Коридор. Книга 1.

Глава 1

Мальчик получил имя Тору — Странник. Оно было дано авансом, поскольку мать мечтала о дальних путешествиях, о теплых морях с тропическими рыбками и дельфинами, непроходимых джунглях, где по лианам скакали ловкие и крикливые обезьяны. Её воображение рисовало города, куда цивилизация приходила вальяжно и нехотя. Города, где каждый камень хранил память о былых временах, а каждый дом носил отпечатки душ проектировщиков, строителей, владельцев и просто жильцов.

Сидя на диване в крошечной съемной каморке со стареньким ноутбуком и маленьким сыном на коленях, онаглотала все передачи про путешествия, которые только могла найти в сети, и без остатка растворялась в грезах о далеких экзотических странах. Ее робкие надежды посетить все эти места, такие прекрасные, романтичные и чистые, словно парусники, едва сошедшие с верфи, с рождениеммальчика разбились о беспощадные рифы быта.

Окончив школу, она устроилась официанткой в забегаловку неподалеку от дома и о поездках дальше городского парка могла лишь мечтать, да и в парк выбираться удавалось редко. У нее был всего один выходной в неделю, и его она целиком посвящала сыну, в остальное время предоставленному воспитателям в детском саду, учителям в школе и компьютеру.

Друзей как таковых у Тору не было. Школу, где он учился, посещали в основном дети бедняков, но и среди них он выделялся неказистой одеждой, а дети нередко бывают жестоки. Не раз он приходил домой в разодранных штанах, волоча по земле омытый в унитазе рюкзак, но выдавить из него жалобы и признания было невозможно — с младых лет мальчик был немногословен и крепок характером, а мать, напротив, не могла проявить твердость.

Побои и замкнутость не могли не отразиться на его судьбе, но именно одиночество вынудило его совершить серьезную ошибку.

Однажды дождливым осенним днем он возвращался из школы, где в очередной раз получил несколько крепких затрещин. Тело привычно ныло, и все мысли крутились вокруг того, что скоро выходной и они с матерью отправятся за город любоваться восхитительным багряно-золотым убранством. Осень была его любимым временем года.

По дороге Тору повстречался парень на несколько лет старше, может быть, ученик выпускного класса или студент. Его одежда отражала собирательный образ рэпера: замызганная красная бейсболка, свисающая до колен майка с номером двадцать три на груди и штаны, в которых можно было уместить целую небольшую семью. Увидев тоску и фингал на лице Тору, парень, панибратски подмигнув, обратился к нему с предложением поднять настроение. Глаза незнакомца, покрытые паутиной кровеносных сосудов, бегали по сторонам, как маятники, но этот человек был первым за долгое время, если не брать в расчет мать и учителей, кто обращался к нему без оскорблений и кулаков, так что даже он, выходец из бедного квартала,доверился этому невзрачному типу.

Началось всё с травки. На какое-то время ему и в самом деле стало легче переносить действительность: помимо наркотика этому способствовало появление друзей, если тех безнадежных деградантов можно было так назвать. Все они верили в расширение сознания, самоконтроль и то, что могут в любой момент завязать, но никто из них этого почему-то не хотел.

Постепенно в ход пошли вещи потяжелее. Тоже исключительно для расширения сознания. Затягивая жгут на руке Тору, его друг-торчок пообещал, что тот увидит много новых миров. Едва ли он мог предположить, насколько близки к истине окажутся его слова.

Всего за пару лет Тору изменился настолько, что скрывать свои увлечения от матери стало нереально. Поздние возвращения домой переросли в ночевки по злачным местам и вылились в историю, которая придала судьбе Странника новый неожиданный виток.

В одну из похожих друг на друга ночей он лежал в беспамятстве где-то в узком проходе между домов. Поодаль бесформенной грудой мяса валялись его так называемые друзья.

Мимо этой малоприятной композиции проходил пожилой мужчина — учитель музыки в начальных классах школы, где числился Тору. Он возвращался домой после одного из частных уроков, настроение было умиротворенным: та девочка была талантлива, и любой человек, посвятивший себя учению других, понял бы радостные чувства мастера, спешащего передать знания не оглядываясь на время и не требуя денег сверх положенного за час. Вот и в этот раз целых три с половиной часа за любимым инструментом пролетели как миг, а игра в четыре руки вытянула из прихожей хозяйского шнауцера: пёс свернулся калачиком возле ног старика и навострил купированные уши.

Неизвестно, рок или случайность заставили погруженного в приятные мысли Атсуши обратить взор в переулок, где пребывал в мире наркотических грез Тору, но сердце не позволило ему пройти мимо.

Глава 2

Утро встретило Тору ледяной водой и парой оплеух. Придя в себя, он обнаружил вокруг незнакомую спартанскую обстановку. В комнате не было ни единого электрического прибора, если не считать лампочки, что было удивительно в двадцать первом веке. Перед жесткой циновкой, где он провел остаток ночи, сидел на коленях старик, чьи черты лица показались смутно знакомыми. Что-то из его раннего детства...

Старик глядел на Тору сурово, почти не мигая, и сжимал в жилистой руке бамбуковую палку. Рядом на полу стоял поднос с едой и чаем.

Побоев Тору не боялся. Не обращая внимание на палку, он слабым голосом поинтересовался, как он тут очутился и не могли ли они видеться раньше. Учитель же музыки, хоть и был стар, не страдал расстройствами памяти и помнил каждого своего ученика.

Сторонний человек счел бы беседу пожилого учителя и молодого наркомана сухой и малоинтересной, она состояла преимущественно из нравоучений, в жёсткой, но уважительной форме. Скорее, это был монолог многое повидавшего человека, содержавший отсылку к бедственному положению матери Тору, будущему, которое ожидает их обоих, а также глубине нравственного падения парня.

Оправдываться и перечить Тору не стал. Он обреченно ждал окончания нотаций и готовился при необходимости стоически перенести удары бамбуковой палки. Его беспокоило только то, что уходит время на поиски ключа от двери из этой серой скучной реальности в мир блаженной неопределенности и смутных, но приятных ощущений.

А слова учителя музыки, возможно, дошли бы до его сердца пару лет назад. Сейчас ему было уже, наверное, все равно. Он отсутствующим взглядом пялился на стену с простыми светлыми обоями и терпел.

Тем временем Атсуши перешел от слов к делу.

Первый удар на несколько секунд вывел Тору из нирваны и вызвал тихий всплеск агрессии, который мгновенно угас. Последующие удары он принимал смиренно и кротко, словно крестьянин удары плети сюзерена.

Закончив со словесной и физической поркой, старик поставил перед парнем поднос с плошкой риса. Вид еды вызвал у Тору зачатки рвотных позывов, но, справившись с собой, он взялся за палочки и по телу разлилось чувство тепла и уюта. Закончив трапезу, он сдержанно поблагодарил сэнсэя за еду и науку. Тот резко и безапелляционно заявил:

— Будешь приходить ко мне на уроки в 5 утра. Каждый день.

Тору замялся. Он давно перестал посещать и обязательные предметы, а уж к музыке и вовсе был равнодушен. Он стал искать предлог отказаться от того, что посчитал предложением. Повод, казалось, лежал на поверхности.

— Но, Атсуши-сан, мне нечем заплатить за вашу доброту и науку…

Ответом на эту вялую попытку увильнуть от музицирования сталудивительно хлесткий удар бамбуковой палки. Возражения были неуместны.

Глава 3

На следующий день он, конечно, проспал. Накануне долго скроллил ленты в соцсетях — там, в отличие от реальной жизни, у него было полно друзей. То, что он никогда их не видел воочию, нисколько его не огорчало, ведь они не шарахались от его трясущихся пальцев и бледного лица (на аватаре был лаконичный белый иероглиф на черном фоне, обозначающий его имя «путешественник»), не судили его за употребление наркотиков (просто не знали) и не считали неудачником, которого бьют в школе: информации в его профайлах было не много. Вместо фотографий — изображения мест, где он никогда не бывал, в анкетах — пустота.

В общем, Тору залип, как муха в выгребной яме. И тошно, и оторваться сил нет: так можно было описать испытываемые им ощущения. Лишь в четыре часа измученный синим светом и дешевым энергетиком организм все-таки нажал стоп-кран и Тору отключился лицом в клавиатуру.

Ему приснился странный сон. Точнее, страшный, наверное, хотя по непонятной причине этот страх его не коснулся. Он очутился в лесу у подножия Фудзи, том самом, где многие несчастные завершали свой земной путь. В реальной жизни он ни разу не посещалДзюкай, носомнений в том, что это то самое море деревьев, у него не было. Во сне он вовсе не ощущал присутствия разгневанных душ, не было ни нарколепсии, ни ломки, ни гнетущего чувства вины, только осенняя свежесть и сладостное предвкушениепрогулки. В какой-то момент среди деревьев мелькнул силуэт женщины, одетой в простое белое кимоно. Она стояла к нему в пол-оборота. Тору побежал к ней — померещилось, что это мать.

Вот он приблизился. Женщина протянула ему руку и он так же, как в детстве, обхватил ее средний и указательный пальцы. Как только он это сделал, женщина вцепилась в него мертвой хваткой. В гуще черных волос наконец проявилось лицо старухи с огромным ртом. Это была ямауба1. Когда она раскрыла пасть, на Тору пахнуло гнилью, он закричал, и картина мгновенно изменилась. Перед ним возникли огромные врата, целиком состоящие из огня. Решив, что это врата в преисподнюю, Тору усилием воли проснулся.

Было около полудня. Мать, давно потерявшая надежду вернуть его в школу, ушла на работу. Жгучий стыд овладел им. Влекомый внезапно пробудившимся чувством долга, он направился к Атсуши, чтобы вымолить прощение и по дороге найти дозу. Порывшись в карманах обнаружил, что денег там совсем не осталось. Еще сильнее полыхая от стыда, он открыл старый шкаф, где мать аккуратными стопками складывала одежду, и запустил лапу в коробку из-под кроссовок, в которой она хранила свои скромные сбережения.

Эта коробка некогда была для нее символом светлого будущего, но со временем она перестала откладывать на билеты в дальние страны, собственное жилье и даже учебу Тору. Она давно не знала, на что копила, и делала это скорее по привычке. Их бюджет то и дело трещал по швам, заставляя ее раз за разом обращаться к помощи коробки.

Тору брал оттуда деньги всего дважды. В первый раз вернул их по прошествии какого-то времени. Пришлось выполнить парочку неприятных заданий от поставщика дури. Второй раз он просто забыл об этом, а мать сделала вид, что не заметила. И вот опять... Ему было тошно и мерзко, но зачатки ломки и предвкушение грядущих мучений заставили его перешагнуть через стыд.

Находиться на улице при свете дня было непривычно — чаще всего он покидал квартиру затемно. Вокруг было пусто: жители спального микрорайона по большей части трудились где-то в высотных башнях делового квартала, ближе к центру города. Исключение составлялистарики и домохозяйки,но они редко покидали свои жилища и потому тоже не оживляли округу своим присутствием.

Он с трудом нашел дом, в котором жил старый мастер, но самого его не застал: должно быть, тот ушел в обход по своим воспитанникам или был в школе.

Последнюю версию Тору захотел проверить.

По дороге он встретил своего постоянного поставщика дури, Йори, и поспешил заключить с ним ежедневную сделку. Употребив зелье, он около получаса наслаждался дурманящим эффектом, а после вспомнил, что собирался найти учителя музыки, но зачем тот ему понадобился, забыл. Решил разобраться на месте и нагрянул в школу во время перемены. С трудом отыскав давно забытую дорогу в музыкальный класс, не церемонясьраспахнул дверь ногой и со смехом ввалился в середину аудитории.

Настроение было боевое. Наверняка он пришел устроить старикану выволочку за вчерашний инцидент с дубиной. Иначе что ему вообще тут делать?

Детишки из младших классов испугались и прекратили играть, а старик зашелся мелкой дрожью от негодования. Это показалось Тору очень смешным, и он согнулся пополам от рвущегося наружу хохота.

— Убирайся, — резко гавкнул Атсуши.

Это было уже грубо. На волне отходящей эйфории Тору счел слова и тон старика достаточным поводом для взбучки, что развязало ему руки и убрало последнюю досадную преграду — разницу в возрасте. Все-таки уважение к старшим было настолько крепко вбито в его голову, что сопротивлялось в том числе и наркотику.

Развесёлой походкой он подкатился к дерзкому дедуле и наотмашь ударил его по лицу. Ощущения от того, что он бил кого-то, а не наоборот, мгновенно ударили в голову и смешались с имеющейся там дрянью в убийственный коктейль.

Будь у него чуть больше времени, он наверняка избил бы учителя музыки до смерти — тот был далек от возраста, когда мог дать отпор молодому наркоману, но, по счастью, завершить начатое Тору помешали проходившие мимо старшеклассники.

Один из них был подающим надежды борцом сумо соответствующей комплекции, второй — низкорослый и коренастый дзюдоист. Парни дружили с начальной школы и у них культура почтения к старшим была усилена воспитанием в спортивных секциях. Мигом оттащив Тору от сенсея, они несколькими увесистыми тычками напомнили невежде времена, когда он еще посещал уроки, а затем протащили через школьный коридор и вышвырнули на улицу.

Тору не чувствовал боли от тумаков, но они вернули его в сознание, а вместе с ним пришел стыд. Он вспомнил, зачем искал Атсуши, и раскаяние повисло на нем, словно гиря на шее. Надо было дождаться окончания уроков, чтобы вымолить прощение. К тому времени приход должен был окончательно оставить его.

Расписания занятий он не знал и потому боялся, что пропустит момент, когда учитель покинет школу. Притаившись за углом, он стал наблюдать за парадной дверью и от скуки вспоминать свои уроки музыки в первом классе. Воспоминания оказались довольно приятными. Невзирая на отсутствие ярко выраженного таланта, играл он тогда самозабвенно: в детстве не так важно, получается у тебя или нет, можно получать удовольствие от процессаи это самое важное.

«Интересно, — подумал он, — насколько Атсуши сам хорош в том, чему учит детей?»

Вместо ответа сознание подкинуло воспоминание о квартире пожилого учителя, где стены были увешаны фотографиями учеников в деревянных рамках. Тору не помнил их лиц, но мог определенно сказать, что там были снимки как маленьких детей, только взявших в руки свой первый музыкальный инструмент, так и взрослых, а порой ипожилых музыкантов в моменты получения наград или играющих в больших оркестрах. «Кто-то коллекционирует медали, а кто-то — медалистов», — пришла неожиданная мысль.

Когда по домам разбрелись даже завсегдатаи внеклассных уроков, из опустевшей школы вышел понурый Атсуши. Он едва волочил ноги, голова была опущена, а портфель заметно оттягивал уставшее плечо.

Глядя на него, Тору почувствовал невыносимую, словно ножом по живому телу, жалость. Ему мнилось, что подойти к старику было бы кощунством. Захотелось убежать, броситься под поезд или спрыгнуть с крыши высокого дома, но он не мог уйти, так и не попросив прощения.

Нетвердой походкой он направился к учителю и, подойдя вплотную, сделал то, что велел делать в такой ситуации культурный код: повалился на колени.

— Простите, мастер, я не достоин вашего времени, — выдавил он,еле сдерживая слезы.

Атсуши замер в недоумении. Он не сразу сообразил, кто перед ним, а поняв, захотел пнуть распластавшегося нахала, но от волнения ему сделалось дурно и он присел на скамейку у автобусной остановки.

Тору приподнял брови и, увидев происходящее, тут же вскочил.

— Вам нехорошо, Атсуши-сан? Только дайте знать, я отнесу Вас в больницу!

Учителю показалось, что еще немного, и смерть костлявой рукой сожмет его сердце. Но обошлось. Постепенно он пришел в себя и отрицательно покачал головой. Облегчение от того, что опасность миновала, убавило гнев, но он не стал этого показывать и строго проговорил:

— Отведи меня домой.

Тору вложил все почтение и желание служить каждую минуту в предложенную Атсуши для опоры руку и трепетно, еле дыша, сопроводил мастера до самого порога квартиры.

У него в голове вертелись вопросы, но он не решался их задать. Какой инструмент любит сам Атсуши, почему он не играет в филармонии, а ведет скромный быт отшельника, пробавляющегося зарплатой школьного учителя и частными уроками?«Мастер просто обязан быть гениальным музыкантом, — подумал Тору. — Вот бы послушать его игру! Ради этого можно и дозой пожертвовать. Ну, одной, по крайней мере…»

Они молчали всю дорогу. Прежде чем расстаться, Тору поклонился учителю в пояс и, застыв в этой позе, начал пятиться.

«Придешь завтра в пять», — были последние слова мастера в тот день, и спрятанное под волосами лицо Тору просияло от счастья.

1Ямауба (яп. 山姥, «горная ведьма») — чудовищное существо, ёкай (монстр) из демонического пантеона японской мифологии (википедия).

Глава 4

Остаток ночи он заставил себя провести без голубого свечения экрана ноутбука в надежде уснуть пораньше и не проспать урок снова. Впервые за последние пару лет в его жизни замаячило что-то стоящее, не считая прогулок с матерью по лесу, и он не хотел опять упустить этот шанс.

Но очищение давалось с трудом: избавившись от непрестанного пожирания рекламы, обзоров компьютерных игр и чтения новостей, мозг принялся хаотично выстреливать смутные, нечеткие идеи одну за другой и уходить в спящий режим отказывался наотрез. Если попытаться конкретизировать все то, что носилось в его голове, то это были попытки вспомнить последние два года, когда он тонул в сладком дурмане и почтиокончательно смирился с тем, что жизнь будет пустой и скоротечной. Себя он не жалел, правда, изредка, в минуты просветления между дозами, мечтал о любви и дружбе, нормальной работе, путешествиях и, главное, о том, что сможет вытащить мать из круговорота забот, раньше времени состаривших ее прекрасное лицо.

Конечно, музыка не могла помочь ему решить все проблемы, он не питал иллюзий насчет своего таланта, но она могла стать той спасительной соломинкой, ухватившись за которую он сможет выбраться из трясины. Старый мастер протянул ему эту соломинку во второй раз, больше права на ошибку не было.

В итоге он так и не уснул. Всю ночь непрестанно поглядывал на часы в перемотанном скотчем смартфоне. В четыре часа пришло время собираться на урок. Он нырнул в джинсы и майку с длинным рукавом, нацепилбейсболку и, словно синоби из легенд, пробрался мимо кровати спящей матери к выходу. Там он споткнулся о зонтик,кое-как натянул кеды и шмыгнул за дверь. Происшествие с зонтиком взбодрило его, но лишь на секунду. Надо было достать энергетик. Однако все круглосуточные магазины были далеко и не по пути. Последняя надежда былана автомат в подземном переходе. Эта мысль придала сил и он неровной походкой припустил в нужном направлении.

В переходе не было никого, кроме парочки бездомных в убежище из склеенных между собой картонных коробок. Голова гудела чугуном. «Если бы не мать, — подумал Тору, — и я бы тут поселился.Граффити, картонные стены и крысы с голубями по соседству. Отстой.»

У автомата он привычно запустил руку в глубокий, доходящий до середины бедра карман, сгреб пальцами все, что осталось со вчерашнего дня, и начал рассматривать в мерцающем свете подземных ламп.

На тощей ладони была куча скомканных оберток от шоколадных батончиков, мелочь. Кроме них в кармане завалялись ложка, шприц, резиновый жгут и сложенная в несколько раз фотография — удивительно, как она выжила в цифровую эпоху... На снимке они с матерью позировали на фоне древней пагоды. Она была совсем молода и широко улыбалась, обнимая за щуплые плечи паренька, в котором Тору с трудом узнавал себя. Помнится, тогда ему было неловко от того, что пришлосьпопросить нажать кнопкуслучайных прохожих, будто они своей просьбой доставили неудобство пожилой семейной паре.

Сейчас он понятия не имел, что из себя представляет. Несколько месяцев назад по ту сторонузеркала был бледный торчок со всклокоченной шевелюрой и мешками под полуприкрытыми глазами. От него веяло безнадегой и увяданием иссохшего листа,давно покинувшего ветку дереваи позабывшего времена, когда был молод и зелен. В шестнадцать лет это сравнение казалось особенно удручающим.

Друг и собрат по игле Йори во время одной из вечеринок подарил Тору свою баскетбольную футболку с номером двадцать три, завещав носить ее до тех пор, пока не минует соответствующий возраст, а потом передать следующему поколению. Доживет ли Тору до того времени, когда сможет продолжить эту бредовую, скорее всего только что выдуманную под кайфом традицию?

Вернувшись к содержимому карманов, Торуубедился, что даже на самый дешевый энергетик денег ему не хватит, и выместил злость на ярко раскрашенном бездушном продавце.

Боль от удара в железный бок еще на секунду вывела его из сонного состояния. На протяжении этой секунды у него родилась и растаяла надежда, что автомат со страху выдаст ему банку хотя бы колы, но тот остался непоколебим.

Расстроенный, он поплелся к Атсуши, на ходу щипая себя за кожу на руках, но скоро и этот прием работать перестал.

У двери в квартиру он вдруг подумал, что играть на музыкальном инструменте в такой час, да еще и будучи новичком, жестоко по отношению к соседям. Отогнал эту мысль и постучал. Раздался голос Атсуши:

— Войди.

Учитель музыки, скрестив ноги за традиционным низким столом, с отрешенным лицом пил чай. Когда он повернулся анфас,стали заметны следы своего вчерашнего визита Тору. Мальчик повалился на пол, но сенсей отнесся к его раскаянию прохладно. Лишь указал одним взглядом на большой круглый кожаный ящик:

— Бери и выходи.

Тору с готовностью подхватил ящик, и, сгибаясь под его весом, с трудом протиснулся обратно в узкий дверной проем.

Они наблюдали, как толпы клерков, банкиров, юристов, чиновников ползутк своим рабочим местам. Тору не мог взять в толк, для чего эти люди в одинаковых темных костюмах так упорно вешают на шеи удавки и, уткнувшись в экраны телефонов, лезут в пастигигантских башен, где подслеповато пялятся в экраны покрупнее. Странная это штука, цивилизация, не разобрать, кто свободнее: он, невежественный раб убийственной привычки, или те, чьи часы с ботинками дороже всего их с матерью имущества. Разве может кто-то из них, людей в дорогих костюмах, во вторник утром идти в не пойми куда со старым школьным учителем, пусть и с тяжелым ящиком за плечами? Или хотя бы остановиться и задуматься о тщетности своего ежедневного бега? Впрочем, возможно, они так сильно бегут как раз для того, чтобы не быть такими, как он. Будто каждого из них кто-то тянул в бездну за ноги, а они гребли изо всех сил, чтобы хотя бы плыть на одном месте.

Пока Тору философствовал, в конце улицы показался железнодорожный вокзал, а у него появились первые признаки ломки. Мир стремительно терял краски, появился зуд по всему телу. Сперва еле ощутимый, затем более явственный. Ящик или футляр,что он тащил на своем горбу, внезапно стал невыносимо тяжелым.Было дивное солнечное утро, но его трясло, словно от ледяного зимнего ветра. Из носа текло, и он, не стесняясь, утирался рукавом толстовки. Это не укрылось от внимания Атсуши.

— Началось, — сухо констатировал он. — Как давно?

— Вчера. Как раз, когда... — Тору не закончил фразу. Ему стало стыдно. Но еще совсем чуть-чуть, и ему будет безразлично абсолютно все на свете, кроме заветного порошка.

— Держись. Мы поедем за город.

— Не смогу. Без. Дозы. — Тору прошипел, выдирая из себя каждое слово.

— Ты должен пройти очищение. Будет тяжело, но ты справишься. — На костлявом лице Атсуши проступили непримиримые скулы.

Тору захотелось послать его прогуляться в далекие дали и сопроводить пожелание ударом тяжелого ящика, который он, Тору, непонятно куда и непонятно зачем тащил. Вместо этого он стиснул зубы и перехватил поудобнее лямки. Он осознавал, что это желание посетит его еще не один раз.

Атсуши купил два билета на скоростной экспресс в один конец. Тору не поблагодарил. Просто молча взял протянутый билет и, не глядя в глаза учителю, натянул на лицо капюшон. Боялся, что гримаса на лице выдаст раздражение. Чтобы хоть как-то отвлечься, до крови закусил губу.

В поезде было мало людей, большинство ехало в обратную сторону, к центру, к своим драгоценным рабочим местам. Атсуши и Тору даже удалось найти полностью пустой вагон, где учитель уселся в кресло с достоинством императора или, по крайней мере, великого самурая, а ученик кинул на пол ящик и завалился с ногами на несколько кресел сразу, свернувшись в позу эмбриона.

Сенсей недовольно засопел, но промолчал. Парню предстоял тяжелый день и не менее тяжелая ночь. Пытаться сломать его было бы неправильно, он и без того балансировал на грани потери контроля над собой и в любой момент мог сбежать в поисках наркотика.

Тору лежал и трясся всем телом, не желающим определиться, жарко ему или холодно. Он изо всех сил укусил себя за руку. В этот раз не помогло.

Поезд рассекал пространство подобно соколу, но Страннику казалось, что он остановился в абстинентном аду. То есть он мог бы так сказать, если бы осилил собрать воедино кусочки своих переживаний.

Вышли они в какой-то глуши. Станция напоминала замшелую деревянную коробку в чистом поле с пожухлой травой. Справа от нее за железной дорогой виднелись аккуратные, но отчаянно проигрывающие схватку со временем домики с высокими крышами того же цвета, что и склоны холмов по соседству, а слева начинался лес, вглубь которого вел деревянный настил. За верхушками деревьев пряталась в тумане священная гора Фудзи. Воздух в округе был настолько чист, что ко всем симптомам Тору добавилось головокружение.

Атсуши направил почти потерявшего рассудок, ослабшего и шатающегося под тяжестью ящика ученика в лес.

Вокруг было светло и мирно. Если бы не ломка, Тору был бы счастлив тут оказаться, но в тот момент к горлу подступила тошнота, а к заднему проходу… В общем, не прошли они по дорожке и десяти минут, как Странник сбросил с себя ящик, метнулся прямо в чащу и, едва скрывшись за стволом ближайшего крупного дерева, спустил штаны.

Если бы не стоны, в которых смешались боль и облегчение, Атсуши подумал бы, что парень сбежал. Выйдет ли из него толк? Поди знай... Стоит ли тратить на него время? Что если все усилия ухнут в никуда? Старый учитель отбросил нахлынувшие сомнения: этот мальчишка нуждался в нем больше, чем все другие ученики вместе взятые, это было ясно как день, и все-таки стыдиз-за предпочтения одного наркомана нескольким талантливым и скромным детям уходить не желал. Уверенности в том, что Тору сможет сыграть хоть что-то, не было. В начальной школе ему досталась скрипка и на общем фоне он выделялся разве что заторможенностью, но сейчас пришло время для главного испытания в жизни обоих, и учителя, и ученика.

Тайко — это больше, чем музыкальный инструмент. В нем средоточие народного духа, философия и образ мысли. Если он не поможет Тору победить своего внутреннего демона, этот демон неистребим. Главное — набраться терпения. Не стоит ждать немедленных успехов. Сперва достаточно отвлечь парня, насколько это возможно, от наркотика, это кармический долг, который Атсуши должен вернуть за годы счастливой жизни.

«Кармический долг», тем временем, пошатываясь вышел из леса, на ходу подтягивая широкие штаны, сваливающиеся с тощего зада.

Учитель сухо кивнул на футляр.

Тропинка вывела их в открытую местность, где они долго шли по колено в высокой траве. Атсуши широко раздувал ноздри, чтобы вобрать как можно больше воздуха, напитанного осенними ароматами. Тору просто старался не расплескать субстанцию, подступавшую к горлу.

Наконец учитель музыки поднял руку в знак остановки и ученик непочтительно швырнул свою ношу на землю. За много километров от ближайшей дозы, без денег и сил, чтобы их украсть, он повалился на колючую холодную траву и тихо заскулил от жалости к себе и омерзительных ощущений в теле. Старый лис не оставил ему путей к отступлению, и отомстить Тору может лишь обделавшись, как трехлетний младенец.

Мастер дал ему время передохнуть и сам раскрыл футляр. Неторопливо извлек тайко, бати, маленький складной стул и циновку. Сосредоточенно расстелив ее, он скрестил ноги и наслаждался окружающей гармонией, не обращая внимания на муки подопечного. Выждав какое-то время, велел Тору сесть на стул.

Тот не отреагировал. Он едва осознавал происходящее.

Атсуши повторил приказ.

Парень взбесился: вскочил и принялся угрожать расправой, но старик оставался безразличен, как укрытая облачным одеялом Фудзияма.

Прокричавшись как следует и еще раз вывернув наизнанку желудок, Тору успокоился. Осталась только мелкая дрожь по телу. Он сел на стул и долго привыкал к этому положению, словно в нем было что-то новое и противоестественное.

— Играй, — велел Атсуши, указав взглядом на инструмент.

Тору накрыла новая волна бешенства. Он схватил бати и принялся что есть сил лупить ими по тайко. Тишина, что наполняла утро, впитала его боль, обиду и страх. Он колотил без малейших намеков на ритм. Это был хаотический набор гулких звуков, симфония агонии.

Атсуши молча слушал душу Тору, отпечаток которой транслировал тайко. Эта душа металась в отчаянии. Остатки сомнений мастера в правильности своего поступка растворились в утреннем тумане. Перед ним был заблудившийся странник, ступивший на тропу, ведущую в лапы злого духа. Сердце учителя сжалось от боли, но он не позволил эмоциям взять верх.

Вскоре Тору выдохся, швырнул бати в кусты, лег на траву и заплакал.

Тогда Атсуши молча подобрал палочки, собрал стул, уложил их вместе с тайко в футляр и взвалил на свою старую спину.

— Идем, — сказал он Тору.

— Оставь меня тут, я не могу идти, просто дай мне подохнуть.

Атсуши отвесил юнцу звонкую оплеуху и повторил:

— Идем.

У Тору уже не осталось сил для ответа и он покорно поплелся вслед за учителем музыки. Они вернулись к платформе, пересекли ее и направились в сторону деревни.

По пути Тору не раз спотыкался и падал на колени. Ему ужасно хотелось припасть к земле, слиться с ней, будто она была способна забрать все страдания, но вид медленно удаляющейся спины учителя, сгорбленной под тяжестью футляра с тайко, заставлял его каждый раз скрипеть зубами, подниматься и продолжать путь.

А природе, конечно, не было дела до его страданий. По обеим сторонам от тропинки расстелились золотистые рисовые татами, плыли по небу гигантские горы белоснежной ваты, птицы гомонили о чем-то — жизнь текла своим чередом.

Внезапно перед Тору возникла фигура в узорчатой хламиде с раскинутыми в стороны руками. Всего лишь пугало. Вскоре оно осталось позади, но тревожное ощущение, что нарисованные лица провожают его взором, не покидало Тору еще долгое время. Дважды оноборачивался, смутно опасаясь, что оно сократило дистанцию, но этого, естественно, не случилось.

На границе между полями и деревней Атсуши остановился и аккуратно снял футляр со спины.

— Мы идем в дом моего учителя. Будь почтителен.

Как бы сильно ни страдал Тору, услышанное его изумило. Из передач про историю и путешествия, которые так любила мать, он знал, что среди его народа немало долгожителей, но до сих пор Атсуши был самым старым из известных ему людей и казался настоящим гостем из прошлого, почти как доисторическое ископаемое. Сколько же лет его учителю?Парень кивнул в знак согласия и они двинусь дальше. Старик еле брел под тяжестью футляра с инструментом, но обессиленный Тору и с пустыми руками едва за ним поспевал.

У входа в один из домов на лавочке сидели три фигуры. Они уставились немигающими глазами в три разные точки в пространстве. Тору на всякий случай поклонился, но они даже не шелохнулись. Ему вновь стало не по себе. Ощущение тревоги, не покидавшее его после встречи с пугалом, переросло в страх.

Он шел по единственной улице, опустив голову в перманентном поклоне жителям деревни, но все-таки ему нужно было время от времени поднимать взгляд, чтобы непотерять из виду Атсуши. Так он увидел вместо раскачивающегося слегка из стороны в сторону ящика на спине учителя другую фигуру.

Она, судя по одежде, принадлежала босоногой пожилой крестьянке в традиционной конической шляпе. Женщина стояла, опершись о пустую телегу, которую должна была куда-то катить, но почему-то не двигалась с места и была столь же недвижна, как и трое на скамейке в начале деревни. Тору захотелось спросить Атсуши, что случилось с этими людьми и почему они не двигаются, но тот был далеко. Нарушать покой деревни криками он побоялся. Держась на почтительном расстоянии, он обошел женщину, косо глянул на нееисподлобья, а там вместо живой крестьянки была тряпичная кукла в человеческий рост. Заковылял в два раза быстрее. «Вот это приход, — изумился Тору, — дозы сто лет не было, а глюки пришли, да еще какие!» Тряпичные жители были повсюду. Кто-то удил рыбу в крошечной речушке, кто-то замер возле загона с живыми пищащими цыплятами.

Тору припустил по улице, не разбирая дороги. Сквозь слезы, пот и сопли он едва мог разобрать дорогу, к тому же ему мерещилось, что фигуры за ним следят. Быть может, злой дух заколдовал их когда-то и они ищут новый сосуд для жизни? Его тело вряд ли могло стать подарком для любой души, но букет озноба, рвоты, поноса, насморка и ломоты, возможно, и не остановит лишенных плоти духов.

С Атсуши он едва не столкнулся уже в самом конце поселка. Со страху Торупочудилось, что мастер тоже превратился в тряпичное пугало, но тот, заслышав звуки его суетных шагов,жестом велел успокоиться.

— Учитель, скажите, кто эти куклы? Есть ли тут вообще живые люди?

Атсуши со вздохом опустился на маленькую деревянную скамейку возле дома, вытер пот и, немного отдышавшись, наконец произнес:

— Это нинге. Когда-то давно в этой деревне жило много людей. Они выращивали рис и честно трудились. Но их дети не захотели продолжать дело отцов. Их интересовали только машины и электронная техника и они уезжали в город в поисках другой жизни. Скоро в деревне остались одни старики, но и их век постепенно подошел к концу. Один за другим они уходили, чтобы воссоединиться с духами предков, и тогда мой учитель Морихэй сделал нинге. Сперва своей жены, затем брата. Потом, когда умер его друг, он снова сделал нинге и одел в одежду друга. Постепенно в деревне оставалось все меньше людей и все больше кукол.

— Я уж было подумал, что они живые. Со вчера ничего не употреблял, а глюки такие… Мне казалось, они наблюдают за мной.

— Тебе не казалось.

— Что это значит? Они всего лишь куклы, мастер.

— Морихэй делает их не просто так. В каждой нинге поселяется дух того, чью одежду она носит. Поэтому Морихэй живет тут. Он стережет их.

— А мы тут что забыли? — проворчал Тору,— или вы считаете, что мои дни сочтены и пора сделать еще одну куклу, одеть ее в мою одежду?

Атсуши пропустил его дерзость мимо ушей: выглядел парень неважно.

— Тут хороший воздух и нет твоей отравы, — сухо ответил он и добавил немного погодя: — Нинге не позволят тебе сбежать.

Эти слова вызвали у Тору истерический смешок. Он попытался отыскать в глазах учителя признаки розыгрыша, но лицо Атсуши осталось непроницаемым.

— Не забудь разуться, он пожилой человек и с трудом может следить за домом. Молчи, пока я не скажу. Я не успел предупредить его о нашем приезде. В его возрасте ни к чему потрясения. Для него ты будешь просто болен. Одержим духами. Ясно?

— Да, сенсей, — пробубнилТору.

Атсуши замер на пороге, сделал несколько глубоких вдохов, дважды постучал в ветхую деревянную дверь и стал ждать.

Прошло несколько минут и он стал беспокоиться, но вот внутри дома раздался тихий шорох и на пороге появился невообразимо древний сморщенный старик, похожий на мумию древнего египтянина из передачи National Geographic. Он почти ослеп и, стоя вплотную к Атсуши, долговсматривался, мучительносилясьопознатьего лицо, но наконец справился и просиял от удовольствия:

— О! Атсуши-сан пожаловал! Какая радость! Проходи, проходи! А я уж думал, что духи заберут меня раньше, чем я вновь смогу тебя увидеть, — прошамкал он беззубым ртом.

Атсуши трясло от волнения не меньше, чем Тору от ломки.

— Мастер, я пришел не один. Со мной мой ученик. Он болен и ему нужна помощь. Подойди, — велел он Тору и тот несмело приблизился к Морихэю.

Мутные зрачки старца рентгеном просканировали лицо юноши.

— Очень плохая болезнь. Очень злые духи… — проговорил он с тяжелым вздохом, сразу посерьезнев. — Эх, если б был хоть на десять лет моложе… — он взгрустнул, но тут жепродолжил уже бодрее: — Заходите, чего стоите, вы, верно, долго добирались!

— Теперь до станции ходят быстрые поезда, учитель, несколько часов и мы тут, — пояснил Атсуши, снимая обувь на пороге. — Возьми тайко, — указал он Тору.

— Вот как? — удивился Морихэй. — Вот времена настали…

Оба старика замолчали. Оба они не решались произнести это вслух, но каждый был расстроен тем, что их встречи слишком редки, особенно если принять в расчет, чтолюбая может стать последней.Что толку сотрясать воздух утверждением очевидного...

Тору с трудом протиснулся в узкий проем вместе с громоздким футляром и его содержимым, но только успел разуться, как почувствовал спазмы в желудке и неотвратимо надвигающийся понос.

— Морихэй-сама, — взмолился он жалобно, — а где у вас туалет?

Тот в ответ рассмеялся клокочущим смехом, довольный почтительным обращением юноши:

— Кругом туалет. Везде туалет, — сказал он и направился вглубь дома.

Тору вылетел из прихожей, словно только что окунулся с головой в фурако и мечтал нырнуть в снежный сугроб, чтобы облегчить жар. Он бежал на ходу расстегивая штаны и лишь секунда отделила его от позора. Оказавшись на крошечном островке блаженства, он погонял по извилинам мысль о том, что, в сущности, для кайфа не нужны наркотики, но, придя в себя, заметил нависшую над ним тень в форме человеческой фигуры. Он вскочил, не успев подтереться, и покраснел так густо, будто его в самом деле сварили в большом котле.

Перед ним стоял, опершись на молоденькое деревцо, еще один безмолвный обитатель деревни. Его лицо было вроде бы пресным: просто круглая голова с пришитым сверху в качестве имитации волос ворсом от щетки, две пуговицы символизировали глаза, прямая вышитая черной ниткой линия изображала рот. Сама фигура была одета в линялые синие брюки и красную клетчатую рубаху,на ногах лимонного цвета резиновые сапоги. Немного поодаль валялась коническая шляпа, вероятно, ее унесло ветром. Но почему тогда устояла сама фигура, набитая соломой?

Тору отошёл в сторонку и подтерся опавшими листьями. Он старался при этом не обращать внимание на нинге, но все равно ощущал взгляд на спине. Его взбесила собственная впечатлительность и он чутьне растерзал молчаливую куклу, прислоненную к дереву. Однако сдержался и, пнув подвернувшийся под ногу корень, поднял с земли шляпу. Повертел ее руках и поборол очередное искушение надеть и уйти в дом Морихэя. Затем поборол и желание швырнутьее подальше в лес. И только потом подошел к нинге и одел шляпу поверх торчащего из тряпичной головы жёсткого ежика.

На миг ему показалось, что ломота в теле отступила. Этот миг длился не больше двух секунд, и он решил, что эта временная передышка — следствие опорожнения кишечника, и поспешил к дому Морихэя.

Дом мастера, ещё более старого, чем Атсуши, был образцом скромности: всего одна комната, деревянная лавка, стеллаж из бамбуковых стволов. Пол выскоблен и покрыт деревянными досками. В центре минки очаг — участок пола, засыпанный песком, на котором были аккуратно сложены дрова и горел огонь.

