Корио Лис

ПРОЛОГ. Заметки на первом листе рукописи чернилами

Заметки на первом листе рукописи чернилами

Приветствую тебя, читатель, кто бы ты ни был и зачем бы ты ни открыл эти страницы. Даже если ты простая мышь, которая решила поправить свои мышиные дела, употребив в пищу пару-тройку фолиантов сих, не возбраняется и это, потому как мышь – спутница грозного и древнего Аполлона, она часто изваяна под его пятой, овеществляя таинственный ужас ваших предков перед мельканием маленьких теней в углах пещер, лачуг и дворцов… Кто я такой, чтобы запрещать читать, есть или даже жечь книги? Всегда найдутся за горизонтами места, где написанное мной, если будет правдиво, сохранится навеки. По той же причине останусь для тебя, читатель, анонимусом, ибо, зная причину, ты знаешь кто и каков я на самом деле, и мой голос будет звучать громче многих, а не зная, останусь для тебя лишь доброжелательным и мудрым другом.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. МЕЧ НЕСЪЕДЕННОГО УЖИНА.

Заброшенный рудник обернулся для искателя настоящим сокровищем. Его народ многие столетия лишь передавал из уст в уста легенды о подземных деревьях, что легче, но прочнее стали, странных полуживых камнях, которые безо всякого для себя вреда сбрасывали драгоценные шкурки, медленно текущих ручейках, жидкостью из которых можно залечить любую рану... Никто не мешал искателю, и мрак в длинных рукавах коридоров не таил в себе ничего, кроме запустения, намытых сверху и снизу столбиков отложений, и новых находок…

Петя поморщился. Он не мог вспомнить, как назывались эти штуки в пещерах, вроде что-то про столбы, столбактиты, но уверенности не было. Петя Изотов был такой мальчик, что если он уж напридумывал рудник, а в том руднике темные коридоры, то столбактиты должны называться правильно, а не абы как. И вообще, сверху там какие-то другие… эээ… столбагниты, и приличному автору следовало бы знать, какие из них точно снизу, а какие сверху. Поэтому Петя достал из кармана ветровки специальный пакетик, перетянутый крест-накрест резинкой от трусов, из пакетика извлек половину карандаша кохинур со стеркой и маленький блокнот без обложки. Конечно, резинка от трусов была тщательно выкрашена зеленой акварелью в итоговый подозрительно-бурый оттенок – потому что резинка от трусов есть у всех, а резинка от планшета для стратегической авиации – только у Пети. Пока на Белой Горке не появится тот, кто сопрет у него эту резинку и предъявит её на ближайшем стратегическом аэродроме, авторитет автора в безопасности. Авторитет автора… Петя замер на мгновение, скосив взгляд вверх и влево, как всегда делал, обнаружив в своей вселенной новые связи, и решительно записал в блокнот на чистую третью страницу - СТОЛБАКТИТЫ, и чуть ниже – АВТАРИТЕТ. Потом размазал резинкой вторую А и уверенно исправил на О. Когда лето закончится, Петя будет разбирать свои записи и вплетать новые слова и смыслы в Амбарную Книгу, которая без точного названия пока, таится в самом секретном из всех тайников – картонном кармане, вклеенном в изнанку самого нижнего ящика письменного стола. Это место было совершенно незаметно со стороны, а самое главное – не подлежало уборке, потому что если бы мама нашла старый журнал, наполовину заполненный всякими Петиными рисунками и записями – то выкинула без всякой жалости или предупреждения. К большому сожалению, Пете приходилось прятать все, любую мелочь. Пластилиновые армии и проволочные роботы зимой стойко переносили морозы на даче, до которой никому особо не было дела, но несколько пережитых истерик после домашних уборок привели к закону - все личные и секретные предметы тщательнейшим образом упаковывались и прятались подальше от случайных взглядов. Без исключений. И вот не надо, дорогой читатель, думать, что Петю не любили, или как-то иным образом притесняли, скорее, не готовы были признать, что мусор в карманах это что-то кроме мусора, а рисунки – не каракули. Когда ваш питомец приносит вам в подарок крысу, ну не будете же вы ее из уважения, есть?! (Хотя некоторым стоило бы хотя бы попробовать – примечание на полях рукописи чернилами). Запаковав блокнот обратно в пакетик, а пакетик в карман ветровки, Петя продолжил исследование невероятной, восхитительной свалки во дворе давно закрытого пионерского лагеря, или детского сада, или летнего лагерь какого-то завода - совершенно непонятно. Обязательной частью подобных экспедиций были, несмотря на жару – ветровка, сильно ушито-подшитые армейские брюки с карманами, а так же гордость Пети – старые кожаные перчатки с обрезанными пальцами, прошитые по всем швам толстыми белыми шелковыми нитками. Это была настолько крутая идея, что никто и не пытался повторить – любые попытки были бы однозначно восприняты суровым мальчишеским сообществом как недопустимое слизывание. Конечно, как раз частенько доставалось как раз неприкрытым частям пальцев, но это было ничто, по сравнению с ощущением, когда палец ложился на спусковой крючок предполагаемой снайперки…

Утилитарный смысл экипировки был в том, чтобы вывести из-под возможных повреждений прочую одежду и части тела, потому что за потерянную на шлюзах, во время эпической охоты на угрей, убогую желтую панамку, его пилили до сих пор, до сих пор!!! Жизненные обстоятельства диктовали воину и исследователю неотвратимость ношения в безлюдных и опасных краях доспеха, так-то…

То был старинный деревянный двухэтажный дом, доски были не крашены и потемнели от солнца и балтийских ветров, резные наличники сохранились кое-где и были шикарны, так же, как и башенка со шпилем. На шпиле еще вращался кованый флюгер, и с земли совершенно было непонятно, то ли это кот с длинным хвостом, то ли дракон с усами (хотя некоторым стоило бы присмотреться получше! – примечание на полях рукописи чернилами), видно было что вещь ценная, и только катастрофическое состояние лестниц и кровли мешало местным жителям добраться до добычи. К чести местных жителей, надо сказать, на флюгере уже висело некоторое количество веревок, символизирующих их упорство и любовь к истории родного края. Дом был обнесен таким же старым, некрашенным деревянным забором, условной границей для всех желающих изучить его, но никак не препятствием. Двор был на первой линии поселка, песок годами наполнял двор и небольшой сад, придавая обыкновенному запустению дух сказочных дворцов Аграбы, занесенных песками времени. Огромная летняя веранда, служившая когда-то столовой, через настежь распахнутые двери исторгала во двор поток мусора – от сломанных шкафов до детских кукол. Как раз по мусору было удобнее всего проникать внутрь для дальнейших изысканий, но сегодня Петя изучал предмет, обнаруженный во дворе – остов старинного деревянного стула. Петя очень уважал любые предметы, которые состояли из сплошного материала, любого – металлические бруски и шарики, которые папа притаскивал иногда с работы, приводили его в совершеннейший экстаз, но и дерево было прекрасно в том состоянии, которое взрослые называли массив. Фанера, а так же железки, которые были внутри пусты, расстраивали Петю. Он свято верил в то, что огромные металлические роботы имели внутри не шестеренки и валы, а некие не изобретённые пока металлические мышцы и суставы, иначе они не могли бы двигаться так, как двигаются воины. Прочитанная недавно в журнале «Молодёжная механика» статья про пластиковую броню, которая могла небольшие повреждения затягивать сама, убедила Петю в правильности своей концепции. Он уничтожил в сарае модель боевого робота, напоминавшего квадратную страхолюдину из нупогоди, и начал из пластилина делать на проволочном каркасе более человекоподобную фигуру. Так вот, Петя, стоя во дворе, крутил в руках вещь – единственную сохранившуюся целиком ножку от стула – детали изящного предмета мебели изначально был склеены, и ножку удалось отделить без повреждений. Гладкая полированная руками поверхность, легкий изгиб, баланс чуть смещен выше, и когда мальчик по наитию сместил руку, на то самое место, то ощутил, что вес оружия пропал, а меч стал продолжением его самого.

Пещеры были пусты много столетий, но все же из дальней части горного массива, из глубоких щелей в Проклятых горах, сюда приползло нечто, чему не было еще формы, оно нашло упорство и силы затаиться в тенях, ожидая любой жизненной силы, теплой крови, которую можно присвоить. Оно бы и не напало на одинокого исследователя, все же тот был при оружии и настороже, но пришел уже и бесформенной твари срок или подыхать или убить хотя бы одно живое существо. Последний шанс липкой бесформенной тени, медленно ползущей на границе зыбкого круга света от фонаря. Бросок – фонарь хрустнул и погас, воцарилась такая нужная для атаки тьма, сразу еще бросок туда, где алело пятно живого тела, в лицо, в шею, где ярче всего, где не прикрыто неприятной коркой, удар – и мерзость отброшена в угол, ослеплена, смятена. Вместо теплой жизни невыносимо яркая звезда, и она приближается – существо пыталось уклоняться, один, второй раз, вжималось в камень, потом развернулось и попробовало убежать от сияния, прыгнуло в последний раз, все-таки зацепив краешком живую плоть, и подохло, рассеченное на кусочки и сожжённое тем самым проклятым сиянием.

Петя сосредоточенно размахивал ножкой стула, практически фехтовал. Судьба ножки была предрешена – это величайший меч из когда-либо созданных кузнецами-волшебниками, он сам по себе должен был стать героем книги, обрести голос и сюжет. Грозно прыгая по двору среди старья, воин зацепил торчавшую на старом карнизе тряпку, кусок занавески, которая обмоталась вокруг меча и внезапно дернула его вниз. Петя был готов к сопротивлению, левая рука в защитной перчатке быстро очистила лезвие от намотавшейся дряни, только самый последний уголок ткани коснулся мизинца, потому что черная кожаная перчатка была с обрезанными пальцами. Воин наступил на кусок тряпки, поддел ее мечом в прореху и резко порвал. По всем канонам битва была закончена. Он вскинул голову и увидел, что половина двора, на которой валялись куски тряпки, уже в тени, потому что солнце село ниже забора. Это означало по опыту, что давно и непоправимо не только восемь часов, но и возможно даже половина девятого, а это значило, что на ужин он уже опоздал.

Пулей выскочив на улицу, Петя помчался к дому, строго помня, что на середине пути предстоит снизить скорость и пойти спокойным шагом – потому что бабушка не любит, когда он вспотел. Закончился белый песок, по асфальту бежать стало быстрее и удобнее. Притормозив в начале своей улицы, Петя увидел, как к нему наперерез двигается Лева, его друг. Лева добежал и зашагал рядом, он все понимал, но предпочел уточнить – Опоздал на ужин? – Ага, тщательно дыша, ответил Петька, - я вот сохну. – Не сохни, скорчил Лева рожу, твой сарай сгорел в пламени набегов кочевых племен! – дочитал, что ли, про Чингис-Хана? – Петя безошибочно определял источники фантазии в голове Льва, так как регулярно подкидывал ему книги. – Да, Лева замялся, - Нет, не дочитал! Но читал! На самом деле, не торопись, я заходил к вам, бабка твоя уехала в город, а дед заснул, никто ничего даже не готовил!

Вот это была хорошая новость, нет, отличная, нет это вообще решало все проблемы. Во-первых, бабка не сдаст его маме, и его не будут долго пилить за нарушение режима питания. Во-вторых, освобождается целый вечер без невыносимо скучного бразильского сериала. Мальчишки направились во двор Пети, представлявший собой длиннющий зеленый узкий участок, всего парой десятков метров зеленого забора обращенным на улицу, и тянувшимся вглубь почти до соседней улицы. Двор в поселке был известен как двор с лисами, потому что на заборе, на двух секциях, открывавшихся редко, по приезду из города автомобилей, были прибиты два ромбовидных серых щита, на которых ныне горький пьяница, а когда-то слесарь дядя Слива выпилил из фанерки пару лис, сидевших друг к другу зеркально, и носы свои обращавших к центру ворот. По длине двора были в шахматном порядке расставлены были три сложных дома с летними террасами и пристройками, а почти в конце, невидимый с улицы, за крохотным палисадником притаился летний сарай, который семья Пети снимала каждое лето уже двадцать семь этих самых лет. Заканчивался двор глухой бетонной стеной местной подстанции, за которым не было ничего интересного. Между сараем и забором подстанции находилась старая покосившаяся пристройка. В ней хранились дрова, но по причине того, что все, кто мог пользоваться печками, или умерли, или были тихими алкоголиками, и давно зимой и летом перешли на электрические обогреватели, пристройка была особо никому не нужна. Петя со всеми предосторожностями подошел к организации своего секретного места – он потихоньку вытаскивал дрова из задних рядов и перекладывал их ближе к двери, освобождая небольшой тупичок, а затем создал вершину своей инженерной мысли – высоченный узкий кусок фанеры, который воспроизводил с внешней стороны кусок поленницы. Корявые дрова надежно были насажены на здоровенные гвозди и нужно было сильно постараться, чтобы сдвинуть с места эту конструкцию. Петя всегда оставлял перед этой частью поленницы велосипеды и ящик с игрушечным оружием для войнушки. Это был парадный вход, который использовался только когда взрослых рядом не было, или когда надо было затащить внутрь что-то крупное. Так, на каждый день, все причастные знали, что с другой стороны есть прикрытый листами шифера оперативный лаз. Внутри было тесное пространство, заполненное картинками из журналов, самодельными и не только солдатиками, картой неизвестной местности, которую ребята безбожно карандашами переделали в карту Белой Горки, и многими другими вещами. Это и был на самом деле настоящий сарайчик, а вовсе не тот, где Петину дачную жизнь сторожили то мама, то бабушка с дедушкой. Все это пространство в пространстве Петю увлекало невероятно, да так что долгими ленинградскими зимними ночами снилось во снах – берег, заросли осоки на берегу, белый песок на Белой Горке, поселок, улица, двор, палисадник, сарай, сарайчик – когда он проделывал этот путь, мысленно или ногами, то всегда успокаивался, он находил свои сокровища на месте и тревога покидала его мысли.

