинкову, нахмурился, повернулся и наклонился к Корнилову, из-за чего тот вынужден был прервать доклад.

— Лавр Георгиевич, прошу воздержаться от оглашения секретных сведений, — шёпотом произнёс Керенский.

Верховный кивнул и продолжил доклад в общих чертах, опуская детали. Значит, не только он видит в составе правительства шпионов, и это не пустая угроза. С другой стороны, никаких по-настоящему секретных сведений в докладе не было, германская разведка прекрасно знала и численность, и оснащённость русских дивизий. Корни она пустила глубоко, и в штабах, и на фронте, и в тылу. Однако впечатление всё равно оставалось глубоко неприятное.

Окончив доклад, генерал ответил на несколько вопросов по состоянию армии, дальнейшим планам и прогнозам. Особенно любопытным оказался министр иностранных дел Терещенко. Верховный ответил в самых туманных формулировках. Терещенко уже несколько раз мелькал в Ставке, зачастую в компании французского атташе, и Корнилов ничуть не сомневался, что этот кадр открыто работает на Париж. Но пока он выступал за войну до победного конца, его можно было использовать.

— Благодарю, Лавр Георгиевич, — произнёс Керенский, подводя итог совещания.

Корнилов сдержанно кивнул, борясь с желанием достать револьвер и вышибить этому наркоману с землистым квадратным лицом его напудренные кокаином мозги. Он глядел в эти зажравшиеся румяные морды и видел перед собой перепаханные снарядами поля сражений, многокилометровые заграждения из колючей проволоки, ползущие в утреннем тумане удушливые газы. Видел необстрелянного солдата, выдернутого со школьной скамьи, с винтовкой, горстью патронов и немецкой листовкой в кармане. Видел, как тёмная, необразованная масса поднимает на штыки сначала своих командиров, а потом выливается на улицы российских городов, неся с собой революционный хаос, анархию и беззаконие, как брат поднимается на брата. Из-за того, что эти вот лоснящиеся хари никак не могут поделить власть, занимаясь аппаратными интригами, вылизыванием английских задниц и вывозом имущества за границу.

Совещание закончилось, все начали подниматься со своих мест, и Корнилов тоже. Очень хотелось вымыть руки. Ещё больше хотелось устроить чистки, причём не такие, что снятые со своих постов министры смогут спокойно доживать свой век в эмиграции и пописывать мемуары, выгораживая себя для потомков и историков. Чистки тотальные, масштабные, с самого верха и до самого низа, чтобы надолго отбить охоту воровать у тех, кто займёт эти посты следующими. Искоренить воровство не удастся, это всё равно что бороться со стихией, но урезать аппетиты кое-кому всё же не помешает. Объёмы распилов поражали воображение даже того, кто прошёл через девяностые, приватизацию и семибанкирщину.

Генерал вышел из Зимнего, сел в автомобиль. Вечерело. В окнах зажигались огни керосиновых ламп, редкие прохожие жались к стенам домов. На вокзале его ждал поезд обратно, оставаться в Петрограде дольше необходимого было опасно. В докладе Корнилов не врал и не преувеличивал, ситуация на фронте и правда была критическая, немец изо всех сил старался прорваться к Риге и далее.

На месте Людендорфа он поступил бы точно так же. Прорвать самый распропагандированный фронт, выйти к столице, одновременно устроив высадку морского десанта, и одним решительным ударом вывести Россию из войны, чтобы потом бросить освободившиеся дивизии на Париж. Да, в таком случае Германию ждал бы сокрушительный успех, и неизвестно, как повернулась бы история.

Впрочем, Германию и в реальной истории свалило не военное поражение, а внутренний враг. Истощение, голод... И матросский бунт, как итог, который и добил Германскую империю. Революция. И если одна революция это случайность, то две это уже закономерность. А генерал Корнилов хорошо знал, кто из нынешних «союзников» больше всего на свете любит пожинать плоды революций, цветных, бархатных, социалистических и всех остальных. Излюбленная тактика заокеанских партнёров.

Отличная возможность пограбить бывших друзей или врагов, прикрываясь громкими лозунгами, свести счёты с недругами, разрушить промышленность и надолго вывести государство из большой игры. Заодно захватывая для себя ещё один рынок сбыта.

Верховный прибыл на вокзал, вместе с адъютантами вышел из машины, поздоровался с несущими службу туркменами. Пожалуй, из Зимнего стоило позвонить и приказать готовить поезд к отправке.

Он выслушал доклад коменданта о том, что происшествий не случилось, прошёл в свой вагон, стянул сапоги, расстегнул пуговицы на мундире. Настроение у Верховного, мягко говоря, было не очень. Перед глазами до сих пор стояли сытые рожи министров, глядящие на него поверх тонких очков и пенсне, черкающие каракули в бумагах, коротающие время на скучном и неинтересном для них докладе.

Поезд тронулся только ночью, и чем дальше он уносил Верховного прочь от столицы, тем сильнее он убеждался в необходимости решительных действий. Всю систему нужно было менять.