Атсуши и Морихэй сидели на футонах перед низким столиком и пили чай, повернув к огню спины. Тору осторожно приблизился к ним и поклонился.

Морихэй внимательно еще разосмотрел его, словно забыв о том, что парня не было всего минут десять и, удовлетворенный, кивнул на свободное место рядом с Атсуши. Тору сел и принялся слушать. Речь шла как раз о нем.

— Сэнсэй, Тору захвачен злым духом. Я привел его к Вам потому, что никто кроме Вас не сможет помочь ему очиститься.

Морихэй крякнул от досады.

— Мне уже лет триста! — прошамкал он беззубым ртом. — Ты возлагаешь последнюю надежду парня на трухлявый пень? Разве этому я учил тебя?

— Нет, мастер, но...

— Не перебивай, сопляк, — приласкал Морихэй Атсуши.

Тору, не выдержав, хохотнул,хоть чувствовал себя все ещескверно

— Ты сам взял опеку над этим юношей и сам исцелишь его, — продолжил Морихэй, — но я всё ещё твой учитель и, пока бьется мое сердце, буду помогать тебе. Ты правильно сделал, что привел его сюда. Тут хорошая земля. Много добрых духов. Они тоже помогут. Нужно время, которого совсем нет у меня, но ещё достаточно у тебя. Я стар и моих сил не хватит, чтобы удержать его тут, но ты должен занять его, не позволять думать о демоне, что поселился внутри него. Ты знаешь, что будешь делать?

— Тайко, — серьезно и с достоинством произнес Атсуши.

— Очень хорошо, — зажмурился Морихэй то ли от тепла, подаренного очагом, то ли от каких-то воспоминаний.

Остаток дня до захода солнца они провели за беседами о минувших днях. Тору в беседе участия не принимал, но его это не огорчало. Он то и дело бегал в лес, едва уловив сигнал желудка. Нинге больше не пугали его, и он решил, что принят ими. Однако, когда солнце скрылось и он в очередной раз собрался в лес, Морихэй остановил его.

— Вы желаете, чтобы я сделал это прямо тут, сама? — Тору сотрясал озноб, и он готов был смять любое препятствие на пути к облегчению.

Атсуши в ярости начал шарить выпученными глазами по сторонам в поисках подходящего инструмента для укрощения нахала, но Морихэй успокоил его.

— Не беспокойся, Атсуши-сан, в мальчике говорят злые духи, он вовсе не хотел меня оскорбить.

— За углом есть сарайчик, тебе туда. Не стоит ночью ходить в лес, — обратился он к Тору.

Тот, не поблагодарив, умчался в заданном направлении, на ходу кипя от ярости, что Морихэй не сообщил ему о туалете сразу. Раздавшийся ему в спину смех обоих стариков только подстегнул его злость.

За домом и в самом деле был крошечный сарай. Отворив дверь, Тору обнаружил пустоту. Лунный свет падал на голый пол сквозь отверстия в стенах под крышей, и в этом бледном свете он с трудом различил ещё более темное пятно. Дырка в полу. Вот и весь туалет. Немногим лучше леса.

Он вернулся в дом изможденным и желания выразить негодование хозяину по поводу туалета уже не испытывал. В конце концов, деду было около ста лет, он и забыть мог.

Когда он, пошатываясь, появился на входе, Морихэй понимающе хмыкнул и кивнул в сторону стеллажа. Там ждали аккуратно свернутые в трубку футон и легкое одеяло. Немного поразмыслив (на самом деле он несколько минут стоял с глупым видом и разглядывал эти предметы, не зная, что с ними делать), Тору постелил футон ближе к выходу на случай, если очередной спазм застанет его посреди ночи. Укладываясь, он озаботился, как бы не обделаться во сне, но спустя десять минут сообразил, что его проблема в другом. Пока он, лёжа на боку, слушал неспешную беседу Атсуши и Морихэя, ему казалось, что сон вот-вот примет его в объятья, но как только дом погрузился в тишину, дремота растаяла, вернув знакомую ломоту в суставах и озноб. Ночь предстояла долгая.

Старики тоже страдали бессонницей, но, конечно, по другой причине. Они, не сговариваясь, несли вахту над свернувшимся в комок Тору. Каждый из них за ночь поспал часа по три, но к рассвету оба были свежи и бодры, насколько это было возможно для их лет.

Тору в этой мистической атмосфере спозаранку почудилось, что они высосали из него молодость и поменялись с ним местами. За всю ночь он забылся на считанное количество минут, и теперь усталость вперемешку с бессильной злобой наполняли его. Когда Атсуши разжег очаг и поставил кипятиться воду для чая, он все ещё лежал, упрямо надеясь уснуть, но первый утренний позыв выгнал его из постели.

Он резко вскочил, простонал от боли в конечностях и замер на пороге. Быстро оценил расстояние до туалета и леса. Лес показался ближе, и он кинулся к насиженному за вчерашний день месту. Закончив свои дела, кивнул нинге в конической шляпе, как старому знакомому. На долю секунды ему почудилось, будто нить, обозначающая рот,изогнулась в улыбке, но доверять своему зрению он не рискнул.

День Тору провел во дворе перед домом в простых заботах. Толку от него было мало, но Атсуши и не ждал, что городской мальчишка с первого раза научится добротно колоть дрова или вязать снопы рисовой соломы. Он даже воду носил с трудом — частенько приходилось ставить ведро на землю и бежать в лес. Однажды не успел и его вырвало рядом с ручьем, где Морихэй брал воду и выращивал в запрудах карпов.

Около полудня они сели обедать. Вид и запах еды вызвали у парня приятные эмоции. Он давно привык к американскому фастфуду, новсе блюда были ему знакомы: мисосиру1, томаго-яки2, и гохан3, и натто4. Но ему достался только рис. Управляться с палочками было нелегко, хотелось просто перевернуть миску и высыпать еду в рот.

Глядя на его суетливые потуги, Морихэй оторвался от неспешной трапезы и назидательно проговорил:

— Ешь медленно. Пища должна осесть и пустить корни в животе.

Трясущиеся пальцы Тору не желали кормить измученный желудок, но разум победил голод и он сбавил обороты, благодаря чему дело пошло на лад и рисовые зёрнышки уже не так часто падали мимо цели.

После обеда Атсуши отправил его вздремнуть на полчаса. Тору подумал, что эта затея не увенчается успехом, но спорить не стал: снова колоть дрова и таскать воду не хотелось, и стоило уложить голову на футон, как сон свалился на него блаженной свинцовой тяжестью.

Проспал он до следующего утра.

1Мисосиру (яп. 味噌汁, дословно «суп с мисо») — блюдо японской кухни, суп с растворённой в нём пастой мисо. В состав супа включается множество второстепенных ингредиентов, их набор зависит от региона и сезона. (википедия).

2Тамагояки, тамаго-яки (яп. 卵焼き или 玉子焼き, «жареноe яйцо», также называется атсуяки-тамаго) — блюдо японской кухни, сладкий или пряный омлет. Готовится тонкими слоями, которые один за другим с помощью палочек сворачивают в рулет. Как правило, его готовят в прямоугольной сковороде макиякинабэ. (википедия).

3Гохан — это не просто отварной рис по-японски. Это блюдо, без которого обходится редкая трапеза в Японии. Готовится он без специй, соли и жира, в отличие от европейской кухни. Гохан принято подавать в миске конусовидной формы, предварительно посыпав рис кунжутом. Едят это блюдо, держа посуду на уровни груди. На основе гохана готовят другое популярное в Японии блюдо — Тяхан. (https://imungu.livejournal.com/44447.html).

4Натто (яп. 納豆 натто, «хранящиеся бобы») — традиционная японская еда, произведённая из сброженных соевых бобов. Особенно популярен на завтрак. Обладает специфичным запахом и сладко-солёным вкусом с горчинкой, а также липкой, тягучей консистенцией (википедия).

Глава 5

На заре третьего дня у подножия Фудзи Атсуши повел Тору к ручью кормить карпов.

В этот день ощущения Тору по-настоящему изменились: думать о наркотике он еще не перестал, новпервые вспомнил о матери — должно быть, волнуется и наверняка ищет его. Когда он поделился этим наблюдением с Атсуши, тот просветлел: раз Тору в состоянии беспокоиться за других, значит, пошел на поправку.

Физически Тору все еще былочень слаб, из носа текло и тело бил озноб, но количество спринтерских рывков под прикрытие деревьев пошло на спад. Пару раз он даже навестил своего набитого соломой знакомого без повода. Тот оставался в той же позе и с неизменно нейтральной мимикой. Видения с улыбающимся лицом больше парня не беспокоили, и он быстро о них забыл, сделав скидку на состояние своего одурманенного разума.

Через пять дней он нашел покой и умиротворение в кормлении карпов, щебете птиц, журчании ручья и упражнениях с тайко, которые пока еще нельзя было назвать музыкой. Скорее, это был своеобразный метод диагностики.

Сперва он лупил по тайко хаотически. В первый день по округе разносились его боль, истерика, смены настроения. Удары наносились неравномерно, c разной силой, без какого-либо намека на ритм. Затем в беспорядочном стуке проявились признаки успокоения ума. Ему захотелось сыграть что-нибудь осмысленное и на ум пришел какой-то мотив из американского хип-хопа. Получалось плохо, но Тору это не смущало, процесс всецело поглотил его.

Атсуши не вмешивался. Он сидел рядом иловил сигналы душимальчика, транслируемые через тайко, пока не счел, что первый этап реабилитации благополучно завершен.

Настало время учиться.

Когда Тору посещалначальную школу, Атсуши не приметил в нем задатков музыканта, нопохоже, заблуждался. Быть может, удели он тогда ему больше времени и усилий, Тору, вместо того чтобы околачивать подворотни, украсил бы своим портретом стену в его комнате... Он все еще не был уверен, насколько велики его возможности, но, вслушиваясь в старательные попытки воспроизвести какой-то незнакомый ритм, понял, что способности, а, главное, характер в нем определенно есть.

На закате седьмого дня их пребывания в гостях у Морихэя Атсуши мягко перехватил бати у окончательно успокоившегосяученика и принялся отбивать медленный и размеренный ритм. Тору на первых порах он показался скучным, недоставало динамики, но скоро этот монотонный бой принес ему умиротворение и ввел в состояние, подобное трансу.

Когда Атсуши вернул ему бати и предложил повторить, он стряхнул оцепенение и нанес первый удар.

— Слишком быстро, — остановил его учитель. — Не спеши. Пусть удары будут подобны всплескам волн в спокойной реке. Они редки, но основательны. Эта композиция называется «Проводы солнца».Попробуй выразить в ней грусть по уходящему на покой светилу.

Легко сказать. Тору пыжился как мог, но его огромное желание угодить мастеру только вредило процессу, а когда на звуки тайко вышел из дома Морихэй, он окончательно смутился и положил бати.

Атсуши уже решил собираться отходить ко сну, но Морихэй попросил сыграть для него.

У Тору от волнения перехватило дыхание: наконец он услышит музыку в исполнении творца творцов! Ему еще не доводилось видеть мастера таким раньше, казалось, он сбросил лет тридцать, хотя на самом деле всего лишь оголился по пояс, обнажив сухой жилистый торс.

Звуки ударов разнеслись далеко по округе и, наверное, долетали до корней Фудзи, а, может, и на вершине.

Начал Атсуши с «Проводов солнца», но потом переключился на более живой ритм, а через полчаса его руки мелькали над тайко, как крылья мотылька.

Новый ритм настолько захватил Тору, что он даже стал украдкой приплясывать, словно был в клубе. Глядя на него, Морихэй зашелся кашляющим стариковским смехом.

Затем Атсуши стал сбавлять обороты и под конец удары раздавались не чаще, чем стук сердца кита.

Тору вовсю зевал и тер слипающиесявеки. Морихэй почтительно поклонился Атсуши, и тот зарделся, как юный школьник от похвалы молодой учительницы.

— Атсуши-сама, я хочу играть так же, как вы! Это было потрясающе! — устало восхитился Тору.

Старый мастер справился с собой и похвалу юноши принял степенно и достойно, но Тору чувствовал, что он польщен.

— Завтра продолжим, — ответил он. — У меня было много лет, чтобы познать это искусство, а тебе стоит поспешить, чтобы порадовать своего сенсея.

Глава 6

К вершине вели четыре тропы, на каждой из которых можно было переночевать, перекусить или просто отдохнуть в одном из домишек, где выкачивали наличность из страждущих воспарить над облаками. Однако они припозднились: сезон восхождений официально закрыли, туристы покинули Гору, а с ними и большинство тех, кто давал им кров и пищу по спекулятивной цене. Но это было не так плохо, как то, что поздний подъем лишал их шанса на помощь при наступлении морозов, лавин и камнепадов. Да и к подножью еще нужно было дойти: между ними и красной тропой стоял небезызвестный лес Аокигахара.

Экспедиция была спонтанной и теплую одежду пришлось одалживать у Морихэя, штаны которого не могли прикрыть щиколоток Тору, но были в самый раз для Атсуши, что наталкивало на мысль, что когда-то учитель учителя был крупнее.

Собирались молча. Учитель понимал серьезность задуманного, а ученик — ощущал, видя его сосредоточенное лицо.

На рассвете Атсуши сыграл на флейте походную песню, и к Тору вернулось радостно-щекотное предвкушение: они, словно пара мохноногих карапузов, покинувших Хобиттон ради сомнительной авантюры с драгоценным колечком. И дорожные посохи были тут весьма уместны. Он сжимал в руках один из них, чувствуя каждую вмятинку на полированной древесине, и украдкой понюхал эту палку. Пахло настоящестью. Ветер приятно трепал волосы и холодил уши, солнце манило, проплывая над верхушками деревьев, и даже капризная красавица Фудзи-сан кокетливо выглядывала из-за облаков. Никогда прежде Странник не чувствовал себя настолько живым.

Попрощавшись с Морихэем, они вышли на тропу, которая вскоре привела их в лес суицидников. Вход в него обозначала деревянная доска с призывом одуматься и позвонить по указанному на ней номеру. Но это зловещее предостережение не приспустило поднимающееся воздушным шаром воодушевление в груди Тору. Он с трудом осаживал себя, чтобы идти в ногу с Атсуши, и его прыть от учителя музыки не укрылась.

— Не нужно спешить. Эта дорога коварна и переменчива.

Убедиться в его правоте Тору смог, когда полную оврагов и коряг тропу заволокло туманом. Цель исчезла из виду, едва они вошли в лес, но ее присутствие ощущалось. Вот и посохи пригодились — пришлось выверять каждый шаг.

— Скажите, мастер, это правда, что здесь обитают неупокоенные души? — спросил Тору, впечатлившись молочно-ватной тишиной и неопределенностью.

— Что-то тут точно есть, но до закатанам не о чем беспокоиться.

— Тогда нужно поспешить?

— Шею свернешь себе, — проворчал Атсуши, — и у гидов появится на одну историю о призраках больше.

И тут он был прав. Пока они ползли сквозь туман, Тору то и дело спотыкался, а один раз и вовсе растянулся посреди тропы во весь рост. Перед его лицом оказался вонючий кроссовок. Он отпрянул и увидел, что стоящая на краю тропы обувь пуста.

— Еще один несчастный оставил послание, — констатировал Атсуши. — Значит хочет, чтобы его нашли. Идем. — Он перешагнул натянутую вдоль дороги веревку и шагнул в чащу.

— Атсуши-сан! — перепугался Тору, — мы заблудимся! — закричал он.

Но учитель проигнорировал его панику.

Не прошло и пары минут, как они вышли на поляну. Косые лучи делали ее почти приветливой в сравнении с остальной частью леса. Посреди свободного от деревьев клочка земли яркой чужеродной кляксой в хвойном море стояла яично-желтая палатка. Рядом с ней был аккуратно завязанный мусорный пакет, немного поодаль на суку болтался черный галстук.

Тору замер. Только страх заблудиться удерживал его на месте.

А мастер призраков не боялся. Он снял галстук, отцепил пришпиленную к его оборотной стороне записку и, невозмутимо щурясь, приступил к ее изучению.

— Что там, Атсуши-сан? — спросил Тору, все еще стоя на границе между поляной и лесом.

Учитель ответил не сразу. Он подошел к палатке, позвал кого-то неслышно по имени, затем распахнул ее и сразу закрыл.

— Оправдания, — обратился он к Тору. — Идем, у подножия отправим записку его близким и вызовем полицию.

Они вернулись на тропу и долго молчали. Тору все вспоминал табличку с номером телефона. Наконец, тишина снова заставила его открыть рот.

— Как думаете, Атсуши-сан, почему тот человек, кем бы он ни был, не позвонил на горячую линию? Почему выбрал смерть?

— Иным умереть проще, чем поговорить с живыми, — процедил сквозь зубы учитель, — это все ваши устройства. Телефоны, компьютеры... Люди перестали общаться и сходят с ума поодиночке.

— Но Вы сказали, у него есть кто-то?

— Что толку, если он сам от них отдалился?

— Вам совсем не жаль его?

— С чего бы? Он сделал свой выбор. Пусть и паршивый.

И они опять умолкли, присоединившись к вечно скорбящему лесу. Легкий ветерок разворошил туман, но тропинка разнообразием видов не баловала: корни, камни, листья и деревья, деревья, деревья… Единственное развлечение — гадать, какая сила их так покорежила.

Впрочем, еще в лесу были грибы и один из них был знаком Тору. Как-то приятели накормили его мухоморами, но в тот день было столько всего, что подробностей он уже не помнил. Знал лишь, что от этих красноголовиков можно словить глюки.

Он замедлил ход, разглядывая один особенно крупный экземпляр и тут же получил затрещину.

— Хочешь присоединиться к тому несчастному?

— Да от одного гриба… Я не собирался, просто смотрел… Вы правы, мастер, — сдался он и до самого начала красной тропы на посторонние предметы не отвлекался.

— Присядем, — скомандовал Атсуши, когда дорога стала брать вверх.

Он снял походный рюкзак на завязках, достал скатанное в рулон покрывало и не спеша расстелил на замшелой скамейке, едва отличимой от поваленного дерева.

Учитель не выказывал признаков усталости, но у Тору хватило такта не расспрашивать о причине остановки. «Распределяет силы, — с уважением предположил он. — Все-таки есть преимущества в старости.» Опыт и мудрость уравняли шансы молодого оболтуса и пожилого учителя на успешный подъем. Хотя, пожалуй, шансы учителя были выше.

Пополнив запас сил, они отправились дальше

Пока они плыли в море деревьев, все было неплохо, но вскоре сосны расступились и предъявили им ржавый каменный склон и табличку с надписью «проход закрыт».

— Что это значит? — озадаченно спросил Тору.

— Туристический сезон кончился, мы припозднились. Ничего, воздух еще достаточно теплый, можно идти.

— Нас не оштрафуют?

— Если только карма. Но от нее не скрыться в любом случае.

Они безнаказанно миновали объявление и, не меняя темпа, продолжили шагать.

Через полчаса с виду бодрый Атсуши объявил привал, затем еще один спустя новые полчаса размеренной прогулки.

— Мастер, не лучше ли нам делать поменьше остановок? Так мы к ночи точно не доберемся к вершине.

— Не лучше. К ночи нам и так не успеть. Надо постепенно привыкать к высоте, иначе голова закружится.

Тору признаков головокружения не ощущал, зато вулканическая порода постоянно норовила сбежать из-под ног, а камни немилосердно массировали его ступни, обутые в простые кеды. Он то и дело оскальзывался и махал руками подобно мельнице, чтобы удержать равновесие, останавливался, чтобы вытряхнуть камешки из кедов и нелепо прыгал при этом на одной ноге.

Глядя на его ритуальные танцы, Атсуши досадливо покачал головой: их экипировка для покорения вершин не годилась.

К первой станции они основательно притомились. Тору уселся прямо на землю, прислонившись спиной к первой встреченной хижине, Атсуши оставил его с вещами и вошел внутрь. После долгой беседы с хозяином он позвал ученика с собой.

— Отдохнем тут немного. Иоичи-сан любезно предложил нам остаться у него, но идти дальше не советует. Говорит, ветра в это время года уже неспокойные.

— Но мы ведь не повернем назад?

— Ни за что, — непреклонно ответил мастер, улыбаясь одними лишь глазами.

Хибара Иоичи с единственной комнатой служила и гостиницей, и кафе, и магазином, и почтовым отделением. Последним обстоятельством Атсуши воспользовался, чтобы отправить записку самоубийцы его родне.

— Как его звали? — спросил Иоичи.

— Кичиро1.

— Не помогло имя…

— Оно ни при чем. У вас есть телефон?

После звонка в полицию Атсуши велел Тору собираться.

Иоичи задержал их перед самым выходом:

— Вы не поставили отметки, Атсуши-сан.

В благодарность за помощь усопшему он бесплатно заклеймил их посохи отметками с названием своей хижины и первой взятой ими высотой.

Учитель и ученик выразили почтение святыне Хонгу Сэнэн и продолжили не спеша жевать ногами каменистый склон метр за метром. В необходимости регулярных остановок Тору уже не сомневался.

Они были в пути всего несколько часов, а казалось, что прошла целая вечность. Они все шагали, а пейзаж почти не менялся. Даже пройденный путь временами тонул в тумане, а уж цель и вовсе была заоблачной.

— А что, если мы доберемся до вершины, но восхода не встретим, Атсуши-сан? — нарушил безмолвие Тору.

Прежде чем заговорить, учитель музыки остановился и глубоко вдохнул. Пот струился по его лицу.

— К чему гадать? Никто из стремящихся наверх не знает наверняка, дойдет ли он и что ждет его наверху. Быть может, задолго до вершины нас заберет оползень или наше появление разбудит Фудзи-сан и она утопит нас в лавовой реке... Зачемгадать о неизбежном? В пути и есть смысл.

Тору помолчал. Ему подумалось, что этот ответ выходил за рамки вопроса.

В летние месяцы на пятой станции было не продохнуть от туристов: автобусы привозили сюда толпы тех, кто желал вдвое срезать путь к вершине. При этом здесь располагались лишь пара лавок, крохотный ресторанчик и туалет, которому Тору обрадовался сильнее всего — Атсуши запретил осквернять ржавые камни и пепел по дороге. Но сейчас на дворе была ранняя осень и станция пустовала, если не считать пожилого владельца магазина, вытиравшего пыль с почти не занятых полок. Над входом в его заведение висела табличка с надписью «закрыто».

Атсуши поклонился лавочнику через мутное стекло и тот с нежеланием прервал свое занятие и запустил их внутрь. Должно быть, Гору-сан за лето неплохо заработал и деньги его не интересовали, ощущение превосходства над двумя глупыми туристами, нагло игнорирующими режим подъемов и все предупреждающие таблички, доставляло ему куда большее удовольствие. Однако бизнес есть бизнес. Разыграв пантомиму о чрезвычайно занятом, усталом, но великодушном человеке, он запустил невежд в свою хижину и вернулся к полкам.

Атсуши дал ему шанс повторить спектакль на бис, когда заказал две порции вермишели быстрого приготовления по цене обеда в приличном ресторане и какую-то непонятную упаковку с котиками. Лапшу они сразу употребили, примостившись за грубо отесанным столом, затем поблагодарили лавочника и покинули его жилище.

Тот, глядя им вслед, хотел предостеречь, но махнул рукой. Пусть хоть в пасть священной горы прыгают, ему-то что?

Шестая и седьмая станции оказалисьзаперты и безлюдны. Не вполне окрепший Тору тосковал по дыре в полу на пятой. Когда он сообщил о своей печали учителю, тот молча протянул сверток с котиками. Внутри обнаружились два черных пакета. Один для дела, второй — для конспирации, и, как дополнительный эффект, для защиты оголенных мест от хлесткого ветра.

На восьмой станции красная тропа слилась с желтой, самой популярной среди туристов. В будний осенний день пустовала и она, но свет в местных гостиницах давал надежду на ночь в тепле и сытости. В одном из домов их встретил парнишка по имени Хэчиро — он собирался отойти ко сну, когда услышал их голоса за дверью.

Внутри все, как обычно: деревянная мебель, песочница с очагом посреди комнаты, в ней котелок с остатками простецкого супа с яйцом и лапшой. Холод, голод и цена — лучшие на свете приправы. Тот яичный суп был лучшим из всего, что Тору когда-либо ел. Варварски заглотив свою порцию, он развалился на футоне и мгновенно ушел в отключку. Он даже не заметил, как Атсуши попросил Хэчиро разбудить их за час до рассвета.

Им предстояли самые последние шаги. Угревшееся за ночь тело тряслось от холода, желудок несмело клянчил еды и вторила ему поизносившаяся правая кедина. За вчерашний день она приняла на себя большую часть походных тягот. Атсуши с его добротными башмаками было проще — они лишь слегка обтерлись.

На девятой станции они почувствовали приближение рассвета и ускорили шаг, но дышать было тяжело и пришлось все же сделать привал.

— Ничего, мастер, если не успеем к рассвету, вид все равно будет что надо, — утешал Тору учителя, с трудом переводя дух.

Тот улыбнулся, довольный его тактом, исделал несколько шагов, но ноги ослушались и он заскользил вниз по крутому склону. Тору подскочил и подставил ему свое хилое плечо для опоры, изо всех сил изображая легкость в движениях, чтобы учитель не чувствовал вины.

К началу рассвета они опоздали, но Фудзияма и впрямь расщедрилась на умопомрачительную игру света и красок.

1«Удачливый» в переводе с японского.

Глава 7

Скоростной поезд мчался к Токио, оставляя позади выхолощенные и оголенные рисовые поля.

Прислонившись головой к окну, Тору наблюдал осенний пейзаж и вспоминал, как одиннадцать дней назад ехал в никуда, слепо повинуясь чувству, хорошо знакомому оказавшемуся на улице шелудивому котенку. Учитель музыки стал для него редким прохожим, увидавшим за грязью и гноящимися глазами маленького мокрого комка спутанной шерсти красивую и ласковую кошку.

Атсуши не только помог ему избежать медленной (а вероятно, учитывая опыт его бывших товарищей, и весьма быстрой) смерти, но и дал возможность окинуть свою жизнь более ясным взором, подарил надежду.В этом не было магии. Ему просто заново открыли, что трава зелёная, огонь горячий, а небо голубое. Не то что бы он не знал этого, но осознавал ли? Осознавал ли, как тяжело его матери тянуть свою лямку, когда он свесил ноги с повозки, а друзья, появившиеся у него вместе с чудодейственными средствами, погружались на дно, попутно повесив морской якорь и на его ногу? Нет, он все это знал, но осознавал ли? Пожалуй, все-таки нет.

Ему многое предстояло поменять и он был полон молчаливой решимости. Они провели с Атсуши достаточно времени, чтобы тишина перестала его тяготить. Он начал находить в ней красоту и гармонию, которых часто не доставало словам... И все же кое-что оставалось для него в тени.

— Сенсей, Вы вернули меня к жизни, но я хочу спросить Вас ещё об одном. Скажите, что я могу сделать для Вас? Знаю, что никогда не смогу вернуть долг, но, если вы укажете мне путь, я буду идти по нему до конца своих дней.

Его слова выдернули Атсуши из печальных размышлений о том, что сегодня утром он в последний раз в своей жизни видел мастера Морихэя. Безусловно, он был и счастлив, что застал его живым и вполне бодрым для своих лет, но эти два чувства шли бок о бок и ни одно не могло победить. Голос Тору вернул его из прошлого к текущей жизни, и он был этому чрезвычайно рад, хотя виду и не подал.

— Не упусти то, что тебе досталось. Пусть это будет твоей благодарностью.

— Да, учитель. Скажите, я могу и дальше учиться у Вас музыке?

— Придешь завтра в пять.

Но уроками музыки это еще не ограничилось. Атсуши настоял на возвращении в школу. Тору хотел найти работу и помогать матери, но учитель резко его оборвал:

— Время в школе пролетит быстро и по его завершении от тебя будет больше толку, — заявил он, как всегда безапелляционно.

— Да, учитель, — понуро ответил Тору.

— Но пока ты учишься, ты можешь работать в школе. Я поговорю с директором, — смягчился немного Атсуши.

— Спасибо, учитель!

***

Атсуши сдержал каждое свое слово.

Тору вновь появился за партой, чем привел в полное замешательство одноклассников и учителей. Внезапно сонный паренёк с галерки занял место в первом ряду.

Новый Тору поразил и даже несколько напугал окружающих неистовым упорством в учебе. Не было больше ленивого дремотного взгляда из-под вечно полуприкрытых век, нервических постукиваний пальцами о парту. Только пробелы в знаниях не оставляли сомнений в том, что это был все тот же Тору. Но теперь, столкнувшись с очередным белым пятном, он сопел, напрягался, делал торопливые пометки в тетради о том, что предстоит изучить самостоятельно, и продолжал внимать.

Сперва учителям было не по себе. Они давно смирились со старой версией Тору, но постепенно прониклись к нему уважением и многие сами стали предлагать ему помощь.

Что до учеников, то тут было не все так просто. Молва связывала его с мафией, и слух этот имел под ногами почву, пусть и зыбкую: на самом же деле Тору изредка поручали мелкие дела люди, продававшие ему дурь. Ничего серьезного, но для большинства учеников он стал темной и опасной личностью. Его возвращение за школьную парту вызвало еще больше удивления и, вместе с присущей ему с детства молчаливостью, создали еще более загадочный образ с оттенками опасности и беззакония. Это позволило ему остаться тем, кем он был и до наркозависимости — изгоем и неприкасаемым, с той лишь разницей, что никто уже не смел его беспокоить. И это его вполне устраивало: он твердо решил наверстать упущенное и тратить время попусту не хотел.

Впрочем, эта легенда прожила недолго. Благодаря Атсуши он стал подрабатывать уборкой здесь же, в школе. Он имел полное право убираться до самого начала уроков, но по понятным причинам предпочитал заканчивать до прихода первых учеников.

А уроки музыки в пять утра никто не отменял. Однажды они с Атсуши потеряли счет времени и закончили всего за час до первого звонка. Тору поспешил сменить бати на швабру, но остаться незамеченным не успел.

Глава 8

Мичико была старостой класса. Тихая, скромная и дисциплинированная девушка. В тот день она наводила порядок в классе до прихода учителя. График уборки, который она же и составила, был обязателен для всех без исключения. ПоявлениеТору смутило ее, но воспитание обязывало поздороваться, что она и сделала.

Тот от удивления не сразу смог ответить. Ученики редко разговаривали с ним, а девушки — почти никогда.

Она тем временем намочила тряпку и принялась протирать парты.

Он присоединился к ней, хотя мог этого не и делать...

Смутились оба.

Она сразу догадалась, почему Тору явился в школу в столь ранний час, и это обстоятельство вызвало в ее сердце одновременно уважение и сострадание. Но он о ее мыслях знать не мог и внезапно для себя устыдился своей работы. Ему хотелось провалиться, скрыться, бежать, но в то же время хотелось и помочь ей...С него будто бы сняли шоры,заслонявшие от него ее красоту, которая проявлялась во всем: от подоткнутой юбки и заколотых в пучок волос до маленьких рук в розовых перчатках, сжимавших тряпку.

Он чувствовал, что пялится на нее как идиот. У него, едва освободившегося из цепких когтей наркозависимости, нет и малейшего шанса на отношения со старостой класса, круглой отличницей и девушкой из порядочной семьи, и он приготовился страдать, упиваться новым для него чувством, а Мичико между неловкостью молчания и неловкостью беседы выбрала последнее.

— Ты не знаешь, кто играл на тайко? Мне показалось, я слышала, как кто-то играет, когда подходила к школе.

Тору покраснел. Желания промолчать, соврать и признаться вступили в острую конфронтацию. Победила искренность.

— Атсуши-сан любезно согласился давать мне внеклассные уроки.

— Здорово! — восхитилась Мичико. — А я играю на скрипке и немного на флейте. Надеюсь, однажды мы сможем сыграть вместе! — произнеся последнюю фразу, она испугалась, что Тору не так ее поймет, ведь уяпонцев предложение руки и сердца вполне могло звучать как «Не согласишься ли ты готовить мне суп?».

Но Тору, поняв ее слова буквально, все равно покраснел и неловкости избежать не удалось. Оба улыбались, и каждый немного жалел о произошедшем, но в большей степени радовался. Наконец, Тору очнулся, ведь надо было ответитьдевушке. Пряча глаза, он пробормотал что-то вроде «почту за честь».

Оставшееся до урока время оба молчали.

***

Мичико сохранила в секрете подработку Тору, а однажды рано утром принесла ему копии своихконспектов.

— Точно не уверена, как много ты пропустил, — сказала она, передавая ему тяжеленную пачку листов, — если чего-то нет, скажи, я поищу у себя. И… — она замялась, — если тебе будет что-то непонятно, не стесняйся обратиться, я тебе все объясню. — Говорила она подчеркнуто официально, простовыполняла обязанности старосты, но Тору, отождествлявший себя с Хатико, хозяином которого был, разумеется, Атсуши, обнаружил, что в его сердце найдется местечко для еще одной как минимум равнозначной преданности.

Но несмотря на все усилия успеваемость его оставалась скверной: слишком много было пропущено, а разум отказывался впитывать знания в ускоренном режиме. В итоге попытки нагнать сверстников привели к истощению ресурсов неокрепшего тела.

Утром он учился музыке и это было единственное за весь день время, посвященное себе. Когда последний отзвук тайко растворялся в лучах восходящего солнца, он наскоро ел рис из пластикового контейнера и спешил вымыть полы на первом этаже школы, и после вступал в ежедневную схватку со сном, ленью, пробелами в знаниях и усталостью. Во время обеденного перерыва он зачастую спал прямо за учебным столом, положив руки под голову, а после уроков плелся домой, где помогал матери наводить порядок в их маленьком, но захламленном жилище, ужинал и принимался за домашнее задание. Шли дни, а упорство не приносило ощутимых плодов.

Однажды по дороге в школу он повстречал старого знакомого.

Иори, парень, продавший ему первую дозу,был совсем плох. Одетый в неизменный драный пуховик с плечами до локтей и те самые трубы — то, что он носил, когда впервые повстречал Тору, он подпирал спинойстену какого-то дома и глядел куда-то перед собой. Штаны, кстати, были на нем не целиком, а валялись на земле, прикрывая одни щиколотки. Тощие кривые ноги в грязно-серых семейных трусах, испещренных многочисленными пятнами и следами от окурков, смотрелись бы весьма комично, но Тору было не до смеха — бедняга явно вышел на финишную прямую.

Первый порыв, овладевший Тору, едва не унес его подальше от призрака мрачного прошлого, но, поборов отвращение и страх, он вспомнил, как и от него шарахались все вокруг. Если бы не Атсуши, Тору весьма скоро оказался бы в таком же состоянии.

Сжав челюсть и кулаки от напряжения воли, он подошел к бывшему собрату по несчастью. Возможно, у него был повод для ненависти к тому, кто направил его по скользкой дорожке, но по неясной причине он этого чувства не ощущал.

Первым делом он вернул на законное место джинсы. Иори никак на это не отреагировал, в мутных глазах не было малейшего осознания происходящего.

Тору вновь захотел уйти. В голове пронеслась вереница вопросов. А что подумает Атсуши-сан? Учителя? Каково будет матери узнать, что он опять связался с дурной компанией, и что, в конце концов, подумает Мичико? Последняя мысль лезла в голову первой, но он усилием воли отодвинул ее на задний план, не позволяя ей расцвести в пустые надежды.

Он замер в нерешительности, готовый уйти, но тут старый «друг» заговорил. Должно быть, ему казалось, что Тору это часть его галлюцинации, но он, тем не менее, обращался к нему:

— Ты… Давно тебя не видел… Думал, ты уже сдох… — Он вяло усмехнулся. — Рад, что ты еще жив, курилка… — добавил он великодушно. — Ты нашел себе нового продавца счастья? — вдруг яростно вскрикнул он, словно прозрев: — Я звонил тебе пятьсот раз, думал, тебя закопали уже где-то, мэн, а ты просто нашел себе нового пушера! Да я тебя… — он замахнулся было на Тору кулаком, но тут у него опять изменилось настроение, и он проскулил: — Я же твой друг, чел, а ты берешь дурь у какого-то… — последнюю фразу он начал со слезами, а закончить так и не смог.

Тору хорошо представлял себе, что творилось в голове Иори, и потому нерассчитывал на дискуссию. Избавившись от наркозависимости, он выбросил старую сим-карту, но прошлое не сдавалось и упорно стучалось обратно в его жизнь. Он вырвал лист из блокнота, где делал пометки о своих пробелах в знаниях, и написал записку: «Старик, я завязал. Если хочешь избавиться от дури, позвони, попробую помочь». В конце он с тяжелым сердцем добавил новый номер телефона, сложил листок несколько раз, сунул в карман пуховика и быстро убежал в школу.

Прошла неделя, прежде чем раздался редкий звонок с неизвестного номера. Телефон Тору еще не успел попасть рекламщикам и он насторожился, но вызов принял.

— Тору, старик, это ты? —послышался знакомый нервический голос, в котором чувствовалась напускная задушевность и расслабленность.

Тору удивился, как раньше не замечал фальши.

— Да, — отозвался он и прикрыл телефон ладонью, хотя на улице почти никого не было, а редким прохожим было не до него.

— Ну ты красавчик! Завязать —это сильно конечно, уважаю. Я и сам думаю уже об этом. Пойти по твоим стопам, так сказать… — Он помолчал немного, явно соображая, как продолжить. — Но тут такое дело… Прямо вот так, резко, я не могу. Попробую постепенно, уменьшу дозу, потом еще немного, а там, глядишь, и соскочу.

Тору не реагировал. Он понял, куда клонитИори, и пожалел об оставленной записке. Тот был в замешательстве от отсутствия реакции, но остановиться не мог:

— Мне-то нужно совсем немного. Я сегодня одного гайдзина пощупал, но у него совсем мало было налички, а мобилу не успел продать. У тебя не найдется пары сотен?

— Нет, — честно ответил Тору. Денег у него почти не было. Он не получил еще первой зарплаты в школе.

— Да че ты жмешься, — психанул Иори, — забыл уже, как бывает, когда ломает?Совсем маленькую дозу, чтобы унять это дерьмо, старик!

— У меня нет денег. К тому же, нельзя слезть, если просто уменьшать дозу. Нужно сразу обрубить концы. Будет очень хреново, но потом ты как заново родишься.

— Да пошел ты… ! Типа, слез и можешь учить меняжизни? Забыл уже, кто стал твоим другом, когда ты нахер никому не сдался?

— Помню, — буркнул Тору, про себя отмечая, что речь идет о разных людях.

— Так что, тебе жалко для старого друга купить немного волшебного порошка?

— Еще раз повторяю, у меня нет денег. Не звони мне, пока не решишь окончательно слезть, — сказал Тору и повесил трубку.

Глава 9

Ему казалось, что сутки перетекают в следующие без перехода. Неистовое желание нагнать упущенное за время отсутствия в школе выродилось в монотонную навязчивую манию, но подсознательно он смирился с тем, что за оставшееся до конца года время ему не совершить чуда,в том числе с помощью со стороны учителей и Мичико, ипридется остаться на второй год. Он еще сопротивлялся, но это была агония сродни брыканию антилопы, схваченной за горло крокодилом. Все чаще он проваливался в дрему, которая настигала его в любой момент, когда он не двигался.

Заметив его сонный вид, одноклассники подумали, что он вернулся к наркотикам, лишь Мичико знала настоящую причину и снова пришла ему на выручку.

***

С того утра, когда они вместе мыли парты в классе, прошло два месяца. Он получил две зарплаты, и мечты купить матери путевку в экзотическую страну ненадолго освежили его мотивацию. Но скоро и они перестали спасать от настойчивых попыток организма уйти в спящий режим.

Перекинуться парой слов с Мичико наедине больше не довелось, но как-то раз она пришла на уроки пораньше и принесла пару стаканчиков кофе.