Убедившись по интенсивности храпа, что дедушка крепко спит, Петя вытащил из сарайчика набор инструментов для обработки будущего меча. Небольшой верстак сбоку от палисадника принадлежал тому самому дяде Сливе, автору ворот с лисами. Мальчишки закрепили в тисках ножку и стали обсуждать будущий меч. Петя, конечно, знал огромную кучу про все на свете, но Лева был признанный эксперт по холодному оружию. В настоящем старинном сундуке, закопанном во дворе своего дома, Лев хранил коллекцию настоящего оружия – ножей, ржавых кинжалов, даже пару сабель, пару самодельных метательных звездочек и тяжелый четырехгранный штык от винтовки. По подозрениям Пети, внизу сундука были еще настоящие патроны, но Лев никому их никогда не показывал. Эксперт просветил Петю, что форма ножки идеально повторяет японский меч-катану, а длина лезвия, отсчитанная от точки баланса, примерно 2 сяку, 60 санитметров. И делать из этой ножки что-то другое – неправильно. И вообще, есть учебные деревянные мечи, боккен, дико дорогие. Как и любой героический предмет, меч должен обладать именем, и после непродолжительных споров, остановились на предварительном варианте Меч Невыразимого Ужаса, потому что история возникновения была неясна, и первая победа была одержана над не очень понятным творением первобытного Мрака и Ужаса. Хотя в голове у владельца волшебного меча конечно, мелко хихикая, прыгал и фехтовал чертик с зубочисткой, - и переиначивал гордый клинок в Меч Несъеденного Ужина. Для начала Петя отметил карандашом место, где будет круглая свинцовая гарда – он уже представлял, как отливает в крышке из-под банки горошка тяжелый кругляш. Потом он попытался острым сапожным ножом проковырять бороздку по линии, но дерево оказалось таким плотным, что лезвие соскальзывало. Петя не любил портачить, тем более в руках был такой ценный материал. Скорее для того, чтобы хоть как-то обозначить начало работы, он взял средней зернистости шкурку и чуть прошелся по месту будущей рукояти. Ничего, надо было или тереть во всю дурь, или признать, что нужна помощь. Дядя Слива должен был скоро вернуться с ночной рыбалки, пьяный и разговорчивый, и Петя обратится к нему, тот не откажет. Из этой ножки надо делать шикарную вещь. Лева согласился, предположив, что какой-нибудь особенно старый бук или дуб, может требовать иной обработки, нежели простым ножом. Заготовка меча была извлечена из тисков и Лева взял ее в руки покрутить. Он был покрупнее Пети и сильнее, к тому же занимался не первый год боксом и первый год загадочным карате, поэтому ножка уверенно летала в его руках, в некоторой части траектории даже издавая угрожающее «вжжжухх». - Круто, круто, круто – приговаривал Лева, и когда отступал чуть назад из палисадника, слышались в сумерках легкие глухие удары по листьям и только что созревшим ягодам черноплодки. Петя вздохнул и стал собирать инструменты в коробку, уже темнело, белые ночи закончились, а лезть еще и за фонарем в сарай было лень. Собрав все, Петя поднялся и повернулся шагнуть за палисадник в сторону сарайчика, но что-то очень быстрое мелькнуло в сумерках, по левой руке что-то сильно ударило, и через мгновение там же взорвалась маленькая граната боли. «Ай!» —громко произнес Петя, адреналин уже шарахнул ему в голову, он уже понимал, что случилось, что сейчас будет. Лева сдуру саданул палкой ему по левому мизинцу, и там точно перелом, и остаткам каникул теперь крышка. Лева тоже понял, подскочил, - Блиин, я не спецом, покаж, покаж!!! Петя поднес к глазам руку, палец смотрел чуть в сторону, ладонь дико болела, но откуда там кровь, а?! неужели открытый перелом? Крови не было, это был сок черноплодки, которую насбивал в сумерках Лева. – Иди на первую веранду, постучись, у них телефон. Скажи, что нужна скорая, детская, у них все номера на обоях записаны, они пока просыпаются, я деда разбужу. И потом вали домой, тебя тут не было ни при каких условиях! Забери – показал Петя на инструменты и ножку, я не успею убрать.

Примечание на полях рукописи чернилами

В это самое время, далеко от Ленинграда, в лесах, на тайной заставе, проснулся и сел, глядя в темноту, в глубину мира Илья Иванович. Протянул огромную ладонь, нащупал в углу осолоп, тот был горячий, как будто стоял у печи. Дверь в горницу отворилась, заглянул знакомый силуэт. – Что, отец, случилось что? – да вроде нет, Алеша, видно кто опять кусок дуба нашел. – Нешто богатырь народился, Иванович? – Нет, не народился… - Илья Муромец еще раз внимательно вгляделся в глубину, - не народился… - Нам бы и богатырь, и палица нынче пригодилась, да где ж этот кусок искать теперь…

ГЛАВА ВТОРАЯ. СНАЧАЛА ВЫШЕ, ПОТОМ ГЛУБЖЕ

Есть два разряда путешествий:

Один – пускаться с места вдаль;

Другой – сидеть себе на месте,

Листать обратно календарь.

Александр Твардовский, "За далью — даль"

На следующее утро Петя и Лева сидели уже у Левы во дворе, на крыльце, и болтая босыми ногами, обсуждали вчерашние события. К ним присоединился еще один друг, причастный тайн сарайчика, Тоша. У него была сложная ситуация в жизни – с одной стороны, он был местный, у него был и свой двор, и своя комната, и опять же, свой сарай, где они со старшим братом держали свои игрушечные армии вторжения, но ни показать, ни даже вытащить на улицу он не мог ничего. Родители, в его случае возглавляемые суровой, пылавшей ненавистью ко всем людям и их отпрыскам бабушкой, категорически запретили пускать кого-либо во двор, да и сам Тоша выскакивал из дому когда отпускали, по строгому временному контролю. С другой стороны, он прекрасно играл на гитаре и пел, и его присутствие на различных посиделках было совершенно необходимым. Когда пару лет назад мальчишки разорили древнее кладбище стеклянных бутылок и банок в одном из дворов, на накопленную за сдачу стеклотары фантастическую сумму было принято решение купить Тоше вторую гитару, и та хранилась дома у Левы. Сейчас все были увлечены обсуждением вчерашних событий.

Удивительнее всего, что предполагаемой катастрофы не случилось, потому что разбуженный дед все понял правильно. Он сам был столько раз по ерунде пропилен бабушкой за рыбалку, за пиво и вообще за то, что жить мешает, что вздохнул, полез в старый плащ за заначкой и постарался минимизировать последствия. Приехала скорая, их быстро свозили в детскую травму на рентген, вправили вывих и привезли без всяких там сложностей. Бабушка должна была вернуться к выходным, а родители с юга и того позже, так что были все шансы, что травма сойдет за ушиб, а все-таки падать и ушибаться было не столь грешно, как портить вещи и мешать жить.

Мальчишки методично, аргументируя и контр аргументируя, продвигались к непротиворечивой версии произошедшего. Первое – случайность, полная случайность – эта версия будет принята при опровержении всех прочих. Цепочка событий – ну может быть, но от произошедшего пахло, нет, воняло загадкой. Второе начиналось с причинно-следственной связи – Лева ударил ровно туда, где руки коснулась с виду совершенно безобидная тряпка. Тряпка, кусок занавески, серый, ветхий и пыльный – дернула она руку с мечом или все-таки Пете это показалось? Показалось, что дернуло руку вниз, или просто остановила неудачный замах? После беспокойной ночи Петя не был уверен, и проверить это пока не было возможным. Вроде бы на торчащем карнизе висел еще какой-то кусок, а вроде бы как раз тем рывком Петя содрал все. Понятно было, что экспедиция на место сражения уже обязательна. Третье. Тоша задал очень интересный вопрос, потому что обожал мелочи и обстоятельства уже произошедшего. Он единственный из ребят не считал скучным делать исторически достоверные модели и раскрашивать крошечных оловянных солдатиков, вычитывая в альбомах верные оттенки цветов. Тоша спросил – когда произошел вот тот самый неподтвержденный рывок, карниз был на солнце или часть двора уже была в тени? А вот это было круто, потому что битва произошла уже почти под самый конец Петькиного пребывания во дворе деревянного дома, и он точно помнил, что тряпка упала не на солнце, а в тень, потому что придавил ее ногой в динамовском кроссовке. Значит, если нечто было живое, то ему было легче нападать из тени, и логично предположить, что полную силу оно обретает в темноте. Ну конечно, это же злое нечто, никак оно не могло по свету днем ползать и прыгать. Пока не могло, скорее всего. Придется проверить, мысли бросить в том дворе неизвестное чудовище в виде рваной тряпки, не возникало ни у кого. Дальше было все сложнее и сложнее. Четвертое – убил ли Петя это нечто, или ранил, или сильно покалечил? Петя по внутренним своим ощущениям, был абсолютно уверен, что убил. Но тогда вопрос – а каким тогда образом через час Петя получил ответный удар по пальцу – и чем, главное – тем самым волшебным клинком, которым и прибил тряпку. Не клеилось. Лева высказал версию отложенного проклятия, и это было чертовски интересно, но меч, героический меч ножка от стула, он не мог просто послужить слепым орудием темной воли. Если бы Петя сломал палец, когда катался на велике, это было бы понятно. Получается, что это темный меч?! Тогда почему он помогал победить эту дрянь, а он помогал, он был как продолжение руки. Лева тоже склонялся к тому, что меч не мог быть темным или злым, а в тот момент, когда был нанесен по мизинцу предательский удар, боец не ощутил ничего, просто слишком увлекся. И тут Тоша удивил еще раз. Он внимательно посмотрел на ножку, мирно так стоявшую в углу крылечка, и спросил – А вы правда ее не смогли поцарапать? Это вылетело у Пети и Левы из головушек, потому что сразу потом случились вывих и скорая! Лева уже бежал в сад к заветному сундуку с настоящим оружием. Он вернулся со старыми кожаными ножнами, из которых торчала рукоять такого вида, что будто по ней снизу ударили огромным молотом, и дерево раскрылось в неизвестный цветок. Но когда Лева обнажил лезвие, рукоятка была забыта. Волны стали накатывали одна на другую по узкому, даже с виду опасному клинку, тускло поблескивали на августовском солнце. Джеззинский клинок, дамасская сталь, батин подарок, - скороговоркой буркнул Лева, и ребята не стали ничего выспрашивать, они знали, что отец его, ливанец, за что-то там такое борец, и может быть, пару лет назад погиб в бою. Если Лева принес именно этот нож, значит, это лучшее, что у него есть. Лева упер одним концом ножку в угол крыльца, другой конец крепко взял подмышку, внимательно следя за тем, чтобы на пути режущей кромки не было ни пальцев, ни ноги, и провел клинком по поверхности дерева. Ничего. Еще раз и еще раз, увеличивая давление – ничего, как будто он пытался резать стекло, нож без всякого усилия соскальзывал вдоль старой деревяшки. Лева убрал Джеззинский клинок обратно в ножны. – Не берет, - тон его голоса, очень ровный, немного испугал Петю. – Я читал, затараторил он, что есть железное дерево, есть другие очень прочные породы, ты только не расстраивайся! – А я и не расстроился, мы вчера говорили, - уже мягче сказал Лев и понес убирать оружие в сундук.

- Тащим меч к дяде Сливе! – решил Петя, - Есть у меня еще одна идея… Марш-бросок до Петиного двора не обошелся без происшествий, буквально на подходе уже, из соседнего двора раздался пронзительный, пробирающий до костей вопль – Тошкааа!!! Бездельник, ануидидомооой! – это Тошина бабка, дежурившая в оконце второго этажа, заметила ребят, и не могла стерпеть такого вопиющего безобразия… - А вы пшли отсюда, а то собак спущу! – Собак, конечно, у нее с прошлой зимы не было, но Тоша зашептал, побегу я, у меня гитара, я вечером еще выйду, - и пропал за калиткой, хлопнув тугой пружиной. Попав во двор к Пете, ребята стали подниматься на самый верх первого дома – вроде бы и второй этаж, а на самом деле полутретий, так хитро были выведены лестницы, что надо было сначала подняться почти на самый верх дома, а оттуда перевалив по паре хлипких досочек, спрыгнуть в маленький открытый дворик на крыше, из которого уже вела дверь в комнаты дяди Сливы. На самом деле, конечно, никакой он был не Слива, а Слава, но поскольку чуть дальше по двору дом принадлежал тоже Славе, но другому, дальнему родственнику, то надо было их как-то быстро различать в непростом, иногда почти предвоенном, с конфликтами, быту двора с лисами на воротах. И поскольку второй Слава головой был вылитая груша, то нос ярко-синий нос первого Славы, буквально не оставил других вариантов. Дядя Слива и Дядя Груша -так из теперь звали все и всегда, да и им уже было все равно, они все время или пили какой-нибудь алкоголь, или собирались выпить. Денег у них почти всегда было достаточно – оба сдавали свои владения со всеми многочисленными пристройками дачникам с раннего мая и по поздний сентябрь, оба были в относительно трезвом виде опытными мастерами – один слесарь, а другой – электрик, и работы им в поселке хватало круглый год. И все же дом Сливы был немного выше, что предоставляло ему в моменты словесных перепалок стратегическое преимущество. Конечно, они ненавидели друг друга так, как это могут делать только родственники, живущие в одном дворе. Петя поддерживал отношения скорее со Сливой, так как глубоко в этом пьянице было укоренено хоть какое-то подобие чувства прекрасного. Его часть двора была всегда чиста от мусора, сосновые шишки сметены по углам, чтобы «потом топить самовар», хотя на памяти жителей этого ни разу не случалось, в конце концов, от был автором лис на заборе двора. Груша же был скрягой и барахольщиком, и заставил свою часть двора ржавыми батареями, горами сеток от кроватей и прочей металлической дрянью. И ладно бы, он это сдавал на металлолом – нет, он это просто копил. Каждый раз, когда Петя поднимался на самый верх и смотрел на заставленный железками сад у Грушиного дома, ему было грустно, но на сей раз цель была слишком невероятна, чтобы отвлекаться. Он уже мысленно выстраивал диалог со стариком, но дверь в комнаты Сливы оказалась закрыта, и висел замок – то ли он не вернулся с рыбалки, то ли ушел кому-нибудь ставить забор или поправлять калитку. Ну что же, это все упрощало. Под крышей, ближе к двери, стоял шкафчик с множеством ящичков, где в известном только хозяину порядке хранились наиболее используемые летом инструменты. Петя знал, что в одном из них, в отдельном картонном пенальчике, с прошлого месяца лежат два алмазных надфиля, плоский и круглый. Петя нашел коробочку и спустился вниз. С некоторым уже опасением ребята смотрели на старую ножку от стула и не решались провести по ней маленьким, искрящимся алмазной крошкой полотном надфиля. – Дай, пожалуйста, я попробую – попросил Лева. – Давай! – согласился Петя. Он очень хотел верить в то, что случайно нашел во дворе старого дома волшебную вещь, но никто из взрослых не поверил бы ему, даже притащи он эту дурацкую палку… Волшебное, прекрасное, легкое летнее время как будто кто-то придержал суровой рукой, сжал на мгновение… Три или четыре года назад, когда он был совсем маленьким, еще до школы, Петя простыл, заболел, и это было сначала прекрасно – не ходить в школу неделями, но сопли не проходили, прогревания домашней синей лампой и отвратительные палки в нос с ментоловыми мазями не помогали. Как-то на очередном приеме доктор залез своими щипцами в нос и сказал так буднично, что Петя сначала и не понял, - Ну, делаем тогда прокол, приходите к пяти, прием закончится, сразу в операционную. И Петя с мамой пошли домой, обедать, был вкусный суп с лапшой, и Петя себя не чувствовал настолько больным, что ему нужно делать какую-то там операцию, да и как, разве операции делают после обеда? Нужно ехать в больницу на скорой, там долго болеть, и уж потом… Петя отлично помнил этот час до прокола – все было как обычно, книги, телевизор, дома светло и тепло, и ничего не болит, но надо будет вставать, одеваться и идти за руку с мамой обратно в поликлинику, делать какой-то ужасный прокол. Неужели нельзя остаться дома и никуда не ходить? А нос сам пройдет потихонечку. Но нет, было нельзя, а на улице был самый темный из ноябрьских ленинградских вечеров, и в поликлинике было пусто, так, как никогда не было днем, и каждый шаг Пете давался с трудом. Он не решался спросить, что будет, а никто и не пытался его отвлечь или предупредить. Поэтому, когда он уже отходил от сильной боли в носу, было ужасно обидно, что это так делается. Потом он все плохо помнил, потому что дома сразу заснул, и на следующий день как-то все отступило. Но вот этот час перед выходом он запомнил на всю жизнь. И сейчас, глядя на то, как орудует Лева алмазным надфилем, Петя ощущал себя на пороге своего уютного мира, и снова не хотел никуда выходить…

- Есть! – несколько злорадно заявил Лева, - Еееесть, никакой это не волшебный меч, но деревяшка ужасно прочная, я только немного поцарапал! – А больше и не надо, - сказал Петя, отбирая ножку, - дальше ждем Сливу и выпытываем у него, что и как правильно делать, не вот так вот! На темной и гладкой поверхности дерева проступали свежие отметины от надфиля, неглубокие, но само их существование ставило мир на место, потому нападения сумеречных тряпок и неуничтожимые ножки от мебели могли существовать в книжках или в кино, но никак здесь и сейчас.

Время как будто бы кто-то снова отпустил, и день покатился плавно и предсказуемо приятно. Вообще-то на сегодня была запланирована рыбалка, но пока Тоша осваивал науку фламенко, а это было ясно слышно даже через двор, решили сгонять осмотреть еще раз тот самый дом. Мальчишки отправились в недалекий путь, по дороге обсуждая перенос на завтра водных развлечений, потенциал старинной мебели как источника волшебных предметов и то, что давненько они не устраивали костер на берегу. Погоняв босиком по белому, обжигающему песку на Белой Горке, они обулись и полезли за деревянный забор. Однако, там их ждало вселенское разочарование в лице дяди Груши, который тащил по двору отпиленную секцию батареи, оставляя в песке глубокие борозды, как будто следы от чьих-то огромных когтей. -Что это вы это? – выразился Груша, он не отличался высотой слога, как и ростом, зато в плечах был широк, приземист и не любил детей. – Идите отсюда! – он отпустил батарею и замахал руками – Валите, что это вы! – скорее всего, на этом все бы посещение сегодня и закончилось, однако из дверного проема выглянул дядя Валера, физрук местной школы, по совместительству завхоз и руководитель краеведческого кружка. И покровитель Левки, потому что в молодости ухаживал за его мамой, а теперь они дружили и часто пили все вместе чай с сушками у Левы в доме, на летней веранде. Физрук был противоположность Груше – высокий, жилистый, загорелый, с курчавыми жесткими волосами, которые только начали седеть. – Вячеслав Иванович, примирительно сказал он, - не гони, это я их позвал, - и призывно помахал ребятам рукой. - Заходите, только осторожно, здесь гвоздей и стекла полно. Петя с Левой послушно прошли по двору, Петя покосился на так и торчащий карниз, все-таки уже без тряпок. Внутри, в широкой прихожей, тянувшейся вдоль фронтальной стены дома, было на удивление много света и мало мусора. Видимо, все что было повыкидывали на улицу. В дальнем углу стоял стол, большой, не современный, но и явно не старинный, грубый, покрытый за много лет слоями краски, на него уже уселся дядя Валера и листал здоровенный и как раз даже с вижу старинный альбом. Мальчишки уселись на стол с двух сторон от взрослого и во все глаза начали разглядывать хорошо сохранившиеся фотокарточки. На них с каждой страницы глядело множество девочек, совсем малышек и уже почти взрослых девушек, худых и упитанных, улыбающихся и не очень. Чаще, конечно, у них на фото был такой вид, как будто они решают какие-то серьезные задачи по математике – суровые, сосредоточенные лица смотрели в камеру без тени улыбки. – Что, непривычно смотреть на такие фото? А для меня это великая находка, я был уверен, что этот альбом не сохранился. – Дядя Валера улыбнулся – Вот Лева, знаешь ли ты, что фактически ты учишься с ними в одной школе? – Как это? – Удивился Лев, поглядывая на переднички и чепчики, как выяснилось, своих одношкольниц. – А очень просто. Здание нашей школы было построено уже после революции, в тридцатые годы, но изначально, школа наша была не школа, а Ея Княжеского Высочества Марии Попечения О Бесприютных Детях Приют, и была в этом самом доме. Принадлежал он и ныне еще существующему старинному роду князей Парятинских, невероятно богатых и в женской части рода, невероятно добрых и щедрых. У них были странноприимные дома и в Москве, и в Петербурге, а этот небольшой по меркам князей особняк был для самых маленьких девочек. Сюда принимали от двух лет, а часто и младенцев подкидывали, заведение считалось зажиточным, дети никогда не голодали и были одеты с иголочки. – А государственных детских домов тогда не было? – спросил Петя. – Были, и немало, но относительно того, что было на самом деле необходимо огромной, почти целиком крестьянской Российской Империи, это капля в море. – Дядя Валера вздохнул, спихнул книжку Пете на коленки и легко спрыгнул на пол. – Вячеслав Иванович, давайте на сегодня закругляться, я завтра подгоню авто, погрузим что влезет в прицеп! Груша буркнул что-то невнятное, что-то опять бросил глухо на песок, и видимо, направился домой. Ну так вот, дядя Валера вернулся и стал расхаживать перед столом туда-сюда, заложив руки за спину, как любил это делать на уроках физкультуры. Вячеслав нам поможет, Лев, кое-что подлатать по отоплению уже в нашем здании, а то там батареи тоже совсем не молоды, - он улыбнулся, - ну так вот, до Революции приют проработал в этом здании лет пятнадцать, и о нем лично заботилась младшая из княжон – Мария Парятинская, которая, - о ужас, в свои восемнадцать лет замуж так и не вышла, хотя претендентов было не сосчитать. Шутка ли, пятое приданое в России. Да вот она, кстати – на фото – дядя Валера показал на большую групповую фотографию, где можно было узнать тот самый двор приюта, парадное крыльцо и даже флюгер, потому что все воспитанницы и воспитатели выстроились рядами, и фотограф был вынужден делать кадр издалека. А ну-ка, - физрук осторожно освободил уголок карточки, - точно, эти фотографии бесценны, - с другой стороны была надпись пожелтевшим старинным шрифтом ФОТОГРАФIЯ К.К.БУЛЛЫ. – Разумеется, княжна выписала из Петербурга лучшего, самого дорогого и талантливого фотографа! Она никогда не экономила на своих воспитанницах… - вздохнул дядя Валера. Карл Булла, дети, снимал царскую семью, но он так же и снимал столовые для нищих и бездомных, портреты простых людей. Этот альбом – цены ему нет, а он валялся тут на втором этаже все это время вместе с прочим барахлом. Пете было интересно посмотреть на княжну, и он аккуратно вернул уголок карточки на место. Чуть сбоку от группы, одетая так же, как и все воспитательницы в простое длинное платье, стояла девушка. Она смотрела прямо в камеру, и выражение лица ее было совсем не строгим. Как будто она собиралась сказать что-то хорошее или веселое, закричала бы – а теперь, всех, кто стоял смирно, в столовой ждут сладости! И- засмеялась бы звонко, и убежала бы первая. Петя невольно улыбнулся, он не очень разбирался в фотографии, но понял, что Карл Булла вполне заслуженно считался лучшим фотографом того времени. Альбом был тяжелым, можно было бы подумать, что он отсырел, но оказался вполне сухим, и даже теплым, может нагрелся на солнце – том с фотографиями очень уютно устроился на коленях мальчика, как будто какой-то живой котенок.

Так вот, - продолжал дядя Валера, - была в приюте прекрасная традиция, в сочельник ставили елку, и… - А что такое сочельник? – спросил Петя. Ну, это один из предновогодних праздников, - немного подумав, ответил учитель, - отмечали его по старому стилю двадцать четвертого декабря, а по новому – шестого января, а вот про смену календаря вы уж или у историка спросите, или на кружок приходите, - тут дядя Валера вспомнил, что Петя-то дачник, и для краеведческого кружка совершенно бесполезен, - ты, Лева, приходи.