Раньше кофе он не пробовал и вкус ему не понравился, но появившаяся бодрость и особенно шанс поговорить с Мичико о музыке, пусть довольно скованно и всего пятнадцать минут, сделали ему даже не день, а целую неделю. Вечером по дороге домой он вспоминал ту беседу в мельчайших деталях, совершенно забыв о том, что происходило в течение остальной части дня.

Блаженная улыбка на лице Тору не на шутку встревожила его мать,но, присмотревшись получше, она поняла, что дело не в наркотиках. Она тихо порадовалась, но тактично промолчала.

Совместный кофе по утрам стал традицией.

Первые несколько стаканчиков принесла Мичико. Она всегда брала латте с ванильным сиропом, отчасти из-за мягкого вкуса, отчасти из любви к узорам на молочно-кофейной пене. В ее любимой кофейне был специальный аппарат, который мог изобразить всё что угодно. В какой-то из дней бариста раздобыл ее фотографию из соцсети и перенес в стаканчик, но Мичико смутилась и попросила в следующий раз сделать дельфина, выпрыгивающего из воды. И скинула картинку в месседжере.

С тех пор тот каждое утро писал ей одну и ту же фразу: «Вам как обычно, Мичико-сан»? Если она торопилась или была не в духе, то отвечала простым эмодзи с котиком, а когда хотела чего-нибудь новенького, отправляла пони, персонажей из мультфильмов, цветы и прочие мимолетные девичьи радости.

Тору латте не бодрил и, к тому же, подарки от старосты класса его смущали, и однажды утром он осмелился зайти в ту самую кофейню пораньше и прислал Мичико фотографии стаканчиков. В одном из них на кофейной пенке была отпечана жемчужина в раковине.

Мичико прислала сердечко.

Как передать палитру и концентрацию эмоций, которые испытал Тору, получив простую маленькую картинку в телефон? Наверное, в старину так не радовались пышным и витиеватым признаниям. Все его эмоции, счастье, смущение, страх отразились на лице одновременно. Он улыбался, как умалишенный, краснел и озирался по сторонам, словно его кто-то застал за неприличным занятием, но к ее приходу почти совладал с собой и вел себя сдержанно и достойно.

В школе было запрещено заводить отношения: считалось, что это отвлекает от уроков и плохо сказывается на успеваемости, а Мичико была старостой класса и положение обязывало ее служить личным примером для остальных.

Тору осознавал безнадежность своей влюбленности и совсем не надеялся на взаимность. Все, чего он желал, это не запятнать своим грязным прошлым ее безупречную репутацию.

А саму Мичико эти возможные проблемы, похоже, не пугали. В тот же день, когда он угостил ее кофе, она подсела к нему во время обеда со своим ланч-боксом и мило поинтересовалась его успехами в музыке.

Он едва не подавился рисом. Одно дело общаться наедине, до прихода учеников и учителей, но совсем другое — на виду у всех. В горле образовался ком из слов, он буквально кожей почувствовал, как в радиусе ближайших трех парт повисла тишина.

Воображение вмиг нарисовало в голове непринужденную беседу, в которой он был красноречив и остроумен, а Мичико мила и смешлива, но в реальности он просто пробубнил: «Нормально. Спасибо, что спросила, Мичико-сан».

Глава 10

Близилось окончание учебного года и вместе с ним средней школы. Тору постепенно выполз из своей раковины и вскоре уже с удовольствием болтал с Мичико о занятиях с Атсуши. Он даже осмелился сыграть для нее перед уроком в присутствии улыбающегося мастера.

Мичико слушала очень внимательно, а по окончании концерта восторженно аплодировала. Пожалуй, это был самый счастливый момент в жизни Тору. Ритм, который он отбивал, был непростой,и он основательно взмок от старания, но награда, аплодисменты Мичико, определенно того стоила. Для него мягкие хлопки ее ладошек тоже были музыкой, только куда боле прекрасной и утонченной.

Играл Тору с закрытыми глазами, целиком и полностью отдаваясь во власть миру звуков. Вернувшись в привычный мир, застал одну только Мичико. Она была рядом. Совсем близко. Он вопросительно взглянул на нее, но она вместо ответа торопливо поцеловала его в щеку и выбежала из класса.

***

Последующие две недели он жил только воспоминанием о том поцелуе. Об учебе он не забыл, но стал более мечтательным — вместо реки знаний его уносило к небесам фантазий. Он поверил, что и бывший наркоман может стать знаменитым музыкантом и жениться на старосте класса.

Эти мечты привели к ухудшению отметок и учителя, заметив это, предположили, что он вернулся к своим зельям. Начались спасительные беседы, основным мотивом которых были похвала Тору за то, что он смог преодолеть тяжелый недуг один раз, и убеждение не сдаваться. Каждый из педагогов напомнил, что до конца года осталось совсем немного, и если он поднажмет, то обязательная часть образования будет завершена. Все они как один замечали, что мастер Атсуши высокого мнения о его способностях, и все как один сулили славу музыканта.

Все, кроме самого Атсуши.

— Ты не можешь позорить Мичико-сан своей безграмотностью, — резко произнесон перед одним из уроков без всяких предисловий.

Эти слова были ударом хлыста.

Тору похолодел, вспотевшиеладони сжали бати изо всех сил: учитель читает его как раскрытую книгу, а если о его чувствах догадался он, то рано или поздно прозрение придет и ко всем остальным. Он стал с удвоенной энергией вкладываться в учебу и довольно резко прервал попытки Мичико посещатьсвои музыкальные занятия, но обмануть тело оказалось не под силу и скоро он опять стал клевать носом на уроках. Во время одного из этих коротких моментов он снова очутился передогненными вратами. Тут же взмок и проснулся, но не придал этому значени и быстро забыл о странном сне.

Но сон о нем почему-то не забыл и на следующий день повторился. На этот раз во время большой перемены.

Мичико болтала с подругами и не составила ему компанию за столом. Наверняка обиделась на его грубость... Это предположение больно укололо Тору, но он устал настолько, что и этой мысли не смог удержать в голове.

Быстро проглотив ланч, он улегся лицом на стол в надежде немного поспать перед следующим уроком, и как толькосомкнул веки, вновь оказался перед пламенной аркой, от которой исходилнестерпимый жар. Пришлось заслонить лицо рукавом.

Немного погодя он убрал руку и сквозь огненное марево увидел темный коридор со множеством дверей. Тору не был суеверен, но все жесчел, что это неспроста. Ему захотелось пересечь эту пламенную границу, но страх удерживал, не пускал. А в коридоре промелькнули две смутные тени. Одна с невероятной для человека скоростью растворилась во мгле, другая пробежала к соседней двери и пропала внутри.

Кто знает, что это за тени? Может быть, он стоит одной ногой в аду, а по ту сторону демоны, которые только и ждут, когда он сам явится в их владения?

Он проснулся.

Но на следующий день сон повторился. И через день. И через два. Он всерьез стал переживать. Как человеку, совсем недавно завязавшему с наркотиками, в этом сне ему мерещилось возвращение старого врага. Своей проблемой он поделился с единственным человеком, на чьи мудрость и понимание твердо мог рассчитывать.

— Атсуши-сан, мне бы хотелось рассказать Вам кое о чем.

Учитель кивком показал, что слушает. Тору продолжил.

— Мне вот уже несколько дней снится один и тот же сон. Большие огненные ворота. Не в смысле, что они горят, а такие, словно огонь образует форму ворот. — Тору перевел взгляд с пола на лицо учителя и увидел то, чего не ожидал: крайнюю степень удивления и даже некоторую взволнованность.

Учитель молча ждал.

— Я ощущал нестерпимый жар, как будто на самом деле был рядом с огнем. А еще мне показалось, что сквозь пламяпроступали какие-то тени. Думаете, это галлюцинации? Я ни разу не употреблял с тех пор как…

— Ты пересекал эти врата?

— Нет, учитель. Мне было слишком горячо. А еще меня напугали тени. Я решил, что это демоны, они очень быстро двигались.

— Это не демоны, — задумчиво произнес учитель. — Но это же невероятно! Тебе никто не говорил про эти врата? Может быть, кто-то из твоих… прошлых друзей?

— Нет, учитель, — ответилТору после небольшой паузы.

Он честно покопался в памяти в поисках чего-то подобного, но безуспешно.Иори и другие нарколыги любили напустить мистики и туману, да и во время приходов чего только не всплывало: и пришельцы с монстрами, и просто психоделические мультики, но такого, кажется, все-таки не было. По крайней мере, ничего определенно похожеговспомнить не удалось.

Атсуши нахмурился и неожиданно начал ходить по кабинету.

— Но тогда это невозможно, — бормотал он, — хотя, разве для Коридора есть что-то невозможное? А что мне делать? Я давно отошел от дел. Что будет, если явернусь? Наверняка там все Хранители поменялись много раз. Но данные обо мне должны быть в Великой Библиотеке... Надо рассказать им, это все-таки нетривиальный случай. Надо убедиться, что парень не врет, но как? — Он забыл, что Тору находится с ним в одном классе, и рассуждал вслух, пугая этим своего ученика.

— Учитель… — попробовал Тору напомнить о своем существовании.

Атсуши вздрогнул.

— Это странно, что ты… — слова давались ему с трудом. — Если все так, как ты говоришь, то это своего рода аномалия. На такие случаи не было инструкций, когда я сам еще… А, впрочем, что я теряю? — Он еще раз внимательно посмотрел на Тору. Укрепившись в мысли, что юноша не лжет, учитель продолжил: — Знаю, ваше поколение считает подобные вещи глупостями. Вероятно, ты тоже сочтешь, что старый Атсуши выжил из ума.

Тору не выказал признаков раздражения, которые частенько появлялись на его лице в период ломки. Определенно, это был новый Странник. Быть может, имя дано ему неспроста? Может, в этом есть какая-то высшая воля? «Соберись, старик!» — резко встряхнул себя Атсуши.

— В общем, наш мир... Страна, планета… Все, что ты знаешь, далеко не единственная реальность. Внучка рассказывала мне, что в этих ваших фильмах показывают сказки про другие миры. Не знаю, насколько они похожи на правду,сам я их никогда не смотрел.

У Тору от удивления поползли брови вверх, он не предполагал, что у Атсуши есть дети и даже внуки — раньше старый мастер о них не упоминал, но он быстро справился с собой.

Атсуши воспринял удивленный взгляд Тору иначе, ему представилось, что слова про другие миры смутили Тору. Учитель стал оправдываться, и сам себя внутренне ругал за то, что решился достать с пыльной полки эту тему.

— Знаю, звучит дико, но ты можешь переносить свое сознание в некую сущность и посещать другие миры. При этом твое физическое тело как бы спит и тонкая связь между ним и душой остается. Из-за этой связи, порезав руку в таком путешествии, ты проснешься с раной здесь.

Тору все еще слушал очень серьезно.

— Так вот, — продолжил Атсуши, — Великие Огненные Врата — это проход в Великий Коридор, который объединяет все миры между собой. Так говорят, по крайней мере. Другиесчитают, что есть много таких коридоров. Теорий много, но ни одна из них не подтвердилась к тому моменту, как я в последний раз его посетил.

— Вы тоже видели это? — не поверил своим ушам Тору.

— Не просто видел! Я был там, по ту сторону. Ты стоял на пороге дома, где я прожил много жизней, когда был одной из тех тенейи сам служил Коридору.

— Что это значит? — не понял Тору.

— Мой друг детства указал мне этот путь. Он открывает перед тобой поистине бесконечность бесконечностей. Там за каждой дверью существуют целые миры, которые можно исследовать всю жизнь и так и не приблизиться к разгадке всех их тайн. Можешь себе такое вообразить?

— Если честно, нет, Атсуши-сан.

— Неудивительно. Разум взрослого человека не способен объять такое. Чердак слишком забит хламом, чтобызаметить кошачий лаз в Мир Миров... Как правило, к твоему возрасту он начинает костенеть. А ты по какой-то причине сохранил гибкость, необходимую для путешествия. Возможно потому, что ты все еще пустоголовый, — Атсуши засмеялся и, к его облегчению, Тору улыбнулся во весь рот.

— Однако, — добавил учитель уже серьезно, — ничего и никогда не дается человеку просто так. Нельзя бездумно скакать из одного мира в другой, многие из них чрезвычайно опасны. Кроме того, проникновение чужака в конечном итоге нарушает хрупкий баланс развития этого посещаемого им мира. Этот самый Баланс бережет Совет Хранителей. Их всего шестеро. Четыре представляют основные стихии, а двое — основы мироздания. Свет и Тьму. Но шестеро самостоятельно не могут управиться с Коридором, поэтому у него есть и другие слуги. Они образуют управления, отделы и секторы, и каждый занят каким-то делом. Кто-то стережет Коридор и не позволяет другим путешествовать хаотично, кто-то изучает новые миры, кто-то хранит накопленные знания. Пока ясно?

— Вроде бы да… — неуверенно протянул Тору.

— Попасть в Коридор всегда можно было только по рекомендации кого-нибудь из слуг и с согласия одного из Хранителей. По крайней мере, так было, когда я сам служил в Великой Библиотеке. Но, понеясной для меня причине, ты нашел вход сам. Думаю, ты можешь войти, но будь предельно осторожен. Избегай двери с номером двадцать три. За ней скрывается наш мир, и, войдя внее, ты можешь попасть в прошлое или будущее. Это строжайше запрещено, потому чтодаже обычное наблюдение влечет за собой плохо прогнозируемые изменения.

— А путешествия по другим мирам… не влекут таких изменений? — удивился Тору.

— Влекут, конечно. Поэтому количество слуг Коридора всегда строго ограничено. Считается, что двести пятьдесят человек — оптимально для нормальной работы и балансировкисистемы.

— Вы больше не посещаете Коридор?

— Нет, — вздохнул Атсуши. — это огромная нагрузка на мозг и сердце. Только представь, ты живешь одновременно много жизней. Где-то ты старик, где-то юнец, где-то время летит как синкансэн1, где-то ползет, словно улитка по склону Фудзи. Постоянная перестройка с каждым годом дается все труднее, разум переполняется множеством событий из множества жизней и в конце концов теряется чувство реальности, человек перестает осознавать, где его родной мир, а где все прочие, забывает, кто он на самом деле... Не говоря уже о том, что служба порой заставляет тебя идти против собственного сердца. — Атсуши как будто давно хотел поделиться этими мыслями и с облегчением освобождал захламленную кладовую.

— Значит, не стоит идти сквозь огненные врата? — подытожил Тору.

— Еще как стоит! Это самое лучшее, что может произойти в твоей жизни. Не пойми меня неправильно. Служба Коридору выматывает, но в то же время затягивает, как… — он осекся, вспомнив, что сравнение, которое он собирался употребить, имело особый характер для Тору. — Прежде чем отправиться туда, тебе нужно обзавестись часами.

— Зачем, учитель, ведь есть телефон...

— Электронные приборы работают далеко не во всех мирах. В самом Коридоре от твоего смартфона толку не больше, чем от кирпича.

— Откуда вы знаете, если сами в последний раз были там очень давно?

— Не только в нашем мире люди догадались изобрести электричество и подобные приборы, — Атсуши хитро сощурился, наслаждаясь изумлением Тору.

— В других мирах тоже есть телефоны?

— Во многих. Где-то они почти ничем не отличаются от тех, что используешь ты, где-то куда более совершенные, но всех их объединяет то, что они не работают в Коридоре. — Он немного подумал и снял со своего запястья старые часы с мутным циферблатом и потертым ремешком. — Вот, возьми их. Дочка подарила мне новые, а я по старой памяти носил эти. Она обижается.

— Огромное спасибо, сэнсэй. — Тору взялся за ремешок часов двумя руками и поклонился.

Атсуши оценил этот жест.

— Иди сразу в первую дверь, там обычно находится хотя бы один из шестерых. Если там будет пусто, то во вторую, это Великий Архив. Расскажи любому служителю свою историю, обязательно сошлись на нашу беседу и спроси, есть ли свободные места среди слуг Коридора. Но заклинаю тебя, до тех пор, пока кто-либо из Хранителей не разрешит тебе доступ, никуда больше не сворачивай. Ты все понял?

— Да, учитель.

— Тогда пусть твое имя принесет тебе удачу. Совсем забыл! Старость все-таки настигает меня. Для того, чтобы вернуться к огненным вратам и обратно в двадцать третий, в свое время и пространство, сделай три оборота часовой стрелки назад. Не спрашивай меня, как это работает, я и сам не знаю. И главное! — Атсуши постарался вложить всю свою внутреннюю энергию во взгляд и слова: — Если тебе все же будет позволено остаться в Коридоре, ни в коем случае не забывай своих корней. Помни о своей оболочке и, что еще важнее, помни о своей душе.

Тору молча переваривал слова учителя, но тот вывел его из задумчивости.

— А сейчас тебе нужно выполнить свою работу и взяться за учебу.

1«Синкансэ́н»— (яп. 新幹線, «новая магистраль») — высокоскоростная сеть железных дорог в Японии, предназначенная для перевозки пассажиров между крупными городами страны. Принадлежит компании Japan Railways. Первая линия с 17 станциями протяжённостью 515 км, которые поезд преодолевал за два с половиной часа, была открыта между Осакой и Токио в октябре 1964 года, к летней Олимпиаде. Также поезда синкансэн называют «поезд-пуля».

Глава 11

Остаток дня Тору провел в волнении. Поверить в то, о чем говорил Атсуши, было немыслимо, но речь его, пусть и сбивчивая поначалу, не походила на бред выжившего из ума старика.

Сонливость, постоянный спутник Тору, уступила место крайнему возбуждению. Ему так не терпелось посетить Коридор, что, когда Мичико подсела к нему поболтать во время обеденного перерыва, он проворчал, что хочет поспать, и уткнулся лицом в сложенные на парте руки.

Зашторив глаза веками, он погрузился в черноту. Зажмурился сильнее и перед ним поплыли разноцветные круги. Так он пролежал до конца перемены, но ничего не произошло. Должно быть, огненные врата являлись к нему только во сне, а он был слишком взбудоражен. До самого вечера он метался в сомнениях. Увидит ли он вновь проход в Мир Миров, стоит ли ему идти в Коридор и какова будет его судьба, если он наберется смелости?

Едва солнце покатилось за горизонт, он отложил ноутбук, смартфон и конспекты в дальний конец комнаты, зарыл их для надежности под слоем одежды, лег в постель и стал ждать. Еще утром ему казалось, что может уснуть при любых обстоятельствах, но, пролежав в нервном отупении несколько часов, он перестал грезить о других мирах. Все, чего ему хотелось, это просто немного самого обычного сна.

Лишь когда фосфоресцирующая часовая стрелка на подаренных Атсуши часах переползла зловещую отметку четыре, его веки начали наконец опускаться. Он стал сопротивляться, опасаясь, что проспит урок музыки, но не удержался и провалился в сладкую черноту, в которой проступили очертания огненных врат. Набрав в грудь воздуха, он шагнул прямо в пламя, и огонь мгновенно охватил его одежду, кожу и волосы. Но боли, на удивление, не было. Еще секунда — и он вот так, легко и без страданий, сгорит. Но пламя исчезло.

Он постоял немного, словно опасаясь, что ожоги проступят на теле с опозданием, но и этого не случилось. Перед ним были две мрачные шеренги разномастных дверей. Света редких факелов хватало, чтобы не споткнуться о булыжники в полу, но недоставало, чтобы различить происходящее на сотню шагов вперед.Потолок и вовсе терялсягде-то во мраке.

Двери относились к разным эпохам, стилям, были плодами творчества разных мастеров и от этого производили странное впечатление. Хотелось идти по этому Коридору вечность, до самого конца, заходить наугад в его комнаты и проживать бесчисленное множество жизней.

Но Тору подавил в себе это искушение и повернулся к первому проему по правую руку.

Величественная, строгая, она выглядела порталом в дом богов или духов иединственная стояла особняком — напротив была лишь поросшая вьюном стена. В повернутом на функциональности и экономии мире Тору давно не было подобных громадин. Две массивные металлические створки с выгравированными лицами и фигурами людей поднимались так высоко, что здесь прошел бы и великан. Называть это масштабное произведение искусства просто дверью было даже непочтительно. Среди декоративных элементов ковки с тудом угадывалась ручка в форме песочных часов. Тору знал такие часы лишь в качестве значка курсора компьютерной мыши. Ручка была украшена резьбой и наполнена песком, который струился почему-то снизу вверх.

Не привыкший к роскоши Тору долго не решался войти. Он стоял и жалел о том, что происходящее не видит мечтавшая всю жизнь о путешествиях мать.

Наконец он с усилием выдохнул застоявшийся в легких воздух и толкнул дверь. Но таеле сдвинулась с места. Тогда он налег на нее всем весом. Створки со скрежетом сдвинулись на несколько сантиметров и замерли. Вместе с ними замер и Тору. Похоже, тут обитали гиганты.

Но внезапно раздался треск и Тору вздрогнул. Врата отворились сами собой. Нешироко, но достаточно для того, чтобы он мог войти. За ними был лес, сквозь который петляла тропинка без единого торчащего древесного корня, выбоины или оврага. Она вела в гору. Солнце освещало вершины деревьев, и Тору на миг подумал, что он переместился к подножию Фудзиямы, но этот лес не был похож на Аокигахару. Он был светел и полон жизни. Птичий щебет и мягкий шепот листвы, беседующей на верхних этажах с ветерком, наполняли душу радостью и покоем.

— Доброе утро, Тору Нагаи, — раздался голос за спиной.

Голос принадлежал пожилому гайдзину в белой одежде. Мужчина был невысокого роста, лыс, лицо его покрывала пепельная щетина. Голубые глаза прятались за круглыми очками в тонкой оправе.

— Вы знаете мое имя? — удивился Тору.

— И не только имя. Ты занятный молодой человек. Уже само твое появление здесь — аномалия. Ты не против немного пройтись?Позволь представиться:здесь меня называют Луч. Я Хранитель Света, так называется моя должность.

— Вы один из шести?

— О, ты знаешь о Совете Хранителей? —удивился человек в белом.

— Мне рассказал Атсуши-сан. Он когда-то служил делопроизводителем в Великой Библиотеке, задолго до того, как я впервые увидел во сне ВеликиеВрата. Я рассказал ему про то, что считал сном, а он мне — про Великий Коридор и Совет Хранителей.

— Хм… ты не лжешь, все так и было. Я помню Атсуши. Он достойно служил Коридору. Как его здоровье?

— Хорошо, Луч-сама. Он велел передавать свой поклон Совету Хранителей. — Эти слова Тору подкрепил действием: остановился и церемонно поклонился в пояс. Выпрямившись, он с наслаждением втянул прохладный свежий воздух, наполненный ароматом хвои, грибов и опавших листьев.

— Этот воздух пьянит слегка, не так ли? — спросил Луч. — Атсуши один из немногих, кто, получив возможности Коридора, покинул его довольно молодым и по доброй воле. С тех давних пор многое изменилось. Собственно, я единственный из тех, кто служил с ним в одно время. Тогда я был помощником Хранителя Огня. Давно это было… — На изрезанном глубокими морщинами лице промелькнула светлая печаль.

Тору не нарушал хода его мыслей и от почтения забывал дышать.

— Я догадываюсь, зачем ты пришел сюда. Твое имя говорит само за себя, но я не могу принять тебя на службу. Видишь ли, вчера произошел ещё один любопытный случай. Мы долго берегли местечко для одного юноши. Он по какой-то причине не смог попасть в Коридор сразу. Такое бывает, хоть и весьма редко. Обычно мы ждём недолго, но в этот раз других кандидатов под рукой не оказалось, а потом мы, грешным делом, забыли совсем о том, что нам недостает одного человека. Мир не рухнул, мы справлялись и все шло своим чередом. И вдруг он объявился. Уже довольно взрослый для первого визита, даже тебя старше, но мы приняли его и отправили учиться. По окончании подготовки он примкнет к нам и Слуг Коридора опять будет двести пятьдесят. Как и положено. — Хранитель Света остановился и прямо посмотрелна Тору. — Мне очень жаль, Странник, но я не могу сделать для тебя исключение. Доброта уже не раз заставляла меня ошибаться — Коридор словно сопротивляется попыткам нарушать его правила.

Тору смутно представлял, чего его лишают, но от обиды к горлу подступил ком и он не смог выдавить из себя ни слова.

А Луч продолжил:

— Однако, чтобы как-то компенсировать твою потерю, я поспособствую твоим путешествиям в двадцать третьем. Самую малость. Баланс, думаю, не пострадает. В твоём мире достаточно удивительных мест и тайн для увлекательной и насыщенной жизни, а Коридор совсем не обязательно сделает тебя счастливым. Только это наш с тобой маленький секрет, — он добродушно подмигнул. — Давай условимся так. Ты никогда больше не пытаешься пересечь огненные врата, если они снова явятся тебе во сне. — Луч взглядом подчеркнул значимость слов. Толькоубедившись, что Тору покорно внимает ему, он продолжил: — Взамен я слегка пришпорю обстоятельства в двадцать третьем. Это не повлечет существенных последствий, а тебе поможет исполнить назначение своего имени.

Хотя ничего в словах, поведении или интонациях Луча не выдавало угрозу,Тору понял, что выбора у него все равно нет.

— Я не вернусь в Коридор, Луч-сама. Приношу свои извинения за сегодняшний визит. Прошу вас также не вмешиваться в судьбу моего мира. Я не достоин того, чтобы менять ее ради меня.

— Ох, поверь, дорогой, если ради кого-то и стоит нарушать Баланс, то ради таких людей, как ты, — облегчённо выдохнул Луч. — Но будь по-твоему. Знай, что я очень уважаю твое решение. Это поступок, достойный настоящего мужчины. Не хочу тешить тебя пустыми надеждами, но если вдруг так случится, что у нас появится свободное место…

— Почту за честь, — ответил Тору с поклоном.

Глава 12

По прошествии года Тору стало казаться, что встречи с Хранителем Света не было вовсе. Среднюю школу ценой напряжения всех ресурсов организма, бессонницы, гибели нервных клеток, полного отвращения к учебе он закончил. Его аттестат вряд ли порадовал бы любого из его одноклассников, но для бывшего наркомана это было достижение сродни марафону для любителя бургеров. Пусть последним и на пределе возможностей, но смог.

После выпускных экзаменов он пару дней не выходил из дома. Первое время просто отсыпался. Спал так крепко, что мать начала о нем беспокоиться и взяла отгул на работе. Но вскоре он пришел в себя. Заказал пиццу и оба они двумя бесформенными, но счастливыми тушками валялись на диване и глотали один фильм за другим, как в былые времена.

На третий день мать вышла на работу, а Тору вернулся к изучению музыки. Уроки с Атсуши не прекращались до первого экзамена, перед которым Тору вложил душу в каждый удар бати.

Учитель слушал его и улыбался: самый сложный ученик сделал колоссальный скачок. Когда он закончил, раздались аплодисменты двух пар рук. Тору открыл глаза.

В дверном проходе стояла Мичико.

— Я подумал, что нам понадобится хороший фотограф, — ухмыльнулся Атсуши. — Не люблю я эти ваши новомодные штуки с фотографированием самих себя с палок. — Он достал старенький фотоаппарат и протянул его Мичико.

На снимке, который Атсуши поместил в крошечное свободное пространство на стене своей квартирки, лицо Тору слегка напоминало сумасшедшего, но в хорошем смысле. Искреннее и неумелое счастьевыплыло на поверхность сквозь осунувшееся лицо и нестриженые всклокоченные волосы. Атсуши казалось, что он может любоваться той фотографией часами.

***

В тот же день, но ближе к вечеру, завибрировал телефон в кармане Тору. Не подозревая неприятностей, он принял вызов.

— Старик, кажется, я отваливаю… — Голос Иори был тягучий и бесстрастный.

— Где ты? — резко спросил Тору.

Старый притон, где не раз бывал сам Тору. Всего двадцать минут пешком, еслипоторопиться. Он рванул изо всех сил и был там через десять. Задыхаясь от быстрого бега, мячиком скатился по ступеням полуподвала и прошмыгнул мимо обдолбанного вышибалы.

Иори был уже мертв. Тору это скорее даже не понял, а интуитивно почувствовал на входе в темное сырое помещение, до отказа забитое полуживыми телами на матрасах, пластиковыми бутылками, ложками и шприцами. До боли знакомая атрибутика. Он сел рядом с бывшим дилером, почившим в луже собственной блевотины, и, самтому удивляясь, заплакал.

Плакал долго, навзрыд. В этих слезах была и жалость к человеку, некогда посадившему его на иглу, и остатки его собственной боли. Наконец он успокоился и закрыл глаза, чтобы просто не видеть окружавшую его мерзкую помойную действительность.

И взамен обшарпанных стен и трупа Иори ему снова явились Великие Врата.

Глава 13

Курортный городок несколькими десятками километров севернее Питера был зажат между озером и заливом. Время там текло вальяжней, чем у старшего брата, а в тот теплый августовский день вовсе казалось, что кто-то поставил его на паузу и отошел к холодильнику за мороженым.

Возле утопающего в зелени трехэтажного дома под сенью необычной липы сидело двое обычных подростков. Липа начинала расти как одно дерево, но, достигнув метра в высоту, подхватила растроение личности и, словно Змей Горыныч, тянула к небу сразу три головы, это делало ее центром притяжения для детских игр во времена, когда даже видеомагнитофон был далеко не в каждой семье.

Парнишка лет одиннадцати был полноват. Да чего уж там ходить вокруг да около... Парень был толст. Телосложение выдавало в нем любителя поесть, идея для стрижки ежиком была позаимствована у героев популярных боевиков, а гардероб, треникии майка размером сприспущенный парус, кеды-динамки и зеленая бейсболка с красным быком, надетая козырьком назад, добыт на рынке.

Его подруга, которая приехала на летние каникулы к сводной сестре, жившей в доме по соседству, напоминала пацана гораздо больше своего компаньона: загорелая и темноволосая, с короткой шевелюрой, живым пытливым взором и острыми коленками, покрытыми пышной зеленью над свежими ссадинами. Она умела мастерски сочинять истории — литературный кружок не прошел даром, и легко выдавала захватывающее повествование на любую заданную тему.

— Хм… Какие истории ты любишь больше всего? — она отвлеклась от разглядывания муравья, ползущего по ноге.

— Страшные! Люблю все мистическое и таинственное, как в «Секретных материалах» или у Стивена Кинга!

— Страшные, говоришь… — произнесла она задумчиво.

Он замолчал, чтобы не сбивать процесс рождения нового сюжета, но в этот раз все пошло иначе.

— Тогда закрой глаза и сосредоточься. — Она неожиданно посерьезнела. — Представь жутчайшее место из всех возможных и невозможных. Место, крадущее дыхание и погружающее в бездну беспросветного страха. Представил?

Парень неуверенно кивнул. Летние каникулы проветрили его голову, выкинув в том числе и школьные заботы. Какие уж там страхи? Да и не могли книжные злодеи и монстры из фильмов вызвать по-настоящему сильные чувства. Но признаться в безмятежности или полном отсутствии фантазии он постеснялся.

А девчонка продолжила:

— Представь это место в красках, в цвете и в запахах. Представь все точно и в мельчайших деталях.

Она сделала паузу, а ее друг отчаянно пытался что-нибудь придумать.Перебирал в голове последние прочитанные книги. Мордор? Бесплодные земли? Кладбище домашних животных? Все это было так далеко от окружающей пасторальной картины, что ему не хватало фантазии нарисовать и жалкую пародию. Он начал нервничать. Вот-вот его ложь выплывет наружу.

— А теперь представь себя в этом месте. Все, что ты можешь ощутить там. Беспокойство, волнение, тревогу, тошноту? Холод или жар, дрожь в руках или коленях. Ощути кожей, напитайся, как солнцем или воздухом. Это код, пароль в бесконечное множество миров.

— Представил. Вроде натурально… Что дальше? — признаться во вранье все так же не хватало сил. Он решил последовательно лгать и постепенно искать шанс плавно выйти из игры.

— Дальше уже не представляй, а УВИДЬ огненные врата, — декламировала Даша сосредоточенно. — Это не обычные горящие ворота. Они — пламя, обретшее форму и содержание. Они огромны, будто охраняют древнейший и могущественнейший из городов. Смотри, как в танце огня проступают символы. Чтобы пройти сквозь врата, ты должен прочесть их.

Сквозь зажмуренные веки проникал солнечный свет, птицы гомонили, как итальянцы за обедом, а в голове было столь блаженно и пусто, что если бы о нем снимали фильм, режиссер поставил бы картинку с гавайского пляжа и растамана, играющего на маленькой смешной гитаре. Не визуализировались ужасы, хоть вой.

Семён плотнее закрыл глаза, нахмурил брови и завопил, пытаясь изобразить страх, изумление, восторг и Бог знает какие еще эмоции.

— Я видел! Эти ворота просто фантастика! Они гигантские! И я почувствовал, как они обжигают!

— А символы? — похоже, она была озадачена его внезапным восторгом.

— Да, но я не смог их прочитать. — Отчего-то ему показалось, что подруга говорила всерьез, и это вызывало у него неловкое ощущение. Момент для выхода из игры настал.

На лице Даши отразилось недоумение, словно такое развитие событий было для нее неожиданностью. Однако она быстро справилась с собой и смастерила на ходу какую-то историю с участием Семёна в качестве главного героя. Время от времени эта история прерывалась задумчивыми паузами, которых раньше почти не случалось, но он списал их на трудности творческого процесса и не стал копаться в причинах.

Остаток лета прошел смазанно. Вскоре после того дня Даша вернулась в Питер, а Семён, погрузившись в учебу, забыл о странной беседе.

Глава 14

В те дни смартфоны еще только стояли на пороге и собирались позвонить в дверь. Не было «аськи», вконтактов и одноклассников. Друзья принимали как данность сезонный характер своего общения и не думали, что когда-нибудь их связь оборвется.

К следующему лету Сёма вспомнил о своем вранье и ждал случая покаяться. Он знал номер домашнего телефона сестры Даши, но общаться с ней и ее супругом стеснялся. Его коммуникативных навыков хватало лишь на скомканное приветствие и просьбу позвать подругу к телефону. Поэтому с наступлением очередных каникул он начал регулярно выносить мусор, чтобы иметь возможность заглянуть в окна на втором этаже соседнего дома. Он надеялся увидеть знакомый профиль и временами звал подругу протяжным голосом, как рыцарь, прозябающий под узкой башенной бойницей с торчащей наружу косой принцессы.

Принцессу он не дозвался, но однажды в окне появилась хозяйка квартиры и сообщила, что Даша пока не приехала и когда будет — неизвестно и, пообещав передать, что Сёма ее искал, скрылась за белым тюлем.

Лето ушло, а Даша не объявилась. Он принял это обстоятельство на свой счет и ужасно расстроился, но все равно ждал, пытаясь не причинять неудобств жильцам квартиры. Впрочем, преданность его улетучилась вместе с осенними листьями, но на следующий год он опять буравил взглядом заветные окна. Чтобы разнообразить бдение, он брал с собой книги и садился с ними на холме под тем окном, что выходило на боковой фасад.

Школьное задание на лето давалось тяжело. Большинство авторов, приговоренных ко включению в образовательную программу, были подвергнуты обструкции критика-Семёна. Особенно досталось Достоевскому. Он больше других был наказан презрением неокрепшего детского сознания за несусветное занудство чуждых душевных терзаний Раскольникова. «Обломов» же после ехидного намека одной из маминых подруг на отсутствие у него самого шила в известном месте и вовсе воспринимался как личное оскорбление. Немного извинить это дремучее варварство могло разве что ожидание встречи, которое заставляло каждые пять минут бросать торопливыйвзор на прямоугольник с цветами на подоконнике и делало чтение отрывочным и поверхностным.

***

Возле тридцать третьего дома стоял небольшой грузовичок. Сновали люди c коробками и мебелью. В доме появились новые жильцы.

Сёма не придавал этому значения, пока в одном из тех самых окон не показались фигуры седого поджарого мужчины и невысокой черноволосой девушки. Дашин отчим и сводная сестра о чем-то беседовали с молодым человеком, которого Сёма не знал. Седовласый и незнакомец пожали друг другу руки и покинули поле зрения, а их место в оконном проеме заняла девушка с очевидными признаками грядущего пополнения.

Дашины близкие вышли из парадной. Мужчина, прищурившись, вдумчиво курил, пока его дочь внутренне прощалась с домом, где провела, должно быть, немало прекрасных лет. Ее лицо было красиво в печали. После они завернули за угол дома и ушли по направлению к автобусной остановке.

Сёма переварил все это и с тяжелым сердцем побрел к дому. Он потерял надежду, но сила привычки заставляла его посматривать на те окна в редкие дни, когда он выносил мусор.

Глава 15

В комнате с потертыми обоями «в пастельных тонах» и пёстрым ковром, который некогда был символом достатка, а теперь доживал последние дни, мягко светила единственная лампочка в старой люстре. Восемнадцатилетний юноша лежал на узкой кровати закрыв глаза и ощущал этот свет частицей разума.

Звуки грозы и мощного ливня наполняли комнату.

Уставший после футбольного матча Семён равномерным дыханием под песни Сплинов на кассетном плеере пытался достигнуть нирваны и провалился в какой-то странный сон. До сих пор ему частенькогрезились диковинные твари или запутанные сюрреалистические сюжеты без единого намека на логику и смысл, но в этот раз все было иначе.

Из уютной постели в родной квартире он переместился во двор, огороженный высоким ржавеющим забором с колючей проволокой. Лил мерзкий ледяной дождь, ветер хлестал по оголенному торсу — он почему-то был одет в одни штаны. Под ногами были лужи, целое болото из размокшей липкой грязи. В общем, помесь Питера с российской глубинкой.

Он скукожился рядом с почившим стареньким грузовичком и трясся так, будто попал в Ледовитый океан. Волосы на руках поднялись дыбом, а сами руки стали похожи на замороженных цыплят. Изо рта шел пар.

Оглядевшись по сторонам, насколько позволяла плотная стена ледяного душа, он пришел к выводу, что в этом малоприятном месте он не один. Какие-то скрюченные тени жались к ржавым останкам тракторов и комбайнов. Похожее кладбище сельскохозяйственной техники ему довелось видеть в деревне у дедушки, только там на небе были редкие облака, а на душе — легкая печаль и желание прокатиться.

Вдруг тени пришли в хаотичное движение и превратились в грязных и тощих людей, переступивших черту между обычным страхом и ужасом спасающихся от лесного пожара зверей. Все они были напрочь лишены волос и обожжены, у многих слоями слезала кожа. Большинство было обезображено наростами. Раздувшиеся до невероятных размеров отдельные части тел гротескно выделялись на общем фоне близости голодной смерти. По доносившимся стонам он нашел нескольких, кто просто неподвижно лежал в мокрой жиже, терпеливо ожидая конца. Некоторые стонать уже не могли. Но были и те, кто лихорадочно слонялся по огороженному колючей проволокой пространству, словно в бреду или горячке, напрягал последние из последних резервов, чтобы продлить свое существование хоть еще на миг. Очевидно, им был известен сценарий дальнейших событий.

На авансцене появилась группа людей в костюмах химзащиты серо-болотного цвета с красными повязками на рукавах. Вальяжно чавкая высокими сапогами по грязи, они двигались шеренгой, соблюдая дистанцию около пары метров. Руки в резиновых перчатках покоились на автоматах, но временами поднимались в воздух, чтобы жестами скоординировать действия.

Когда они приблизились к свалке, вальяжность растворилась без остатка. Ловкими и экономными движениями профессионалов они принялись выуживать из кабин, кузовов, капотов и прочих укромных мест до смерти перепуганных «тварей дрожащих». Короткий удар прикладом автомата, тычок кинжалом с металлическим орлом на деревянной рукояти — и очередной несчастный получал билет на встречу со Всевышним.