Ставили в приюте красивую ель, приглашали на утренник всех окрестных детишек, и устраивали костюмированные представления и угощения. Детвора была в восторге, и худшее наказание из всех возможных было пропустить приютский сочельник. Шли годы, началась Первая мировая, и в приюте стало тесно, потому что сироты все прибывали, а Мария никому не могла отказать. Она и прочите воспитательницы давно переехали жить в приют, работали сутками. Но раз в году, несмотря ни на что, наряжали елку, и закатывали детям праздник. Так было и в тысячу девятьсот семнадцатом, через пару месяцев после Октябрьской Революции – про нее то, надеюсь, вы все должны уже знать? – мальчишки согласно кивнули, Петя был в своей школе командир Октябрятской звездочки, а Лева очень уважал Чапаева и красную конницу. Тогда Ленинград назывался еще Петроградом, времена были неспокойные, и если в самом городе улицы кое-как патрулировали революционные матросы и солдаты, то в пригородах часто орудовали бандиты. Так вот одна из таких банд пожаловала сюда, на Белую Горку, прямо в приют, узнав, что сама Мария Парятинская возглавляет заведение, они видимо думали, что у нее спрятаны сундуки с золотом, или драгоценности, или еще что ценное. И попали они прямиком на представление, которое давали здесь, в приюте. А дальше тут что-то произошло, что совсем не вписывается в простое ограбление. Какими бы ни были злыднями эти бандиты, я не верю, что они начали прямо расстреливать детишек, нет в этом ни смысла, ни куража, тем боле, что потом за ними гонялись бы с берданками все окрестные мужики. А свидетелей – не осталось, не у кого мне спросить.

Мне только через взрослых детей воспитанников, удалось узнать, что была стрельба, какой-то ужас, убито множество детей, но при этом были застрелены все бандиты, почти все воспитательницы, и, к сожалению, княжна Мария. Что там произошло, почему начали стрелять – никто не знает, а мне вот очень хочется узнать. Если бы тогда велись записи хоть бы полиции, хоть бы патрулей – но время было такое, что не до расследований. Приехал из Петрограда красный патруль, всех убитых отнесли в местную церковь в Парховке, за Марией приехала старшая сестра и отвезла тело в придомовую церковь в Петербурге. Столько всего странного… Говорят, что у Марии и у некоторых сотрудников приюта было оружие, но его не нашли.

Петя слушал, слушал и перелистывал страницы альбома. Сюжеты на фото повторялись – воспитатели, девочки в платьях и передничках, иногда визиты каких-то незнакомых дам и господ, где непременно в кадре была княжна Мария, какая-нибудь совсем маленькая девочка и передаваемый ей подарок в виде куклы или мягкой игрушки. Но вот на фото оказались, по-видимому, только три воспитательницы и княжна – все в самодельных карнавальных костюмах – Петя понял, что одна изображала какого–то восточного принца в тюрбане и с саблей, вторая – в рубахе с народными узорами и с большими картонными гуслями, Садко, догадался он. Третья воспитательница изображала какого-то древнего бога, в тунике и с луком (Аполлона, Аполлона Стреловержца! Глупые вы мальчишки, – примечание на полях рукописи чернилами). Княжна Мария же была в костюме лисы – с бархатными ушками, огромным пушистым хвостом и острым носиком, который крепился на резинке и во время съемки висел у подбородка хозяйки приюта. И так ей шел это смешной наряд, что она правда была похожа на хитрую лисичку…

- Говорят, что почти все воспитательницы были в карнавальных костюмах, и ни на ком не было ни царапины, но все были мертвы. Как, почему? – дядя Валера вздохнул. Последний человек на Белой Горке, кто был там и выжил – это Таисия Ивановна, но с ней невозможно ни о чем говорить!

Бабка Тоши – мальчишки переглянулись. – Вот тебе и ануидидомой…

Тоша невыразимо нравственно страдал. Невыразимо -потому что если страдания проникнут наружу, то наказание будет усилено кратно. Страдал – потому что уже отхватил затрещину от бабки и домашний арест на сегодня, а учитывая завтрашний выезд на лодке в камыши, который теперь висел на волоске… Нравственно – потому что сам по своему общительному и мягкому характеру сообщил противнику, то есть бабушке, маме и папе за ужином, точнее, после ужина, лишнюю информацию. Он уже был информирован Левой через дырку в заборе, когда тот возвращался из здания приюта, про поцарапанную ножку от стула, про альбом, и, самое главное, про участие бабушки в загадочных событиях в приюте много лет назад. Это невероятный факт буквально не давал Тоше сидеть смирно. Он тщательно уничтожил содержание тарелки, хотя никогда аппетитом не отличался, дождался, когда все рассядутся перед старым телевизором на веранде, когда появится чайный сервиз и рюмки, и только потом осторожно подошел к бабушке.

Ей было много лет, больше семидесяти, а точнее никто не знал. Она была откуда-то из Якутии, в молодости она помнила даже несколько слов по-якутски, но никогда при Тоше на этом языке не разговаривала. Из маминых рассказов Тоша знал, что при получении советского паспорта бабушка категорически отрицала, что помнит, когда и с кем она приехала в тогда еще Петербург. Вроде бы, должны быть у нее где-то родственники, но она их знать не хочет и вырастила ее Советская страна, а не якутская деревня. И отчество она взяла самое простое – Ивановна, тоже поэтому. Вообще, характер бабушки сильно испортился с возрастом, мама говорила, что на ее свадьбе та даже смеялась и танцевала, но это было в последний раз. Тоша видел, что бабушка немного добреет только тогда, когда на столе появляются рюмки с чем-то сладким, и тогда, правда очень редко, она могла похвалить внука и потрепать его по голове. Бабушка была на Тошиной памяти всегда одинаковая – если честно, напоминающая ведьму – с широкими щеками, широким приплюснутым носом, глубокими морщинами. Волосы у нее были совершенно белыми, длинными, гладкими и плотными, и всегда были уложены в тугую косу на голове, а коса укрыта под цветастым платком. Тоша не помнил бабушку с распущенными волосами, а так же одетой как-нибудь по-другому, чем старое выцветшее платье и туфли летом и в старый тулуп и валенки зимой. Он иногда пытался представить ее маленькой девочкой или девушкой – ничего не выходило. Таисия Ивановна выходила из своей комнаты утром и возвращалась вечером день за днем совершенно одинаковой.

Тоша осторожно завел разговор про то, что им задали в школе написать сочинение по истории своей семьи, и он слышал от дяди Валеры, что бабушка была в приюте, а ребята сегодня ходили туда на экскурсию и нашли альбом с фотографиями, и ему… Но бабка вскочила, шарахнула внука затрещиной, и заорала как ошпаренная кипятком, что в гробу она видела этого шныря Валерку, и родители у него были так себе, и нечего ему, Тоше, шляться с этой шпаной! Вдруг бабка схватилась за сердце и упала обратно на кресло перед телевизором. Тошу с позором выгнали из комнаты, определив сидеть пока дома и запретив в очередной раз даже подходить к соседским мальчишкам и заодно к старым домам. И вот он сидел дома и ему было тоскливо от того, что завтра все может случиться без него, а внизу бегала мама, наверное, на кухню за валокордином, потом хлопнули по очереди входная дверь и калитка, и все стихло. Тоша выглянул в окошко и увидел, что Петя мчится по своему двору держа ножку от стула наперевес, и заскакивает в свой сарай, а потом захлопывает дверь и окна. Потом долго ничего не происходило, и Тоша повалился на кровать как был одетый, и погрузился в свои любимые мечты – как он гитарист Машины Времени, и родители с бабушкой приходят на его концерт, а он сказал их не пускать сначала, а они совсем уже старенькие, стоят у входа и плачут, и чтобы обязательно под дождем. Но вот когда он начнет играть с группой песню Вот новый поворот – тогда-то он скажет их пустить, и посадит рядом со сценой, и они будут плакать и восхищаться им, Тошей, а он большой, будет бегать по сцене с гитарой и все ему будут аплодировать…

Вечером того же дня, после незамысловатого, но бескомпромиссно вкусного дедушкиного ужина – тушенки с жареной картошечкой и малосольными огурцами, Петя сидел в палисаднике на старом табурете и пытался привести мысли в порядок. Получалось плохо, но он хотя бы записал в блокнот МАРИЯ ПАРЯТИНСКАЯ и СОЧЕЛЬНИК. Затем открыл страшно интересную книжку, фантастику, которую полночи читал позавчера – Звездный Лис, где были и благородные космические пираты, и инопланетная раса, похожая одновременно на лис и японцев, и партизаны на далеких планетах - но не мог разобрать ни строчки, мысли калейдоскопом крутились в голове. Это было очень странно – обычно Петя проглатывал книги с пугающей его самого скоростью, а некоторые, особенно что-нибудь про космос, про роботов и волшебников, он буквально впитывал, по собственным ощущениям, ему иногда невозможно было остановиться читать. Он мог даже заболеть, если из-за учебы приходилось надолго прерывать чтение особенно интересной книжки, и такое несколько раз действительно случалось. Бабушка говорила, что Петя очень нервный мальчик, и поила его на ночь ромашкой, валерьянкой, а так же неизвестными гомеопатическими горошками. Папа как-то раз объяснил Пете, что для получения гомеопатических лекарств вещества разводят тридцать раз один к ста, и в итоге от первоначальной капли не остается ничего, и вся эта дичь рассчитана на глупых и упрямых пенсионерок, которые, конечно, напоминали бабушку и некоторых ее знакомых. Но за последние два дня было столько событий, что литература отступила, книга как бы говорила Пете – в другой раз. Внимание мальчика фокусировалось на нескольких предметах, и как будто никаких событий -встреч, разговоров, беготни по Белой Горке туда-сюда, и не происходило. Меч Невыразимого Ужаса, почему-то новый-старый нож Левки, и альбом со старыми фотографиями. Альбом, который унес в школьный краеведческий музей дядя Валера, кроме рассказанной истории и фотографии княжны, интересен чем-то еще, что-то такое он почувствовал, когда держал его на коленях. Мысли немного путались, все-таки Петя не спал не только предыдущую ночь, но и из-за книжки полночи позавчера. Стало немного прохладно, он нацепил ветровку и почувствовал, что в кармане что-то глухо брякнуло. Конечно, он же забыл отнести обратно алмазные надфили! А может, Слива уже вернулся и можно будет с ним поговорить про то, как все-так правильно вырезать из такого твердого дерева деревянный меч. Вот еще чудеса – в голове почему-то вместо деревянного меча чудился кинжал из дамасской стали, только в несколько раз длиннее, как будто сабля, и размахивал им высокий воин в чалме и плаще, Пете даже померещился шум рассекаемой листвы черноплодки, и рука с больным пальцем немного дернулась вниз. И опять мысли вернулись к альбому – тяжелый, теплый том лежал на коленях у Пети, он переворачивал страницу за страницей, а той самой пострадавшей рукой сначала придерживал, а потом просто держал обложку. На ощупь она была очень приятной, бархат даже почти не вытерся за столько лет. Он попытался вспомнить, какого цвета был том – вроде бы с внешней стороны коричневый, а когда открываешь первую страницу, то оттенок был какой-то … рыжий?! И та самая фотография, где княжна была в костюме лисы – она, конечно, черно-белая, но понятно, что лиса была именно рыжего цвета, и костюм был бархатный. А может ли такое быть, что альбом сделан руками княжны или ее помощниц, и она выделила на обложку ту же ткань, из которой был сшит ее карнавальный костюм? Ведь скорее всего, так оно и есть! Петя представил, как он рассказывает эту идею дяде Валере и ребятам, и немного – совсем немного – почувствовал прилив гордости, так же, когда его принимали в Октябрята. Все-таки не каждый день удается заметить и разгадать так просто кусочек чужой тайны. Надо еще поговорить с Тошей – вдруг его бабушка иногда бывает не такая злая, как обычно…

Пока еще было немного светло, Петя решил закинуть наверх надфили и проверить, дома ли бывший слесарь. Мальчик поднялся, захватил стоявшую рядом ножку от стула, и направился к лестницам, ведущим на самый верх дома. Двор в полумраке освещался только окнами домов, там дачники жили свою вечернюю жизнь, смотрели телевизор, пили чай, а их дети сидели и ждали, когда закончится этот скучный вечер и начнется завтрашний день, полный приключений и веселья. Петя не так часто был отпускаем из дома после ужина, и наслаждался пустотой двора и тем, что делает что-то тайное и свое. Он представил, что смотрит на людей из другого мира, из мира теней, и прикидывает, где бы поудобней вылезти и наброситься, как то самое, непонятное чудовище из его фантазий. Он медленно шел по тропинке между домами, сжимая в руке ножку от стула, и уже собирался начать придумывать очередное приключение в волшебных горах, как что-то легко толкнуло его в затылок, и мир вокруг стал… синим, светло-синим внизу, как будто он смотрел сквозь бассейн, но при каждом движении множество искр загорались вокруг его тела. Петя остановился в полном смятении, махнул несколько раз палкой, которая была вся в искрах, гораздо больше, чем рука Пети, и целый вихрь звездочек заволновался вокруг мальчика, расходясь волнами по двору. По двору ли? Призрачно виделись дома, в них призрачно виделись предметы, и множеством искр-звездочек двигались по этим призрачным строениям люди… Петя ничего не понимал, он озирался по сторонам, пытаясь привыкнуть этому странному фейерверку, когда увидел, что с той стороны, где должен был находиться дом Тоши, откуда-то сверху, упал комок абсолютной темноты, ударился об землю, подскочил, и быстро стал двигаться в сторону Пети. Петя рванул с места назад к сараю так быстро, как никогда от себя не ожидал, но черный комок летел ему на перерез, сбоку и Петя стал махать ножкой от стула в ту сторону, откуда приближалось это непонятное черное, и бежал, бежал, а туда летели волны искр, и немного вроде бы как это непонятное приостановилось, но когда опять двинулось, вроде бы стало больше, но Петя уже захлопывал дверь сарая, и выдергивал занавеску, и закрывал окно. Внутри сарая храпел дедушка, и бубнило обычное радио, и все было, как всегда, никаких искр и синевы. Петя упал на койку и зажмурил глаза. Этого не может быть, ему, наверное, показалось. Он не спал из-за скорой прошлую ночь. Петя зажмурил глаза, но представить себе, то, что он только что видел – не смог. Даже воспоминания о нескольких странных мгновениях уже расплывались, казались сном и неправдой. Надо будет обязательно завтра рассказать ребятам. И тут он совершено неожиданно для себя крепко заснул.