Иногда жертвы пытались убежать. Точнее, уйти. Или уже уползти... В этих случаях люди в сером развлекались как могли: чертили в грязи финишные ленты, после пересечения которых «спортсменов» ждала жуткая награда, заключали пари, подбадривали беглецов гулкими криками через противогазы и тычками высоких резиновых сапог.

Прямо на глазах у Сёмы одному из бедолаг раздавили голову, лежавшую на двери от трактора. Он едва удержал подкатившую к горлу рвотную массу.

Солдаты были совсем близко, а он оцепенел от ужаса и холода. Сердце бешено колотилось в груди, легкие отчаялись набрать хоть немного воздуха. Бежать некуда. Еще немного, и его схватят за шиворот, как нашкодившего котенка. А что потом? Глухой звук одиночного выстрела, тяжелый удар прикладом в район затылка или кинжал под ребра? Вот и весь выбор, что мог ожидать его в этом сне.

Сне ли? Да сне, конечно, но такомотвратительном, что хочется проснуться немедленно. Сёма попробовал, но ничего не вышло, его по-прежнему окружали стена дождя, ржавый металлолом и колючая проволока.

Но кое-что здесь изменилось.Сквозь низвергающиеся потоки воды отчетливо проступали ворота, целиком и полностью состоящие из огня.Дождь, похоже, нисколько не вредил им. Значит, все-таки сон. Решив, что это его шанс избежать экзекуции, Семён собрал остатки сил и полетел на огонек. Ну как полетел... Страх, как взвод чертей, гнал его прямиком к полыхающей неизвестности, но промерзшие ноги и грязь под ними заставляли моторчик работать на холостых оборотах. Он спотыкался и падал, вяз в грязи, барахтался, полз, поднимался, снова падал и снова барахтался, стараясь при этом не оглядываться назад. И не мог не слышать приглушенный хохот множества грубых мужских глоток, шутки про поросенка и казенные харчи, доносившиеся сквозь противогазы, и звуки тяжелых шагов за спиной.

Раздался выстрел и все вокруг замерло, как в песне, которая в тот вечер как раз и звучала. Даже шум дождя притих. Оцепенение на миг вдавило его в мутную жижу, но, справившись с ним, Семён принялся барахтаться с удвоенной энергией, чем вызвал новый взрыв хохота. Ему же было не очень весело. Грязь слепила его, но яркое огненное свечениевсе-таки вело сквозь пелену дождя.

До триумфальной арки было пятьдесят метров унижения, страха и холода.

Солдаты не спешили его ловить. Они не хотели легко расставаться с новой игрушкой и периодически придавали ему мотивации выстрелами в землю, и от них по телу волнами растекался ужас.

На финишной прямой холод, ставший неотъемлемой частью его мироощущения, начал отступать, и от лохмотьев, в которые превратились его штаны, повалил густой пар.

Настроение преследователей переменилось. В воздухе, словно хлыст, прозвучала резкая команда и пули полетели совсем близко. Несколько из них взметнули небольшие фонтаны перед лицом, а одна обожгла голень и та немедленно отозвалась острой болью. Сеня еле успел заползти за труп комбайна, попутно разодрав штаны о его ржавые челюсти.

Боль в ноге сыграла неожиданную роль. Откуда ни возьмись появилось самообладание и выдало мозгу пару сочных лещей. Тот заработал как никогда прежде и вспомнил про август семилетней давности вместе с Дашиной историей о Мире Миров.

«Диспозиция такая, — рассуждал Сёма, успевая походя корить себя за нелепый стиль мышления, — до предположительного спасения метров семь-десять. Позади группа товарищей с явными признаками националистических убеждений и буржуйскими стволами. Если доберусь туда, спасусь. Или сгорю. Или проснусь. Неважно. Альтернатива однозначно не устраивает. А если не доберусь? Доберусь! А может, сон всё-таки? Тогда пофиг, пусть стреляют, скорее бы проснуться, так больно... Нет уж! Как там в кино говорили? Русские не сдаются! Пошел!»

Холод, боль, кровь, грязь, лужи и дождь не исчезли, но отошли в сторонку. За ними сделал пару шагов назад страх. Семён сцепил зубы в нечеловеческом оскале и, припадая на простреленную ногу, побежал так, будто за ним гнались все демоны ада, только вместо того чтобы бежать от огня, он к нему стремился. На фоне нестерпимой жары он едва заметил два новых укуса свинцовых пчел. Одна облизнула руку в районе плеча, а вторая угодила в подбитую ногу. Он отмахнулся от боли и сосредоточился на своей спасительной соломинке. Да, происходящее напоминало помесь документалки с дешевым хоррором, но мысль о том, что надо всего-навсего проснуться, больше его не посещала.

Момент первого пересечения огненных врат Семён не запомнил: из него вышел покурить человек разумный и дал порулить человеку дикому. Впрочем, кое-что все-таки этот дикарь запечатлел — странные огненные буквы, проступающие сквозь пламя: «Наконец-то. Добро пожаловать.»

Глава 16

Срывая финишную ленту, Семён потерял сознание, а очнувшись, обнаружил себя лежащим на булыжной мостовой в луже крови. В глазах все плыло. Этот дурацкий сон слишком затянулся. Хотя в том, что это сон, он уже не был уверен — букет острых ощущений посеял зерно сомнения. В теле будто наделали дырок, поджарили и отбили слегка кухонным молотком. В таком наполовину готовом к употреблению состоянии, кряхтя и постанывая, он перекатился на бок, огляделся в поисках помощи и тихо взвыл: рядом никого не было.

Вместо спасительных девяти квадратов родового гнезда и старых обоев в цветочек перед ним был коридор шириной метра два с половиной, со стенами, густо покрытыми зеленой растительностью наподобие вьюна. А еще там были двери. Много дверей. Нет, не так. Очень много дверей. Это было похоже на своеобразную жутковатую выставку и дальний конец экспозиции тонул во мраке.

Он попробовал подняться, но поскользнулся на перемазанных кровью булыжниках и снова упал. Еще раз обвел мутным взором пространство. Очертания коридора утратили резкость и превратились в кашу. Одному было не выкарабкаться.

Сёма заорал. Точнее, еле выдавил из себя что-то типа просьбы о помощи. Кровь бодрыми ручейками покидала тело, а вместе с ней и силы. Когда одна из ближайших дверей открылась и перед глазами появилась пара ног в песочных мокасинах, он только вяло пожурил потенциального спасителя:

— Поздно… Пожалуй, пора просыпаться...

***

Комната с обоями, узкая кровать и ковер так и не вернулись к Семёну, когда он в очередной раз проснулся, однако новое место выглядело довольно прозаично, что в сложившейся ситуации было весьма неплохо.

Это была просторная и чистая больничная палата без единого намека на юдоль отчаяния и обитель скорби. Всего две кровати-трансформера, рядом тумбы на колесах, способные не только хранить вещи, но и служить обеденным столом, небольшой, метра полтора в высоту, холодильник, узкий шкаф. На подоконнике уютно разместился маленький телевизор, на экране которого басил искаженный помехами дородный господин. Судя по смеху за кадром, это был комик. Компанию телевизору составлял литровый электрический чайник.

На соседней кровати лежал крупный мужчина лет сорока с лишним и глядел на Семёна грустными добрыми глазами.

— Как Вы, дорогой друг? — оживился он, увидев, что Сёма пришел в себя.

— Я? — он прислушался к ощущениям в теле, попутно восстанавливая в памяти произошедшее с ним за последнее время. — В меня стреляли, кажется. И даже попали. Но сейчас вроде неплохо.

— Вам исключительно повезло! Вы былипочти на грани. Еще минута, и Ваш путь в Коридоре был бы окончен.

— В Коридоре, простите? — рассеянноотозвался Семён.

Собеседник изумленно уставился на него и прищурился, словно силился прочесть мысли, написанные на лице восьмым кеглем.

—Мы с Вами находимся в мире номер три, если быть точным. Сестричка сказала, что Вы новичок, так ведь?

— В каком... кто? — не понял Сеня.

— Вы в самом деле ничего не знаете?

— По нулям. То есть, лет пять назад подруга упоминала про огненные врата, но без подробностей. Я подумал, это игра такая. А потом как-то всё замялось, она уехала, а телефон не оставила…

— Телефон? — переспросил в свою очередь незнакомец. — А, должно быть, одна из технологий Вашего мира. Какой он по счету?

— Не знаю, каким он считается, у всех миров есть номера?

— У всех, мой друг, — ответил этот субъект с инфантильным лицом ребенка, седыми волосам и пепельной щетиной. — У Вас очень странная история. Если Ваша подруга звала Вас в Коридор, значит, подготовила местечко и должна была ввести в курс дела, если только… — он прервался от внезапной догадки: — А Вы не из анархистов ли часом?

— Анархистов? — Сеня имел очень поверхностные знания о политических течениях и решил уточнить, какое содержание вкладывает собеседник в этоттермин.

— Тех, которые пытаются взломать систему. Попасть в прошлое, например, — закинул удочку седовласый и принялся опасливо поглядывать на Сеню.

— Пожалуй, что нет. Ограничения — это плохо, наверное, но я ни за что не ратую уж точно. — Семён смутно ощущал, что идет по тонкому льду, — но перед тем как попасть сюда, я вроде очутился во временах второй мировой. Но если и так, то это случайно.

— Второй мировой?

— Ну, Великой Отечественной…

— Видимо, мы из разных миров. Это прошлое Вашего мира, не так ли?

Собеседник производил впечатление человека, застрявшего на стыке между ребенком и взрослым. Учтивое обращение и седина указывали на зрелость, но мягкие черты полноватого лица, вялая дикция и застенчивый взгляд указывали наинфантильнуюнатуру.

— Да. Если… Вы, — Сёма немного задумался над выбором обращения, — ничего не слышали о второй мировой, значит, мы точно из разных миров.

Мужчина как будто еще больше заволновался, однако его волнение было таким же, как он сам — мягким и застенчивым.

— Если Вы были в прошлом своего мира, это очень плохо. У Вас точно будут проблемы с руководством, а мне придется доложить, я не могу бездействовать, это нарушит Баланс. — Он опустил глаза, разобрать, что он мямлил, было почтинереально.

— Какие проблемы? — встревожился Сёма.

— Не уверен, что мне следует обо всём этом говорить, на такой случай нет инструкций. — Беспокойство взрослого ребенка росло. — А что, если есть, а я не в курсе? —обратился он уже сам к себе.

Сёма, сам будучи довольно нерешительным, оценил степень волнения этого человека как критическую. Он понял, что разузнать что-либо без усилий у него не получится, и взял инициативу в свои руки.

— Подождите докладывать, пожалуйста, давайте хотя бы познакомимся. Меня Сёма зовут. — Он протянул ладонь для рукопожатия, всем своим видом выражая отсутствие злых намерений.

— Валентин Андреевич, — неожиданно представился странный знакомый и осторожно протянул маленькую для человека своих габаритов ладошку левой руки — правая была в гипсе.

Его ладонь напоминала давно остывшую котлету: такая же мягкая и влажная.

— Очень приятно, — поддержал политес Сеня после секундного замешательства — это было самое неловкое рукопожатие в его жизни.

— Видите ли, как мне кажется, я попал в Коридор случайно. Во сне. Подруга, которую я упоминал, сообщила о возможности путешествовать между мирами, спросила, какие я люблю истории. Я ответил, что ужасы и мистику. Попробовал по ее инструкции представить себе страшное место, но ничего не вышло и дело замялось. А потом связь оборвалась, и я даже не знаю, где она и что с ней. И вот, спустя семь лет, я лежал себе дома ночью, слушал музыку, уснул и тут началось такое… Война, стрельба, огненные ворота… И вот я тут, — скомкано выложил он на стол все карты. — Не могли бы Вы рассказать мне, что Вам известно о Коридоре?

Валентин Андреевич призадумался, насупив по-детски брови. Затем заговорил. Сперва неуверенно, но постепенно набирая обороты.

— Признаться, я вижуне все детали, но общая суть ясна и внушает оптимизм. Люди попадают в Великий Коридор только по приглашениям. Обычно кто-то из служителей получает право привести воспитанника. Как правило, это награда или за какие-то особые заслуги, или просто за годы безупречной службы. Но награждаемый, он же наставник, обязан ввести новичка в курс дела, обеспечить его переход, познакомить с курирующим Хранителем и тому подобное. — Судя по всему, правила и порядок были его излюбленной темой. — Затем новичок проходит обучение в одном из трех учебных заведений: Академия магии в трех семерках, Духовная семинария в сто тридцать третьем и Биотехнологический университет в восемьдесят восьмом. Это, конечно,всего лишь стартовая площадка. По сути, не так важно, каков будет Ваш фундамент. Да, чему Вы удивляетесь, мой друг?

— Академия магии?! — От радостного возбуждения лежащий на боку Сеня приподнялся на локте.

— Да! — Его собеседник смутился такой реакции. — Многие считают, что эта практика устарела, мол, магов уже слишком много, действует волшебство далеко не во всех мирах, учить его можно в прикладном порядке. Считается, что в наше время лучше выбрать биотехнологии. Но лично я считаю, что магия весьма качественно дисциплинирует ум и очень полезна тем, кто ее никогда не видел, — он слегка замялся, задержав взгляд на Сёме.

Тот понял намек, как и подобает, на свой счет и смутился.

Очередную неловкую паузу прервал звук открывающейся двери. В палату осторожно вошла коротко стриженная миниатюрная шатенка в небрежно накинутом поверх льняной косоворотки белом халате. Что-то в ее облике показалось Семёну смутно знакомым, но что точно, он сразу не вспомнил.

Она поприветствовала Валентина Андреевича, назвав его мягко Валя, и уставилась на Сеню,умело скрывая за непроницаемым лицом и легкой усмешкой рвущийся изнутри смех.

— Должна признать, твое появление вышло эпичным, — завела она разговор без предисловий. — Обычно люди стремятся вызвать сильные положительные эмоции и пересекают Врата взволнованными, но воодушевленными. Твое же появление наделало шороху. Влетел весь опаленный и израненный, да еще и сознание потерял! Что ты себе представил?

Сёма врубил ручник. Такое количество событий он не вывозил. Сбросив частоту, после небольшой паузы он принялся повторять байку о своих злоключениях, попутно вспоминая, где и когда мог видеть эту барышню раньше.

— У меня не получилось попасть к огненным вратам, когда подруга объясняла мне, как это сделать. Я соврал ей. — Уши мгновенно вспыхнули. — Было так солнечно и хорошо, что у меня не вышло представить ничего страшного. Все ерунда какая-то.

Пока он говорил, в голову закралась догадка: за очками в тонкой прямоугольной оправе, меланхоличными интонациями и женственной фигурой ему почудились знакомая ирония и хитрый прищур карих глаз пацанки, с которой он гулял во время школьных каникул. Опасаясь ошибиться, он стал искать неопровержимые доказательства.

Слова, иллюстрирующие приключение в концлагере, давались ему с трудом. Этот монолог был скуп и косноязычен, но встречен благосклонно: усмешка, появившаяся после слов о вранье, пропала. В конце своего рассказа он попытался проверить свою догадку.

— Могу я надеяться, что Вы не сообщите обо всем, что я Вам поведал, Даше?

— Это вряд ли, — ирония снова поселилась на лице девушки.

— Но почему? Понимаю, что это плохо, но лучше я сам как-нибудь… Стыдно ужасно!

— Вижу, — взгляд скользнул по багровым ушным раковинам. — Не узнаешь, серьёзно?

— Вы очень похожи на Дашу… — осторожно начал Сёма, наблюдая реакцию собеседницы.

— Неужели годы настолько меня не пощадили, что даже старый друг не может узнать?

Семён не успел решить, как реагировать, и потому просто глупо ловил ртом воздух.

— В общем, считай, что уже рассказал, извинился, извинения приняты и не будем об этом больше, — сжалилась над ним подруга детства.

Не будь он застенчив, наверняка на радостях обнял бы ее, но внутренний интроверт задушил этот минутный порыв.

Когда она попросила его встать, он осознал, что лежит, одетый в какую-то нелепую ночнушку. Смятение на его лице вызвало очередную — ответную — ухмылку на ее.

— Жив, здоров и невредим, — констатировала она отсутствие лишних дырок на теле. — Одевайся, пора познакомиться с шефом, — она кивнула в сторону стула, на котором лежала стопка одежды алого цвета, и вышла из комнаты, бросив, уходя, «пока, Валя» седовласому детине. Тот что-то смущенно промямлил ей вслед.

Костюм был похож на облачение бойца ушу: косоворотка и брюки из мягкой ткани, ни единой пуговицы, все на шнурках и петлях. Ничего не висит мешком и не обтягивает тело вплотную. На груди в районе сердца эмблема с изображением огня, справа на том же уровне имя, фамилия и номер 203. Немного повозившись с завязками, Семён перестал замечать наличие одежды, настолько оказалось удобно. Под кроватью была пара мокасин того же цвета.

Впрочем, одежда едва ли могла его взволновать, ведь ему предстояло знакомство с абстрактным начальством. В голове возник образ строгого господина в деловом костюме с волевыми чертами лица и властными манерами и сразу захотелось отсрочить эту встречу на неопределенный период, плавно перетекающий в вечность. О чем его будут спрашивать? Будут ли вообще вопросы или же его с одного взгляда вышвырнут из Коридора?

Когда Сёма влажной подрагивающей рукой отворил дверь палаты, вместо ожидаемого больничного холла увидел тот самый Коридор. Даша явно наслаждалась замешательством на лице старого друга.

— Проходи, не стесняйся, добро пожаловать, как говорится.

Он робко пересек порог.

— А где остальная часть больницы?

— Ее не существует. Это лечебный мир. Какой бы хворью ты ни страдал, какую бы травму ни получил, этот мир вылечит тебя. Там всегда будет то, что тебе необходимо для физического здоровья, и ничего больше.

— То есть, психов этот мир вылечить не может? — нервно пошутил Семён.

— Ну, мы все тут в каком-то смысле… — уклончиво ответила подруга.

Он счел эту тему скользкой и не стал ее развивать. Действительно, как тут можно считать себя психически здоровым?

— Тебе нужно в Первый, но сначала попьем чайку в библиотеке. Я так давно должна была ввести тебя в курс дела, что самавсе забыла. Нам сюда, — указала она на высокую дубовую дверь с прямоугольными стеклянными сегментами, сквозь которые в Коридор проникал мягкий свет.

Дверь смотрелась величественно и жизнеутверждающе. Когда Сеня изо всех сил потянул ее на себя, поддалась на удивление легко и чуть не стукнула его по носу. Он неловко улыбнулся и пропустил Дашу вперед.

Глава 17

Для Семёна слово «библиотека» означало тихий погост макулатуры, о которой одни школьники вспоминали и то лишь во времена летних каникул и с большой неохотой. Сам он кроме книг по школьной программе брал там в основном Стивена Кинга, и о том, какие еще сокровища мировой литературы скрывают чопорные дамы с застывшими на лицах выражениями колоссального интеллектуального и культурного превосходства, даже не подозревал.

Конечно, мир, патетически именуемый Великой Библиотекой, не мог быть похож на местечковый пылесборник.Сёма ожидал чего-то масштабного вроде Хогвартса или Староместа и не сразу уловил связь между названием мира и его содержимым.

Портал привел его на улицу футуристического мегаполиса, где к ласковому солнцу гордо тянулись стройные ряды башен, кожу приятно будоражил легкий сквозняк, а обоняние — ароматы трав и цветов. В отличие от киношного человейника тут совсем не было машин, только редкие пешеходы и какие-то маленькие летающие устройства типа механических стрекоз мелькали в бесконечном лабиринте книг.

Даши рядом не было. Она вошла всего на мгновенье раньше и, похоже, успела скрыться, заставив всерьез понервничать уроженца маленького городка: он тут же начал шарахаться по сторонам, и, подойдя к одному из домов, обнаружил, что тот целиком сложен из книг. В голову заскочила шальная идея достать одну, но ее тут же выбило из головы осознание возможных последствий.

Нельзя было и представить, какие тексты прятались за разномастными переплетами на бесчисленных страницах, сколько лет поиска, фрустрации и вдохновения, сколько историй, теорий и экспериментов нашли здесь свое место. Стихи и проза, кулинарные рецепты и научные труды, записки графомана и, наверняка, какие-то бессмертные произведения человеческого гения. Одному Богу известно, что таилось в этом книжном океане!

Между башнями пролегали проспекты, вымощенные брусчаткой. Где-то камни в ней были древними, как египетские пирамиды, где-то совсем новыми. Приглядевшись, Семён различил на них стрелки, слова, картинки и какие-то непонятные знаки.

На одном из булыжников жирной маслянистой краской яично-желтого цвета было написано «Центральная площадь». Соседний камень стрелкой указывал направление. Двигаясь по ней, он вскоре вышел на обширное пространство с парком, скамейками и беседками, от которого лучами отходили ряды книжных улиц.

На скамейках сидели несколько человек с термосами, бумажными стаканчиками с какими-то горячими напитками, блокнотами и неизвестными Семёну устройствами. Кто-то разговаривал вслух, словно с самим собой, кто-то рисовал в блокноте или просвечивал страницы книг синими лучами из колец на пальцах. Атмосфера царила рабочая, но без лишней нервотрепки. На Сеню внимания никто не обратил.

Он разинув рот созерцал симбиоз природы и человека, когда внезапно из ниоткуда появилась Даша.

— Давай присядем пока тут, — указала она на свободную скамейку неподалеку. — Я, вроде как, несу ответственность за тебя, так что слушай внимательно.

— Если ты несешь за меня ответственность, то почему бросила тут бродить одного? — возмутился Семён.

— Небольшая временная погрешность, ничего страшного, — беспечно отмахнулась она. — В любом случае я бы тебя нашла.

Она помолчала немного, собираясь с мыслями, и продолжила:

— Как правило, в Коридор попадают с первого раза. Правда, эта самая первая попытка обычно происходит в детстве. С тобой все как-то не так вышло. Удивительно, например, то, что главный твой страх никак не связан с твоим собственным опытом.

— Наверное, рассказы ветеранов... Ну и фильмы. Я их никогда не любил. Вот Коридор и показал мне, чего я на самом деле боюсь больше всего. Так, получается?

Даша не ответила.

— В общем, место, в которое ты перенесся, пройдя через огненные врата, называется Мир Миров, Великий Коридор, Центральный Коридор и еще множеством эпических имен, но все говорят просто «Коридор». Он основа всех вселенных, включая нашу. Каждая вселенная тут называется «мир» или «пространство» и находится за одной из дверей. Пока понятно?

— Кажется, да, — неуверенно кивнул Сеня, пытаясь осознать масштаб бреда и уловить подвох.

— Да, звучит дико, — угадала его настрой Даша, — но за каждой дверью Коридора и правда спрессовано все пространство и время одного из миров. Вот возьмем, например, наш двадцать третий. Если, проходя туда, загадаешь девятое мая тысяча девятьсот сорок пятого, Москву и Красную площадь, то увидишь салют в честь победы. Но это только пример, — торопливо добавила она, — путешествовать во времени по родному миру нельзя, но об этом позже.

— А если не дать конкретных ориентиров?

— Ну, если совсем ничего, Коридор выберет эти показатели рандомно и тогда… В общем, я тебе не завидую. Но если ты укажешь хоть что-то, Коридор «додумает», если можно так выразиться, и подберет что-то наиболее близкое. У нас есть целый реестр миров. У тебя будет полно времени его изучить, а я расскажу про самые основные. В Первом заседает Совет, а в остальное время — Хранитель Света.

— Хранитель Света, — фыркнул Семён. Претенциозность титула его позабавила.

— Да, не перебивай, пожалуйста. Пока впитывай, со временем все поймешь. Место, где мы находимся, – Второй. Он хранит всю известную информацию обо всех известных мирах. В Третьем ты уже был, это лечебница, в Четверке — лаборатория, где исследуются данные и вещества... Дальше Пятый, там что-то вроде склада, где можно добыть почти что угодно. Про Восьмерку говорят, что в ней обитает Хранитель Тьмы, но это слухи. Ты заметил, конечно, что я пропустила Шестой и Седьмой. Так вот, там мертвая пустота. Хранитель Тьмы уничтожил их когда-то очень давно и теперь там и еще в Десятом Абсолютное Ничто, из которогонельзя создать новый мир. Но не будем о грустном. Миры с Десятого по Сотый в основном населяют люди вроде нас, правда, где-то они бороздят космос, а где-то добывают огонь трением. Столько разных сценариев, просто диву даешься!

— А пришельцы? — не удержался Семён. Сарказм был единственной твердой опорой в этом водовороте безумия.

— Если честно, не знаю, — серьезно ответила Даша, — сама не видела, да и не то чтобы сильностремилась. Глянь, — она указала на ближайшую башню. — В одной такой штуковине может быть информация обо всех событиях, произошедших в целом мире за год, аможет, за один единственный день. Это настоящая бездна сведений! Возьмешьсяискать зеленых человечков вДвадцатьтретьем и не заметишь, как жизнь пройдет. Я бы не стала разбрасываться минутами на такие погружения.

Она замерла, думая о чем-то своем, а Сеня залюбовался косым лучом солнца, рассекшим сумрак одной из улиц.

— Но мы отвлеклись, — вышла из оцепенения Даша. — За Сотым миры так называемой второй волны, за Двухсотым третьей и так далее. Считается, что все эти пространства заполнили люди из первой сотни. В Коридоре полно пустот — дверей, за которыми ничего нет, и человек, попадая туда, может создать там абсолютно всё!

Она еще долго самозабвенно живописала многообразие возможностей, но от Семёна не ускользнула изнаночная сторона этого великолепия: тотальная бюрократизация всего и вся. Решение всех сколь-нибудь значимых вопросов находилось в ведении Совета Хранителей, шестерых уроженцев миров первого порядка. По традиции четверо из них символически олицетворяли природные стихии, а двое — Свет и Тьму. Эта шестерка решала, кому, что и как делать, чем заниматься, какие миры посещать, а какие нет. Придумывала правила, карала за их нарушение и поощряла соблюдение. В общем, три в одном: суд, парламент и правительство. На службе у шестерых были другие уроженцы миров сДесятого по Сотый. Они образовывали управления, отделы и секторы. Общее число всех этих чинуш не превышало двухсот пятидесяти.

Семёна удивила не только человеческая монополия на посещение Коридора, но и то, что эта сравнительно крохотная горстка людей, вместо того чтобы нырнуть в бездну свободы, существовала в неустанном режиме пчел-тружениц. Когда он поделился этой мыслью с подругой, она пояснила, что некоторые всерьез обсуждают идею существования альтернативной организации, идущей навстречу с другого конца Коридора, и уж они могут оказаться кем угодно.

Проверкой подобных догадок занимались ребята из исследовательского отдела. К каждой новой двери направлялись маг, ученый и духовник (остальные служители часто называли их «святошами» или «амебами»). Эта троица выборочно проникала в различные временные и пространственные точки мира, исследовала их, писала отчет с трех разных ракурсов восприятия,отсылала его в научно-исследовательский и двигалась к новым белым пятнам — романтика, одним словом.

В научном отделе эти трехгранные записки анализировали, прогнозировали развитие мира, заполняли статистические карточки и сливали все бумаги и образцы учетникам. Те сортировали всю эту макулатуру, оцифровывали и сваливали в гигантские кучи — башни.

Основной задачей этой бюрократической малолитражки, как понял Семён, было сохранение Баланса между исследованием миров и невмешательством в их судьбы, а количество служителей стало результатом многих столетий проб и ошибок. Впрочем, чтобы проветривать служащим мозги, их периодически перетасовывали, словно карты в колоде: тот, кто вчера сидел в лаборатории, сегодня устранял последствия нарушения пропускного режима, а вчерашний патрульный — мирно сканировал документы в Библиотеке. По словам Даши, такая практика вносила определенную сумятицу в отлаженную в целом деятельность системы.

И все-таки за бесконечной рутиной жизни каждого коридорщика прятался крохотный островок абсолютной свободы, каждому давался чистый лист: пустота, где он мог сделать все что угодно, но большинству почва этого острова самостоятельности казалась слишком зыбкой и они выменивали ее на часы и дни в мирах, созданных кем-то другим.

Угасание энтузиазма во взоре друга заставило Дашу взяться за кисть и плеснуть немного мистики на безрадостную палитру своего повествования. Бегло описав обязанности Хранителя Света (нынешний носитель этого титула именовал себя имя Лучом), она решила задержаться на его символическом антагонисте — Хратителе Тьмы. Тут информационный голод настолько удобрил почву для слухов, что особо недалекие поговаривали, что Мрак — это сама Смертьв чистом виде, те, кто не учился в Академии Волшебства были уверены, что в тумане, окутавшем эту должность, скрывается лич1 из трех семерок, сумевший при помощи темной магии пробиться в Коридор. Иные думали, что Мрак совсем не имеет телесной оболочки и является фантомом, духом самого Коридора.

Но Сеня понял, что для Даши подобного рода толки интереса не представляли. Она уже много лет вела летопись мира волшебников за дверью с тремя семерками. Просто подхватила знамя, выпавшее из рук предшественника, и знала, что однажды передаст его кому-то еще, а на досуге коллекционироваланеобычные истории и странных друзей вроде ворчливого мага, покалеченного проклятьем, или девчонки-сироты из двадцать пятого, которой в родном мире приходилось в буквальном смысле драться за еду.

— Скажи, а людям не дается право выбрать работу? — спросил Сеня после долгого молчания.

— Строго говоря, нет, — признала Даша, — но тебя определяют туда, где ты можешь принести наибольшую пользу, учитывают все твои личные качества и, в конечном итоге, это и есть место, где бы ты хотел оказаться на самом деле.Так что Хранители экономят время на прохождение пути проб и ошибок.

— А что, если я не хочу быть там, где смогу принести больше всего пользы, а хочу быть там, где я хочу? — возразил Семён.

— Насколько мне известно, — неуверенно ответила Даша, — пока эта система не давала сбоев. Такая вот карма, — заключила она.

— Тогда огласите хотя бы в научных целях весь список, пожалуйста…

— Это охотно. Тем более, что осталось как раз только твое Управление. Тебя определили к красным, это что-то вроде полиции.

— Странно. Где я, и где полиция? — удивился Семён. — Я даже попал в Коридор с таким скрипом — засмеют.

— Не бери в голову. Пока будешь учиться, все забудут. Тут подобные новости в лучшем случае однодневки. А насчет назначения согласна. Не ожидала, что твоя стезя хранить Баланс. Видимо, я чего-то о тебе не знаю... В любом случае, у нас будет возможность встретиться и поболтать, как в старые добрые времена, — девушка улыбнулась. — Как раз расскажешь, почему тебя выбрали для столь почетной миссии.

Она на полсекунды прикрыла глаза и потом взглянула на изящные часы на запястье.

— Так. Тебе еще предстоит почтить своим присутствием Первый, а мне — взяться за работу, — выпалила она и поспешно поднялась со скамьи. — Чтобы вернуться в Коридор, попроси Великую Библиотеку выпустить тебя.

— И как это сделать — попросить?

— Как угодно. Главное, обратись к ней с такой просьбой.

— Эээ… Выпусти меня, пожалуйста, Великая Библиотека, — промямлил Сеня, озираясь по сторонам в страхе быть услышанным.

Перед скамьей материализовалась дверь.

— Что мне делать дальше? — спросил он, потянувшись к ручке.

— Вернуться в Коридор и войти в соседний мир.

— А потом? — Он изо всех сил оттягивал момент встречи с неизвестностью.

— Кто ж знает. У каждого знакомство с Хранителями происходит по-своему.

1Волшебник, с помощью темной магии превративший себя в ходячий труп и обретший таким способом вечную «жизнь».

Глава 18

На створках из черного дерева были выгравированы лица неизвестных мужчин и женщин всех возрастов, от совсем юных до непредставимо древних. Многие из этих рельефных портретов были столь высоко, что заставили Семёна запрокинуть голову. От нахлынувшего благоговения вместе с вечным его спутником волнением он покрылся испариной. Ручка в форме песочных часов проскальзывала под пальцами, и чтобыдогадаться, что проход открывается внутрь, ему потребовалось несколько попыток, но и тогда пришлось налечь всем весом и даже пойти на таран, чтобы бочком просунуться в образовавшуюся щель.

А внутри была совсем небольшая комната, заставленная шкафами, до отказа забитыми книгами, ватманами, макетами человеческого мозга и прочей, предположительно медицинской, атрибутикой. У зашторенного окна стоял старомодный стол с лампой, похожей на коническую шляпу. На нем был граненый стакан в подстаканнике, хорошо знакомом пассажирам поездов дальнего следования, в стакане тосковали выжатая долька лимона и чайный пакетик, над ними нависали горы картонных папок, одна из них лежала обособленно и была раскрыта.

Внезапно от стены отделилась тень и в кресло у стола погрузился пожилой мужчина в белом халате. Его голубые глаза хитро и добродушно созерцали Семёна сквозь маленькие круглые очки в тонкой оправе, трогательно смотревшиеся на солидном носу.

Сеня не выдержал игры в гляделки и уставился на свои мокасины. Но молчать долго он не смог.

— Вы, должно быть, Хранитель Огня, Маар…

— Э… дарагой! Развэ я одэт в красное, как ты? — спародировал незнакомец кавказский акцент.

Сеня не сразу сообразил, что тот шутит. Ему казалось, что этот человек в белом халате изучает его душу под микроскопом и предмет исследования для негочрезвычайно забавен.

Спустя минуту незнакомец все же сжалился и заговорил на чистом русском:

— В Коридоре меня зовут Луч и я Хранитель Света, — произнес он со сдержанным достоинством. — Твоя подруга хорошо отзывалась о тебе, а я привык верить людям, особенно таким замечательным, как Даша. И вот ты здесь. Знаю, ты должен встретиться тут с Мааром, но твое появление в Коридоре было несколько выбивающимся из общей картины, — последовала пауза и новая хитрая, но добродушная улыбочка. — Поэтому я решил немного пошалить и поменять привычный порядок вещей, чтобы познакомитьсядо того, как слухи успеют исказить чистоту восприятия. Твой шеф в курсе. И пожалуй, я предположу, что она не ошиблась, — снова пауза, — и для тебя стоило придержать местечко. Кстати, о ней. Я живу уже очень много лет, но таких симпатичных личностей встречал редко. Тебе повезло с подругой. У нее золотое сердце, понимаешь?

Ответ был невразумительным, но Луча это не смутило.

— Если поканет, то обязательно поймешьпозже, — без осуждения произнес он и встал, протягивая руку. — Удачи тебе, дорогой! Я дам тебе всего один совет. Береги дружбу. Ее не создашь ни воображением, ни магией, ни наукой.

Сёма молча пожал протянутую мохнатую и теплую лапу мужика в белом халате и единственный источник освещения погас.

Наставший конец света был недолгим. Через секунду комнату озарило пламя, и Сёма инстинктивно закрыл лицо рукой. Когда он убрал её, комната превратилась в роскошный зал с витиеватыми колоннами и разноцветной мозаикой. Вдоль стен, словно отмечая взлетную полосу, горели плошки с огнем и тлели благовония, на самих стенах плясали тени-великаны.

Между колонн уверенной энергичной походкой шел высокий подтянутый человек в таком же, как у Сени, красном облачении.

— Знаю, ты любишь звездное небо, — бросил он резко, — давай немного пройдемся. Сегодня дивная ночь.

Пока встревоженный Семён покорно поворачивался в заданном направлении, посреди зала возникла окованная железом полукруглая дверь, которая больше подошла бы зернохранилищу, чем этим величественным хоромам.

Они подошли туда в звенящем от эха шагов молчании, и Хранитель Огня все так же жестом предложил ему проследовать внутрь.

Там их ожидала чернильная простыня с белыми кляксами вверху и силуэты пшеничных колосьев внизу, едва заметные в свете, который давали факелы Первого мира. Когда они пересекли порог, стало совсем темно, но тут же раздался щелчок и в руке Маара появился керосиновый фонарь. В его свете можно было различить две колеи под ногами и небольшой участок поля.

Начальник пошел по правой дорожке, Сене досталась левая.

Когда-то точно так же он гулял с другом и двоюродным братом, но ту ночь он помнил смутно. Были там, вроде бы, терпкий аромат степи в парном воздухе, стрекот кузнечиков, кваканье жаб и далекие крики вылетевшей на охоту совы. Ну и запах навоза, доставленный ветерком с соседней деревни, не выветрился окончательно. С другом, вроде, болтали о чем-то, с братом в основном молчали. Вместе искали топливо для ночного костра, и каждый нес из дому что-нибудь вкусненькое: свежий хлеб, картошку, колбасу для пикника в поле.

Сейчас рядом шагал мужчина лет около сорока с короткой седеющей шевелюрой, увесистыми мешками под живыми и колючими черными глазами. В зарослях щетины непрестанно гуляла кривая разбойничья усмешка. Было в нем что-то от футбольного тренера Семёна. Казалось, вот-вот он отпустит очередную матерную прибаутку, улыбнется и сверкнет золотым зубом. Однако новый наставник улыбаться не спешил.

Семён глубоко вдыхал стерильный воздух и безуспешно пытался отыскать звезду наездника, которую когда-то показывал отец.

— Ты, наверное, заметил, что звезды тут не те, что в твоем мире, — нарушил тишину Маар. — На самом деле, это вообще не звезды. Этот мир я сляпал для тебя по дороге к Первому. Типа подготовился ко встрече.

Сёма оторвал голову от небесной карты и увидел, что хмурое и слегка помятое лицо Хранителя Огня всё-таки разгладилось от самодовольной ухмылки.

— Я кое-что разузнал о тебе, — показал он небольшой канцелярский файл с Семиной фотокарточкой. — Меня всё устраивает, так что добро пожаловать в команду.

Сёма сдержанно поблагодарил.Он еще не определился с отношением к происходящему: попал ли он в «страну возможностей» или рабство.

— Хочешь знать, что значит «сляпал мир по дороге»? — подсказал Хранитель Огня.

— Да, конечно, — согласился Сеня.

— Начну немного издалека. Ты вроде бы любишь истории, так что наверняка не против поболтать и послушать. В общем, в Коридоре есть миры, где все подчиняется жестким законам, а есть такие, где правила игры постоянно меняются. Например, сегодня день длится вечность, а завтра пролетает как миг. Или гравитация... Только что ты не мог ноги от земли оторвать, а через час тебя уносит вдаль легкий ветерок. Большинство проживает жизнь в одном мире, а чаще всего в его крохотной части, словно псы в конуре. Но есть и везунчики вроде нас с тобой, которые могут проживать тысячи жизней. Это почти бессмертие.

— Почти? — уточнил Сеня.

— Пока не умрет твоя оболочка. Что происходит дальше, мы пока не знаем. Есть красивая легенда о том, что после смерти душа служащего переселяется в какой-то из еще не открытых миров. Тут вообще много всяких басен, знаешь ли... Люди любят поразвлечься со скуки. А пищи для фантазий уйма! В твоем времени люди двадцать третьего не ответили и на сотую долю своих вопросов. А многие вопросы еще и не задали! Самое забавное, что большинство свято верит, что они про жизнь уже все поняли. Прикольно было бы запихнуть их сюда... Короче, я отвлекся.

Маар перехватил фонарь в другую руку и продолжил:

— Кроме основных миров, тех, которые за дверями в Коридоре, есть еще миры, привязанные к предметам. Они создаются с помощью магии или духовного развития высшего порядка. Думаю, и наука может создать что-то подобное. Не суть. Это место наверняка кажется тебе незавершенным. Может быть, не хватает чего-то?

— Ну… — замялся Семён, подбирая слова, — воздух тут очень чистый…

— Никогда не ври мне. Даже из добрых побуждений. Как там у вас говорят? Честность — лучшая политика? — спокойно перебил его Маар. — Я создал лишь фундамент, но достраивать этот дом будешь ты сам. Дай руку, — и он вложил в пятерню подопечного металлический предмет.

Приглядевшись в полумраке, Сеня узнал в нем египетский символ жизни.

— Такой горячий! — удивился он.

— Я считал, тебя больше удивит то, что пришелец из другого мира дарит тебе анх, — отозвался начальник.

— Я уже ничему не удивляюсь. А как он работает? — заинтересовался Сеня, неосознанно имитируя интонации бывалого служаки.

— О, уверен, у тебя еще все только начинается, — Хранителя Огня повеселила эта наивная самоуверенность. — Если тебе вдруг захочется снова тут оказаться, рисуешь ногтем крест на амулете.

— И всё?

— И всё. Появится дверь, которая приведет тебя сюда.

— А… люди тут есть?

— Ни души. Ни людей, ни зверья, ни насекомых. Это очень сырой материал, так что развлекайся. Заходишь сюда, зажимаешь амулет и фантазируешь. Иначе он так и останется картонной декорацией.

— И я правда могу создать что угодно? — Простота, с которой Маар описывал настоящие чудеса, казалась Семёну подозрительной.

— Да. Но на самом деле это не так легко. Ну, сам увидишь. И еще. Надо предостеречь тебя: не все желания стоит воплощать в жизнь. Мы не всегда точно знаем, чего хотим. И это может стать проблемой, когда разочарования обретают жизнь и разум. Представь, каково осознавать, что ты чья-то ошибка? И последнее. Ты уже знаешь о запрете на доступ к прошлому и будущему двадцать третьего. Так вот, раньше я и сам не мог с этим примириться, но со временем убедился, что так лучше для всех, а для тебя в первую очередь.

Сёма задумался. Что именно было в файле, который держал в руках Хранитель Огня? Прочел ли он его мысли или подобная речь у него заготовлена для каждого новичка?

— А почему для Вас это правило стало проблемой? — произнес он вслух.

— Все мы рано или поздно теряем близких. И тех, кого встретили в Коридоре, и тех, кто был с нами в родных мирах. Научный отдел давно пытается побороть смерть, но пока вернуть человека, чья физическая оболочка погибла, им не удалось. Все эксперименты заканчивались так стрёмно, что результаты приходилось ликвидировать.

Похоже, эта тема была ему неприятна, и Сёма не стал ее развивать.

— А что вы делаете с мирами потом? После того как создали?

— Хороший вопрос, — Маар будто обрадовался смене темы. — Тут у каждого свой подход. Чаще всего создатель не оставляет свое творение на протяжении своей жизни, а потом всё идет крахом. Более мудрые люди оставляют какой-нибудь системный регулятор, который заботится о мире и после их смерти. Но бывает, и целые миры забываются как неудачные попытки или утилитарные творения, исполнившие назначение, и это порождает разные истории... Как-то чувак пролил в Коридоре вино. Ему стало неловко, и он решил избавиться от пятна, а тряпки под рукой не нашлось. И вот он, бухой в доску, открыл ближайшую пустую дверь и создал чулан со всякими поломойными штуками. Пятно вывел, о чулане, естественно, забыл. Пока не наткнулся на него много лет спустя. Он даже не вспомнил, что сам же создал его. А вот швабры с тряпками его запомнили. За годы разлуки со своим творцом они ожили, обрели зачатки разумного мышления и научились общаться.

Сарказм, проступивший на лице Семёна, не укрылся от Маара.

— Похоже на развод, да? Ну прогуляйся тогда до тысяча семьсот шестидесятого.

— Но как эти вещи научились разговаривать без помощи… ртов?

— А я сказал, что они общаются вербально?Наверняка когда тот парень по случайности вновь оказался в томчулане, ему почудилось, наверное, что у него чердак прохудился. Через какое-то время патрульные нашли его тело. Сплошные синяки и кровоподтеки. С тех пор там несколько раз гибли одиночки, а люди, которые заходили туда по двое, утверждали, что слышали голоса. Так продолжалось до тех пор, пока в чулан не заглянула мелкая девчушка. Ее они не тронули. Покаялись. Мол, затаили злобу на создателя, позабыл он о них. А им только и нужно было, что выполнять свое прямое предназначение.

Пока Сёма соображал, стоит ли комментировать эту историю, Маар произвел какую-то манипуляцию рукой и перед ними распахнулась уже знакомая амбарная дверь.

На пороге стояла невысокая плечистая девушка со спутанными волосами, какой-то звериной костью, продетой сквозь вздернутый нос, татуировкой в виде широкой полоски через всё лицо и кучей браслетов на руках.

Она протянула Хранителю огня папку на шнуровке, но тот взглядом указал на Семёна.

— Знакомься, это Шаманка, мой главный помощник.

Девушка надменно кивнула, Сёма застенчиво поздоровался. Папка перешла к адресату, а помощница молча скрылась в проходе.

Сёма успел обратить внимание на уши остроконечной формы, которые странно сочетались с квадратным лицом и волевым подбородком. Он повернулся было к Маару полюбопытствовать о причине такой аномалии, но тот прорастил в его голове еще одно зерно подозрения в телепатии:

— Она уроженка двадцать пятого, там мы тоже набираем рекрутов. В нем кроме людей есть еще две расы, и они частенько перемешиваются. Шаманка — одна из таких полукровок.

— А как вы…

— Отправил ей невербальное послание. Кажется, у вас в двадцать третьем это называется телепатия. В Коридоре есть миры, где каждый может слышать мысли других и транслировать свои собственные. Некоторые из выпускников Духовной академии, Академии магии, ну и Хранители могут общаться таким образом в любом из миров.

Сёму пробило холодным потом. Он силился организовать в голове полный штиль.

— Не бойся, вторгаться в умывсех подчиненных, да еще и одновременно, мне пока не под силу, — голос Маара в голове Семёна заглушил образовавшийся хаос.

Сеня взглянул на него в священном ужасе, а тот усмехнулся.

— К тому же тебе пока нечего скрывать — абсолютная tabula rasa, как сказали бы в двадцать третьем задолго до твоего рождения, — Хранитель Огня снова воспользовался голосовыми связками.

— Вы бывали в Древнем Риме?

— В Риме нет. Но, полагаю, это выражение у вас многие знают. Ты вот там не бывал, но знаешь. Мне же случалось бывать в Месопотамии, Египте…

— Расскажите! — обрадовался Сёма любимой в школьные годы теме.

— Поверь, ты сильно романтизируешь ту эпоху, — уклончиво ответил босс. — И прошу, избавь меня от такого интереса, иначе даже должность не спасет меня от расплаты. — Маар улыбнулся, но Сёму его слова обеспокоили.

— Ничего, — приободрил его Хранитель Огня. — Я и сам, бывает, путаюсь во всех этих правилах. Короче, едем дальше, — перешел он на деловой тон, — в этой папке ты найдешь описание и местоположение основных миров, которые тебе могут понадобиться, инструкцию по безопасности, и, конечно, огромный список запретов и ограничений, куда же без него… Со временем он будет сокращаться. Если ты, конечно, не будешь злостным нарушителем, — он немного усмехнулся краем губ, — остальное мы определим после того, как ты пройдешь обучение.

— Мне бы хотелось научиться магии, — поспешно вставил Семён.

— Почему бы и нет, — спокойно сказал Маар. — Магия, наука или духовное развитие, что бы ты ни выбрал, это средство, а не цель, так что желаю удачи и жду возвращения, — он еще раз протянул горячую ладонь. — И да, чуть было не забыл. Что бы ни происходило в Коридоре или одном из миров, не забывай возвращаться домой. На этом всё. Дуй в Библиотеку, Фё… Даша проводит тебя к трем семеркам.

Семён удержался от того, чтобы выпустить на волю копошащиеся в голове вопросы и, приняв рукопожатие уже более убежденно, почувствовал жар такой сильный, что инстинктивно зажмурился и попытался высвободиться.

Только через пару секунд он понял, что не горит, открыл глаза и нашел себя среди стен, поросших вьюном, в лабиринте дверей. Маара рядом не было.

Он вернулся на главную площадь Великой Библиотеки и принялся искать Дашу. В голове, словно на витрине магазина, крутилась мысль «как тут самому не потеряться».

Оглядываясь на оставшуюся позади щелку, как на спасательный круг, он сделал несколько неуверенных шагов в сторону ближайшего ряда книгоскребов. Под ногами был винегрет из надписей, и он начал лихорадочно изучать его содержимое.

Над головой промелькнула размытая тень. Он поднял голову и увидел, как за углом лабиринта скрылся ковер-самолет. Прямо как в сказке — с наездником. От неожиданности сердце пустилось исполнять чечетку. А наездник реактивного половика, исчезая за башней, крикнул девичьим голосом:

— Спроси вслух!

— Что спросить? — пробубнил он вслед ковровой наезднице и выдохнул обессилено себе под ноги.

А там на булыжниках кто-то написал крупными буквами: «Спроси меня о том, что ты хочешь найти».

— Я хочу найти Дашу, она работает тут, — прошептал Сеня, озираясь по сторонам.

Краска от предыдущей надписи просочилась внутрь брусчатки, и тут же вернулась, образовав стрелку с надписью «следуй за мной».

Сёма и не подумал усомниться в том, что брусчатка приведет к его подруге. Критическое мышление? Нет, не слышали. Он скорым шагом направился через площадь.

В прошлое посещение Библиотеки в ее разреженном пространстве повсюду встречались люди, а теперь же эта странная летчица оказалась единственным живым существом в округе. Но Семён был слишком сосредоточен на поиске, чтобы придать этому значение. Следуяза стрелкой, он добрался до края площади и нырнул под сумрачные своды одной из улиц. Свет лишь местами пересекал этот громадный каньон и потому, проходя по теневой стороне, он невольно поежился от холода.

Знаки на брусчатке заставили его изряднопопетлять по лабиринту башен и о том, чтобы вернуться назад самостоятельно, нечего было и пробовать. Припомнилась сказочка о хлебной крошке или веревке.

Наконец он достиг небольшого сквера. Аллеи из стеллажей уступили место невиданным деревьям с серебристыми, фиолетовыми, малиновыми и синими листьями. Стволы многих из них смогли бы обхватить разве что с десяток людей, взявшихся за руки, а некоторые были столь малы, что едва достигали колена, но до полноценного леса в понимании Семёна здесь было далеко: деревья располагались достаточно вольготно и оставляли много места свету, травам, кустам с цветами и разбросанным в хаотичном порядке валунам.

На границе этого зачарованного сада брусчатка оставила последнее послание: «иди к воде».

Пруд отчетливо виднелся в глубине сквера и Сеня уверенной походкой шел к нему, пока между деревьев не показалась величественного вида дама в простом, но изящном черном платье в пол и шляпе с вуалью, скрывающей лицо.

Она мгновенно завладела его вниманием. Было в ней что-то завораживающее и одновременно пугающее, какая-то смертельно опасная грация сквозила в каждом движении точеной фигуры. Сёма ощутил, как мороз прошел по коже, но списал его на собственную робость.

Дама в черном приблизилась на расстояние вытянутой руки и молча сделала книксен, театрально взмахнув при этом руками в бархатных перчатках.

Семёну показалось, что сквозь сетку вуали промелькнула ухмылка. Ему захотелось бежать без оглядки, словно перед ним была сама смерть, но он, кое-как совладав с собой, поинтересовался у незнакомки, не знает ли она, где Даша.

Та отреагировала странно: рассмеялась низким грудным хохотом и манерно взмахнула изящной рукой в сторону пруда. Сёма торопливо поблагодарил ее и дернулся было к водоему, но немногословная собеседница отвесила еще один книксен и распалась на множество черных мохнатых мотыльков, которые, в свою очередь, растворились в воздухе, оставив клубы черного дыма.

Эта странная встреча и еще более обескураживающее прощание настолько впечатлили Семёна, что в себя он пришел,лишь наступив ногой в воду. Очнулся и увидел беседку в азиатском стиле на помосте посреди водной глади, а немного сощурившись, различил в ней две головы, темно-русую и каштановую.

Обитатели беседки его тоже заметили. Раздались крики, в которых он с трудом различил слова: «Просто иди сюда!», «Прямо по воде!»

Поначалу ему показалось… что ему показалось. Одно дело узреть, как другие летают на половиках, растворяются в воздухе и создают миры, и совсем другое — самому повторить библейское чудо.

Он приблизился к пруду и аккуратно ткнул тихий омут кончиком мокасина. Чуда не произошло. Мокасин вымок, а из беседки донесся девичий смех. Сеня с обидой и тоской оглянулся на деревья, и в этот момент в воздух взметнулись опавшие листья и,повинуясь невидимыми силам, устремились к воде. Достигнув нее, они образовали широкую тропинку.

«Если она думала, что я должен пройтись по этой ковровой дорожке до беседки, то явно не учла массу тела», — ворча, как разбуженный медведь-шатун, и поминая лихом весь женский род, Семён опять подступил к водоему и ткнул листья мокрым мокасином. Те прогнулись немного, но всё же не позволили ноге уйти под воду.

Ободренный Сёма сделал еще полшага, двигаясь боком на манер краба. Из беседки долетели новые брызги смеха.Он набрал в грудь воздуха с примесью уязвленного самолюбия и зашагал к середине прудаболее решительно.

Там за приземистым столиком скрестив ноги сидели Даша с Шаманкой. На свободном от книг и папок пятачке приютились пузатый чайник, горелка и три пиалы. Девушки попытались взять себя в руки, но вид сопящего от возмущения Семёна не оставил им шанса. Они опять засмеялись. Он и сам усмехнулся и махнул на них рукой. Взглянул на Дашу в надежде найти понимание в ее глазах, но та только виновато улыбнулась.

— И снова привет! Вы уже знакомы с Шаманкой?

Плечистая девица сама вклинилась в разговор:

— Как прошла встреча с шефом? — спросила она по-свойски.

Ступая по воде, он намеревался произнести нудную речь о том, как низко смеяться над новичками, но сейчаспризадумался. Под руку попался анх. Он снял его и протянул Даше.

— Это он подарил мне. Сказал, что к нему привязан мир, в котором мы разговаривали. А еще я видел Хранителя Света. — Он поднял голову.

Даша внимала ему с живым интересом, Шаманка недоверчиво.

Семён кратко и сбивчиво поведал о своей встрече с Лучом и Мааром. Повисла пауза. Повествовал он не слишком изящно, но впечатление явно произвел.

— Интересно, — сказала Шаманка, глядя на него, как на Ивана-дурака, получившего по стечению обстоятельств царевну и полцарства в придачу, — за что это тебе такие привилегии?

Сёма не нашелся с ответом, Даша попробовала помочь:

— Говорила тебе, он любопытный персонаж…

— Это чем же? — подал голос любопытный персонаж.

— Да, чем? — присоединилась Шаманка.

Даше пришлось признать, что о приступах великодушия Маара и любопытстве Луча она не слышала.

— Но, возможно, записи о подобных инцидентах можно отыскать в Библиотеке, — не сдавалась она.

Снова повисла неловкая пауза. Чтобы убить тишину, Сеня поведал о своей встрече с дамой в черном, но стало еще хуже. Дашу это известие сильно озадачило, а Шаманку, похоже, даже напугало.

— Вот! Сказала же, что ощутила что-то, а ты мне не верила! — выпалила она скороговоркой. — Так и знала, что это женщина! Все указывало на это! Скорее всего, ее бросил кто-то или она овдовела и надела мантию, а может, просто никто ее не любит, вот она и решила отомстить!

— Не исключено, что это была Мрак, Хранитель Тьмы, — пояснила Даша Семёну.

Напряженное выражение лица подруги заставили его желудок свернуться в каком-то предчувствии, как выжатое полотенце.Язык словно прилип к гортани.

Девушка продолжила:

— Вообще-то Мрак редко высовывается. Предыдущий Хранитель Тьмы, Инферно, периодически сеял или сеяла, я уж не знаю, кто там кроется за этим плащом, настоящий хаос. Ходят слухи о множестве людей, убитых кусачей катаной. А вообще Хранитель Тьмы — это мутная история вроде тех, что тебе всегда нравились, — она коснулась плеча Семёна. — Но вот вопрос: — заглянула она в его лицо, — сейчас эта история ожила. Ты рад?

— Не особо, — признал Сеня.

— Он, она, оно… Эта тварь что-нибудь сказала тебе? — вклинилась Шаманка.

— Это точно была она. Фигура очень женственная и платье... — Сеня покраснел. — Нет, ни слова. Она вроде бы издевалась... Или мне так показалась. Ее лицо скрывала вуаль, а изъяснялась она жестами. Мне не удалось ее как следуетрассмотреть, но, думаю, версия с уродиной, которая всем мстит, довольно слабая, — последние слова он пробормотал себе под нос.

Шаманка презрительно фыркнула.

— Хранитель Тьмы может легко принять любой облик, — озвучила мысли подруги Даша, — да что там Хранитель... Любой служащий мог провернуть такую мистификацию.Приуныл на работе и, чтобы поразвлечься,обернулся такой вот загадочной красавицей.

Даша молча посмотрела на Шаманку, а та закатила глаза, предоставляя подруге возможность озвучить свой взгляд на положение вещей. Казалось, на этой почве они уже сломали немало копий.

— Я не говорю, что это точно не Мрак, — начала она осторожно, словно собралась идти по минному полю. — Как еще объяснить то, что вокруг нас никого? Но его или ее дела тут завершились, по всей видимости. А вообще мне кажется, всегда есть и Свет, и Тьма, это нормально. Тем более, Коридор уже несколько столетий не знал людей, достаточно темных по своей сути, чтобы исполнять обязанности Хранителя Тьмы. Из-за этого, по слухам, изобрели некий артефакт, усиливающий негативные качества того, кто им пользуется.

Она снова бросила вороватый взгляд на подругу. Та все еще держала себя в руках, хотя раздувающиеся ноздри и плотно сжатые губы выдавали тяжелую внутреннюю борьбу.

— А должность эта, как ни крути, нужна, — торопливо пробубнила Даша и слегка зажмурилась, будто ожидала взрыва, но его не случилось. — Примерно как аварийная перезагрузка компьютера. Иногда требуется обновить жизненный цикл, перезапустить колесо. Например, Баланс необратимо нарушен. Жители какого-то из миров массово проникли в Коридор или изменили прошлое своего мира. Есть версия, что так погиб девятый. Но в последние годы такие масштабные происшествия не случались, пока Инферно не слетел с катушек и не убил кучу людей в двадцать девятом.

— Родном мире Маара? — вставил Сеня, — вот почему он предостерегал меня от изменений прошлого.

— Точно. После той истории он как раз и попал в Коридор. Довольно поздно, кстати.

Семёну хотелось узнать подробности истории Инферно, но пока он соображал, с чего начать, Шаманка его опередила.

Когда «Инферно слетел с катушек», она была новичком и патрулировала Коридор. Всех деталей произошедшего она не знала, но поняла, что противостояние Света и Тьмы стоило жизни предшественнику Маара на посту Хранителя Огня и многим жителям двадцать девятого. После бойни, которую устроил там Инферно, ее послали стирать память тем, кто выжил в прибрежном городке, ставшем эпицентром тех событий.

— И захожу я туда, а там жмуры одни повсюду. Мелкие, старики, женщины, бугаи здоровые. Тьме все равно, кого мочить. Хороший ты, плохой, больной, здоровый, молодой, старый... Главное — живой, — экспрессивно вещала она, — и ты прикинь, и года не прошло, созывает Луч общее собрание, а там опять тварь в черном! Вот, говорит он нам, наш новый Хранитель Тьмы. Прошу любить и жаловать. Рехнулся старый! Ничему жизнь не учит!

— Но надо отдать должное Мрак: ее не видно и не слышно, в отличие от Инферно, — вставила Даша, пока подруга переводила дух.

Шаманка фыркнула. Этот спор они явно вели уже давно.

— А почему ты сама не уничтожишь Мрак? Ты почувствовала ее присутствие, она была здесь… — спросил Сеня.

Даша иронично ухмыльнулась, но Шаманка, но нашлась с ответом.

— Трудно распознать Хранителя Тьмы. Разве что он сам этого захочет. Ну или назаседании Совета. Овнешности разные слухи ходят. Теперь вот еще женщина в черном. Немногие выжившие после рандеву с твоей красавицей все жевыжили из ума... Вряд ли они смогутчто-то внятно сообщить о своих свиданиях, но, судя по редким документам, которые смогла откопать Даша, проходят они примерно так: над человеком сгущается черный туман, иногда из него пробиваются приглушенные вопли, иногда вообще ничего. Временами остается изуродованная туша, а бывало, что пустое место или мокрое пятно. Хранитель Тьмы, как пес, чует нарушение Баланса, но в последние годы Лучу удавалось заставить его не убивать нарушителя, а доставлять на суд. А после инцидента с Инферно поддержание порядка окончательно легло на наше Управление.В основном справляются патрульные, но в особых случаях разбирается Маар.

— И ты, — дополнила Даша.

— И я иногда, — согласилась Шаманка.

— Значит, наверное, это был чей-то прикол, раз я сижу и гоняю чаи с вами.

— Наверняка, — согласилась Даша, но после добавила: — Скажи, как она покинула тебя?

Сеня коротко описал черный туман и мотыльков.

— Это точно была она! — глаза Магмы горели фанатичным блеском.

Но Даша не спешила с выводами.

— Может быть, мираж, проекция, или все-таки подражатель. Словом, не Мрак.

Шаманка промолчала, но по ее лицу было видно, что ее мнение осталось неизменным.

Неприятный разговор вскоре забылся. Они читали отрывки из книг, досье и отчетов, обсуждали их, спорили и смеялись. Шаманка травила нескончаемые байки о своей жизни в двадцать пятом, работе, путешествиях в Коридоре и обучении в трех семерках. Когда она замолкала, своими историями делиласьДаша.

Время от времени к ним подходили люди. Некоторые просто поболтать, другие докладывали Шаманке о каких-то событиях. Она моментально стряхивала ленивую дремоту, давала емкие указания и снова погружалась в негу. Только когда в воздухе закружились опавшие листья, она неохотно попрощалась и ушла куда-то по служебным делам.

Тогда и Даша взглянула на часы. Сознание уже долго блуждало вдали от тела, а обучение они так и не обсудили.

— Итак, ты решил выбрать магию? Уверен? У паладинов и технократов есть свои преимущества. Ты вроде бы любишь всякие технические штучки.

— Уверен. Стану магом, — расплылся в улыбке разомлевший Семён.

— Хорошо. Но это не единственный выбор, который тебе предстоит сделать. В самой Академии есть три Ордена: Черный, Белый и…

— Красный, — не к месту ляпнулон.

Но оказалось, что третий Орден выбрал серый цвет. На первых стадиях обучения эти направления отличались разве что цветом одежды. Ближе к выпуску белые волшебники с головой уходили в исцеление и защитную магию, черные делали ставку на проклятья и жертвы, а серые, или, как их негласно называли, «Пофигисты», оставались «колдунами общего профиля».

Даша и сама оказалась дипломированной ведьмой.

Ее собственное знакомство с тремя семерками началось с небольшого приключения. Наставник подшутил над ней и выдал координаты одного из городских садов, да еще и в ночное время. Милейшую рощу Даша впотьмах приняла за лесную чащобу и порядком перепугалась. Но еще большее беспокойство вызвал возникший из ниоткуда субъект в поношенном сером костюме.

Он был скорее молод, чем стар, но выглядел удивительно запущенно: худые ноги, здоровое пузо, редкиевсклокоченные и немытыеволосы, одутловатое лицо с пятнами какой-то коросты и нервный тик как вишенка на торте. К тому же, хромой на правую ногу.

Даша попыталась скрыться среди деревьев, но незнакомец заметил ее и, глотая гласные в конце слов, протянул мерзко:

— Студе-е-е-ентк? Иди за мной.

Даша колебалась какие-томгновения, но не нашла иного выхода, кроме как броситься вдогонку за удаляющейся спиной.

Они шли через укрытый тенью город до самого рассвета, а он даже не удосужился представиться. Зато постоянно ворчал себе под нос всякую околесицу. Все на свете его раздражало: и яркие цвета домов, и вычурная отделка фасадов, и чистоплюи-эльфы, любители делать грязную работу чужими руками. Доставив ошарашенную Дашу ко входу в Академию, он испарился в огненном вихре.

Облегчение, которое она ощутила, расставшись с ним, помогло успешно справиться со вступительным экзаменом — он уже не казался поводом для беспокойства.

Едва ли нормальный человек, повстречав такого персонажа, обрадовался бы повторной встрече, но Луч был прав, говоря, что у Даши золотое сердце. Когда маги из приемной комиссии предложили ей определиться с Орденом, она задумалась на мгновенье и ее блуждающий взгляд упал на двернойкосяк, куда скромно прислонился недавний проводник. В ярком свете он выглядел жалко: в глазах с желтыми белками и узкими зрачками она прочитала боль и мольбу.

Даша озадачила комиссию, выбрав Орден Баланса, а сам маг впоследствии объяснил выражение своего лица постигшим его запором.

Глава 19

В полумраке Великого Коридора то тут, то там открывались двери. Один раз мимо них пронесся странный поток воздуха, задевший Семёна по касательной. Обстановка жутковатая, но Даша чувствовала себя очень спокойно и ее уверенность передавалась другу. Проходя мимо проемов, лепившихся тесно, как покупатели в день распродажи, она кратко описывала, что за ними скрывается.

Вообще-то скитания по дворцам и музеям с детства выработали у Сени условный рефлекс при первых признаках начинающейся экскурсии впадать в спячку. Но прогулочные замечания Даши совершенно не походили на выхолощенные канцелярские речитативы музейных демонов, которые умудрялись своими монотонными интонациями испортить даже истории о дуэли афро-российского поэта и смерти императора-сектанта. Да и темп не позволял заскучать.

И все же миры с двадцатого по сотый его не впечатлили. В них, как и в двадцать третьем, жили люди и развитие во многом было похожим, а он жаждал экзотики. Она начиналась на второй сотне.

— Смотри, тут динозавры обрели разум и основали цивилизацию… — вещала, слегка запыхавшись, Даша.

— Да ладно! — восхитился Сеня, — может, мы…

— Некогда. Все потом. Тут у нас альтернативная история двадцать третьего, где во Второй Мировой войне победила Германия.

— И… он сам возник?

— Нет, конечно, этот мир создал какой-то фанатик третьего рейха. Из наших, кстати, из славян.

Несколько дверей остались не отмеченными, пока Семён переваривал эту информацию и они оба шли молча.

— А тут живут гуманоиды с различными яркими цветами кожи. — Даша остановилась на несколько секунд перевести дух. — Загляни сюда как-нибудь после учебы, очень интересно и, что немаловажно, безопасно. Представь только мир, где никого не удивить цветом кожи! Какие там черные-белые-красные, там фиолетовые люди есть, зеленые… О! А этот мир, — показала она на дверь напротив, — создала какая-то девушка. Наверное, совсем юная, а может, просто глупая. В общем, получив чистый холст, она создала мир из плюша и населила его плюшевыми зверями, плюшевыми растениями, домами, машинами. И все живое.

Семёна передернуло от мысли о столь бездарном использовании уникального шанса.

Дальше был мир, где всю поверхность обитаемой планеты занимал океан. В нем процветали разумные подводные существа; мир, наполненный живым светом, мир с низкой гравитацией и мир, созданный повернутым толкиенистом...

— Хотя, кто знает, может сам профессор его и создал. Или вдохновился на свой опус после его посещения. Я слышала, он был коридорщиком в юности, как и многие известные сказочники, но проверять все байки времени нет.

Когда маленькие наручные часы на ее руке показали некие абстрактные девять часов, они остановились возле створки с тремя серебристыми семерками, висевшими чуть выше уровня глаз.

Эта дверь Семёну сразу понравилась. Она как бы всем своим видом манила в таинственное путешествие «туда и обратно»: потертые горизонтальные доски, облезлая черная краска, массивная ручка в форме кольца, которое держал зубами неизвестный зверь. Сама она была обычных размеров, но упакована в такую гигантскую раму, будто иногда через нее телеги проезжали. Но что за транспорт мог ездить по Коридору? Мопеды,разве что.

— В Питере девять ноль две, — сверилась с хронометром Даша. — Сегодня я тебя выпущу, но к следующему походу тебе нужно обзавестись часами и не снимать их, когда идешь сюда. Обязательно механика. Электроника во многих мирах не работает или работает неправильно. Чтобы вернуться в себя, нужно прокрутить колесо на три оборота назад. Завтра возвращайся сюда, не задерживайся и никуда не сворачивай.

— А что потом? — спросил Сеня.

Она протянула ему две четвертушки бумаги. На одной было короткое рекомендательное письмо за подписью Маара, а на второй — рисованная карта, дата и время.

— Проходя сюда, думай про вот эту точку на карте, — ткнула она в красный крестик, — и про эту дату и время. Полагаю, утро в порту — лучший момент для первого свидания с Ранаталоной. Как зайдешь, чеши в Академию. Это тут, — указала она на еще один крестик.

— А… фашисты? Что, если они в этот раз не позволят мне пройти к вратам?

— Они просто плод твоей фантазии.

— А все остальное? Коридор, ты, Шаманка, это тоже я сам нафантазировал?

Вместо ответа она взяла его за руку. Едва он успел повернуться в ее сторону, как они уже стояли перед огненными вратами.

— Увидимся, когда станешь магом, — коротко попрощалась подруга детства, подмигнула и скрылась в языках пламени.

Сеня как мог быстро последовал ее примеру. Он ожидал получить ожоги, но ими и не пахло. Перед широко распахнутыми глазами наконец-то оказались родные обои в цветочек и розетка. Мягкий утренний свет падал на лицо, а из открытого окна тянуло последождевой озоновой свежестью.

Глава 20

Когда речь заходит о волшебниках, многие представляют седобородых старцев c ветхозаветными посохами. Тех самых, что изучают древние манускрипты, загадочно шепчут какую-то тарабарщину и обрушивают на врагов гром и молнии. Кто-то видит зловещих личностей, скрывающих лица за капюшонами. Эти варят всякую мерзость целиком или по частям в огромных котлах, а полученный продукт используют для темных происков различной степени тяжести, вроде порчи физиономий или злонамеренного лишения жизней. Ну и не забудем о маленьких очкариках, способных летать на вениках и болтать с гадюками.

Дмитрий не был ни первым, ни вторым, ни третьим, хотя и прошел обучение в единственном в мире заведении, где воспитание магов поставили на поток.

В этой Академии было три факультета, гордо именуемых Орденами.

В Белый предлагалось вступить тем, кто, по мнению приемной комиссии, готов был навек избрать путь помощи ближним и дальним. Правда, причины и мотивы такого выбора не всегда были чисты. Случалось, на эту дорогу абитуриентов толкало пуританское воспитание и они становились чопорными сухарями, не имеющими представления об искренней доброте. Нередко в полные инфантильных юношей и девушек ряды просачивались оборотни, гонимые мечтой построить карьеру, пользуясь общей слабохарактерностью. Их чаяния легкой наживы зачастую разбивались о жестокую действительность: среди верхушки Ордена было достаточно тех, кто уже воспользовался этой идеей.

Для Черного Ордена самые каноничными представителями были изгнанные из кланов подземные эльфы — илитиири. Никакой морали, никаких сантиментов, лишь борьба за выживание и стремление к власти и богатству. Но идейных мерзавцев среди черных почти не было, разве что редкие психи. Зато там было полно озлобленных на судьбу бедняков из глухих провинций нагов, которых в мире было так мало, что, в отличие от тех же гоблинов или орков, они не имели серьезного веса в обществе, и обычных балбесов, позарившихся на эфемерную возможность легкой наживы.

Сын владельца пивной на пять столиков святошей не был, но, в силу какой-то врожденной брезгливости, не желал марать руки в крови, пусть и гипотетически. Он выбрал чистилище магического мира — Орден Равновесия, он же Орден Баланса или Серый Орден. Ну или Орден Безразличия, как его величали сами студенты. Из него вышло множество наемников: от сторожей торговых палаток до специалистов по тайным операциям, многие становились профессорами и уважаемыми членами общества, а главное, доисторическая традиция оставляла за серыми магами исключительное право на директорское кресло. Именно там заканчивался полет фантазии и предел мечтаний маленького Мити, наивно полагавшего, что именно в нем находится та самая задница самого могущественного и уважаемого волшебника.

Сам Дима с малолетства был любознательным и общительным, легко сходился со сверстниками, а еще лучше со старшими. Они приносили больше пользы. Знал ценителей похабных шуток, а также кого легко купить лестью или монетой. Денег, впрочем, у него до поры не водилось, но он быстро научился достигать желаемого обходными путями: серия мелких услуг («сбегай на базар и купи мне...», «передай это письмо вон той прекрасной особе…», «слышь, малой, постереги у ворот вон того терема, как зайдет в него такой пузатый мужик, свисти что есть мочи, а я тебе пятак потом…»); несколько обменов, пара нахальных комплиментов — и в результате под подушкой спрятана книга о волшебниках или другая безделушка. Тратить усилия на помощь отцу-одиночке в его обрыгаловке Дима нужным не считал.

Круговорот унижений и нужда превратили папашу из некогда оборотистого дельца в личность настолько ничтожную и трусливую, что многие из его завсегдатаев давно открыли кредит, который непланировали гасить.

Как-то Дима подглядел за ним и, наслушавшись подобострастных заискиваний, спросил, почему бы не нанять волшебника, чтобы вышвырнуть любителей халявы.

Отец вздохнул и отмолчался.

Зато когда Дмитрию стукнуло пятнадцать, папаша внезапно собрал остатки сбережений, влез в долги и отправил парня в Ранаталону навстречу мечте.

Дорога от дома до Академии занимала неделю и шансов проделать этот путь с отцовскими деньгами без приключений был примерно такой же, как у Лестер Сити выиграть чемпионат Англии. Букмекеры приравняли бы их к вероятности высадки инопланетян в центре Москвы или внезапного обнаружения лохнесского чудовища, но, подобно прагматичной команде сеньора Раньери, Дима стал «маленьким паровозиком, который смог». Он не просто сумел сохранить по пути сбор на обучение, зашитый в разных частях штанов, но даже умудрился ловко сэкономить на дороге, насмешив торговцев, плывших через Арсулью к Ранаталоне, скабрезными анекдотами про орка и эльфийку, хотя понятие о том, как те выглядят, имел очень смутное. Мужики на веслах, вытирая слезы смеха, умоляли капитана оставить хулигана на корабле, но Дима четко обозначил цель своего плавания: Академия магии. Зато в обмен на мытье палуб и новые анекдоты ему удалось втрое сбить цену за переправу. Кроме того, моряки охотно кормили его со своего стола.

На другом конце пролива его ждал мир, известный ему лишь по слухам. Сотни, если не тысячи, пришвартованных в порту Ранаталоны судов заставили Диму почувствовать, что он приплыл из глухой деревни в тазу для мытья пола.

Дома на базарной площади он несколько раз встречал небольшие компании гномов, прибывших из-за моря по торговым делам. Разок ему померещились остроконечные уши эльфа, но их обладатель оказался полукровкой — был слишком высок и широк в кости. А тут уже на берегу на него обрушился шквал запахов, языков и наречий. Лесные и ночные эльфы, кентавры и хоббиты были едва заметны в этой пестрой похлебке. Куда больше его поразили плоды любви различных рас и странные лысые существа с полупрозрачной зеленоватой и голубоватой кожей. Это могли быть только морские эльфы, любимые персонажи баек моряков.

Стоя на пристани, Дима сжимал в руке тощую сумку со всеми пожитками и долго не мог сдвинуться с места. Он с восторгом, но слегка растерянно озирался по сторонам, пока на его плечо не легла тяжелая рука. Обернувшись, он увидел обветренное, в красных прожилках лицо капитана корабля, на котором приплыл.

Старик не был склонен к сантиментам, но этот мелкий болтливый гаденыш ему полюбился — заставил вспомнить собственную юность. К тому же сыновья капитана давно сгинули в погоне за солидным кушем, а преклонные года не оставили надежд обзавестись новым наследником. В общем, смеривприщуром выцветших, но еще зорких глаз разношерстную толпу в порту, он произнес что-то вроде:

— Слушай, малой, как там тебя... Дмитрий. Ты, это самое… Может, у меня остаться захочешь? Такой славный матрос из тебя будет, а там, глядишь, походишь по морям, может, и до штурмана у меня дорастешь. Деньгами не обижу, опять же… У тебя-то штаны свалятся, не ровен час.

Пацан одной фразой разбил его надежду:

— Не, дядь Вов, я, еще когда совсем мелкий был, хотел магом стать.

Капитан понял, что уговоры не заставят мальчишку свернуть с намеченной дороги. Он крякнул по-стариковски с досады, достал из кошелька пару золотых монет, повертел в загрубевших мозолистых руках и вручил мальчишке. Затем зычно окрикнул матроса, тащившего мешок с кофе, и когда тот облегченно кинул ношу к его ногам, размотал мешок, деловито жуя трубку. Втянул широкими ноздрями ароматную волну, исходившую от зерен, достал из внутреннего кармана жилета мешочек с завязками, парой ловких движений наполнил, стянул верхушку и вручил несостоявшемуся штурману:

— Я как-то бывал в той школе. Возили кофе директору. Большой он был охотник до него... Может, и сейчас школой правит. Шут их поймешь, этих магов, сколько они свет белый топчут... Если он еще при делах, может, и сойдешься с ним на кофейных зернах. А там, глядишь, и сам до директора дорастешь.

Покончив с подарками, капитан достал из жилета свернутую в трубку карту, деловито расправил и примостил на крышке стоявшей рядом бочки. Пыхнул пару раз трубкой и стал объяснять дорогу, перемещая заскорузлый палец по шершавой поверхности.

— По вот этой улице, ты ее узнаешь по повозкам и народу всякому с тюками, иди до тех пор, пока на горизонте не покажется канал. Там налево повернешь, пройдешь три дома и направо сворачивай. Дальше через мост идешь и на третьем перекрестке сворачиваешь налево, идешь до реки, что побольше первой, пересекаешь ее по мосту и сразу налево. Едва повернешь, увидишь развилку. Там тоже налево. Затем по широкой улице, пока не увидишь сад. Его надо обойти. Жмись к домам, иначе услышишь эльфийское пение и себя забудешь. Сад этот крошечный, сам видишь, — он обвел овальное зеленое пятнышко пожелтевшим от табака ногтем, — но блуждать в нем простой парняга вроде тебя может остаток своих дней. Дальше через канал по мосту, мимо изгороди резной железной, за которой тоже сад, только побольше и с прудами. Там чинуша один знатный живет, лучше не суйся. Он вмиг познакомит тебя с этой твоей магией так, что навсегда охоту связываться с колдунами отобьет. — Он усмехнулся в ответ на живое возмущение, вспыхнувшее в глазах парнишки. — Ладно, ты это… Извини, продолжаем. Дальше прямо все, вдоль реки, пока не увидишь замок. Рыжий такой, в три этажа, с крышей зеленой. Со всех сторон ров. У главного входа, не доходя него, будет забор и две башни на проходной, тоже рыжие. Ты не тушуйся и прямо иди через дозоры, мимо всякого люда. Спроси, как к директору попасть. Лучше всего у тех, кто в белом, если не найдешь, то серых. Черных сторонись. Как пройдешь к директору, подари кофе и скажи, что он от меня. А дальше надейся, что тот трухлявый пень все еще жив и любит кофе. Тот, что я тебе дал, пьют первые богачи и знать эльфийская. В общем, береги его.

Отблагодарить капитаназа столь щедрый подарок Диме было нечем. Он просто протянул капитану свою тощую покрасневшую на солнце руку и, глубоко вдохнув соленый воздух, скорым шагом двинулв указанном направлении. На том и простились.

Он без проблем нашел Академию, одолел вступительный экзамен, на вопрос почтенных старцев о цели обучения честнозаявил, что намеревается занять кресло директора. Его живой и здравствующий обладатель усмехнулся в аккуратную седую бородку.