Пете приснилось, что он стоит во дворе того самого приюта, на куче хлама, стоит и смотрит наверх, в слепые черные окна второго этажа, и вокруг ни день, ни ночь, а та самая глубокая синева, но на этот раз ни на нем и нигде вокруг нет искр. Синева густая, плотная как кисель, и вокруг него, ближе к земле, она уже не синяя, а абсолютно, совершенно черная, плещется медленно, и ступать туда никак нельзя. Он смотрит и смотрит в окна, а вокруг прибывает неспешная тьма, и Петя не отводит взгляд, потому что может упустить что-то очень важное, главное, и, как всегда во сне, он не знает, откуда он это все знает. Ему не страшно и не хорошо, он просто ждет. В один краткий миг все окна второго этажа старого особняка освещаются золотистой теплой вспышкой, и тьма замирает, как будто тоже наблюдает за новым участником представления. Свет в доме мечется вдоль окон, раз, другой, третий – но тут Петя раскидывает руки и громко, каким-то чужим, не своим, тонким, но очень хорошим и добрым голосом кричит- СЮДА! И в то же мгновение свет по длинной дуге слетает сверху и ударяет мальчику прямо в центр груди, оставляя от ветровки и футболки в месте удара только тлеющие нити, но кожа Пети невредима, он взлетает высоко вверх, над приютом, над песками Белой Горки, над осокой, он видит, как далеко в воде залива отражается большой огненный шар – это я? Неужели это -я?! Но мысли снова и снова сбиваются на дикий, животный восторг полета, его тянет лететь еще выше, куда-то, далеко от этого дурацкого деревянного ящика, от улиц, городов… Но мальчик Петя столько раз в жизни и в мыслях возвращался с берега залива к себе домой, что привычный порядок предстал единственной альтернативой захлестывающей тяге к свободе. Огненная комета пронеслась над пустынными темными улицами, по которым медленно текла чернота, и попала точно сквозь лаз в тайное убежище, в сарайчик. Петя увидел себя стоящим на полу сарайчика, но только стен даже вблизи было не разглядеть – вокруг опять была синева, но другая, та, своя. Футболка и ветровка были на месте, и никаких дырок… Петя чуть поднял взгляд, и увидел, что в старом эмалированном белом тазу с синей окаемкой лежит что-то яркое, как будто горка листов из тонкой золотой фольги, которую ему привозил папа один раз с завода. В воздухе разливался сладкий, уютный аромат булочек с корицей, которые иногда готовила в городе бабушка. Петя сделал шаг, но почему-то не приблизился, хотя видно стало несколько яснее – в тазу, свернувшись в клубок, лежала какая-то остроухая собачка. Ее шкурка переливалась множеством оттенков желтого, красного, оранжевого, а золотистая пыль разлеталась в стороны волнами. Нет, это была не собака, потому что легчайшим движением через край таза свесился неожиданно огромный, чудесный пушистый хвост. Искорки побежали от этого взмаха, достигли Петю и у него приятно закололо кожу. Существо размеренно дышало, но Петя сделал еще шаг вперед, острые ушки в тазу дёрнулись, показалась острая мордочка и на мальчика внимательно уставились два потрясающих глаза – ярко-синих по краям, с золотом в самом центре. Это была никакая не собачка, это был лисенок! Маленький золотой лисенок с пушистым хвостом, он уже сидел в тазике и разглядывал Петю, а Петя разглядывал его. Лисенок беззвучно зевнул, и Петя увидел, как блеснули металлом два ряда прекрасных зубов. Мальчик не чувствовал никакой угрозы, и шагнул вперед, но расстояние между ним и волшебным существом не уменьшалось. Петя шагнул раз и два, и три, а лисенок с интересом наблюдал за человеком, изящно поставив на край таза лапку, также оснащенную чудными металлическими когтями. Петя шагал вперед все быстрее, и не понимал, почему его сарайчик такой огромный, а потом проснулся.

Примечание на полях рукописи чернилами

В самом центре города Ленинграда, на небольшой обзорной площадке Дворцового моста, удобно опершись спинами на теплый августовский гранит, стояли и тихо беседовали два гражданина. Про одного из них скажем только, что он был высок, строен, одет экстравагантно в черного цвета костюм-тройку немного не по погоде, и рядом с ним был прислонен к граниту не менее экстравагантных размеров зонтик с тончайшей работы рукоятью в форме головы дракона. Дракон имел рубиновые глаза и оскаленную пасть, причем голова была серебряной, а пасть – золотая. Конечно, ленинградцев зонтиком и костюмом в центре города не проймешь, к тому же на прохожих часто оглядывался, как будто что-то высматривая, еще более высокий и широкий в плечах, с открытым и добродушным лицом, человек в серой милицейской форме. Про него же скажем только, что форма у него была самая простецкая, и по форме он был в чине капитана. Добавлю, что буде среди наших читателей юные девицы, в совершеннолетии своем искать собрались бы среди этих двоих свое счастие, то на первого не обратили б и никакого внимания, настолько второй был даже с виду прекрасен, добр и надежен. Однако в минуту, когда мы с вами, мои читатели, наблюдаем за ними с самого моста, речи они ведут невеселые. - Егор Степанович, Егорушка, ну пожалуйста, в этот раз не выйдет без тебя. – говорил первый., - Котятки бегают как черти полосатые, на границе карты бегают, у Лахты. Я не могу уразуметь, что за дичь там вылезла, это пригород, моей власти там нет. На заставе тоже ничего не слышат, пригород тебе не лес и не деревня, надо ехать! Второй отвечал – Юра, я и так разрываюсь, у меня в столице, – тут товарищ в черном слегка поморщился – такое творится, каждые выходные по паркам бегаю! – Егор, я тебя прошу, пока ты здесь – съезди, ну мне надо хотя бы понимать, где локально, это плохое направление, там еще в последнюю войну такое вылезало, что дубинушки наши потом десять лет чистили. Сейчас лето, там дачники, дети! - Ну неужели послать некого?! – отнекивался Егор. – Некого, ты сам знаешь! Там не ворога крушить надобно, там сначала найти надобно, кого крушить, а у меня там на все побережье из тех, кто в разум пришел три русалки да один бабайка! Да я тебя не на слепой чёс отправлю, ты проверь хотя бы пару мест проверь, есть у меня тревога по ним. Не зацепишь – поглядим! – Поглядим, буркнул Егор, - а вот если бы я не приехал? – Ну ты же приехал, золотой ты мой человек! Ты же не откажешь другу, когда он в такой ситуации, ты же лучший из нас! - Ладно, Юрий Иванович-ста, сегодня и завтра копаю, не найду – уеду. Что там у тебя за места такие, ты же, змей дворянский, все уже небось досконально изучил…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КАМЫШИ

Полночной порою в болотной глуши

Чуть слышно, бесшумно, шуршат камыши.О чем они шепчут? О чем говорят?

Зачем огоньки между ними горят? Мелькают, мигают — и снова их нет.

И снова забрезжил блуждающий свет.

Константин Бальмонт, Камыши

Из самого сердца города-героя Ленинграда, столицы трех Революций, заслуженно привлекая всеобщее внимание, катил на север невиданный автомобиль в милицейских цветах и на московских номерах 44-44 мкм. Модель называлась Форд Гэлакси Вагон Полис Пекэдж и была единственной в Союзе, ну во всяком случае, так хотелось бы думать водителю, Егору Степановичу, который хоть и таскал на себе вечную серую капитанскую форму, но служил вовсе не в милиции, и давненько уже не в чине капитана… Были у Егора в гараже автомобили попроще, но этот он брал всегда, когда нужно было много времени проводить за рулем, а в Ленинграде даже во время короткого отпуска находилось достаточно дел. Он привык, они все привыкли, что год от года дел становится все больше, а исполнителей меньше, но черт подери, никто не собирался сдаваться. В конце концов, хотел же он на залив – ну вот заодно и прочешем местность, тем более что Владимир Ильич говорил? Лучший отдых – это отдых после отдыха! Вот и поваляемся на пляже, если все быстренько доделаем… И напевая негромко поооле, руууское пооле… - поскольку не любил музыку в машине, направил Форд-перехватчик к первой цели. Стояли те самые изумительные теплые дни в августе, про которые ленинградцы шутили – провел оба летних дня в городе, знаете ли. Приморское шоссе легко летело навстречу, коварные ленинградские коллеги провожали машину-легенду из придорожных засад уважительными взглядами, и так легко было немного превышать дозволенные скоростные лимиты. Однако же, к чести товарища Егора Степановича, он никогда не был замечен в опасном стиле вождения, когда не было к тому прямых и неотложных причин, поэтому огибал поток по таким плавным и красивым дугам, что вызывал лишь восхищенное цоканье у обгоняемых автолюбителей. Волги, жигули, москвичи, запорожцы – все нежно любимые хозяевами, заботливо хранимые семейные сокровища, отдраенные в бесчисленных гаражных кооперативах ветошью, казалось просто стояли на месте, как и стройные сосны вдоль Приморского шоссе. Лишь единожды возле Лисьего Носа, Егора попытался обогнать горячий джигит на старом серебристом мерседесе, купленном наверняка или в ленинградском порту у просоленного моряка, или где-нибудь в Москве, за Автозаводской, на авторынке, у усталого от счастья в жизни маршальского внука. Но Форд пару раз крякнул заграничными громкоговорителями, и дерзкий юноша сразу отстал.