За несколько лет учебы Дима превратился из тощего доходяги в хитрющегожилистого дельца с аккуратными волосами до плеч. Серый костюм, полагавшийся студентам Ордена Равновесия за счет магии сидел на нем весьма хорошо. Ботинки, прическа, оценки — все как полагается. Красавцем он не был, но девчонкам нравился. Вел себя с ними очень деликатно, понимая серьезность последствий возможных ошибок. Учился в меру усердно, не забывая пестовать свой главный талант: выходить сухим из мелких передряг. В итоге умение ради выгоды найти общий язык с кем угодно создало емурепутацию специалиста по решению щекотливых задач.

В те времена в Академии не было общих правил поведения и наказания, и каждый из преподавателей, кураторов и старост считал своим долгом проявить фантазию. Также путаница была вызвана индивидуальным подходом: одним было запрещено покидать территорию замка, а другим — нет, одни могли заводить отношения и даже семью, а для других устройство личной жизни означало конец карьеры волшебника. В зависимости от курса или Ордена для студента мог быть установлен комендантский час с восьми вечера или с полуночи, а мог быть и не установлен вовсе. Для некоторых учеба состояла из бесконечных промежуточных проверок знаний, а кто-то был предоставлен сам себе до самой сессии.

Неудивительно, что все эти правила постоянно нарушались, а санкции были делом обычным. Самыми банальными были побои. Их Дима не боялся: в детстве в уличных стычках с мальчишками ему не всегда удавалось пустить в ход обаяние. Исправительные работы как смехотворные — типа подмести все полы в кабинете профессора и сварить ему суп, так и довольно мерзкие, вроде ручной чистки туалетов, — тем более не вызывали в нем трепета. Только отчисление действительно страшило этого прощелыгу. Никакого плана Б и, тем более, В у него не было. Все его помыслы были о директорском кресле.

Глядя, как студенты толпами покидали Академию, он стал крайне осторожным.Персонального запретагулять за пределами замка у него не было, но он, на всякий случай, этого не делал и построил свой заработок на том, что обеспечивал стыковку страждущих получить без риска безделицу из города с любителями сыграть ва-банк ради пары звонких монет. На этом поприще его авторитет вырос настолько, что никто и не думал обходиться без посредника, ведь за свои услуги Дима брал весьма умеренную комиссию и обеспечивал полную конфиденциальность предприятия. Так он уже к выпускному курсу скопил приличный капитал и выслал небольшую его часть с надежным гномом отцу, чем привел бедного старика в состояние, близкое к экстазу.

Не забывал он и об учебе. Гением он, может, и не был, но и тупицей его назвать было никак нельзя. Зубрежкой себя не утруждал, предпочитая вникать в суть вещей и мгновенно закреплять знания на практике. Когда же предмет был скучен или не давался с наскока, Дима без проблем находил обходные пути сдачи экзаменов.

В таком состоянии он встретил свое двадцатилетие. Не по годам благоразумный, предпочитающий держаться в тени, не хватающий звезд с неба в учебе, но преисполненный уверенности в сытом будущем. Кресло старика Вальдемара он из виду не упускал, но события не форсировал. Благо директору было хорошо за сотню лет, что для человека и так было далеко за гранью.

Но именно в год совершеннолетия произошло событие, которое внесло сумятицу в его планы. Случилась банальщина: парень влюбился. Крепко влюбился, неожиданно для самого себя. Нет, конечно, в его планах и женитьбе нашлось место, но в достаточно отдаленной перспективе. Это должно было случиться в зрелом возрасте, когда он достигнет главной цели, или, на худой конец, возглавит Орден. Будущая пассия обязана быть значительно моложе, в меру умна, в меру красива и должна души не чаять в своем опытном и мудром супруге. Хорошо, если у нее будут корни среди лесных эльфов. На чистокровную эльфийку он не рассчитывал.

Но у судьбы был иной план.

Глава 21

Однажды скучнейшая лекция по теории магии была прервана появлением новой студентки. Событие не такое уж редкое, но в этот раз именно оно стало причиной краха Диминых планов. Он ощутил такую бурю эмоций, с которой его рациональный разум совладать не мог.

Грациозная обладательница роскошной копны каштановых волос и больших синих глаз из-за слегка вздернутого кончика носа выглядела немного наивной, а ямочки на щеках придавали ей убийственный шарм. Безликий серый костюм не мог скрыть ее яркую внешность, когда она, иронично осматривая рукава пиджака, словно не видела их до этого, вошла в аудиторию и села за первую парту неподалеку.

Обычно это место пустовало, так как близкое расположение преподавательской кафедры мешало сладкому сну, что неизменно вызывали нудные сентенции профессора Эспиранского, прерываемые лишь редкими вопросами законченых ботаников и подлиз вроде Димы, убедившего самого себя в том, что уважает старого сухаря за основательность и последовательность. Но и Диме было непросто добраться до уникальных знаний через монотонную бубнежку о давно забытых техниках чтения, мертвых языках и прочей скукоте. А ведь, по слухам, Эспиранский был не только теоретиком, но никому еще не удавалось заставить старого скрягу освежить лекцию парой примеров.

С появлением новенькой Димины мысли и вовсе отправились на прогулку взявшись за руки и вприпрыжку, оставив хозяина сидеть подперев руками подбородок.

А девушка, будто старому знакомому, лучезарно улыбнулась Игнатию Всеволодовичу. И тот даже ответил ей кривой ухмылкой.

Дальше-больше. Влице старого мага, впервые на Диминой памяти, появились какие-то эмоции. И это была тревога. Он оглянулся по сторонам, пытаясь понять, одного ли его настигло это открытие, но, поскольку с начала лекции прошло уже десять минут, почти все студенты сосредоточились на борьбе со сном.

Очень скоро в воздух энергично взметнулась рука с перстнем в форме совы с двумя крупными сапфирами.

— Игнатий Всеволодович!

— Да, Мина? — отозвался профессор после глубокого вдоха идолгого выдоха.

— Поясните, пожалуйста, для каких целей илитиири использовали заклинание шестиконечной плети? — невинно поинтересовалась девушка.

— Я думаю, ты и сама знаешь … — осторожно попробовал уйти от ответа профессор.

— Возможно, но мне бы хотелось убедиться в этом наверняка. Ну пожалуйста, — протяжно взмолилась девушка, распахнув синие глаза, по яркости не уступавшие камням на перстне.

Повисшая пауза выдернула нескольких студентов из объятий дрёмы. Они былисоучастниками многих тщетных попыток сломать устоявшийся порядок вещей, а Мина нарушила его как минимум тем, что была услышана.

Они с возрастающим любопытством стали поглядывать то на выскочку, то на Эспиранского.

Игнатий Всеволодович с удивлением обнаружил такое пристальное внимание к своей персоне, какого не случалось со времен егомолодости, когда он был полон желания передавать свои, тогда еще не столь обширные, знания будущим конкурентам по ремеслу. Каждая секунда задержки добавляла слушателей, и вот уже вся аудитория, включая безнадежных лентяев, смотрела на него. Шанспроигнорировать вопрос не потеряв лица был упущен. Тогда он снова вдохнул побольше затхлого воздуха впалой грудью человека, проведшего десятки лет в библиотеке, и начал говорить.

И его слабый сухой голос преобразился до неузнаваемости, а во взоресверкнул азарт. Он вещал все более и более увлеченно, замирал, жестикулировал и в итоге так увлекся, что озарил аудиторию взмахом огненной шестихвостной плети, издавшей звук, подобный громовому раскату.

В аудитории вновь повисла тишина, на этот раз благоговейная, но ее тут же разорвали бурные аплодисменты. Студенты по-новому смотрели на раскрасневшегося, словно юноша, Эспиранского, и только Дима не мог оторваться от улыбающейся и аплодирующей громче всех Мины.

Вечером того же дня он пил кофе в гостиной Ордена. Кофе был одним из немногих ритуалов, которые Дима не доверял магии. Он самолично засыпал в потемневшую от времени и многих литров напитка джезву четко выверенную порцию перемолотых своими руками зерен, наливал воды из питьевого фонтана, расположенного неподалеку от спальни, добавлял щепотку специй и терпеливо медитировал, вдыхая бодрящий и пряный аромат, пока не приходила пора переселить кофе в кружку. В первый месяц учебы напиток не раз сбегал от погрузившегося в раздумья мага, но вскоре он приноровился интуитивно определять момент для выхода из состояния, близкого к трансу, навеянного видом огня и пузатой посудины с полуголыми девицами на медных боках.

Но в тот вечер ни огонь, ни кофе не могли восстановить в его голове порядок. Он долго прислушивался к внутренним ощущениям и понял, что так легко выкинуть девушку из головы не получится. Значит, стоило узнать о ней побольше, возможно, более пристальный взгляд сведет на нет его навязчивые мысли.

Он забросил всё, в том числе и самые выгодные дела и стализучать информацию об объекте страсти.

В Академии умели и любили глумиться над жертвами «сердечной хвори» и потому, погружаясь в прошлое Мины, он не без оснований опасался пристального внимания. Пришлось воздержаться от помощи деловых партнеров и положиться исключительно на свои силы.

Для сбора нужных сплетен он решил воспользоваться оборотной магией, в которой неплохо поднаторел на факультативах нового директора Даниила Темникова.

С одеждой все было просто: пиджак «пофигиста» в Академии сам по себе был лучшей маскировкой. Хуже дела обстояли с обувью. Его башмаки, одни на все случаи жизни, были уникальными. Сколько раз они подвергались ремонту, Дима и сам не помнил. В первый год они были ужасно велики, и кто-то из студентов Белого Ордена сжалился и уменьшил их, а позднее уже сам Дима многократно увеличивал, подгоняя по ноге.После памятного урока Эспиранского штиблеты многократно изменили не только размер, но и цвет, и даже форму подошвы. Раньше ему подобные меры предосторожности показались бы параноидальными, носейчас,когда для него лишь он сам и Мина имели резкие очертания, а все прочее было мутным пятном где-то вдали, он страшно боялся попасться именно на этой детали.

Очень скоро наблюдения привели его к неожиданному открытию: девушка была довольно знаменита. Чудо, что их пути не пересекались раньше, ведь он полагал, что в Академии знает каждую блоху, представляющую собой хоть какой-то интерес.

Об аналитическом и синтетическом мышлении Дима не знал, но способен был по обрывкам собрать вполне правдоподобную и убедительную картину. Для этого ему пришлось выучить не самое легкое заклинание «волчье ухо», позволявшее, сидя в собственной спальне на втором этаже, слышать мышиную возню в подвале. Прием оказался не из приятных: через пару минут после началажуткая какофония начинала разрывать голову на части. Ему пришлось потратить немало пыточных сеансов, чтобы научиться выделять отдельные слова и фразы, прежде чем приступить к подслушиванию осознанному.

Долгое время ежевечерние бдения были напрасными, но однажды до него долетел обрывок разговора между прежним главой Белого Ордена Светловским и одним из студентов, который посетовал, что восстановленная после отчисления особа не спешит почтить вниманием старых друзей. «Должно быть, воздыхатель, конкурент, то есть», — поморщился Дима. И тут его осенило. В голове всплыла полузабытая и прошедшая через десяток пересказов история.

Глава 22

В середине прошлого года некая девушка из святош по пути из библиотеки в спальню столкнулась с группой студентов в черном, которые тащили что-то в большом мешке. Ситуация не располагала к конфликтам и она собралась тихонько проскользнуть мимо, но тут мешок зашевелился: похоже, очнувшийся от поверхностно наложенного заклятья пленник попытался освободиться.

Один из темных выругался и гаркнул заклинание, способное обездвижить жертву на пару минут или навсегда, в зависимости от силы и концентрации мага. Сделав это, он заметил, что в предзакатный час кроме четверых товарищей и жертвы во внутреннем дворе оказалась еще и девица из Ордена святош.

Черные попробовали уладить вопрос дипломатическим путем — они и так рисковали своими местами в Академии из-за ночной прогулки, и стычка была им не на руку. Двое из них в мгновение ока переместились к девушке и принялись вещать о пользе выборочной потери памяти. Говорили вроде бы не грубо, дажепроникновенно, но дали понять, что если занятия в библиотеке не в меру укрепили ее умственные способности, то они с радостью помогут расстаться с некоторыми воспоминаниями.

Бледная, но решительная Мина, дрожа от макушки до босых пяток, предательски дрогнувшим голосом поинтересовалась у этой парочки, кого они тащат в мешке. Предложение не соваться в чужие дела ее не устроило и, стряхнув оцепенение, она схватила парламентеров за бока и обездвижила болезненным заклинанием.

Те изогнулись в судорогах и завалились на землю.

Пока они падали, Мина успела испугаться, что перестаралась, но проверять состояние времени не было: оставшиеся подельники бросили мешок и начали неуверенную подготовку к бою. Они мялись, размышляя, стоит ли закапывать себя еще глубже, но Мина сама дала им повод — сотворила из воздуха магический щит.

То, что жертва очнулась от паралича, намекало на их безалаберность и давало надежду одной из лучших студенток Белого Ордена. Сумей они толково распорядиться численным перевесом, дела ее были бы плохи, но они бездумно восприняли свою численность как безусловный залог успеха и не озаботились защитными заклинаниями, беспечно рассчитывая отбить атаки девчонки.

Она сполна воспользовалась их разгильдяйством: оценила расположение противников, рельеф местности и применила целую комбинацию заклинаний. Вызвала маленькое локальное землетрясение, затем окончательно сбила с ног шатающихся противников мощным порывом ветра, а после этого спеленала ветвями окрестных деревьев. На все это у нее ушло не больше пяти секунд, преподаватель магии природы, узнав о случившемся, посчитал, что не зря получает свое жалование.

А помог озарить славой этот подвиг помощник тогда еще будущего директора Даниила Темникова. Этот весьма неглупый, но чудовищно брюзгливый юноша с копной темных всклокоченных волос следил за лунным циклом в одной из двух замковых башен, поминутно вздыхал трагически и вполголоса костерил патрона за бессонную ночь. Вспышки заставили его изменить предмет исследований — Луна ведь никуда не денется, а во дворе явно происходит что-то интересное. Торжество исторического антагониста и освобождение из мешка представителя мелкого магического народца низшего ранга, мушмура, он решил обратить в свою пользу и поспешил к Темникову в надежде отделаться от нудной работы в награду за любопытную новость.

Ничего не подозревающая Мина помогла существу, похожему одновременно на крысу и поросенка, покинуть территорию Академии и лишь потом направилась в спальню. Заклинание «поступь ветра» позволило ей проскользнуть в крыло Белого Ордена незамеченной, а уж там она, осознав наконец, что страшно устала, ослабила концентрацию и снова осчастливила мир своей красотой.

И зрители нашлись. Часбыл поздний, нов гостиной горел камин, а возле него грел кости легендарный маг-долгожитель, директор Академии Вальдемар в окружении Темникова, Светловского и нескольких доверенных преподавателей.

Увидев столь представительное собрание, Мина попыталась опять податься в невидимки, чтобы проскочить в спальню, но за спиной раздалось сдержанное покашливание, а следом смутно знакомый усталый голос:

— Мы ждем вас, юная леди, подойдите, поближе, будьте любезны.

Кураж, который сопутствовал ей весь вечер, испарился, а грудь сдавило от дурного предчувствия.

За десять шагов до каминакомната вдруг наполнилась треском огня и поленьев: кто-то из могущественной компании сотворилвокруг звуковой барьер.Попав внутрь него, она услышала, как ее многолетний покровитель и глава Белого Ордена Иван Иванович Светловский убеждает директора не применять к ней суровых мер. С другой стороны руководитель Черного Ордена Даниил Темников, которому слухи прочили директорское кресло в ближайшие годы, тактично намекал на вредные последствия потакания нарушителям правил и исключений для лучших студенток. Скорее всего, его не беспокоила победа исторического соперника в студенческой дуэли, да и лично к Мине он, возможно, даже симпатиючувствовал, но соблазн проверить границы собственного влияния был слишком велик, так что сорокатрехлетний сын изгнанной из клана ночной эльфийки и неизвестного человека с выражением искренней печали в голосе высказался о необходимости отчисления. И на беду Мины этот полуэльф, хоть и считался почти юношей по меркам остальных профессоров, оказался куда влиятельнее шумного, неопрятного и косноязычного Ивана Ивановича.

В те времена давно остыли пепелища после магических войн, революций орков, борьбы за независимость гоблинов и геноцида драконов, и Темников былчерным магом совершенно нового вида. Он обладал невероятно притягательной наружностью: правильные черты лица, унаследованные от детей подземелий бесцветные волосысплетены в аккуратный пучок, уши слегка острятся, а изысканный френч с брошью в виде хищного цветка сидит, как вторая кожа. Только холодные серые глаза могли вызвать беспокойство, но они имели замечательное свойство становиться зелеными и казаться окружающим веселыми и добродушными. Магистр Черного Ордена не применял телесных наказаний, был справедлив, обстоятелен, но при этом ироничен, весел и обладал каким-то врожденным даром убеждения. Этот дар был столь силен, что использование магии для расположения к себе нужного человека становилось излишним. Помогал этот талант и вобучении студентов: его лекции и практикумы затягивали с головой всех студентов без исключения. От чокнутых зубрил до самых безнадежных лентяев.

Неудивительно, что на егофоне Светловский выглядел выжившим из ума стариком. Белый маг был немногим моложе Вальдемара, так давно разменявшего полтора века, что никто, кроме него самого, точно не знал, сколько же ему лет. Толстый, одышливый и дурно пахнущий Иван Иванович мог, вспылив, выпороть студента, не разобравшись в причинах проступка, и уже пару десятилетий как стал настолько рассеян и непоследователен, что фактически Орденом руководил его помощник, обходительный молодой человек с совиным носом и большими глазами навыкате. Светловский отечески называл его Васей,не беря во внимание то, что парня звали Алексеем.

Но при всем этом Иван Иванович, как никто другой, умел заметить искру в самом заурядном существе и раздуть ее, наполняя мир светом и теплом, а на Мину он возлагал особенные надежды и помогал чем мог: пускал в обсерваторию после полуночи, находил редкие книги и компоненты для зелий... В общем, одно только предложение отчислить ее довело бедного старика до истерического припадка.

Полуэльф уклонился от полемики, сопровождаемой визгливыми криками и брызганием слюной. Преисполненный достоинства, он развел руками и посмотрел на директора.

А Вальдемар, достигнув возраста зрелого гнома, юного эльфа, пожилого хоббита и давно мертвого человека, давно похоронил дажеправнуков, и все его существование в последние годы текло как-то по инерции. Снаружи он выглядел крепким мужчиной шестидесяти лет с безупречно уложенной седой шевелюрой и щегольской бородкой, но внутри прогорел и уже бы закончил свой путь, вот только достойной смены все не было. Не один десяток лет директор искал преемника. Отчаяние заставило пригласить лесных эльфов возглавить Академию на время, пока не найдется подходящий кандидат, но те от помощи вежливо уклонились. Когда он совсем потерял надежду пристроить дело своей жизни в надежные руки, на горизонте появился Даниил Темников.

К Светловскому же директор относился как к старому товарищу. Он десятки лет прощал ему все чудачества и в иной ситуации без раздумий ограничил бы наказание Мины символическими мерами,однако в этот раз выбор оказался настолько сложным, что впервые за все годы правления он решил обсудить наказание студентки со всеми педагогами.

Даниил сдержанно восхитился его мудростью, а Иван Иванович принялся поносить Вальдемара базарной бранью.

Утром преподавателей разбудили раньше обычного, но причина собрания уже была им известна. Светловский полночи воспламенял речами заспанных, но лояльных подчиненных, а Темников разослал записки своим и отправился на обход тех, кому предстояло определить исход ситуации, — серых магов. Он давно успел изучить их повадки и знал, кто в этот час спит, кто пьянствует, а кто бесцельно бродит по кабинету, проклиная старческую бессонницу. Для каждого был заготовлен ключик: сонный порошок, бутылка в меру дорогого породистого вина или душевная беседа. Но и этого не вполне хватило, чтобы убедить патологически нейтральных магов в том, что студенческая разборка вообще достойна их внимания.

Особенное раздражение ночной визит вызвал у ближайшего соратника Вальдемара, профессора боевой магии Дюбеля. Федор Николаевич с собственным братом-то не ладил из-за ненависти к подковерной возне, которой изобиловала жизнь ювелирного магната, и предложение отдать голос в пользу отчисления студентки чужого Ордена не нашло понимания у прямолинейного гнома. Если остальные маги хотя бы выслушали Темникова, тоэтот, спустя несколько минут после начала беседы, бестактно прервал ее и удалился в спальню.

И вот, недовольно почесываясь и ворча про кофе и завтрак, вся верхушка Академиивстретилась в директорском кабинете.

Совещания у Вальдемара в последние годы стали редкостью — главы Орденов со своими помощниками прекрасно справлялись с текущими делами самостоятельно ипотому с непривычки нервно ерзали на стульях. Когда последний из вошедших профессоров громогласно чихнул от скопившейся в кабинете пыли, Даниил самолично и без тени позерства очистил воздух и отодвинул для него стул, приглашая присесть.

Пока не вошел директор, Светловскийдаже попробовал подкупить оппонента каким-то ценным артефактом, на что тот страшно оскорбился. Притворно, разумеется, но пришедшие поверили и взялись унимать белого мага.

Двое союзников Темникова получили инструкции требовать максимальных санкций и ждали развития событий. Они были старше него, но проиграли выскочке конкуренцию за пост главы Ордена. Злобу, как полагается, затаили, но тот был так силен, что после нескольких провалившихся попыток его устранить маги сдались и согласились довольствоваться почетной старостью: читать лекции, представлять Орден там, где полуэльф не считал необходимым участвовать лично, и заниматься наукой. Последнее стремление Даниил поощрял щедро: ангажировал лучшие аудитории, добывал редкую научную литературу и удвоил жалование.

Ночной митинг Ивана Ивановича прошел даром. Из всего Ордена на совещание позвали только его самого и Васю-Лешу. Первый страшно буйствовал по этому поводу, а второй его усмирял.

«Пофигисты» не успели пообщаться до совещания, и все, кроме Дюбеля, беспокойно ерзали, силясь прочесть расклад по лицам коллег. Каждый предчувствовал скорые перемены, но никто не мог угадать, какие именно.

Вальдемар появился через люк в потолке, который вел к его личной обсерватории. Сначала с потолка обрушился луч света, затем из пола, словно гигантское каменное растение, проросла винтовая лестница, по ней и спустился старый франт в серой тройке с пуговицами из драконьих костей. Судя по его энергичной походке, конфликт старого друга и будущего сменщика вывел его из летаргического состояния, пусть и весьма болезненным способом.

Он молча занял место в середине стола — символ равенства директора с верхушкой академии. И некоторое время собирался с мыслями. Никто кроме птиц за окном не смел мешать думать самому старому человеку в мире…

— Уважаемые коллеги, вы, несомненно, осведомлены, по какому поводу я вас созвал, — говорил он медленно, но отчетливо. Чеканил каждое слово. — Уверен, многие удивлены тем, что директор не в состоянии самостоятельно принять решение в такой тривиальной ситуации. Как раз в этом и заключается главная, настоящая причина нашей встречи.

За окном верещали виверны и морские ящеры, а в кабинете пыхтел и утирал пот со лба Светловский, стулья скрипели под напряженно застывшими профессорами. Только Темников непринужденно маскировал внимание будничной, слегка небрежной позой.

— Итак, впервые за долгие годы эмоции мешают мне выполнить свой долг, а это значит, что время моего правления подошло к концу.

— Струсил!? Сбежать захотел!? — едва не задохнулся от возмущения Светловский. Василий-Алексей принялся его успокаивать, но мэтр не желал успокаиваться. Он принялся выкрикивать бессвязные оскорбления в адрес Вальдемара и Темникова, обвинять их в сговоре, жестокости и еще многих грехах.

Устав от криков и сумятицы, директор слегка поморщился и временно лишил его голоса.

— Но прежде, чем покинуть этот кабинет и оставить судьбу девочки на ваш общий суд, — продолжил он, подчеркнув слово «общий», — я сделаю несколько распоряжений. В конце концов, Академия — это дело, которому я посвятил всю жизнь, и негоже оставлять ее без преемника.

Серые маги переглянулись. Позиции директора казались незыблемыми настолько, что никто из них никогда не помышлял занять его кабинет.

— Федор Николаевич, голубчик, — обратился он к Дюбелю, — прошу Вас возглавить Орден.

Тот коротко кивнул, пряча за молчанием нахлынувшие эмоции. Коллеги принялись поздравлять его, но Вальдемар дал понять, что еще не закончил.

— А этот кабинет, вместе с его содержимым, за исключением нескольких вещиц сентиментального свойства, перейдет в распоряжение Даниила. Полагаю, Академии нужен молодой и энергичный руководитель. Попрошу всех поприветствовать нового директора.

Раздались разношерстные аплодисменты, от подобострастных до сухих и сдержанных. Искренне хлопал в сухие ладони только сам Вальдемар.

— Кабинет Ваш, Даниил, но не забывайте, что судьба девочки в руках всех здесь присутствующих. Приступайте, а я, с вашего позволения, останусь в качестве наблюдателя.

— Безусловно, Вальдемар Львович, — с достоинством произнес Темников. — Господа, мы поступим таким образом: первоначально голосуем за или против наказания, затем, если большинство посчитает юную особу виновной, я сам назначу наказание.

Судьба Мины решилась очень быстро. Никто, кроме Светловского, не рискнул перечить полуэльфу, лишь новый глава Серого Ордена воздержался от голосования. Новый директор тут же объявил об отчислении девушки и вежливо предложил собравшимся оставить Вальдемара в одиночестве, говоря так, будто тот не ушел в отставку.

Старый маг воспринял этот жест с благодарностью и попросил его немного задержаться.

Они провели наедине не меньше часа, а когда закончили, Даниил Темников, полукровка, не знавший отца, занял привычное место за преподавательской кафедрой. По его настоянию участники совещания сохранили в тайне новость о смене руководства до конца учебного года, а исчезновение Мины замяли — ее сокурсникам было объявлено, что она взяла академический отпуск по семейным обстоятельствам.

С наступлением сессии и каникул даже многочисленные поклонники о ней позабыли.

Глава 23

Студенты по-разному распоряжались временной передышкой в учебе: кто-то уезжал к родителям, кто-то искал подработку. Были и уникумы, продолжавшие торчать в библиотеке и обсерватории.

Дима возвращаться в отчий дом не желал. Дорога стоила кругленькую сумму и такая трата не входила в его планы, не говоря уже о том, что видеть скорбь и нищету ему совершенно не хотелось. Но об отце он не забывал: если грамотно провернуть дело, за его обрыгаловку можно выручить неплохой куш, так что папаша должен помнить, кто из его выводка наиболее достоин наследства. В общем, он предложил себя в качестве помощника новому главе Ордена Федору Николаевичу и отделался от поездки на малую родину парой лишних писем, где писал о необходимости закрыть долги по учебе и нехватке средств на дорогу.

В первые годы учебы Диме приходилось проводить каникулы за чисткой котлов и вольеров с живностью и натиранием мастикой паркетов замка. Чтобы упростить эту задачу, он за несколько вечеров освоил заклинания, которыми многие маги брезговали, оставляя их на долю неудачников, готовых делать деньги из экскрементов. Его же наличие такого рода знаний не смущало. С головокружительной скоростью покончив с работой, он прятал в небольшой сундук очередные монеты и отправлялся шататься по Ранаталоне.

Вскоре его прозорливость оценил будущий глава Ордена Дюбель. Сперва он предложил Диме подменить на время каникул укатившего в Нурию повара. Задачка была с подвохом: оставшиеся в Академии преподаватели в большинстве своем были привередливы и придерживались строго определенных диет. Но Дима не сплоховал. За неделю до сессии он выделить пару дней и ночей на изучение прихотей старых пердунов и книг по кулинарной магии. Соседи подумали, что он с ума сошел от учебы, но, отведав его дегустационный сет, прониклись уважением к этому внезапному увлечению. До лучших волшебников-кулинаров, конечно, было далеко, но вернувшийся из отпуска повар получил массу хвалебных отзывов о работе сменщика и поглядывал на него с плохо скрываемой неприязнью.

Благодаря этому перед последним учебным годом Дима эволюционировал в личного помощника Дюбеля — ближайшее из доступных мест, подходящих, чтобы пропитаться духом директорской работы, войти в курс дела, примелькаться в глазах нужных лиц и так далее. Нет, в первую очередь он, конечно, попробовал устроиться помощником к Вальдемару, но тот жил затворником и помощников не брал. Не помог даже кофе, а его директор действительно любил. Подарок моряка он принял благосклонно, но тот мимолетный успех Диме развить не удалось. Зато он сам научился прекрасно кофеварить и не заметил, как крепко пристрастился к темной ароматной жидкости.

Потеряв надежду найти путь к сердцу директора действующего, он переключился на того, кто казался наиболее вероятным его сменщиком — ревностного поборника чистой науки и противника подковерной возни, известного среди студентов под прозвищем Молчун. Обаять Федора Николаевича было не проще, чем петь серенады верстовому столбу, но он, в отличие от Легендарного, хотя бы регулярно вел лекции и семинары.

Похвастаться выдающимися успехами в его предмете, боевой магии, Дима не мог, но компенсировал отсутствие таланта самоотдачей и всего два года спустя после первой попытки проскользнул сквозь это игольное ушко: получил работу более почетную, чем уборка навоза и жарка драконьих яиц. Да и то случай помог — именно в тот год Федор Николаевич в очередной раз повздорил со старшим братом, и, вместо того чтобы провести отпуск с родней, остался в Академии. Чтобы занять освободившееся время, он решил подтянуть собственный уровень мастерства, для чего ему и понадобился помощник. А тут Дима подвернулся.

Пока маменькины сынки, заказчики его мелких шалостей, отбыли на родительские виллы и палаццо, он так самозабвенно погрузился в науку, что забыл о своей главной цели. Мечте, то есть. Днем он искал для Молчуна в библиотеке научные труды, заклинания, рецепты зелий, что-то полностью выписывал в блокнот, где-то делал пометки о книгах, интересных ему самому, разжигал жаровню, кипятил пробирки, а когда получал вольную, изучал прежние находки.

Накануне последнего учебного года Федор Николаевич приятно удивил своего помощника двойным жалованием, но еще более удивительными были обстоятельства его выплаты.

Началось все с привычной летучей записки, которая, долетев облаком, превратилась в бумажку с приглашением зайти в кабинет и тут же растворилась.

Дима не завел привычки испытывать терпение гнома и вскоре встал в дверях кабинета боевого мага, ожидая поручения, но Федор Николаевич велел ему зайти и присесть. Заинтригованный, Дима опустился в одно из кресел возле рабочего стола, заваленного горами свитков и книг, отметив про себя необычное душевное состояние патрона: беспорядок на столе этого перфекциониста был гостем неожиданным. Но дальше — больше.

Молчун был пьян. Рассеянным жестом он заставил вино из бутылки на столе наполнить бокал и направил его в руки изумленного подопечного. Движения боевого мага при этом были непривычно дергаными, что отразилось и на результате заклинания.

Дима поймал бокал, не позволив напитку расплескаться, тайком понюхал и осторожно отпил.

За свои проделки он частенько получал жидкий гонорар. Одни бутылки продал, другие пошли в ход на вечеринках, которые он проводил для полезных знакомых, а какие-то продолжили путь по рукам в качестве разменной монеты. Сам он пил редко и всегда за чужой счет.

Вино Молчуна отличалось от всего, что ему доводилось пробовать раньше. Он не мог сообразить, в чем была разница, и просто взгрустнул — оставшиеся у него бутылки в одночасье утратили гастрономическую ценность. Размышляя об этом, он не сразу понял, что Федор Николаевич смотрит на него помутневшим взором.

— Да, этот прекрасный напиток заставляет забыть о многом… — произнес гном мечтательно, — оставь бутылку себе.

— Огромное спасибо, профессор! — искренне обрадовался Дима.

— На здоровье, мой мальчик…

Диме стало не по себе — растерянность и задушевные беседы не были характерны для суховатого и педантичного во всем, от организации рабочего пространства до словесных формулировок, Молчуна.

Но долго ломать голову над причинами не пришлось.

— Вальдемар ушел от нас, — серый маг выдавил из себя первую фразу.

За ней последовал длинный монолог, в ходе которого гном вспоминал знакомство с ушедшим в отставку директором, годы, когда учился у него, будучи студентом, и годы, когда учился уже в качестве коллеги. Это повествование из относительно связного стремительно перетекло в сбивчивое и эмоциональное русло. Глаза Молчуна заблестели от едва сдерживаемых слез.

Дима изумленно наблюдал, как новоявленный глава Ордена Равновесия-Безразличия возбужденно жестикулировал, с трудом балансируя на качающемся стуле. Все, что ему оставалось, это участливо кивать. Когда профессор уснул с бокалом в одной руке и каким-то свитком в другой, Дима справедливо счел свой долг исповедника перевыполненным и сам отправился на ночлег.

За окном была глубокая ночь, по крыше и стеклам барабанил дождь, но он нарочно решил пройтись через внутренний двор, чтобы прояснить захмелевший от вина разум. Возле бронзового изваяния первого директора он остановился и принялся фильтровать полезную информацию из внезапного речевого потока пьяного мастера.

Казавшийся вечным, Вальдемар ушел в отставку. Эта новость была столь эпохальна, что нарушение традиции отдавать кабинет выходцу из Серого Ордена на ее фоне терялось. Но для Димы, который сделал на нее ставку еще в детстве, это было неприятным тычком от Мироздания.

«Похоже, традиции, даже если им сотни лет, могут быть пересмотрены, — размышлял он, — иначе старина Молчун пил бы по другому поводу и в другой компании».

Новым директором стал Даниил Темников. Что это означало лично для Димы? Что он поставил не на того скакуна. Но кто бы мог подумать…

Он принялся разбирать по полочкам свои знания о новом директоре.

Потомок ночных эльфов не похож ни на кого из известных ему черных магов. Тщеславен, конечно, как и любой действительно сильный волшебник. Ископаемые вроде Вальдемара и Светловского, живущие по своими неведомым законам эльфы или Молчун не в счет. При этом не заносчив, охотно делится знаниями и легко завоевывает преданных поклонников.

Большой любитель всевозможных кружков и обществ, многие из которых посещал и сам Дима. Например, краткий курс кулинарной магии опосредованно помог ему проложить тропинку к Молчуну. На факультативе по трансформации внешности не лишенный самоиронии потомок убийц и жертвопоклонников доводил присутствующих до колик, меняя свой изящный нос на свиной пятак, а остроконечные уши на ослиные. Зоологию из обязательной программы вывели, но Даниил и на нее находил время. Пожалуй, именно она была его самой яркой страстью. И тут его было несложно понять: кого могут оставить равнодушными твари вроде инферналей или саблезубых росомах со среднего слона величиной? Уж точно не студентов Темникова. В том числе исконно темные материи,например, некрология, в его изложении выглядели столь безобидно, что и святоши не чурались ее посещать.

Как-то раз будущий директор впечатлил студентов, притащив в Академию вампира. Где он достал эту мерзость, осталось загадкой, как и дальнейшая судьба упыря. Коротенькая секретная демонстрация заставила большинство студентов и профессоров пожертвовать обеденным перерывом, но оно того стоило. Пускай упырь был крайне изможден, но его глаза с пожелтевшими белками и кровоподтеками еще долго снились в кошмарах особо впечатлительным зрителям. Многие после того дня стали запирать двери спален и ставить ловушки в страхе, что «питомец» Темникова сбежит и отправится на поиски пропитания.

В итоге Димазаключил, что Академию ждет величие и процветание, а его собственную мечту — крах. Новый директор молод, энергичен и наполовину илитиири.То есть его кровь — редкая мешанина. Нет никаких шансов предугадать ее свойства. Следовало опасаться, что долголетием он пойдет в мамашу, которая, к слову, почти наверняка могла передать ему еще и врожденную предрасположенность к магии с умением плести интриги в придачу. Не зря же подземные головорезы веками поклонялись паучьей богине.

Сворачивать с намеченного пути Дима не собирался, но в ближайшие годы рассчитывать на успех мероприятия не приходилось. О поводе для самоотвода Вальдемара он тогда забыл, сочтя его несущественным.

Глава 24

В крыле пофигистов Мина облюбовала верхнюю койку в одной из самых больших и густонаселенных спален. Так близко к потолку, что, сидя с учебником в руках, она касалась его макушкой, а взбираться в это гнездо приходилось по лестнице мимо восьми уровней этажерки, державшейся на чарах, чудом не развеявшихся со смертью автора.

Соседние вершины пустовали, и, вопреки былой привычке ко всеобщему вниманию, ее это радовало. Правда, вскоре карабкаться мимо чужих гнездовий ей надоело и она за пару недель освоила левитацию. Чтобы не привлекать внимание отработкой сложного приема, практиковалась ночью. Пару раз приложилась головой о потолок, а однажды чуть не покалечилась, комично уцепившись руками за край койки на седьмом этаже. Просить о помощи было некого: спавшая в ней девица выпила лошадиную дозу снотворного и не проснулась бы и от ударов орочьего барабана. Но, к счастью, обошлось.

Получив возможность восстановиться со сменой Ордена, Мина надеялась тихонько закончить учебу, а после поквитаться с остроухим узурпатором директорского кабинета, отстранившего от руководства Орденом Ивана Ивановича. Простить такое она не могла, невзирая на то, что белый маг сохранил должность преподавателя и окончательно освободился от постылой бумажной волокиты.

Уход Вальдемара тоже ее подначивал, и то, что здесь его желания с интересами Темникова совпали, ее не смущало. В ее жизни, до того несколько сумбурной, появился настоящий Смысл.

***

Застенчивость среди Диминых недостатков ранее не числилась, поэтому появление этого качества стало для него серьезным испытанием. Его предыдущие романы были скоротечны. Они проносились по касательной, не успевая как-то изменить или хотя бы всколыхнуть его сущность. Просто коротенькие эссе на одну ночь, надежно укрытые в ящике стола — конфиденциальность была главным условием тех, кто помогал ему постигать азы любовных утех. Никаких препятствий на этом пути ему не встретилось и спотыкаться тоже не доводилось.

Не мудрено, что каждая деталь собственного облика и биографии вдруг показалась ему ничтожной, от низкого происхождения до худощавого телосложения. Он мучился от этого и вместе с тем чувствовал неведомое ранее необъяснимое счастье, самые сильные в жизни чувства, которые разрывали его изнутри. Но чем сильнее эти чувства рвались наружу, тем сильнее Дима замыкался в себе. Он стал избегать под разными предлогами встреч с приятелями, информаторами и потенциальными клиентами.Чувствовал себя ужасно уязвимым и содрогался от мысли о дне, когда его тайна всплывет на поверхность.

Знакомство их состоялось внезапно. С тех пор как крыша отправилась в долгое путешествие по наклонной, Дима не раз рисовал в голове упоительные картины, где он в костюме известной и почитаемой гильдии волшебников, сверкая начищенными сапогами, небрежно и как бы неохотно приглашает Мину прокатиться на собственном паруснике. За этим полотнищем следовало другое. На нем они любовались звездами и видом друг друга без одежды. Были там и более пикантные картины, куда ж без них. Но вот с материализацией этих грез вышла неувязочка — дажеполгода спустя после памятного урока ему не хватало духу с ней заговорить.

Навязчивая мания не только не прошла, но достигла апогея. Он узнал о ней все, что мог: любимые блюда, цветы, предметы, досконально изучил все привычки, но стало лишь хуже. Девушка оказалась прямо-таки стерильно правильной. Такую не покорить ни скабрезным анекдотом и сальными шуточками, ни банальными комплиментами про сапфировые глаза... Нужно было что-то экстраординарное, чтобы выделиться среди ватаги ее воздыхателей, но качества, что он в себе доселе пестовал, для этой цели не годились.

Все это вылилось в проблемы со сном и зубодробительную меланхолию.

Так вот, в один безрадостный выходной Дима вяло жевал гренок в гостиной Ордена, по привычке запивая его кофе. Перед ним был учебник по трансформации неодушевленных предметов, в который он то и дело рассеянно поглядывал, с трудом вникая в содержание.

И в этот момент в зале появилась она.

Сердце Димы ивозомнило себя скакуном, но при этом ему удалось сохранить скучающий и отстраненный вид. Боковым зрением он попытался определить, куда она идет. А она шла прямо к нему. И очень уверенно.

— Слышала, что ты самый ловкий пройдоха во всех трех Орденах, — заявила она, словно они беседовали всего полчаса назад.

Слишком громко для потенциального клиента, хорошо, что в гостиной не было никого кроме них.

От удивления Дима поперхнулся гренком, но прокашлявшись, продолжил демонстративно скучать.

— Чем могу быть полезен?

— Мне нужно вывести одного мерзавца на чистую воду.

— Всего одного? Пожалуй, смена Ордена пошла тебе на пользу. Я считал, святоши более радикальны в своих устремлениях. — Он нарочно растягивал каждое слово, всем своим видом выражая лень и пренебрежение.

— Так ты поможешь мне или нет? — Она, в свою очередь, отыграла партию раздражения, но Дима как опытный лгун распознал, что за ним кроется: он был нужен ей, возможно, был единственной надеждой.

— Любопытно, и кто же это? — он углубился взглядом в книгу, но буквы расплывались перед глазами.

— Скажу только если согласишься, — запальчиво бросила она.

Жест отчаяния — подумал Дима.

— И почему я должен согласиться? Вдруг речь идет о Темникове? — усмехнулся он и тут же укорил себя за это.

— А как я могу быть уверена, что ты не проболтаешься, если струсишь? — выпалила она в ответ, но перед этим слегка вздрогнула, будто предположение попало в цель.

И Дима это заметил. Во рту разом пересохло, а желудок скрутило от дурного предчувствия. Он попался и прекрасно понимал это. Ради нее он готов был забраться в пещеру вирмов голышом, если потребовала бы ситуация. Собрав остатки цинизма в кулак, он поинтересовался осипшим голосом:

— А что я получу взамен?

К этому вопросу она явно была готова: обхватила его шею тонкими пальцами, запустив волну мурашек по телу бедняги, а после, наклонившись, поцеловала. Скромно, но ему этого почему-то хватило. Наступил полный паралич воли.

Глава 25

Директор Академии магии беззаботно прогуливался по Ранаталоне утром выходного дня, а Дима следовал за ним тенью и на чем свет стоит костерил собственную бесхребетность. Но отступить от данного слова не мог. Он, конечно, был плутом, но плутом последовательным и верным своему слову. К тому же, его самого охватил настоящий охотничий азарт.

Четкой задачи у него не было. Для начала нужно было просто узнать как можно больше о новом директоре, так что полученные сведения в будущем должны были пригодиться и самому Диме.

В первый же вечер он попытался прослушать его кабинет «волчьим ухом», но доступного всем профессорам и отдельнымстудентам заклинания оказалось недостаточно: его встретило корректное, но красноречивое контрзаклинание, создававшее в голове бессвязный гвалт.

К счастью, в кабинете черный маг проводил меньше времени, чем предшественник. В погожий выходной денек полуэльф любил прогуляться по городу, а уж затеряться на переполненных улицах Ранаталоны было несложно.

В другой ситуации Дима доверился бы кому-то из знакомых выпускников или отчисленных студентов, но рассчитывать, что кто-то из них согласится преследовать Темникова, было наивно. Уже одно происхождение от илитиири, народа, известного междоусобными войнами и жертвенной магией, служило ему неплохой защитой от излишнего внимания. Даже поклонники его преподавательского таланта предпочитали восхищаться любимым профессором с безопасного расстояния.

В общем, пришлось выбираться самому. Если раньше Дима гордился продуманными экспедициями за пределы территории замка, то, очутившись в шкуре своих марионеток, почувствовал себя слепым котенком в поисках матери. Ему считал, что черный маг до сих пор его не разоблачил лишь потому, что не воспринимал его присутствие всерьёз.

Да к тому же, таить директору, по всей видимости, было особо нечего. За целый месяц Дима «выловил» любовь Темникова к добротному вину, регулярным прогулкам в порту и Ндоре, покупкам банальщины типа золотых кубков, часов и браслетов, а также деликатесов, в основном дорогих вин и подземных грибов.

Почти каждая прогулка сопровождалась встречами с бывшими студентами, во время которых по рукам ходили яйца виверн или детеныши редких тварей, но не мелькало ничего необычного или зловещего типа детенышей мыраксов или цапкусов— тварей опасных, но все-таки любимых многими горожанами за скорость и силу.

Неясно было одно: почему директор занимался всем этим лично? Любой из профессоров на его месте позволил бы заработать пару монет кому-нибудь из студентов, а Темников еще и передвигался пешком, хотя Дима был готов отдать мизинец на отсечение, что денег у главы Академии водилось достаточно.

Из всех посещаемых директором мест только квартира на втором этаже небольшого особняка на второй линии была покрыта легким флёром недосказанности.

Сперва колонны из желтого камня, мозаичные узоры на аттике и ниши со статуями дев с цветочными венками намекнулиДиме на пансионат для благородных девиц. Так в Ранаталоне называли будущих супруг степенных горожан — безупречных во всех отношениях красавиц, которые помогали мужьям избавляться от излишков денег путем приобретения излишков предметов роскоши. Подобные учебные заведения пользовались колоссальным спросом, причем как среди девушек из бедных семей, так и у аристократов, особенно людской расы.

Однако наблюдение за домом показало, что у него немного иное назначение.

На первом этаже был ресторан, на вид вполне заурядный. Гостей тут потчевали свежими дарами моря, пищей обыденной в прибрежном городе. В интерьере тоже было мало примечательного: высокие потолки, лепнина, фрески с трапезами эльфов на лесной поляне, обилие света. Запахи яств дружески соперничали с ароматами растений в горшках, щедро расставленных по банкетному залу.

У входа лениво изучал узор на мраморном полу молодой мордоворот в серой тройке с отливом. Его правый мизинец украшала татуировка в форме змеи. Скорее всего, он был боевым магом, совмещавшим должности охранника и метрдотеля. Пробежав взглядом по Диминой синей паре, шейному платку и мягким коричневым туфлям, он хитро оскалился, но внутрь пропустил.

«Во ссанина… Должно быть, не просто тупой оборотень», — с досадой подумал Дима.

Если это было так, то перед охранником предстал не щеголь в стильном костюме с бородой, заплетенной в косу, а студентик с едва проклюнувшимся пушком на щеках, в поношенном сером пиджачишке и видавших виды ботинках.

Боясь в нервозностью Дима занял столик у входа и скрылся за меню. Он знал, что Темников покинул замок и, судя по выбранному направлению, двигался сюда. Во время прошлых вылазок ему удалось подсмотреть с улицы, как черный маг выпивал бокал вина или чашку кофе в компании неких людей или полукровок, после чего всегда поднимался по широкой мраморной лестнице в квартиру на втором этаже, где его встречала ночная эльфийка умопомрачительной красоты, которая тут же запирала изнутри ставни.

Решив, что директору банально не чужды плотские потребности, Дима чутьне забросил эту линию наблюдения. Вряд ли Мину интересовало, с кем Враг, как она его называла, проводит досуг, а ему самому, конечно, былолюбопытно, но не настолько, чтобы рисковать собственной шкурой.

Но когда он застал полуэльфа входящим в ресторан с пакетом еды, интерес усилился. Илитиири крайне редко торговали телом и компенсировали свое падение чрезвычайно высокими расценками. Работать за еду? Это вряд ли. А вот если это содержанка, дело принимает совсем другой оборот — она может быть уязвимым местом.

Заказав для отвода глаз кофе, юный сыщик проследил, как директор по-свойски поприветствовал гостей и работников ресторана и не задерживаясь поднялся наверх.

Выждав около получаса, Димарасплатился и вышел. Завернув за угол, он сотворил «волчье ухо», но только зря подверг себя звуковой пытке: весь дом был под усиленной магической защитой. Пришлось вернуться к заказчице с одними догадками.

Для дальнейших наблюдений Дима попробовал выторговать у нее помощь в освоении левитации, рассчитывая помимо практической выгоды получить повод для встреч наедине. Мина отвергла его идею как неразумную и опасную, но тут же предложила альтернативу. Еще более сложную и многократно более рискованную.

Официально это заклинание было под запретом в Белом Ордене, а остальные студенты могли изучать его под руководством преподавателей и выполнять в качестве выпускной работы. Среди студентов оно называлось «захват души», хотя эффект от него был полностью противоположным. Волшебник временно вселялся в другое существо, то есть захватывал чужое тело.

Первое время их успехи были одинаково незначительны, но через две недели усиленной практики Дима неожиданно вырвался вперед. Ему удалось вселиться в червяка, добытого во внутреннем дворе Академии.

Испытанные им ощущения трудно описать словами. Как только он очутился в шкуре скользкого гада, весь мир померк. Исчезли зрение и слух, тело стало чужеродным, непонятным и бесформенным, словно его спеленали в кокон, сама способность мыслить и чувствовать быстро притупилась. Отчаянно хватаясь за ускользающее сознание, волшебник вернулся в родное тело. Но восхищенный взгляд, которым одарила его Мина, стоил краткого мгновения ужаса.

Вдохновленный, Дима отважился на еще более смелый эксперимент и, не раздумывая, оглушил заклятием сидевшего на ветке у открытого окна гостиной воробья.

Пичуга рухнула с ветки безвольным комочком, а хулиган, оставив без внимания возмущение своей возлюбленной, скатился по лестнице, пролетел по коридорам, распихивая локтями усталых первокурсников и очутился во внутреннем дворе.

Его появление было своевременным: со всех концов двора к птице уже крадучись подбирались прикормленные студентами коты. Оставив пушистых засранцев без закуски, он сунул пернатое создание в карман и вернулся в гостиную, где при помощи нехитрого заклинания и подручных предметов соорудил некое подобие клетки.

Очнувшись, птица изучила пространство, отведенное ей во владение, и выразила протест громким щебетом и метанием. Мине его замысел тоже пришелся не по душе — он и с червяком-то елесовладал, а у того вообщемозгов нет.

— Может, на тараканах попробуем пока или бабочках, — с сомнением сказала она.

Прежний Дима и сам предпочел бы идти к цели мелкими шагами, но новый Дима был опьянен невероятным для себя успехом, да и воспоминание о первом и единственном поцелуе хлестало его по бокам не хуже плети.

А между тем переселения в чужие тела были рискованным делом для молодоговолшебника. Дело прежде всего в том, что жертва всегда была в более выигрышном положении. Как солдат, обороняющий крепость и поливающий захватчика кипящей смолой с высокой стены. Если продолжить аналогию, то дляпокорения воробьиной тушки требовалась массированная бомбардировка из сотен гаубиц с последующим штурмом под руководством опытного и немного сумасшедшего полководца. Победа осажденной души могла кончиться для захватчика повреждениями рассудка, иногда необратимыми.

И ведь не то что бы Дима этих рисков не осознавал. Он был одним из немногих, кто исправно посещал лекции по истории, и хвалебным одам ветреной храбрости героев, которые с упоениемдоносил бодренький выпивоха Феоктист Назарович, всегда предпочитал скупые сводки о покалеченных судьбах. Они научили его большему, нежели восторженные предания о счастливчиках, чудом просочившихся сквозь сито судьбы.

Но встреча с Миной поменяла все: впервые он безрассудно взялся за архисложную задачу.

Дима недолюбливал Госпожу Удачу,считал ее капризной испорченной девчонкой, но она, видимо по какой-то причине, искала его расположения. После пары неудачных попыток ему удалось поймать мечущийся взгляд птицы и воспользоваться этим моментом сполна.

В отличие от инертного червяка воробей сопротивлялся так ожесточенно, что Диме разом стало ясно, почему на выпускных экзаменах многие срезаютсяименно на этом заклинании.

Но ярость птицы была недолгой. Вскоре его душа забилась куда-то вглубь, уступив Диме, по крайней мере на время, бразды правления своим крохотным пернатым тельцем.

Он осторожно осмотрелся и с удивлением обнаружил себя в клетке из гигантских карандашей, ручек и столовых приборов.Хотел поднять руку, но вместо нее было крыло с неброским оперением. В теле ощущалась невероятная легкость, а сердце колотилось с бешеной скоростью.

По ту сторону решетки на него уставилась гигантскаяМина, рядом стоял тощий парень с отсутствующим взором и грязными волосами, собранными в пучок.

«Надо бы помыться», — мелькнула стыдливая мысль. Дима сделал шаг в сторону гигантской вилки, но чужое тело подвело.

Он споткнулся и упал.

После секундного замешательства Мина догадалась о причине странного барахтанья птицы и пришла в неописуемый восторг. А ее подельник так раздулся от важности, словно стал орлом, а не воробьем. Он вернулся в себя за положенными почестями и это на время уберегло его от серьезных проблем.

Дима еще месяц упорно мучил птицу: училсяуправлять ее телом и, чтобы задобритьжертву, перерыл всю аллею у замка в поисках червяков и насекомых.

Вскоре птаха привыкла к небольшим провалам в сознании, сопровождаемых обильной кормежкой. Волшебнику казалось, что при его появлении в комнате птичка проявляла радостное оживление. Он решил выбрать «захват души» для выпускного экзамена и сам не заметил, как привязался к своей жертве. Мина ежедневно напоминала ему о необходимости дать вольную пернатому, а он вместо этого дал ему имя Оборванец.

Каждый сеанс открывал новую страничку жизни вчерашнего птенца, который вылупился в гнезде на том самом дереве, где был подстрелен заклятием.

Большую часть времени Оборванец скитался в поисках пропитания. Самым хлебным местом был, конечно, порт, но там одновременно было полно опасностей вроде тех же котов, что пытались сбить его в полете или сцапать во время кормежки, или подростков, праздно шатающихся в поисках кошелька зазевавшегося купца. Полеты над водой тоже были рискованны: из пучин выпрыгивали морские змеи и ящеры, а в самом небе фланировали перепончатокрылые обезьяны.

Постоянные передряги вместе со взъерошенным видом навели Диму на идею оскорбительной на первый взгляд клички. Сам он, напротив, считал это имя символом удачливого малого, единственным стартовым капиталом в жизни которого были молодость со смекалкой.

Разузнав кое-что о прошлом Оборванца, Дмитрий рассудил, что для его питомца жизнь в клетке куда сытнее и безопаснее воли, но, понимая его свободолюбивый нрав, стал отпускать полетать по комнате, предварительно отрезав пути к бегству.

И пернатый, похоже, смекнул, что тут его неплохо кормят: перестал биться головой в запертое окно, приучилсяесть из рук, а однажды просто так, без всякой кормежки, сел на плечо захватчика и посмотрел ему в глаза. Дима ощутил неожиданную смесь тепла и волнения.

Со временем его неуемное желание отличиться перед Миной и разузнать о взаимоотношениях Темникова с девушкой-илитиири потускнело. Он был счастлив совместным занятиям, гордился собой и с удовольствием отмечал, как с каждым разом всё увереннее чувствует себя в теле Оборванца, и упустил момент, когда начал сливаться со своим питомцем.

Мина первой обратила внимание, что ее флегматичный компаньон стал дерганым и рассеянным. Ему все сложнее давались предметы, требующие собранности и хладнокровия, успеваемость резко поползла вниз, и преподаватели уже вовсю озаботились падением успеваемости недавнего крепкого середняка. Под угрозой оказалась не только их тайная операция, но и само место в Академии.

Но Диму все это перестало волновать.

Он повадился покидать Академию. Причем спонтанно, совершенно не заботясь о конспирации. Особых целей такие побеги не преследовали — его внезапно стало пьянить ощущение свободы.Разложить эту лавину переживаний на отдельные камешки онне пыталсяи всецело отдавался во власть соленых ветров, приносящих то одни, то другие запахи, менял направление, повинуясь внезапным порывам,но в итоге почти всегда оказывался в порту.

Необычное для его лица выражение блаженного счастья не осталось без внимания и Федора Николаевича. Он даже разгляделвзаимосвязь между резкой потерей интереса к учебе своего помощника и его регулярным общением с бывшей надеждой Белого Ордена.

Однажды на лекции о лекарственных травах Мина заметила на парте записку, нацарапанную мелким зубастым почерком: «Жду Вас в своем кабинете после занятий. С уважением, Федор Николаевич».

Остаток занятий и всю дорогу к кабинету Молчуна она судорожно перебирала в голове возможные вопросы и придумывала ответы. Гном производил устрашающее впечатление кряжистым телосложением и вечно сведенными густыми бровями, но Иван Иванович уверял ее, что за этим суровым обликом скрывается щедрая и великодушная личность, поэтому в итоге она остановилась на выборочнойисповеди.

Предположим, Дима заручился ее помощью в подготовке к экзаменам. Версия более чем убедительная — Федор Николаевич едва ли забыл, что она была с большим запасом лучшей студенткой на курсе. К тому же, в прошлом году она уже успела освоить всю учебную программу и это тоже играло ей на руку.

Все бы ничего, но Молчун может прочесть ее как открытую книгу. Вряд ли он будет бездумно потворствовать ей, как добрейший Иван Иванович. В этом случае ее не спасет и самое продуманное алиби. Придется надеяться на собственное обаяние. Если Иван Иванович прав и гном не столь суров, каким кажется, то, быть может, ограничится предупреждением. А если повезет, то подскажет, как привести Диму в чувство.

Стоя на пороге кабинета главы Ордена Равновесия, девушка решила отказаться от мести. По крайней мере, на время. Когда-нибудь она займется этим сама, а сейчас куда важнее здоровье пострадавшего по ее вине сокурсника. Эта мысль принесла ей облегчение.

Коротко постучав, Мина вошла в пропахший какими-то травами кабинет, где среди колб, горелок и книг со свитками не сразу отыскался его хозяин. Молчуна выдал громогласный чих, от которого часть бумаг улетела на пол.

Мина помогла профессору вернуть их на место.

— Вызывали, Федор Николаевич? — начала она неуверенно.

— Да не то что бы вызвал... Просто пригласил побеседовать немного, — отозвался гном, гундя в нос.

Простуженный, он утратил свою обычную солидность.

— Присаживайтесь, Мина, и не обращайте внимание на мой насморк, это не заразно. Одна мензурка душистого отвара, бокал хорошего вина, крепкий сон и завтра снова буду бодр и свеж. Кстати, о вине.Надеюсь, оно поможет нам найти общий язык. Вы, простите меня за бестактность, неважно выглядите в последнее время. Учеба отнимает у Вас слишком много сил? — Он смерил слезящимися глазами помятую серую форму и спутавшуюся шевелюру девушки, громогласно высморкался в сиреневый платок и смущенно пробормотал: — Тысяча извинений.

— О нет, Федор Николаевич, с учебой все в порядке! Если вы насчет оценок, то не переживайте, скоро все вернется в норму. Хотите, я помогу с насморком?

— Ерунда, я справлюсь. Но спасибо, что предложили. Ваши оценки и так в норме, если бы речь шла о любом другом студенте. Но я хорошо помню Вас студенткой Белого Ордена. — Он немного помолчал, прислушиваясь к своим ощущениям, не вырвется ли очередной чих и, не дождавшись, продолжил: — Вам плохо в нашем Ордене? АЧХИ!!! Тысяча извинений…

— Нет, ну что Вы…

— Не стоит отрицать очевидное, — прервал он ее мягко. — Еще год назад Вы как солнце сияли! Огромным удовольствием было наблюдать за Вашими успехами. Признаться, я очень завидовал Ивану Ивановичу. Больше того Вам скажу, когда узнал, что после отчисления Вас восстановят в нашем Ордене, то страшно обрадовался. Знаю, что это низко, и все же не мог обуздать сердце. Но вот Вы с нами и я вижу, что Вы померкли вместе с цветом одежды. Отметки, конечно, высоки, но не блестящи, но дело не в них. Ваш взор больше не горит. В них словно тревога какая-то... АЧХИ!!! Тысяча извинений. — Он шумно выдохнул. — Скажите, Вас гложет какая-то проблема? Я обратил внимание на то, что Вы много времени проводите с моим помощником, Дмитрием, и, похоже, это немного вскружило ему голову.

«Ну вот и подошли к главному...» Мина внезапно передумала облегчать душу. Федор Николаевич, так или иначе, был причастен к ее отчислению. Вот и Орден возглавил наверняка в награду за лояльность Врагу. Она приготовилась к бесплодной попытке защитить свой разум от проникновения — какой бы талантливой студенткой она ни была, силы их были несоизмеримы, но Молчун вместо ментальной атаки внезапно спросил:

— Могу ли я что-то сделать для Вас?

— Не знаю, — растерялась она, — разве что... Знаю, это запрещено, но не могли бы Вы позволить мне навестить профессора Ивана Ивановича? Я очень скучаю.

На бородатом лице мага отразились признаки борьбы добра и субординации.

Темников запретил Мине общаться со старыми знакомыми вне учебных классов и потрудился подготовить для нее специальное расписание, чтобы исключить контакты со Светловским, поэтому своей просьбой она ставила под удар и себя, и обоих профессоров. И все же Федор Николаевич сдался. То ли простуда его размягчила, то ли чувство вины за нейтралитет на голосовании в пользу ее отчисления...

— Вы ведь понимаете, что рискуете не только местом в Академии? Я не смогу защитить Вас. В этот раз, если попадетесь, голосования не будет. Вылетите с премерзкими рекомендациями. Впрочем, Иван Иванович наверняка готов рискнуть ради Вас... С другой стороны, Вальдемара с нами нет и число магов, способных распознать невидимку, сократилось до одного. Заклинание помните?

Мина кивнула.

— Вот и славно. Да, если все-таки увидите директора, тут же снимайте заклятье и следуйте на склад драить ящики из-под овощей — я Вас наказал. А если все обойдется, передайте Ивану Ивановичу мою благодарность за сушеный гаспирис.

Мина уже начала было читать «поступь ветра», когда на ее плечо легла тяжелая рука.

— А с Дмитрием Валентиновичем Вы все-таки поаккуратнее. Вы ведь не использовали дурманящие напитки? Вам это, конечно же, ни к чему, и все же. Берегите его. Парень он неплохой, хоть и не чета Вам, уж простите за прямоту.

Ей снова захотелось довериться гному и попросить его о помощи, но вместо этого она облегченно вздохнула и положила ладошку на плечо профессору, который ростом доходил ей до пояса:

— Не переживайте, Федор Николаевич, думаю, с Димой скоро все будет хорошо, он просто немного перезанимался. У него ведь не было каникул.

— И то правда. Нагрузил я его основательно, — досадливо отозвался тот, — парень пахал, как раб в каменоломне, а я ему жалкие гроши и бутылку вина. Да и то, пьяный был. Надо будет пригласить его на ужин в выходной.

— Он будет счастлив, — неувереннопроизнесла Мина, прикидывая, как скоро можно будет без опасений показать Диму профессору.

— Вы ведь присоединитесь к нам? Я настаиваю! — выразил надежду Молчун.

— Почту за честь! — заверила его Мина.

— Превосходно, я знаю много чудесных местечек и на побережье, и под Горой. Организую все в лучшем виде! — От радости он перестал чихать и сморкаться.

— Нисколько не сомневаюсь. Федор Николаевич, Вы не засиживайтесь допоздна все же, иначе сляжете, а я рассчитываю услышать Вашу лекцию завтра, — обворожительно улыбнулась она.

— Будьте осторожны, дорогая, — просиял глава Ордена Баланса, — я, конечно, не белый маг, но у меня тоже есть душа. Я буду сильно за Вас переживать, не попадитесь директору, умоляю.

— Обещаю, — Мина, театрально приложив два пальца ко лбу: знак приветствия и одновременно клятвы.

Гном нервно усмехнулся в бороду. Правда, тут же закашлялся и, уткнув лицо в платок, жестом дал понять, что больше Мину не задерживает.

Глава 26

Сама она в «захвате души» дальше червяка не продвинулась, но все, что смогла найти об этом заклятии, давно прочла. Только в одном старом учебнике какой-то черный маг мимоходом упоминал о риске слияния душ. Тогда она пренебрегла мнением представителя вражеского Ордена и сейчас сильно об этом жалела. Возможно, тот сгнивший столетия назад лич знал, как вылечить такой недуг, но на поиски других его работ могли уйти годы, а чутьенастойчиво шептало, что нужно спешить.

Вот она и спешила к единственному профессору, которому могла довериться в любой ситуации, — Светловскому.

Иван Иванович слегка вздрогнул, когда в его всегда открытом настежь кабинете внезапно возникла Мина, но тут же взял себя в руки и оградил себя и гостью от постороннего вмешательства и внимания. Раз его любимица решилась нарушить условия своего восстановления и явилась к нему среди ночи «поступью ветра», дело было серьезное.

Она не вдруг начала беседу. С минуту рассматривала колченогий стол со сколами и подложенными под ножки курсовыми работами, шкаф, откуда, как она знала по личному опыту,в любой момент могли лавиной вываливалиться свитки и оплывшие до основания свечи. Именно тут она училась многим сложным заклинаниям, читала мэтру вслух рукописи, написанные мелким почерком, и блистала в шумных компаниях приближенных студентов и преподавателей, которых ежемесячно собирал Светловский. Не прошло и года, а кабинет уже казался ей неряшливым, унылым и запущенным.

Да и владелец его выглядел не лучше.Вечно шебутной Иван Иванович черпал силы в своих подопечных и разлука с Минойтяжело его придавила.Застигнутый врасплох посреди ночи, он казался постаревшим еще сильнее: походка стала шаркающей, потускнел огонёк в голубых глазах, а из груди то и дело вырывался стариковский сухой кашель.

Несомненно, желание любой ценой ее выгородить дорого обошлось белому магу. Новый директор освободил его от руководства Орденом, оставив лишь пару лекций о лекарственных травах в неделю, а любимая студентка, вместо того чтобы прославить его имя, блеснув на выпускных экзаменах, пришла просить о помощи, рискуя навлечь новые неприятности.

Слезы покатились по щекам Мины, когда она мягко положила руку на впалую стариковскую грудь и почувствовала нехороший клекот. Похоже, Светловский и не думал лечить постигшую его хворь.

Она усадила его к камину и принялась рыться в библиотеке, отвечая словами «всё потом» на его попытки узнать причину ночного визита. Скоро ей удалось отыскать толстенный сборник заговоров против болезней дыхания.

После длинного и сложного речитатива в ее исполнении Иван Иванович, наконец, глубоко вдохнул полной грудью и смог по-настоящему вникнуть в исповедь любимой ученицы, сокращенную в той части, что касалась планов мести и подробностей привлечения Дмитрия.

В прояснившемся взгляде старого мага проскользнуло понимание недосказанности.

Мина подготовилась было юлить, но вопреки прежним привычкам Иван Иванович ни разу ее не перебил и, дождавшись, когда она смолкнет, произнес всего два слова: «Отпусти птицу».

***

Той же ночью она отправилась на поиски Оборванца. Начала с чулана, где хранился инвентарь для уборки, который Дима выторговал у заведующего хозяйством хоббита Томаса Андреевича в обмен на прочистку печных труб. Зная характер компаньона, Мина ожидала какого-нибудь подвоха. Например, что каморка будет скрыта, заперта или нашпигована ловушками, поэтому, когда нужная дверь нашлась без особого труда, а замок сдался простейшему заклинанию, она немало удивилась.

Заходя внутрь, девушка дрожала от волнения. Комната была та самая: тот же стол с подпалинами ожогов и учебником боевой магии для пятого курса, подпирающим одну из ножек, пара табуретов и магическая имитация окна с видом на пляж, откуда по комнате сквозило соленым ветерком. На столе стояла банка с червяками, не успевшими пойти на корм Оборванцу, но самой птицы тут не было. Чтобы подавить разочарование, она на пару минут закрыла глаза и сосредоточилась и после непродолжительных размышлений проследовала в крыло пофигистов.

Глава 27

Она уже знала, что, поживу Дима искал в вертепах с многоярусными кроватями, а спать и разучивать заклинания предпочитал в тишине и покое. На втором году обучения он подкупил заведующего общежитиями и прочим хозяйством хоббита Томаса бочонком простенького вина и табаком, добытыми в порту доверенными людьми, и тот подселил его в комнатушку на четыре кровати к трем старшекурсницам.

Те относились к нему как младшему брату или коту, который изредка появляется в собственном углу. Помогали в учебе в обмен на мелкие услуги вроде кофе или безделушек с рынка, а одна из них, покидая стены замка, даже проводила его в мир взрослых мужчин и женщин.

С тех пор он ежегодно платил Томасу за право самостоятельно выбирать себе соседей. Как правило, ими становились такие же босяки, как и сам Дима, только помладше, и все они, так или иначе, приносили ему пользу. Стояли на стреме, передавали планы экспедиций за пределы Академиии, а случалось, что и Ранаталоны. Иногда сами совершали вылазки. Он же за это делился с ними основами своего ремесла, не погружая при этом во все тонкости.

Обычно такие компаньоны не задерживались в Диминой спальне больше пары лет — он не желал растить себе конкурентов. Иногда предупреждал их о грядущей смене дислокации, а, бывало, подстраивал рокировку так, что жертва и не догадывалась о причинах переезда. Но во всех случаях ему удавалось сохранять как минимум ровные деловые отношения.

Трое первокурсников, попавших в это логово к моменту знакомства Димы с Миной, не успели привыкнуть к характеру старожила и не сразу заподозрили неладное. Они слегка удивились новой привычке соседа гулять за пределами территории замка, как и тому, что сдержанный и собранный Дмитрий Валентинович внезапно стал похож на суетливого грызуна. Но поскольку ребята уже успели усвоить основное правило выживания в Академии не соваться без спросу в дела старшекурсников, за помощью ни к кому не обратились.

И вот самый необстрелянный из них вернулся в их тихую келью после серии скучных лекций и застал Диму лежащим в постели с отсутствующим взглядом, уставленным в потолок. На тумбе возле кровати стояла самодельная клетка, а открытое нараспашку окно дребезжало под порывами ветра. На вялое приветствие Дима не отреагировал, но с магами старших курсов часто происходили странные штуки: летаргический сон на пару дней, чтобы компенсировать круглосуточную подготовку к экзаменам, медитация перед сессией, трансформация внешности, материализация еды или создание фантомных двойников. Обычное отсутствие реакции на внешние раздражители мало кого могло удивить, но Дима в подобных практиках замечен не был, и парень решил дождаться товарищей, чтобыразобраться, как поступить.

***

Мина кралась по пустынным в ночной час коридорам замка и размышляла о себе и Диме.

Вся цепочка событий, последовавших за потасовкой со студентами Черного Ордена, вызывала у нее зубовный скрежет. После отчисления она первым делом обратилась за помощью к своим так называемым друзьям. Все они, стуча кулаком в грудь, заявляли о готовности драться за нее, но, узнав о самоубийственном плане вступить в противостояние с Темниковым, быстро теряли энтузиазм. Каждый долго отговаривал ее и каждый, поняв, что она не отступится, кривил лицо и называл имя Дмитрия Валентиновича. Их рекомендации сопровождались уничижительными эпитетами, самыми приличными из которых были «скользкий проныра», «мерзкий паук» и«моральный моллюск», но все дружно считали, что он один может помочь осуществить ее дерзкий замысел.

Ее предупреждали о полном отсутствии у Дмитрия высоких и благородных устремлений и гипотетической готовности продать родную мать, мол, вопрос лишь в цене, но, в отличие от всех этих героев на словах, утонченных и прекраснодушных натур, только Дима и согласился ей помочь.

Время, которое они провели вместе, наблюдая за Темниковым, размыло грань между деловыми отношениями и дружбой. Ей все чаще приходилось напоминать самой себе, что ее компаньон хитер и коварен, а когда по ее прихоти Димино здоровье оказалось под угрозой, она начала подозревать, что между возвращением Вальдемара в Академию и возвращением прежнего пройдохи выбрала бы последнее.

И вот она, задумчиво закусив нижнюю губу, стоит у его спальни и вспоминает всё, что ей известно о его привычках и способностях.

Время за полночь, скорее всего, он уже спит, но уверенной наверняка быть нельзя. К тому же, едва ли он оставляет спальню на ночь без охраны. Если и тут не будет «подарочков» для непрошенных гостей, она, пожалуй, разочаруется.

Прежде всего Мина произнесла то же заклинание, что и получасом ранее. Оно и тут сработало — дверь в спальню тихонько отворилась. Внутри темно, только лунный свет позволяет приблизительно оценить размеры комнаты и расположение кроватей, в которых посапывают и бормочут во сне темные силуэты.

Она вытерла вспотевшие от волнения ладони о края пиджака и сложила пальцы кончиками друг к другу, чтобы собрать витающие в воздухе потоки маны и кристаллизировать ее в форме цветка — обычный девичий каприз. Опытные маги всегда предпочитали сферу, она куда практичнее.

Когда в воздухе появилось что-то вроде призрачной лилии, Мина стала шептать заклинания. В голове всплывали всё новые и новые варианты магических ловушек, как банальных, так и уникальных,в том числе вышедших из обихода — она не отмахивалась и от самых невероятных идей. Каждое произнесенное контрзаклинание или маркер отделяли от цветка лепесток, который улетал в комнату и незаметно ее обследовал.

И эти меры не были излишними. Арсенал редких и уникальных проклятий, предназначавшийся непрошенному гостю, заставил ее уважать пройдоху еще сильнее. Заочная схватка потребовала от нее полной концентрации. В том, что ловушки поставлены именно Димой, она не сомневалась. Его соседи были слишком юны для таких ухищрений.

Вот сработал маркер на ловушку «шип розы». Уничтожить ее не получится, придется запомнить расположение и перепрыгнуть слабо мерцающий участок паркета. Несколько рвотных капканов ей все же удалось обезвредить, но осталось еще множество световых бомб, кусачек и даже «гнилая хворь» — очень жестокое проклятье.

На полное обезвреживание этой паучьей сети ушел бы целый день, так что она лишь пометила опасные места и, прыгая с одного безопасного островка на другой, пробралась в комнату, юные обитателей которой и не подозревали, как ловко и умело были защищены старшим — три маленьких силуэта, очерченные одеялами, принадлежали студентам младших курсов или хоббитам.

Димина постель была прямо под окном, рядом с ней стояла тумба с клеткой.

Исполняя танец непрошенного визитера, Мина подобралась ближе и обнаружила, что клетка пуста, а узенькое окошко с витражом открыто. Оборванец обрел свободу.

Облегченно вздохнув, она оперлась рукой об изголовье ближайшей кровати, и комната потонула в страшном грохоте и едком дыму.

Малышня повыскакивала из постелей и прямо в кальсонах принялась палить наугад слабенькими проклятьями. Один попал в товарища и сам побледнел до молочного цвета, другой угодил в Димину ловушку и на время потерял сознание, третий догадался наколдовать свет, но переборщил и всех ослепил на какое-то время.

В итоге комнатка представляла собой комичное зрелище: на кровати справа от окна тихонько скулил тщедушный очкарик — Мине было ясно, что подаренные соседом прыщи и нарывы пройдут сами собой за пару часов, а за спиной у нее двое ребят немногим старше судорожно готовились к бою: пальцы мелко вибрировали, слова выстреливали хаотично, тональность росла, а магические сферы все никак не обретали строгих очертаний.

Еле сдержав смех, Мина разделила комнату магическим экраном — универсальной защитой от мелких проклятий, сделала в уме заметку «стереть немного памяти голубчикам» и беспечно повернулась к ним спиной.

Дима все еще лежал на заправленной постели. Прямо в одежде. Под закрытыми веками бешено носились глазные яблоки, лоб покрылся испариной, а на виске пульсировала жилка.

Мина не раз погружалась в транс в научных целях, но лежащий мешком зерна компаньона ее встревожил: он выглядел нетипично для медитации.

Она слегка потормошила его. Реакции не последовало.

Тогда в ход пошло заклинание пробуждения, в которое было вложено столько силы, что пройдоха рисковал получить бессонницу на ближайшие несколько дней. Но и это не помогло.

И вот тут ее сердце заколотилось, словно у пойманной пичуги. Ну конечно! Птица! Дима путешествует в теле Оборванца и, судя по напряженной мимике, ему приходится несладко.

Тем временем его соседи умаялись от попыток пробить барьер. Их и без того крошечные сферы усохли до одуванчиков, разбазаривших свои пушистые шевелюры.

Когда Мина сняла защиту и сделала в их сторону пару уверенных шагов, парни единодушно постановили, что долг перед старшим товарищем перевыполнен и пришло время стратегического отступления, но девушка не позволила им дезертировать. Стараясь не думать о том, как выглядит, она улыбнулась им в знак добрых намерений и добавила капельку приворотных чар. Самую малость, чтобы они не перевозбудились, а просто немного успокоились и прониклись симпатией. Сделав это, она тут же укорила себя и отметила, что общение с Димой дурно на нее повлияло.

Эффект от чар вышел немного неожиданный. Мальчишки вообразили, что к ним нагрянула могущественная волшебница в студенческой форме, и со страху чуть не сиганули в распахнутое окно, что было не очень умно: падать высоко, а левитировать они, конечно, не умели.

Чтобы не допустить членовредительства, Мине пришлось связать их несложным заклинанием.

— Господа, — обратилась она к ним, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смех, — не стоит меня опасаться. Прошу извинить за неожиданный визит и доставленные неудобства.

Они опешили, уставившись на нее все еще расширенными от испуга глазами.

— Мы с Дмитрием проводим один весьма любопытный эксперимент с маленькой птичкой. Серой такой. Вы, часом, не знаете, где она?

Мальчишки начали мотать головами синхронно, но от избытка усердия набили друг другу шишки. Пришлось снять боль эльфийским приемом — возложением ладоней. Только тогда они, наконец, успокоились. Один осмелился заговорить и его голос почти не дрожал.

— Никто из нас ни разу не видел птицу. Сегодня мы поздно вернулись. Дмитрий Валентинович дал нам несколько поручений… — в голосе появились нотки гордости.

— И просил не беспокоить его ни при каких обстоятельствах, — перебил его второй еще более напыщенно.

— Ваши имена, бойцы? — поинтересовалась Мина.

— Меня Николаем звать, — ответил первый, — а это Вадик. Нытика, в которого я попал гнойным проклятьем, Никиткой кличут.

— Ой, про него-то я и забыла! — всплеснула руками Мина.

Никита скрючился на кровати и хныкал, разглядывая толстый слой нарывов на руках.

— Так, дружок. Не дергайся. Сейчас все пройдет. — Она снова собрала из потоков энергии лилию, лепесток упал на пораженную кожу, ее верхний слой тут же слез и на его месте, к восторгу наблюдателей, волной образовался новый. Мине льстило их неподдельное восхищение, и она не удержалась от легкого пижонства: заставила слезшую кожу принять форму спрута и двигаться, как марионетку.

Мальчишки шутку оценили, а Никита окончательно оправился от проклятья товарища и сгорал от желания отплатить своей спасительнице.

— Дмитрий Валентинович уже был таким, когда я пришел с уроков, — подтвердил он версию своих компаньонов, — птичку, о которой Вы, сударыня, изволили упомянуть, я, кажется, видел, но совсем мельком. Она сидела на окне с минуту, затем как-то неловко сорвалась вниз. Я даже подскочилглянуть, не случилось ли с ней чего, но она улетела куда-то в сторону порта.

— Благодарю, — улыбнуласьМина, и парень зарделся, как девица на первом свидании

— Скажите, — она добавила мёду в голос, — не слишком ли я обременю вас, если попрошу сообщить мне, как только Дмитрий Валентинович очнется?