Первым адресом на пожелтевшем от времени листе малой гербовой бумаги аж еще с орлом, - откуда только берет Петя эту древность, - был Большая Купальная улица, 28, железнодорожная станция Александровская. Непростой домик, с историей, ну да этим пусть хранители занимаются, когда Ленинград окончательно сюда шагнет, думается, скоро уже. Мы люди простые, в отпусках сразу к водичке бежим. Изящным почерком салонного завсегдатая на листочке было указано: Улица Бол. Купальная, 28, камышовый затон, за дом сто шагов и принять вправо, старая подклеть. Куда уж яснее для их высочеств, аж шаги посчитали, подумали, где за краем города нелады могли приключиться. Егор скатил на грунтовку, проехал невеликий бор из корабельных сосен и остановил машину, немного придавив шикарный малинник, стерегущий пополам, не меньше, с суровой ленинградской крапивой подходы к дому. Грунтовка перетекла в пыльную дорожку из крошева кирпича и гранитных камней, которыми после войны так богата была ленинградская земля. Дорого те дорожки обошлись советским людям, ох, дорого. Но теперь по ним топало уже третье поколение детишек, и правильно, делало, потому что дети должны бегать, а так же шуметь, везде лезть и все на свете исследовать, разбирать и приводить в полную негодность. Егор улыбнулся и шагнул к трехэтажному дому с четырьмя колоннами, образующими изящный портик вокруг парадного крыльца. Крыльцо было отделано камнем-песчаником, как и часть двора, а недалеко, между заливом и домом, возвышалась небольшая рыбацкая лодка, переделанная каким-то местным умельцем под почти настоящий корабль – со штурвалом и мачтой, на которой хлопал драный парус из мешковины, и над всем этим ребяческим великолепием реял на вечном балтийском ветру Андреевский флаг. Егор даже вытянулся немного к своему огромному росту, настолько он понял и почувствовал почет и уважение, окружающие и флаг, и корабль – ну разумеется, корабль, а не лодку, и позавидовал немного местной детворе. Конечно, в таком месте и мечтать дети будут много и всерьез, за кораблем начинались заросли камышей и море. Да, это все еще Финский Залив, Маркизова Лужа, но когда тебе шесть лет от роду, и ты стоишь за штурвалом, наверняка на каком-нибудь ящике, потому что штурвал-то настоящий, здоровенный, перед тобой может быть только настоящее море, даже иногда океан, которого ты никогда не видел, но в котором сейчас, борясь со штормами и штилями, а так же с пиратами и бандитами, ходит на боевом дежурстве твой папа… И не дай Глубина, конечно, но попадется в таком вот домишке мальчик – или девочка, тут разница невелика, с воображением достаточным, чтобы взбудоражить околомировые потоки, и поползут по округе странноватые, недоделанные пираты, принцы, герои и антигерои. Поползут, разумеется, чаще всего в строго равном количестве, один к одному, и навстречу друг другу, чтобы сожрали враги своих оппонентов и растворились безвредно в силе, что их породила. Но бывает и по-другому, испугается малыш и вытащит из тьмы такое, что и чудовищем назвать нельзя. Будет тьма ползать по округе, люди начнут болеть, умирать, дома начнут рушиться, машины ломаться на полном ходу. А никто эту дрянь увидеть не сможет – ни люди, ни он, Егор, ни князь Пожарский, ни дубинушки-богатыри из Муромских лесов - потому что дети с Глубиной на своем счету, пока не повзрослеют, свои у них законы и тревоги. И придется сюда звать очень недавних и ненадежных союзников, но тех, которые по людским поверьям детей любят… есть. Потому и видят всю детскую силу, их мечты и воплощения. Очень не хотелось союзничков этих звать, а, может, и придется. Он, Егор, больше по подросткам, по тем, кто только входит во взрослую жизнь, кое-что он видит, но только отголоски, чаще самих тварей, нежели тех, кто их создать мог. Но на это есть удостоверение. Егор уже стучал в высоченную деревянную дверь, и ему быстро открыла пожилая женщина в простом платье и не по погоде пуховом платке на плечах. – Капитан Степанов, инспектор по делам несовершеннолетних Пресненского района города Москвы, - он взял под козырек, - имею задание разыскать гражданина Филимонова, от роду шести лет, сбежавшего из нашей школы-интерната. Похожего на него юношу видели в электричке, садился в Лисьем Носу и вроде бы выбежал на Александровской, испугавшись контролеров. – Егор уверенно предъявил мутноватый снимок мальчишки, подходящий под большинство общих описаний. – Ох, ох, батюшки-светы, товарищ Степанов, сейчас, сейчас, раз такое дело-то! – забубнила, завелась хозяйка. – Товарищ капитан, вы к нам что, с самой Москвы ехали? Так наши бандиты могут, да, навоображают себе чорта лысого, ведь ни за что же, охальники, пришельца-то не выдадут! Да вы проходите, товарищ капитан, присаживайтесь в зале, всех скликаю! – от Егора не укрылись ни истинная, бескорыстная и чистая любовь к детишкам, ни старорежимные обороты в речи, - А как вас звать-величать? – выдал внезапно Егор, и сам устыдился практически былинного оборота, хотя и правда слышал его многократно от богатырей. Еще бы, простите, напиться водицы испросил. Однако, пожилая женщина с некоторым рвением даже представилась, - Василиса Петрова, комендантова вдова и распорядительница данного вертепа! Низкий вам поклон за занятия ваши, Егор… - Степанович – представился мнимый милиционер, - Егор Степанович! – сразу выпалила женщина. - Немногие в наши времена о недорослях радеют! – на этих словах Егор внимательно, в десять раз более внимательно оглядел комендантову вдову. Платок накинут поверх лохматых, черных аж с прозеленью волос, которые уже должны были лет тридцать как поседеть, на платье множество рыбьих чешуек, сандалии на ногах даже не серебряного, а золотого цвета, а руки, стыдливо спрятанные под шалью, скорее всего очень, очень жилистые и темные. И с длинными, прочными как алмаз когтями. Что там говорил Пожарский? - На все побережье из тех, кто в разум пришел три русалки да один бабайка… - не стал Егор ждать, ударил поклон земной, как Грибоедов учил, - Яви доброту свою, Навка, дева пречистая, не за себя прошу, но по велению Хранителя земель Невских, Князя Пожарского Юрия сына Иванова! – на словах тех женщина закрыла глаза и замерла, и стояла некоторое время, как изваяние из прекрасного, но почерневшего от времени мрамора. Затем отворила очи свои, и увидел Егор в очах ту самую навь, которую только у пришедших давно в разум чудищ бывает. Ясную, глубокую, чистую, без всякой злобы и с полнейшим пониманием. Заговорила дева другим голосом, чудным и плавным, какой только у навок, русалок чистых, бывает, - Не злоблива я от веку, Егор Степанов-сын, потому и детишки мне любы. Князю Пожарскому-ста от меня скажи, все у нас чинно да гладко, жду не дождусь, когда их высочества изволят приют мой посетить, детишкам гостинцы привезти, а мне, грешной, покой уж обрести! Но не чадо непутевое ты ищешь, нет здесь пришлых детей. Увидь! - Пришелец оглянулся и увидел, что двор, корабль и камыши полны детей! Двое сидели совсем рядом, на крылечке, и читали книжки, что-то серьезное, из серии Хочу всё знать, целая банда оккупировала корабль, и будьте уверены, давно заметила Егора, еще от дороги, потому что наверху мачты оказалась корзинка, а в корзинке девчушка лет четырех, но с такими пронзительно-синими глазами, что сквозь малинник и крапиву она точно прозревала всё-всё. В камышах явно засели еще ребятишки, и в доме он услышал топот маленьких ножек, а с чердака дома, из духового оконца, за ним тоже подглядывали многие, но были они не люди. – То, что ты ищешь, - уверенно произнесла Навка Василиса, за чертогом нашим, не в воде, но и не в море, путь твой дальше лежит, - она простерла темную кисть со свисающими плавниками в сторону залива, - там твое чудо-юдо, плохо ему, ступай скорее! – и так же быстро захлопнула дверь. Егор остался стоять на крыльце совершенно один, хотя мгновение назад видел всех этих ребят, которых хватило бы на небольшой деревенский детский дом. Так чем тебе это не дом?! – безмолвно воспрошала Навка Василиса из-за закрытой двери, - неужто усомнился ты в моей силе али в любви моей?! - нет, хозяйка, не усомнился Егор. - Благодарствую, что дорогу указала.

Егор обогнул дом по дорожке, прошел мимо лодки-корабля, воистину изумляясь силе русалки, которая даже особенно не напрягаясь, в профилактическом режиме, скрывала от него малолетних обитателей трехэтажного особняка. Все-таки чему-то он научился за пятьдесят лет, но каждый раз, когда он видел двеллера в родной, ненарушенной среде, изумлялся его силе и возможностям. Вот прямо интересно, что бы он сам мог творить нынче на Марсе?! Ну ладно, помечтает Егор на обратной дороге, поразмыслит, ибо есть о чем теперь, а пока он увидел свою конечную цель – кусок старинного подвала, подклети, еще не разрушенного приливами и ветрами Финского залива, обращенного провалом к воде. Егор сделал такое движение, как будто у него заболела поясница, но хочет он по старинке руками отвести неудобную боль, и в руке у него оказался небольшой предмет, больше похожий на какой-то прибор-измеритель, чем на оружие – крупная эргономичная бакелитовая ручка с клавишей, тонкая трубочка направляющей рельсы сверху, с виду довольно хрупкая, но на самом деле тепловоз сошел бы с рельс, но не раздавил бы эту конструкцию. Ох уж эти каламбуры, рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… Миниатюрный рельсотрончик был копией больших, тех на Катюше, которые покоятся нынче далеко отсюда, на красной планете Марс. – Наука твоя, Егорушка, приговаривал Илья Иванович, прикручивая трубочку к тестовому образцу сто третьего АК, - для всех что волшебство. Да это и есть твоя магия, чего уж. Кто тебя притащил к нам - до сих пор неведомо, в ножки бы ему поклониться, да еще попросить… Воспоминания пролетали в голове у Егора, а выучка брала свое, посмотрел внимательно в Глубину, так и есть, темнота в синеве плещется там, где подвал еще торчит, но как-то странно, то больше, то меньше, как дышит вроде бы. Стало сразу понятно, почему Навка сама с пришельцем не определилась – где кончался двор, проходила тонкая золотая линия, не было ей ходу в камыши. Вот же как интересно, русалка без воды, хотя… Раньше залив плескался куда как ближе к дому, и лодка торчит непроста посреди дворика. Видно, к месту привязана Василиса накрепко, потому и ждет, когда город сюда шагнет, сможет и детишек передать на поруки правильно, и сама свободу обрести. А детишки – что им линии, бегают куда хотят, потому что сами все из золота состоят. А тьма любит золотишко, ой любит… Мысленно приготовившись к серьезной схватке, на полусогнутых, Егор наискось метнулся перед провалом подклети, и остановился, шумно выдохнув. И даже усмехнулся, хотя, казалось со стороны, что сероватая склизкая масса, заполнявшая старый фундамент дома или лодочного сарая, — это только Василиса, наверное, знает, - вовсе не смешная. В темноте что то булькало и бурлило, крупные капли то ли жира, то ли смолы, медленно стекали на песок. Через некоторое время в провале показался огромный, в прожилках, глаз, и остановился на Егоре. – Ну, здравствуй, Пингвин! Вот уж кого не ждал сегодня встретить, так тебя. – А чего не ждал-то, капитан, - проскрипело из подвала, - детки везде стишки разучивают, хорошие детки, мягкие… - Ну-ну, у меня не балуй, - вскинулся Егор, - надеюсь, ты никого не успел сожрать?! – Начальник, держусь из последних сил, - скрипела образина, - детки тут очень… любопытные, а я неделю уже сижу, мочи нет. – Неделю, - присвистнул Егор, - выдал бы медаль тебе, да вешать некуда, - От-ра-щу, - забулькало нечто, трясясь от смеха, ей-ей, отращу, но сначала… Сам знаю, - Егор покрутил колесико на рукояти и навел рельсу на провал, - мучить разумные формы жизни – не мой принцип! – и жахнул в булькающее существо. Сноп искр разлетелся внутри подклети, как маленький фейрверк, и рассыпался без следа.

Глупый пИнгвин робко прячет тело жирное в утесы – строки эти товарища Горького имели наверняка какую-то магическую силу, потому что Егор два раза в год, когда в школах проходили Песню о Буревестнике, и когда родители заставляли своих чад разучивать летом стихи по домашке, вычищал из московских парков этого самого Пингвина, сущность которого хоть и была изначально вредительской, но как-то со временем обрела понимание, что лучше проблем человечеству не создавать, хотя ни на что другое, кроме как прятаться в затаенных углах, была не способна. Никуда существо перемещаться не собиралось, и в последние двадцать лет стойко держало себя на голодном пайке, дожидаясь казни. Не такой уж и глупый он, этот Пингвин, - подумал Егор, спрятал оружие и зашагал к дому. Очень хотелось ему дальше, к воде, скинуть ботинки, засунуть в ботинки носки и босыми ногами загрести горячий ленинградский песочек. Но это было не то чудище, которое он искал. Вот шутка природы -тащат и тащат детишки из Глубины это чучело, по идее где-то вверху должен реять буревестник, полная существу противоположность -однако ж – нет, не реял ни разу. На границе своих владений Егора ждала Навка, прямая и строгая. Однако, склонила слегка голову перед пришельцем. – Спасибо вам, Егор Степанович. Прощайте, не увидимся мы с вами боле. – и пропала, а Егор только рот открыл для ответных любезностей. Правда, по дороге к автомобилю, он несколько раз слышал хихиканье и шуршание в таких загадочных, и теперь совершенно безопасных, камышах.

Лев был в ярости. Нет, он уже не был в ярости, в ярости он был днем. Когда Петя пошел ужинать, Лева вернулся к сундуку и достал из него кортик. Крапиву в дальнем конец его двора ждала незавидная участь, и она приняла смерть, оказав все же босым ногам мучителя некоторое сопротивление. Но этого оказалось мало, и Лева, спрятав кортик в старый первоклашкинский ранец, направился на Белую Горку. Хотя скоро могло стемнеть, Лев не выказывал ни капли страха. Он вообще не боялся ни темноты, ни драк, ни людей – тревоги его как раз касались того, что он пока не то, чтобы взрослый, и представляет для всего вышеперечисленного недостаточную угрозу. Непростая судьба научила его бить первым и не сомневаться в своей правоте, потому что защитить его иногда было некому. Дядя Валера, конечно, сильно помогал, но это буквально последний год, а до этого, три кошмарных года Лева провел в школе-интернате, потому что мама его туда сдала. Что было в школе, где вполне домашний мальчик впервые и накоротке встретился с гораздо менее благополучными сверстниками, оставим для другого повествования, но даже Пете он ничего не рассказывал. Только сам Лев знал, что оружие, настоящее оружие в сундуке – не для коллекции, а для того, чтобы на самом деле его когда-нибудь применить. Он уже знал, что в жизни своей обязательно встретит по-настоящему плохих людей, которые сразу на него нападут, без всяких разговоров, а он сразу нападет на них. И упорно, не жалея себя, ходил и на бокс, и на карате, и на турники во дворе школы. Он любил маму, но так и не мог ей простить интерната, и поэтому часто не возвращался домой, особенно летом, бродя по окрестностям Белой Горки. Это вызывало бесконечные конфликты дома, но ему было почти совершенно все равно. Сегодня его грызла тупая обида непонятно на что, потому что Петина дурацкая палка не поддалась папиному кинжалу! Лева крайне болезненно относился ко всему что было связано с отцом. Папу он обожал, как только может мальчишка обожать отца-революционера, который время от времени наезжает на несколько дней, и привозит с собой тайны, сказки и пару раз даже настоящие патроны, порох из которых они вместе поджигали на берегу залива. В последний свой приезд папа привез ему кинжал, и строго-настрого наказал хранить, а потом пропал… Лева шмыгнул носом, и направился через осоку в камыши. Он проводил там времени больше других ребят, потому что иногда ему было нечего делать, а иногда он просто в них прятался. Лева был благодарен Петьке за все его бесконечные льющиеся идеи, и за действительно интересные книжки, которые друг ему летом буквально впихивал и следил, чтобы тот не отлынивал от чтения. Однако он всегда немножечко свысока и покровительственно относился к Пете, знакомил и иногда защищал от других местных, справедливо полагая, что друг в своих книжках, проводящий всю зиму, ничего не знает про реальные, настоящие драки, проблемы и настоящую боль. А он, Лева, знает, и топает в камыши, на самом деле довольно далеко в воду, по одному ему известным тропкам и бродам. Ну ладно, не одному ему, некоторые рыбаки тоже в курсе, но вечером их там не бывает, и друзьям в прошлом году, в порыве хвастовства, показал, да они тут собираются редко и вместе с ним, понимают, что не их это место. Несколько раз сам приходил сюда Илья, их четвертый друг, для того чтобы пострелять из своего странного спортивного лука, больше похожего на какое-нибудь плазматронное оружие из глубоко поразившего юных мечтателей фантастического сериала Капитан Пауэр и солдаты будущего, просмотренного прошлым летом. Конечной целью Левы был затерянный на мелководье крошечный островок, полностью закрытый камышами, который появлялся лишь летом после того, как спадет вода. На островке были пара чахлых кустиков да здоровенный пень, служивший уже несколько лет столом для пиров, игр и обсуждений всего на свете. Лева дошел босиком до острова, закатав треники, скинул старый портфель и извлек из него кортик в ножнах, туристический топорик, а так же толстую сосновую доску, спил сороковки, целый штабель которых был укрыт на его заднем дворе рубероидом в ожидании никогда не начинавшегося ремонта веранды. Лева парой гвоздей приколотил доску к пеньку обухом от топорика, и приступил к метанию ножей. Топорик он метать научился без промаху и ошибок – но там и задача была проще, он не отскакивал, а как намагниченный летел в цель прямо и втыкался с хрустом в доски или деревья. С ножами другое дело, кинжал вообще был не предназначен для метания, а упрямый кортик, хоть и был прямой и недавно заточенный, не давал постоянного результата. То не проворачивался целиком, то пролетал мимо мишени, то втыкался в нее, но недостаточно, и медленно, под тяжестью рукоятки, падал на землю. Но Лева не сдавался. Он использовал накопившуюся обиду и злость в работу, в тренировку, поднимал кортик, отходил к самому краю камышей, почти в воду, и снова, взяв за середину клинка отправлял оружие в цель. Так прошел, наверное, час, потому что солнце стало явно клониться к камышам, чтобы нырнуть в них и заняться, наконец, своими солнечными делами в нерабочее время.

Шорох в камышах Лева услышал издалека, он знал этот звук и даже не стал прятать кортик, потому что шли на плоскодонке к острову или местные рыбаки или пьяницы, а может все вместе, а мальчик планировал тут остаться на ночь, и хотел их попробовать отпугнуть неприветливым видом. И верно, через пару мгновений камыши разошлись и примялись под тупым носом стеклопластиковой лодчонки. На Леву из-под лохматой, песчаного цвета шевелПети, смотрел красно-синий нос и два хитрых голубых глаза. Даже с другой стороны островка чувствовался запах перегара, дешевого табака и какого-то ацетона, что ли. – Здравствуйте, дядя Слава, - Лева не решился на Сливу, потому что тот несколько раз помогал мальчику и заработал хотя бы немного уважения. Дядя Слива положил единственное весло в лодку, прыгнул босыми, совершенно белыми ногами на мелководье, и одним лихим движением затащил плоскодонку на берег со словами – Ошвартоваться, корма проходит чисто!

Дядя Слива был худой, жилистый старик, во всяком случае, таким он казался мальчишкам. Он часто уезжал на шабашки, после которых мог сидеть на своей верхотуре несколько дней, посылая доверенную ребятню в магазин, щедро одаривая копейками и иногда даже рублями. В частности, на вторую гитару Тоше дядя Слива скинулся пятерой, хотя никто его не просил, он просто подслушал, сидя наверху, о чем переговаривались ребята во дворе. Лева частенько встречал его после подледной рыбалки на зимних каникулах, когда тот возвращался немного навеселе по самой середине их заснеженной улицы, таща за собой крепко сделанный из детских санок металлический бокс, за которым неотрывно следовали окрестные коты. Слива прошелся как-то бочком по острову, потыкал пальцем мишень, потом повернулся к мальчику, и вдруг крепко схватил одной рукой за плечо. Уперся вонючим лбом Леве в нос, потом вдруг отпустил и отскочил, сильно и далеко, метра на два. – Ифи! – закричал старик! – Ифи меня! – и пропал! Пропал как не стоял на песочке в закатном солнце мгновение назад. Лева шагнул ко пню, согнулся, выставил вперед острый кортик и уперся спиной в мишень, он всегда старался прикрыть себе спину. Осторожно водя лезвием перед собой, мальчик пытался понять, в опасности ли он, только что перед ним пропал, растворился в мгновение ока человек. И вдруг получил совершенно непонятно как весьма чувствительную затрещину, - Ифиии, - подвывал голос, а вокруг никого не было, - Де я?! Ифи!!! – что-то невидимое зацепило ногу, Лева дернул колено к себе, ткнул кортиком вниз, но ничего не зацепил. – Аао-ууу! Ищи, укушу! Зенки открой свои, остолоп! – продолжало орать вокруг нечто невидимое и явно злое. – Где я?! Где!!! – Лева продолжал получать тумаки, его цепляли за руки и за ноги, его пару раз сильно, но не до крови укусил кто-то, он постоянно падал и продолжал бессмысленно размахивать кортиком. Время как будто остановилось, ему было страшно и больно, а вокруг крутились в безумном танце камыши и каркающий, невидимый голос продолжал орать бессмысленные советы. Но это был Лева, и глубоко внутри у него уже запылал страшный, неугасимый гнев. Тысячелетняя династия воинов Востока стояла за его спиной, в праведной ярости сжимая рукояти сабель, ятаганов, кинжалов. Гнев дошел до высшей точки, сознание мальчика обострилось, в глазах потемнело, и вдруг темнота дернулась, вперёд, вбок, назад, - Сдохни-и-и!!! Сдохни, проклятая тварь! – Лева молнией бросился туда, где ему казалось, только что мелькнуло пятно. Кортик ушел в песок, но задел что-то рядом, раздался тонкий визг и на самой границе камышей возникла смутная изломанная фигура. Она поджимала тонкую конечность, стоя как цапля, но цепко пялилась на мальчика. – Хороф, хороф на феводня, — это был никакой не дядя Слива, а какой-то незнакомый старик, только ужасно худой, лохматый, с длинным, выпирающим носом, длинными же руками и пальцами. Уже темнело, и казалось, что глаза незнакомца полыхают отсветами только что так уютно гревшего воду солнца, а длинные пальцы — это когти. Хороф-ф, фильный ты, приходи сюда фж-ше, в тот же фчас-ш… - Вместо лодчонки рядом с существом валялось здоровенное ржавое ведро, которое тот подхватил и исчез в камышах. Лева так и лежал некоторое время на песке, там, где закончил свой героический бросок, с воткнутым в песок кортиком, затем медленно сел на колени и аккуратно начал чистить оружие. Он придет сюда завтра. Но он придет не один.

Егор запарковал машину на территории Военно-туристической базы в Парховке. Он еще днем сделал нужный звонок по Алтаю прямо из Форда. Обычно он не злоупотреблял спецсвязью, но в регионах, для поддержания бодрости духа принимающих организаций, иногда было необходим уровень, поэтому его ожидал комендант базы лично, парковка на закрытой территории, а так же – номер, и это летом, в высокий, так сказать, сезон. Товарищ по… - начал военный, отдав честь, -Вольно, майор! – козырнул Егор, - задачи наши сегодня иные…

Через некоторое время, аккуратно затянув шнурки на чехле машины, Егор выпрямился во весь свой литературный рост, потянулся и направился к КПП, которое выходило на Парховское шоссе. Он давно не гулял вечером просто так, без конкретной цели, да вобщем-то и сегодня у него была цель, но до нее было чрезвычайно пользительно совершить пеший моцион, - Егор прокручивал в голове архаичные указания Юрия. Белые ночи давно закончились, поэтому после заката солнца он ожидал вдали от фонарей знакомую оперативную темноту. А пока шагал широченными шагами по теплому щербатому асфальту, как тонкой вуалью присыпанному песочком с Белой Горки. Вода, камыши и пески лежали справа от шоссе, по причудливому рельефу древнего моря, несколько выше, и на широкой полосе земли между шоссе и пляжем пополам с соснами уютно размещались и военно-туристическая база, и местная церквушка, и прекрасные, изумительные, местами перестроенные, в стиле или с элементами северного модерна, петербургские, ленинградские дачи. Как легко было поверить в то, что это был самый-разсамый обыкновенный летний вечер, и впереди только чай на террасе, вечные шашлыки и утренняя рыбалка. Ворота церковного двора были открыты, шла вечерняя служба, пели Воскресение Христово видевше. Егор усмехнулся, ирония его существования как минимум непротиворечила идее Воскресения, хоть и был он, разумеется, и коммунист, и атеист. Наука умеет много гитик -прошептал он свою, гностическую молитву, и пошел дальше к поселку. Всмотрелся для порядка в гуляющую публику, и отметил только быстро и уверенно чешущую навстречу ему старуху с широким восточным лицом, в выцветшем, но когда-то цветастом платье, почему-то в домашних тапочках. Бабуля двигалась по прямой линии между соседним перекрестком и церковными воротами, в которые и скрылась, не обращая внимание на людей и автомобильное движение. Если нынче бабушка и была верующей, то в анамнезе читалось язычество, старая изустная традиция, характерная скорее для сельской местности. То ли опаздывала она к службе, то ли случилось что… Колоритный персонаж, возьмет он ее на заметку. Ближе к железнодорожной станции Егор вышел на широкую парковку, весьма неожиданную для курортного поселка, и к еще более неожиданному современному кафе со стеклянной стенкой, обращенной к парковке. Знаки и разметка говорили о том, что здесь ожидали множество автобусов. Ленинские же места! -вспомнил Егор. Сотни туристов из братских стран ежедневно останавливались здесь на ярких Икарусах, слушали рассказы гидов. Казалось бы, можно было ожидать, что Вождь мирового пролетариата будет здесь не то, что в шалаше сидеть – директором кафе работать, ан нет. Не то, недостает чего-то – то ли гиды механически повторяют одно и то же без всякого участия и воображения, то ли не пробивается воображение через чужую культурную традицию, но ничего такого не происходит. Иначе бы весь Ленинград, да и Москва, были бы в исторических персонажах. Вот улетел бы, он, Егор, обратно на Марс от такого счастья. А вот кофе бы не помешал. Слегка пригнувшись и осторожно тронув модные, как в метро, стеклянные двери, он шагнул внутрь кафе и огляделся. Шторы были приспущены, и в заведении царил приятный полумрак. Столики были расположены весьма равномерно, как парты в классе, но народу за ними было немного, несмотря на вечерний час. Егор сразу догадался, в чем дело – в таком приятном и модном кафе не подавали алкоголь. Бар был скудно украшен кофейными банками, букетами подувядших, хотя и живых цветов, аппаратом для розлива соков, с тремя конусами-колбами, больше похожими на странные недоделанные песочные часы. В одном конусе оставалось менее половины томатного сока, другой был пуст, в третьем был полный заряд яблочного осветленного. Бармен, приятный полноватый мужчина без обиняков указал на место у бара, правильно поняв, что высокий незнакомец в форме капитана милиции объявился под вечер не просто так. Конечно, его кафе не тянуло на полноценный ресторан, и посещали его в основном туристы и местная детвора – с родителями и без, которая охотилась за периодически появляющимися молочными коктейлями и мороженым. Но, доверительно перекинувшись с Егором парой фраз и сварив ему кофе, он понял, что как раз этот аспект жизни поселка гостю и интересен. Тогда-то Егор и услышал впервые про компанию довольно любознательных мальчишек, которые периодически организовывают всех местных и приезжих ребят то искать пустую стеклотару по заброшенным дворам и сараям, то затевают масштабные войнушки с сюжетом и ролями, почти пионерские зорьки, то устраивают велопробеги, то еще чего-нибудь. Горячо, подумал Егор, в таких компаниях и находятся ребята, которым хватает воображения, чтобы вытащить из Глубины опасных, никому кроме них невидимых чудищ, и заселить ими округу. Да, завтра придется провести здесь целый день, походить по домам. Ну да ничего, не впервой.

Солнце зашло, загорелись фонари. И сразу поселок приобрел совершенно другой вид – тропинки света бежали вдоль темных улиц, упираясь с одной стороны в темные пляжи, а с другой стороны поднимаясь к шоссе, где света было больше. Получалось, что свет как бы стекал с ярко освещенной большой дороги, тек ручейками сквозь улочки и терялся у воды. Взгляд Егора так и возвращался в конец улицы, где асфальт под последним фонарем резко переходил в песок Белой Горки. На самой границе света и тени вдруг шагнула на свет невысокая горбатая фигура. Егор вздрогнул, но потом расслабил мышцы, потому что горб был не чем иным, как ранцем или рюкзаком, поверх которого накинута была ветровка. Это был просто мальчик, который шел от пляжа, скорее всего, домой. Бармен тоже увидел пришельца и оживился, сказал, что это Лева из той самой компании. Егор быстро поблагодарил и выскочил из кафе – за кофе он расплатился сразу, - и уже собирался догнать быстро удаляющегося парня. Но в этот самый момент он почуял изменения в Глубине, что-то происходило, что-то новое, о чем рассказывал Юрий, но он сам еще не испытывал. Он вглядывался, ввинчивался ощущениями в пространство, насколько мог, как вдруг, в стороне Белой Горки, что-то полыхнуло высоченным снопом золотистых искр, и тут же пропало. Но что-то появилось, что-то пришло не только в Глубину, но и сразу в этот мир. Он никогда не видел искр в Глубине, это была какая-то высшая степень прорыва, и дай бог, черт и глубина, что это пришел новый герой. И чтобы он пришел, как в свое время он, Егор, один, не в паре со своей противоположностью.

Лоб покрылся испариной, руки дрожали, а ведь еще ничего не произошло. Еще пока ничего не произошло, и надо, чтобы все для жителей поселка так и оставалось. Егор продышался, подвигал большим телом, убедившись, что оно слушается как надо, и двинулся к границе света и тени. Там, почти на краю камышей, находился второй адрес, указанный князем Юрием – здание бывшего приюта княжны Парятинской, в котором много лет назад случились трагические события. Неплохо бы осмотреть его и днем, и ночью, некоторые сущности любят темноту, такими уж их вообразили сами люди. Песок шуршал под подошвами ботинок, отсутствие света не мешало Егору – он смотрел на окружающий пейзаж сквозь Глубину, словно видел набросок всего в синих тонах, живые были очерчены желтоватыми контурами, границы переливались, немного дрожали. Он быстро и уверенно добрался до старого приюта. Постоял, на горе мусора, горестно качая головой, вспоминая рассказ князя, и начал пристально изучать следы. Всплеск был такой, что до сих пор на втором этаже ясно виднелся светлый кружок. Так же Егор заметил слабенький след какой-то очень старой бесформенной твари, след уже исчезал, кто-то основательно нарушил структуру существа, она уже давно была снова в глубине. А вот во дворе, справа от дома – очень плохой знак. Как будто черный цветок раскинул лепестки по земле, что-то очень плохое вылезло отсюда в мир. Хорошо, что существа вылезли парой, их будет тянуть друг к другу, плохо, что они сильные – и могут натворить дел до того, как встретятся. Больше во дворе ничего не замечалось. Надо будет позвонить Юрию и обсудить что делать, хотя и так понятно – выследить, помочь побыстрее сожрать друг друга. Была одна, но очень серьезная помеха – если гости призваны и проведены в наш мир детьми – никто из них не увидит их до того момента, пока вызвавший не станет взрослым. Они увидят только жертвы и ущерб. Но этого никто пока не знал.

Хаотически перемещающееся темное пятно появилось с поле зрения. Такие пятна Егор видел и хорошо понимал их происхождение, поэтому он даже не стал доставать оружие, он знал кто пожаловал в гости. В проеме калитки возникло лохматое существо, похожее на помесь худого деда и больного аиста. Это был Бабай – видимо тот самый, что пришел в разум, Он вполне проявлялся в реальном мире, потому что был видимо очень стар, многое знал и умел. Бабай стоял смирно и следил за Егором желтоватыми глазами. Сложно было общаться с такими вот сущностями – слишком много в них было дикого, первобытного, дурного, но некоторые в возрасте становились умнее и спокойнее. Я Егор, - громко сказал сыщик, — а ты кто? - Бабай поводил в темноте носом – и проскрипел высоким голосом – Я Патлач Я Бабай я. Здесь живу, в камышах. – А я из города, мне наказали узнать, все ли здесь мирно, Патлач Бабай. Мирно здесь? – Фигура в проеме немного вжала лохматую голову в плечи, очень похоже на цаплю шагнула вперед и стала хаотически перемещаться по двору, по мусору, при этом роняя слова, как могла бы ронять перья. Было! – каркал-скрипел Бабай, - Было! Мирно! – Крррафота! – Бабай бочком заскочил по стене на карниз второго этажа и сбежал так же вниз. А фсяз!!! Фсяфз!! Увафс! – Егор изо всех сил напрягал мозги чтобы не упустить мысль – Что было, Патлач, расскажи, ты видел что было? – Лиф это был, лиф!!!! Фтрафный, фоврет на раф! – Егор не понял – Страшный кто? Рысь? Какая рысь… А Бабай тем временем продолжал перебежками носиться по двору. Взошла луна, и часть песка вокруг дома и во дворе осветилась. Патлач, продолжая выкрикивать одно и то же, заскочил на забор прямо у калитки, и вдруг замолчал. Как будто невидимая рука схватила его сзади, из-за забора, и стала сдавливать. Бабай захрипел, но все происходило так быстро, что даже крика не раздалось. Невидимая рука смяла существо в какой-то нелепый комок с торчащими ногами и дернула за забор. Егор одним прыжком оказался у калитки, и увидел только как оставшаяся нога исчезает прямо в воздухе. Он отправил в эту точку несколько зарядов, и увидел только, как на какое-то мгновение на песке отпечатались две крошечные детские ножки. Следы пропали, и все затихло. Новости паршивые, паршивей некуда. Чудо-юдо местное детское, и такой силы, что может усваивать другие сущности. А если может усваивать, значит сможет и командовать. И значит, маячило им тут вторжение, никак не меньше. Тьфу, вот тебе и отпуск…

Примечание на полях рукописи чернилами

Далеко на заставе, Илья Иванович слушал возмущения глубины. Он понимал, какие беды грозят их хрупкому миру, как терему, в котором добры молодцы решили силушкой померяться богатырской. Но добро, что нашли, так ведь? Пусть отдыхает дружина, чуял Илья Муромец, что завтра прозвучит команда «Застава, в ружье!»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПРОБЛЕМЫ ГЕОГРАФИИ.

Что я скажу твоим домашним Как встану я перед вдовой? Неужто клясться днём вчерашним? Неужто клясться днём вчерашним? Неужто клясться днём вчерашним? Бери шинель, пошли домой!

Булат Шалвович Окуджава

Любовь Васильевна Успенская, она же Любочка, прапорщик и секретарь Управления Вневедомственной Охраны небольшого, но ужасно древнего городишка Торческа, до самого обеда считала, что день удался. Агафья Петровна, уборщица бывшего автокомбината, по наследству со зданием перешедшая на баланс безопасников, заварила утром для девчонок очередной травяной сбор, который, во-первых, каким-то образом улучшал погоду, во-вторых, чистил почки, и, в-третьих, уж без каких ни одно бабкино колдовство не обходилось, притягивал женихов со всего района, непьющих. Бабка была натуральной ведьмой, так считал весь Торческ, однако дурного никому никогда не делала, и даже местами, наоборот. Приторговывала своими травками, усердно намывала трехэтажное здание и была в курсе любой мелочи в округе пуще, чем любой участковый. Где-то через час после того, как девицы возрастом от девятнадцати до пятидесяти семи годиков откушали из жарового медного пятилитрового самовара в подсобке вышеуказанный сбор, тучки на небе разбежались, выглянуло солнышко, в дамские уборные на этажах выстроилась очереди, и даже самые скептически настроенные участницы с искренним интересом поглядывали в окна. Поэтому, когда во двор Управления быстро закатились три черные Волги, Любочка только хмыкнула и зарядила пару строк на шикарной, алого цвета Ятрани.

Из машин с московскими номерами высыпали во двор люди, показавшиеся девушке совершенно одинаковыми в своих темных костюмах. Она ожидала, что как все гости из центра, они или чинно предъявят командировочные, или займут для короткого оперативного совещания малый актовый зал на первом этаже, и уже приподнялась, чтобы поприветствовать приезжих, но округлившимися глазами увидела, что они уже с пистолетами, направленными на коллег Любочки, занимают, но не зал, а периметр. Вот прижали к забору дежурного на КПП, вот и ставят к стене и бьют под колени дворника – татарина Аскара, вот кто-то дергает ее за рукав… Обернувшись, девушка наткнулась глазами на Агафью, которая стояла рядом полусогнувшись и упрямо сильно тянула ее за руку, тихонько приговаривая – За мной, милая, согнись – и за мной! А ноги-то ватные, не идут вовсе, как приподнялась Любочка на ногах – там и замерла, будто зайчик, на которого смотрит хищный зверь – авось, и не заметит! Так и не смогла сбежать – в вертушке двери замелькали незнакомые лица, на девушку со старушкой орали, тыкали в лицо и под ребра оружием, спрашивали, где полковник Волк, начальник Любы, но она даже и не знала пришел ли он утром, из-за чаепития этого даже и не посмотрела в журнале. Но напавшие уже изучали отметки в гроссбухе, а их всех, всех женщин и девушек, согнали как раз в малый актовый зал. Кто-то бессильно сидел на откидных лаковых стульях, кто-то от ужаса и безысходности прятался за бархатные шторы, Люба забилась в дальний угол зала, не в силах ни плакать, ни говорить, а про бабку Агафью и вовсе забыла.

Когда где-то выше раздались выстрелы, Люба тихонько заскулила. Она совершенно не понимала, почему предполагаемые гости из столицы вели себя как настоящие бандиты, не могла позвать на помощь, не могла даже говорить. В ближайшее окно она увидела, как вновь открылись ворота, и на мгновение ей показалось, что это подмога, но во двор почему-то заехала слишком знакомая всем жителям Торческа бежевая девятка криминального авторитета Липы, а створки с печальным скрипом захлопнулись. Люба разрыдалась, все, что она со своим невеликим жизненным опытом могла придумать – это то, что бандитам зачем-то понадобился скромный их арсенал. Но все оказалось гораздо хуже…

Дедушка Пети с самого утра уехал на рыбалку, и Петя проспал до полудня. Он проснулся и какое-то время лежал с открытыми глазами, смотря в потолок. Потолок в сарае был низкий, на нем частенько сидели живые и сытые комарицы, и чаще всего над Петей, потому что бабушка пахла пронзительными латвийскими духами, а дедушка был окружен густым табачным ароматом. Сегодня – сытых вроде не было. Останки самых беспечных часто оставляли на потолке не красные, а черные полосы, потому что дедушкина мухобойка была из мягкого каучука, который чиркал, по бабушкиному выражению. Андрюшааа! – пела бабушка специальным голосом, когда ей что-то было надо, - Иди чиркни комаров, налетели перед сном! И дедушка кряхтел, вставал с лавочки и начинал охоту. Важно заметить, что поскольку сарай был жилье временное, летнее и не свое, бабушкой дозволялось наносить ущерб низкому потолку. Потолок в сарае был фанерный, давно беленый вместе с перехватывающими его крест-накрест металлическими полосами. Петя иногда представлял, что это сетка координат, огромная карта незнакомой страны, даже планеты, не круглой, а плоской, ведь можно такое напредставлять… и комары — это чудища, которые гоняют бедный люд из квадрата в квадрат, а дедушка героической мухобойкой размазывает опасных гадов и спасает всех снова и снова. Окно во двор было открыто, занавески были перекинуты за подоконник и защищали только от солнца, а звуки, прекрасные звуки летнего дня на даче, знакомые и понятные, успокаивали и убеждали, что мир на месте. Лаяли собаки, вопили во дворе в песочнице малыши.