— Как же я это сделаю? Ведь я Вас совсем не знаю, сударыня…

— Ах, да, где же мои манеры! Меня зовут Людмила Михайловна. Найти меня можно в пятой серой спальне. Как войдете, крикните меня или спросите, как найти, у кого-нибудь из местных. На сем я откланиваюсь и еще раз приношу извинения за доставленные неудобства.

Сдерживать нервный хохот от чопорной беседы было уже невыносимо, и Мина поспешила покинуть спальню.

***

В очередной раз Мина убедилась, что Дима куда сильнее, чем считали окружающие и он сам. Но путешествовать в теле птицы — это уже чересчур дерзко. Жизнь таких созданий ежеминутно подвергалась опасности, и потому Мина отправилась на поиски Оборванца.

Была надежда, что компаньон всего лишь упражняется в полетах на территории Академии. Тогда ей просто нужно найти единственного бодрствующего среди ночи воробья. Она сообщит ему об отмене заказа на слежку и все разойдутся по спальням. Хаос в жизни обоих прекратится. В этом случае риск попасться гуляющей среди замка представлялся ей достаточно умеренным и оправданным, тем более, что среди страдающих бессонницей профессоров мало кто имел привычку бродить за пределами своих чертогов. Сторожа и консьержи проблем со сном не испытывали.

Прежде чем продолжить променад, она сменила маскировку: поступь ветра отнимала слишком много сил, поэтому она снова стала видимой. Но внешность изменила. Начала с малого — стала блондинкой. Логика была примитивная: если ее заметят, яркий цвет волос хотя бы временно собьет с толку. От мысли о смене пола, пусть и временной, ее передернуло. Это крайне сложно и в таком нервном состоянии лучше и непробовать.

Что дальше? Поднять скулы и сделать их шире, а разрез глаз, наоборот, немного уже…

Она долго крутилась перед зеркалом.Разглядывая плоды своего творчества, она даже забыла на время о летающем в ночи Оборванце с душой Димы внутри. Перевоплощения всегда ее забавляли.

В итоге женский туалет на этаже Ордена Пофигистов принял шатенку с голубыми глазами и бледным от постоянного прозябания за учебниками лицом, а выпустил экзотического вида девицу с намеком на эльфийское происхождение, с остроконечными ушами, бронзовым загаром и более узкой конституцией тела.

Последняя трансформация была проделана впервые. Было больно, но зато все получилось, а вложенной силы должно было хватить на всю ночь, иразвеять эти чары смог бы только очень сильный маг. Если бы догадался это сделать. Так что ей удалось обойти необходимость постоянно держать разум в напряжении и подпитывать заклинание новыми порциями маны.

И все же из «гримерки» она выбралась крадучись, словнонамеревалась ограбить банк или дворянское поместье.

Башмачки стали велики и грозили превратиться в улику. Девушка торопливо их стянула. Оно и к лучшему — стук каблуков и эхо в длинных коридорах могли разбудить спящий замок. Пока непривычно маленькие ступни утопали в мягком ковре кровавого цвета, все было неплохо, но, когда обнажился светлый мрамор, она стала мерзнуть. Пришлось потратить немного сил и на обогрев.

Залитые теплым светом фонарей песчаный плац перед замком со стороны пристани и аллея перед главным входом прекрасно просматривались из окон. Не говоря уже о башнях, одна из которых была в постоянном распоряжении Темникова.

Другое дело внутренний двор. В нем было темно.

Мина пожурила себя за то, что не догадалась захватить телескоп. Для наблюдения за звездами нужно было записываться минимум за неделю. Обаять ворчливого консьержа всегда было для нее пустяковой задачей, а вот объяснить ему, почему она решила воспользоваться телескопом Академии вместо подаренного Иваном Ивановичем, было сложнее — сама хвастала перед старым, но памятливым гномом.

«Ох, курица пустоголовая… — ворчала она ругательства, доступные приличной девушке, — это ж надо так опростоволоситься! Могла ведь спокойно взять телескоп — и в башню. Ну что, впервой уговаривать деда Карла? Это всё Дима с его лисьими повадками, нахваталась от него явно», — снова оклеветала она «самого ловкого пройдоху в академии». Тот навернякадоговорился быс консьержем. Мина это понимала и сердилась еще сильнее.

Петляя по сумрачным коридорам, она добралась до лестницы, ведущей в башню, отданную для наблюдения за звездами студентам и профессорам. Дорога прошла спокойно, но сердце учащенно билось при малейшем звуке вроде скрипнувшей половицы или внезапного храпа из ближайшей спальни.

Кстати, слово «башня» было преувеличением для крохотного помещения, в котором когда-то собирались служители ныне забытого всеми культа. Алтарь черные маги приспособили под так называемое теоретическое жертвоприношение: сомнительные сходки с распитием неизвестного происхождения крови и ритуальными совокуплениями проводились раз в полгода, а в остальное время башенка с милыми люкарнами и шпилем, не уступающим ей по высоте, служила наблюдательным пунктом, где не первую сотню лет нес вахту старый телескоп.

Карл Иванович, пожилой дажепо гномьим меркам господин, мирно посапывал, уткнувшись в стену лицом. Слюна стекала по белоснежной бороде, и Мина сама невольно зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Она прошмыгнула к винтовой лестнице мимо добряка, на котором курса эдак с пятого оттачивала мастерство флирта, и через минуту наслаждалась ночной прохладой.

Облака отправили любителей звездного полотна на свидания с подушками и одеялами. Окна спален, выходящие во внутренний двор, уже не горели. Мина достала из рукава мензурку с вязкой жижей, приготовленную пару лет назад на уроке Темникова, одним глотком опорожнила ее и закрыла глаза, а когда открыла, все вокруг диковинным образом переменилось.

Солнца на небе не было, как и привычной оживленной суеты, но краски были дневные,правда, слегка блеклые. Обычно оживленные улицы с многоуровневым движением пустовали, разве что редкий хорбоног понуро волочил телегу, под завязку груженную снедью из пекарни, к кофейням на первой линии — состоятельные горожане любят завтракать свежей выпечкой.

Рожденная в бедных кварталах у подножья Горгалы Мина знала, что город никогда не засыпал полностью. Очаги жизни всегда теплились в Ндоре и его галереях, дозорных башнях магических контор, охранявших покой жителей. Кроме того, разношерстная городская богема еженощно дрейфовала из литературных салонов в курительные, танцевальные и другие заведения. Но все это происходило далеко от Академии. На ближайших улицах было пустынно, и она переключилась на внутренний двор замка.

Это был восьмиугольник с булыжной мостовой и редкими во всех смыслах деревьями, высаженными по периметру. Снаружи попасть в него можно было через арку сразу за южными воротами, а изнутри замка — через один из восьми угловых выходов. На постаменте против арки восседал отлитый в бронзе жулик, купивший ворованную у эльфов книгу заклинаний. По бокам от него несли почетный караул два фонаря, дававшие тусклый желтый свет.

Без помощи зелья Мина не заметила бы, что статуя первого директора исчезла и ее место заняла живая фигура директора нынешнего, которого полукругом обступило пёстрое собрание, одетое во все три академических цвета и множество других в придачу. Темников явно что-то вещал.

Мина, находясь в астрономической башне, не знала, что именно, но отчего-топодумала, что это точно не факультативы по зоологии. «Надо было сварить зелье, улучшающее слух», — тихонько проворчала она. «Волчье ухо» она пробовала выучить на первом курсе, и тогда заклинание ей не далось.

Она тут же вошла в раж и забыла о собственном решении прекратить слежку.Хотела подслушать Врага через окно пустующей в ночи столовой, но прежде чем покинуть башню, случайно переместила объектив телескопа на дерево по соседству с постаментом.

Там на нижней ветке прямо над головой черного мага сидела крошечная птичка.

Директор неожиданно повернул голову в сторону этого дерева, и Мина замерла, словно сама пряталась там среди листвы.

Но Темников вновь обратился к собравшимся и она выскочила из обсерватории.

Скатилась по крутым ступеням и не разбирая дороги понеслась по замку, надеясь лишь на крепкий сон его обитателей. На первом этаже глянула через окно на внутренний двор — встреча закончилась и слушатели исчезали в том самом дверном проеме, ведущем в столовую.

Она не узнает, о чем вещал Враг, но это не имело значения.

Когда последний челогном или гномовек оказался внутри замка, директор устало смежил веки и спрятал лицо под длинными тонкими пальцами. Казалось, он медитировал, пытался восстановить силы или просто размышлял о чем-то. Он не сделал ровным счетом ничего, но вдруг с соседнего дерева спелой грушей свалился «лучший пройдоха в академии».

Мина опешила: куда подевалась птица?!

А полуэльф открыл глаза, по-кошачьи потянулся и медленно поднялся с трона, на который тут же вернулся его постоянный владелец. Улыбнувшись почти добродушно, он сказал пару слов Диме.

Тот что-то промямлил, судорожно пятясь назад.

Мина припала ухом к окну, но Темников позаботился об инкогнито своего собрания. Тогда она метнулась к ближайшему выходу во двор и, уже переступив порог, увидела нечто совсем невообразимое: Дима кинулся на директора.

В это трудно было поверить, но студент со средней успеваемостью по большинству предметов, включая боевую магию, запустил в самого могущественного мага среди маложивущих своего времени магическое копье! Неудивительно, что этот сгусток энергии растаял, не преодолев и половины пути. Вместе с ним исчезла призрачная надежда отделаться ручной чисткой туалетов за ночные гуляния.

Мина бросилась со всех ног к компаньону, чтобы помешать ему наделать новых глупостей, и внезапно снова очутилась в своем теле.

Темников развеял все наведенные чары во внутреннем дворе.

— Ах вот оно что! — осклабился он. — А я-то думаю, как этот разумный молодой человек мог совершить такую глупость?! Милочка, неужели Вы забыли условия нашего уговора? Старина Вальдемар многим пожертвовал ради Вашего образования, и вот как Вы ему отплатили? Натравили на меня бедного паренька? Это такие навыки прививают хорошеньким девушкам в Белом Ордене? Пленять сердца юношей и пользоваться ими для своих корыстных целей?

Мина не знала, что ответить на эти не такие уж беспочвенные обвинения:

— Я не хотела, чтобы он нападал на Вас, пожалуйста, простите его, — взмолилась она, — он глупость совершил, но со всеми бывает…

— Ты была права, он подставил тебя, чтобыубрать Вальдемара! — встрял Дима, — это из-за него тебя отчислили!

— И сразу же восстановили, попрошу заметить, — весело ухмыльнулся полуэльф.

Похоже, происходящее его изрядно забавляло.

— Он тут какой-то заговор плетет… — продолжил Дима.

Фраза повисла в воздухе: Темников закатил глаза и поджал губы, а пройдоха утратил способность издавать звуки.

— Дмитрий, — полуэльф перешел на серьезный и поучительный тон, — я рад, что Вы стали свидетелем нашей маленькой беседы, но боюсь, без контекста Вы не до конца уяснили сущность моих намерений. Предлагаю прогуляться до моего кабинета, и я за бокалом хорошего вина объясню Вам и вашей подруге, что никакого заговора я не вынашиваю. Вы ведь любите хорошее красное, насколько я знаю? — он примирительным жестом указал на вход, ближайший к владениям Черного Ордена.

Мина, облегченно выдохнув, сделала пару шагов в заданном направлении, но Дима не пожелал хвататься за эту спасительную возможность и снова полез на рожон. На что он рассчитывал, осталось загадкой для всех, включая его самого. Он ни разу не испытывал это заклинание на живой материи, а опыты с камнями и палками проходили с переменным успехом. Превратить директора в ящерицу и запереть его в этом теле? Идея была оригинальна, но надежды воплотить ее в жизнь не было никакой...

Простейший блок — и заклятье срикошетило в атакующего. Силы, вложенной в него, было слишком мало, но совсем без последствий не обошлось. Часть Диминой кожи покрылась чешуей, язык стал раздвоенным, глазные яблоки — желтыми, а зрачки приобрели форму песочных часов. Раздраженный его глупостью полуэльф еще и добавил легкий энергетический щелбан, от которого Дима отлетел на несколько шагов.

Мина кинулась к нему, но едва коснулась, как сознание помутилось от боли. Она так и не поняла, был ли это остаток энергии удара, доставшегося Диме, или персональная добавка от Темникова. Придя в себя, она увидела, как тот шествует по коридору замка, то исчезая из поля зрения, то появляясь в окнах. Вне себя от ярости и обиды, она закричала, чтобы тот немедленно вернулся, и, к несчастью, он ее услышал.

— Не сильно ушиблись? — участливо поинтересовался полуэльф. Он телепортировался прямо к ней на расстояние локтя — жест чрезвычайно грубый и порицаемый этикетом волшебников.

— Вам-то какое дело! — огрызнулась она.

Дима лежал пластом, но резкие вздрагивания говорили о том, что он еще жив.

— Вы звали меня, стало быть, Вам есть, что сказать. Я весь внимание, — произнес черный маг дружелюбно.

— Что Вы сделали с ним? — крикнула она.

Внешнее спокойствие и дружелюбие Врага все сильнее выводили ее из равновесия.

— Жить будет, — буднично отмахнулся Темников, не моргнув и глазом на ее истерику. — Но несколько напоминаний о его безрассудном поступке я оставлю ему в качестве назидания.

— Он останется таким? — ужаснулась она.

— За исключением языка, пожалуй. Его я верну, иначе он не сможет закончить обучение. А чешуя… Вы ведь его не за внешность полюбили, не так ли?

— Ничего я не… — она осеклась.

Темников видел ее насквозь.

— Но ведь его никуда не возьмут работать!

— Отчего же? Полагаю, я смогу выбить для него неплохое местечко.

— Вы… — Мина задыхалась от гнева, глядя в смеющиеся зеленые глаза. — Мразь! — вдруг закричал она неожиданно для самой себя. — Это из-за Вас ушел Вальдемар! Если бы он остался директором, то был бы жив до сих пор!

— С этим утверждением сложно спорить. Но вот было ли нужно ему это кресло, как и собственная жизнь? Хороший вопрос…

— Заткнись! — Она окончательно перестала себя контролировать и была готова вцепиться в омерзительно безмятежное лицо голыми руками.

— Дорогуша, мне кажется, Вы вслед за вашим другом подходите к опасной черте, за которой Вас подстерегает болезненный урок, — промурлыкал черный маг.

— Плевать! Что вы сделаете? Убьете? Исключите? Вы жалкое трусливое пресмыкающееся!

— К сожалению, наша беседа теряет конструктивное русло, — по-прежнему нестерпимо спокойно парировал Темников. — Мне очень жаль, ведь Вы очень способная волшебница, Мина. Вы могли бы достичь многого. В последний раз взываю к вашему разуму! Мы все еще можем поладить. Поверьте, я смогу дать Вам куда больше, чем Иван Иванович.

Вместо ответа она изо всех сил ударила его магическим прессом.

Она рассчитывала только на скорость и внезапность своего нападения. Хотя какой там расчет... Это были чистой воды эмоции, которые она не смогла удержать перед омерзительно ухмыляющейся рожей потомка ночных эльфов.

Она истратила всю ману без остатка, экономии и надежды на успех.

Темников носил на левом мизинце перстень из черного золота в форме цветка. Этот оберег поглощал энергию от магических атак, копил ее и передавал владельцу, когда требовалось. Пытаясь привести Мину в чувство, полуэльф не успел среагировать на ее истерический выпад, но от пресса даже не поморщился. Лишь встряхнул рукой с перстнем.

Однако глаза его, словно море в грозу, потемнели, и внутренний двор для Мины вместе со всем остальным миром резко погрузился в глубокую ночь, где на самом деле и пребывал.

— Немедленно отправляйся в спальню. — Каждое слово звучало, как удар гвоздя в крышку гроба.

Опустошенная после атаки, она, наконец, поняла, что послушание в ее ситуации будет лучшим решением, и с тоскойпокосилась в сторону приходящего в себя Димы. Но Темников рявкнул: «Живо!» и она припустила к спальням пофигистов.

Глава 28

Дима проснулся с надеждой, что события минувшей ночи ему пригрезились. Один полет в теле Оборванца чего стоил! Сердце бедной птицы едва выдержало его страх высоты и встречу с котами возле особняка, в котором жила предполагаемая содержанка Темникова.

То, что произошло в самой квартире, не укладывалось в его голове.

В этот раз ставни оказались не заперты.Он неуклюже приземлился на подоконник, посмотрел в окно, а там директор дремал в объятьях известной особы.Ладно, подумал Дима, вроденичего необычного. Он порадовался тому, что подтвердил свою догадку и собрался было улетать, но всего одно слово, произнесенное полуэльфомспросонья, заставило его вцепиться коготками в недавно выкрашенные доски.

Для многих это слово было первым в жизни, а Дима и не помнил, произносил ли его вообще когда-то. Черный маг назвал женщину, с которой делил постель, мамой.

Поначалу Дима решил, чтоего подвел слух.

Но Темников поднялся, накинул халат, побродил по комнате и вновь назвал матерью прекрасную деву с ледяными глазами и мраморной кожей.

Дима знал, что илитиири частенько доживали до шестисот лет, и все же неповерил своим ушам. Он позабыл, что застывший в немом изумлении воробей может вызвать у черного мага подозрение.

А в комнату между темпостучали.

Эльфийка изящно соскользнула с укрытого балдахином ложа, укуталась черным шелком халата и, беззвучно ступая по мягком ковру, вышла в прихожую. Ее «сынок» в это время заплел в привычный в пучок волосы, зябко поежился и подошел к окну. По его поведению неясно было, раскрыл ли он лазутчика, но рисковать не стоило. Нелепо соскользнув вниз, Дима чуть не упал в колючие кусты и сумел набрать высоту в самый последний момент.

Наверху раздался звук запирающегося окна и любопытство заставило его вернуться. Человек не смог бы подглядеть в зазор между ставнями, но Диме в теле Оборванца это удалось.

В комнате Темников с эльфийкой общались с оборотнем со змеиной татуировкой, служащимресторана. По неясной причине чары, защищающие квартиру от посторонних ушей, не сработали. Возможно, они не были рассчитаны на воробьев, возможно, шелковый халат и приятная компания ослабили концентрацию полуэльфа. Так или иначе, пернатый шпион уловил окончание беседы:

— …. хорошо, тогда соберите всех во дворе, — распорядился директор, и оборотень, кивнув, покинул квартиру.

Он хотел собрать побольше сведений, но вовремя заметил крадущегося по карнизу кота и полетел назад к Академии. Барахтаясь в воздушных потоках, он услышал скрежещущий вопль виверна, от которого кровь сворачивалась в жилах, но летучий скакун пронесся далеко от него.

Скорее всего Темников говорил о внутреннем дворе Академии. Там намечалось что-то интересное и на горизонте мелькнул отблеск неназванной Миной награды.

Дима вернулся к спящему замку, сел на шпиль башенки над директорским кабинетом и огляделся. Ночь накрыла и двор, и плац перед пристанью, и аллею перед главным входом, но от его внимания не ускользнули размытые черные пятна, промелькнувшие в свете фонарей, соседствовавших с плодовыми деревьями. По-видимому, гости директора не желали быть узнанными и лишь обозначали присутствие.

На горбатом мосту их уже ждал Темников в привычном чернильном френче. За его спиной протирал глаза вечно взъерошенный помощник. Директор лично встречал каждого гостя, а его прихвостень провожал сквозь арку во внутренний двор, где перешептывались несколько разбуженных среди ночи студентов.

Когда все приглашенные окружили постамент со статуей первого директора в кресле, оно внезапно опустело и полуэльф занял освободившееся место.

— Друзья, все вы прекрасно знаете, что никто так, как я, не чтит ваше право на свободу, ваше право быть такими, какие вы есть. Ваше право знать правду, — начал он доверительно. — Сегодня здесь с нами люди, эльфы, гоблины, орки и метисы. Все мы вместе и, заметьте, прекрасно уживаемся. Нам хорошо в нашем чудесном городе, каждый занят своим делом, имеет массу возможностей и уверен в завтрашнем дне, не так ли?

— Благодаря Вам, мастер! — почтительносклонился один из эльфов.

— Бросьте, дружище, помогать талантам найти свое место в жизни приносит мне огромное удовольствие. Но я позвал вас среди ночи не для того, чтобы напрашиваться на благодарность. Хотя, — он слегка усмехнулся, — мне все-таки хотелось бы попросить вас об ответной услуге.

— Мы не вправе отказывать Вам, мастер, что бы вы ни попросили, — отозвался гоблин в коричневой паре с повязкой на глазу.

— Вправе. Но ваш выбор должен быть осознанным, поскольку речь пойдет и о ваших интересах. Знаю, что всем вамнедурно живется, но что, если я скажу, что на самом деле все это золотая клетка? Что, если я скажу, что за пределами Ранаталоны, Арсульи и остальных сорока восьми вольных городов, да что там, за пределами вашего понимания лежит бесконечное множество других миров? Что, если я скажу, что каждый из них таит в себе множество тайн, которые вы никогда не узнаете? Что, если я скажу Вам, Анисий Карпович, — обратился директор к этомугоблину с повязкой, — что есть миры, где сила инженерной мысли отправила людей далеко в небеса и дальше? Что, если я скажу Вам, Лев Яковлевич, — он привлек внимание гнома в белой одежде целителя, — что есть миры, где наука истребила все хвори и недуги? Что, если я скажу, что во многих мирах умеют передавать послания на любые расстояния за секунды?

Собравшиеся молчали. Кое-кто открыл было рот, но подходящие слова не шли. Все были шокированы и заинтригованы одновременно.

— Среди вас есть те, кто видел,как относительно жалкая горстка людей, всего двести пятьдесят человек, держит контроль над этимимирами, — продолжил полуэльф. — И я даже не о себе. Веками эти люди проходят подготовку в нашей Академии, черпают наши знания для своих целей, но ничего не дают взамен. Знаете, я хочу прекратить это! Сегодня среди вас находятся студенты и выпускники, рожденные в других мирах. Я прошу их выйти вперед. Пусть остальные знают своих героев! Тех, кто мог бы навсегда оставить вас в неведении, но вместо этого, рискуя всем, пришел сюда, чтобы распахнуть дверь клетки. А уж там каждый сам решит, в чем его счастье, в знании или неведении.

Несколько человек шагнули к постаменту. В рядах остальных прошелестел шепоток.

— Сегодня я не могу помочь вам выбраться.Да, я бывал на свободе, но сейчас я такой же пленник, как и вы. Правда, у меня есть ключ. Я могу передать его вам, но как тольковы откроете дверь, недалекие слуги какой-то эфемерной, мертворожденной идеи вышвырнут вас обратно.

Слова Темникова напоминали Диме экскурс в историю восстаний полукровок, когда рожденные от смешанных браков бились за равенство с чистокровными. События тех дней для него покрылись таким слоем пыли, что ее не был в состоянии сдуть старенький профессор, а энергетика и харизма черного мага словно перенесли его в те времена — ему невозможно было не верить.

— И всё же настанет день, — вещал директор, — когда эти господа, — он указал на ближний ряд фигур, — принесут мне одну очень ценную вещицу. С ее помощью я смогу вас защитить. А пока все, о чем я прошу вас, это хорошенько обдумать мои слова. Сохраните их в тайне до поры. Мне понадобится ваша помощь, чтобы повести остальных к свободе разума. А на сегодня всё. Гавриил проводит вас в столовую. Там вас ждут порталы к пристани, рыночной площади в Ндоре и фруктовому саду Владислава Константиновича.

Гости молча потянулись в замок, а директор остался на троне.

Глава 29

Судорога, пробежавшая по телу, напомнила Диме о том, что произошло после собрания. Задыхаясь от мерзкого предчувствия, он вытянул перед собой руки, но их место заняли чешуйчатые ветки, покрытые пятнами человеческой кожи и звериными когтями.

Он вскочил с постели и побежал к туалету, расталкивая шарахающихся товарищей.

Отовсюду доносились смешки — неудачные эксперименты были в Академии обычным делом. Как правило, их последствия рано или поздно проходили, но Дима не знал, как вернуть себе нормальный облик. Зеркало в уборной явило ему уродливое существо с кусками чешуи на голове и жуткими глазами желтого цвета. Но это было еще не все. Когда он попытался оповестить округу о своем отчаянии громкой нецензурной тирадой, изо рта вывалились раздвоенный язык и глухой стон.

Не без помощи рук он вернул новый непослушный орган на место и тут же его накрыло волной разнообразных запахов: каша и выпечка из столовой и моча, пот и дерьмо из туалета были в авангарде, но было и много других.

Он стал иначе воспринимать окружающих, похоже, что научился по запаху определять их эмоции. Например, из соседней кабинки воняло страхом. Должно быть, первокурсник обделался, увидав его рожу. Но, возможно, кто-то просто не подготовился к семинару. От спальни неподалеку несло дикой смесью возбуждения, голода, раздражения и еще многих не распознанных им чувств.

Все это было любопытно, но Дима предпочел бы оставить свою заурядную внешность. Более того, он боялся, что превращение могло прогрессировать.

Он вернулся в спальню, стянул у Никиты дождевой плащ и, натянув капюшон, отправился к Мине. В любомпротивостоянии с Темниковым, даже заочном, можно было рассчитывать только на нее.

Там на входе дрых перебравший накануне хоббит. Эти ребята частенько спивались и вылетали из Академии. Их маленький рост и большое сердце делали посиделки за бутылкой вина рискованным мероприятием, но, когда дело касалось еды и выпивки, они не ведали страха и сомнений. Дима торопливо переступил через отдыхающего бойца и принялся искать свою любовь.

Сделать это было нелегко. Кроме постояльцев, тут было полно гостей, задержавшихся после прошлой ночи. Они явно что-то отмечали — весь пол был устлан телами, отовсюду доносился храп разнообразной тональности.

Убедившись, что до него никому нет дела, Дима высунул наружу свой новый усовершенствованный язык, затем поднатужился и вернул его обратно без помощи рук. Нужно привыкать на случай, если последствия неудачного заклинания окажутся необратимыми.

От потока информации он пошатнулся, словно сам залпом выпил бутылку крепленого, но даже звериноечутье было бессильно в парах перегара. Он собрался уходить, когда почуял слабый, едва уловимый отголосок аромата ее мыла.

Прыгая с одного клочка свободного пола на другой, добрался к человеческой этажерке в дальнем углу, из которой в разные стороны торчали конечности, и неожиданно легко вскарабкался на верхушку. Там его ждала награда — спящая красавица.

Неужели тоже вчера напилась? На нее это было совсем непохоже, но факт был налицо: Мина спала, хотя до начала первой лекции оставалось минут десять.

Он легонько потряс ее за плечо, но с тем же успехом мог пытаться разбудить тряпичную куклу. Тогда он стал трясти сильнее. Эффект был тот же. В голове, будто гром, прогремела страшная догадка. Сотрясаясь всем телом от волнения, он высунул кончик языка. Мешанина запахов с новой силой ударила по восприятию, но ближайший, самый острый, дал понять, что будить девушку поздно.

Дима тихо зарыдал над безжизненным телом и лежал рядом, пока в спальню не вошел еще один «пофигист».

***

До Федора Николаевича донеслись слухи о том, что большая группа студентов напилась накануне до полного изумления и грозила тем самым подорвать учебный процесс. Он послал на разведку первого попавшегося под руку лаборанта и тот, услышав всхлипывания в дальнем конце комнаты, левитировал через сопящую, свистящую и храпящую массу прямо к источнику стенаний.

Когда Дима поднял на него заплаканноелицо, парень от неожиданности потерял концентрацию и свалился с приличной высоты. К счастью, упал он точнехонько на троицу спавших в обнимку гномов и не пострадал.

Разбуженные таким немилосердным способом и снедаемые похмельем бородачи начали злобно ворчать, но разведчик не обратил на них внимания. Он огласил этаж истошным воплем «Убийца!» и кинулся наутек, спотыкаясь о копошащиеся тела.

Дима с опозданием осознал, что речь идет о нем, и поспешил следом. Спускаясь, он обратил внимание на следы проколов на запястье Мины. Упырь. Но на размышления времени не было — нужно было как можно скорее изложить Федору Николаевичу свою версию событий.

В кабинете главы Ордена он нашел заплаканного Молчуна и Темникова с выражением вселенской скорби на лице.

Опять опоздал. Его обвинят в гибели Мины и отправят в темницу для магов, а там после пары тоскливых дней развоплотят: такие истории были редкостью, но финал их был удручающе предсказуем. Правда, он мог открыть суду свою память. Это повлекло бы за собой некоторые неудобства, но уж лучше они, чем верная смерть.

Но Темников не позволил ему исповедоваться.

— Бедный молодой человек! — воскликнул он, — Ходят слухи, Вы были влюблены в покойную... Федор Николаевич, я полагаю, безнравственно допрашивать Дмитрия Валентиновича вот так, по горячим следам. Тем более, он, надо полагать, неважно чувствует себя после неудавшегося магического эксперимента. Лично я убежден в его непричастности к этой трагедии. Быть может, освободим его от уроков? По крайней мере, на сегодняшний день.

Раскисший Федор Николаевич лишь махнул рукой в знак согласия.

— Пойдемте ко мне в кабинет, — Темников, отечески приобнял Диму за.плечи и мягко подтолкнул к выходу, — я попробую помочь Вам с этим недугом.

***

Дима временамиразмышлял о том, где желал бы окончить свои дни. Эти размышления неизменно приводили его в кабинет директора Академии, и вот мечта замаячила на горизонте.

Они шли вдвоем с Даниилом Темниковым по опустевшим галереям замка мимопрекрасных картин, изящныхлюстр, бюстов. Большинство студентов разошлись по учебным аудиториям и Дима впервые за долгое время обратил внимание на роскошь, к которой он, сын простого трактирщика,так привык, словно золото и мрамор сопровождали его с самого рождения.

Но вскоре разум его вернулся к событиям предыдущей ночи. Почему полуэльф не прикончил его тогда? Диме показалось, что он имеет право на последнюю откровенность, но, когда он открыл рот, черный маг сверкнул глазами и одними губами прошептал: «Все после, в кабинете». Причины такой предосторожности были Диме непонятны, но спорить он не стал и остаток пути проделал в гнетущем молчании.

Мерный стук каблуков и скрип дорогого паркета заставил его вспомнить, как чумазым пацаненком он сумел прорваться на прием к Вальдемару и вручить старому магу мешочек кофе от капитана корабля, на котором пересек пролив между Арсульей и Ранаталоной.

Моряк знал, о чем говорил: прежний директор кофе и в самом деле любил и отборные зерна средней обжарки действительно помогли Диме обозначить свое существование для Легендарного. В первые пару лет Вальдемар несколько раз приглашал его на чашку кофе и непринужденную беседу о пустяках,но вскоре окончательнозаперся в четырех стенах.

«У судьбы странное чувство юмора, — думал Дима, оглядывая кабинет, где мечтал встретить свой конец. — Я мечтал умереть здесь, но не так. Никаких слез и торжественных речей, только батя, лишившись переписки, проклянет мой прах».

Он обратил внимание на постигшие кабинет перемены: окна завешены плотными шторами, над рабочим столом, где раньше вечерами парили не меньше десятка светильников, тлел жалкий огарок. А вотогонь в камине остался.

— Знаю, ты любишь кофе, — начал черный маг, закрыв за собой дверь.

— Яд, значит, — отметил отрешенно Дима. — Быстро?

— О нет, никакой отравы сегодня. Лишьдивный напиток, приготовленный из роскошных отборныхзеренот твоего старого знакомого. Он, правда, не так давно скончался, так что это его прощальный подарок тебе.

Дима ощутил укол досады сквозь пелену безразличия.

— Вы… Чем он-то…

— Что я? Старина уснул за штурвалом, если верить слухам. Корабль напоролся на скалы, но недалеко от берега. Экипаж удалось спасти, а его пришибло мачтой. В любом случае, достойный финал для старого капитана. Похоронили его, кстати, там прямо в скалах неподалеку от Арсульи. Если хочешь вспомнить его имя напитком покрепче, у меня есть вино. Перешло в наследство вместе с кабинетом.

— Не тяните. Просто… — не в меру длинный язык с трудом ворочался во рту и слова давались Диме с трудом. — Покончите с этим… Почему Вы там, во дворе, не убили?

— Ты правда считаешь, что я спать не ложусь, пока не отравлю парочку студентов? Дело в моем происхождении? Но вот ты, например, сын трактирщика, а пуза у тебя пока не наблюдается. Не стану я тебя убивать. У меня на тебя другие планы, — он лукаво подмигнул.

— Но Мину Вы…

— И пальцем не тронул, — строго отрезал директор, — хотя, признаться, вела она себя весьма дерзко, учитывая, что вернулась к учебе только благодаря воле покойного Вальдемара. — Даниил потупил взгляд, словно бы взгрустнув по ушедшему предшественнику, но Дима не мог поверить в его искренность.

— Ее упырь … — он осознал, что с трудом заканчивает фразы и постоянно останавливается на середине мысли.

Но Темников без видимых усилий его понимал.

— Что упырь? — в его глазах плясали огоньки.

Дима попытался вспомнить научный термин, но махнул рукой.

— Выпил ее. Даже не обратил…

— Ужас какой! Ты уверен? Если она все-таки была обращена, процесс можно повернуть вспять. Я знаю, как.

Уверенности у Димы, конечно, не было. Черный маг, естественно, знал о природе вампиров куда больше него. А что, если бледное лицо и запах разложения ввели его в заблуждение? Он решил, что укусивший Мину вампир был слишком голоден, чтобы оставить достаточно крови для преображения ее в тварь, подобную себе, но что, если он ошибся?

Дима рванул было обратно к спальне, но Темников спокойно скомандовал: «Стой!», и он послушно замер.

— Неужели ты думаешь, что ее оставили прямо в спальне? — спокойно приподнял бровь полуэльф.

— Где?

— Она в подвале. В леднике. Солнце и воздух для неё опасны.

Дима снова попробовал вскочить и снова был осажден.

— Присядь, будь так любезен, — проговорил Темников, выделяя каждое слово.

Убедившись, что Дима его слушает, он продолжил:

— Я верну ее к жизни, но ты должен кое-что для меня сделать. По окончании учебы ты останешься в Академии и займешь пост преподавателя боевой магии.

От этого предложения недвусмысленно попахивало западней. Уж слишком заманчиво! Дима и сам искал повод попросить о ставке лектора, но чего-нибудь попроще. Сгодился бы и факультатив по кулинарии. Боевая магия, невзирая на работу под руководством Федора Николаевича, так и не стала его сильной стороной.Да и потом он успел уже прикипеть к Дюбелю и не собирался без нужды взбираться наверх через его голову.

— А Молчун… То есть, Федор Николаевич? — попытался он успокоить тихий всплеск совести.

— С ним все будет прекрасно, не сомневайся, — жизнерадостно ответил директор.

— Я бы… Но я… — Дима попытался выразить сомнение в собственной компетентности.

— И это не беда! — бодро парировал Темников и поднялся со своего кресла.

— Опыт — это все, что тебе понадобится, — ободрительно хлопнул онпо плечу будущего подчиненного, — а его ты со временем получишь. Пойдем, мне понадобится твоя помощь.

Глава 30

Мина лежала на высоком каменном столе, скованная по рукам и ногам серебряными обручами, и спала. Однако вряд ли это состояние можно было назвать сном.

Из дальнего угла подвала, в котором хранились овощи и другие продукты, доносились приглушенные звуки глухих ударов и нечленораздельное ворчание. Дима навострил уши, но Темников улыбнулся обезоруживающе и пояснил:

— Детеныш хорбонога развлекается. Решил его у себя подержать немного, пока не подрастет. Люблю всякую животину, такая вот маленькая слабость. Ну ты знаешь.Так… Для этого заклинания мне понадобится твоя кровь, — добавилон уже серьезно, — своей у нее, как ты понимаешь, осталось немного, так что придется поделиться. Я, конечно, мог бы внести вклад, но твоя мотивация куда сильнее, а для жертвы это очень важно.

Дима молчал, но черного мага это нисколько не тревожило.

— Ты ослабеешь, ясное дело, но к выпускным экзаменам будешь как огурчик. К тому же, я дам тебе небольшое преимущество, — он подмигнул, — но ты все равно готовься, не огорчай меня. Ах, да! Тебе понадобится общий язык с экзаменационной комиссией, будь добр, открой рот…

Он ловко схватил новый Димин орган вкуса длинными узкими пальцами. Его рука мгновенно вспыхнула и тут же замерзла, превратилась в лед.

От боли из рептильих глаз Димы сами собой брызнули слезы, а директор невозмутимо превратил ноготь на указательном пальце второй руки в коготь хищной птицы и разбил им ледышку на много мелких осколков. И прежде чем Дима успел опомниться, он почувствовал знакомые ощущения во рту и с трудом высунул старую добрую розовую лепешку. Новую, свежую, еще неокрепшую. Говорить он опять не мог.

— Можешь не благодарить, — ухмыльнулся Темников, глядя на его изумленное лицо. — Да, болтать пока будет проблематично, но оно и к лучшему. Успеешь хорошенько хорошенько все обмозговать, прежде чем открывать рот. Готов?

Диме ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Едва он это сделал, рядом с алтарем возник обычный деревянный стол.

— Тебе лучше прилечь, — сказал директор.

Димино сознание плыло. Он будто под водой передвигался, но вмешательства магии не чувствовал. Невзирая на дурное предчувствие, он лег на стол.

— Важно, чтобы ты верил, что делаешь всё по доброй воле, — Даниил словно прочел его мысли. — Если я просто зачарую тебя, кровь прольется напрасно, а этого мы совсем не хотим. Ну, приступим. Держись, будет больно.

Больно? Больно это когда ты ушибся головой о потолок или руку кипятком ошпарил, а те ощущения, которые свалились на Диму, точнее всего было обозначить словом «невыносимо». Он чуть не обезумел, когда в тело одновременно вонзилось множество больших игл с трубками. Правда, длилась эта агония недолго.

Кровь с пугающей скоростью покидала его тело и не прошло минуты, как он уже не мог пошевелиться. «Во дрисня… — вяло подумал Дима, — долго я так не протяну...»

Он повернул голову набок и увидел, как директор, стоя на коленях, нараспев читает заклинание, иногда сверяясь с большой пыльной книгой, лежащей на алтаре рядом с Миной. Затем подвал вместе со всем содержимым погрузился во тьму.

Глава 31

В голове звенело от колокола, зовущего к столу, и птичьего щебета. Продрав глаза, Дима с болью и разочарованием снова обнаружил чешую и когти на руках.

Его соседи симулировалиподготовку к экзаменам и, как только прозвучал сигнал о начале обеденного перерыва, умчались в столовую. Один Никита бросил, задержавшись на выходе:

— Дмитрий Валентинович, Вам принести чего-нибудь?

— Нет, — ответил Дима. Вернее, издал странный мычащий звук. Язык по-прежнему не слушался и он сопроводил свои слова осторожным мотанием головой. Полежал еще несколько минут, тупо пялясь в потолок, и не без труда поднялся.

Рядом с постелью стояла клетка, в которой метался по углам и голосил Оборванец.

Дима нащупал вилку-засов и позволил своему любимцу раствориться в безоблачном небе. Проводил его мутным и безразличным взглядом рептилии и, пошатываясь, отправился на поиски Мины. Тело подергивалось от конвульсий почти на каждом шагу.

Он нашел ее в столовой сразу у входа. Девушка сидела за опустевшим столом и разминала в пальцах шарики из хлеба.

Дима сел напротив и посмотрел ей в лицо.

Она не отшатнулась, как все вокруг. Помнит о причинах его уродства? Нет. Дело было совсем в ином: фокус ее взора застыл в одной точке, а движения пальцев, теребящих кусок хлеба, были неосознанными.

Он тихонько позвал ее, и хотя изо рта опять вырвалось лишь мычание, она вышла из оцепенения.

— Мне кажется… мы знакомы... — промямлила она.

Он подавил рвущиеся наружу слезы, встал и вышел. В дверях обернулся.

Она все так же комкала хлебный мякиш.

***

К сессии разговоры об увечьях утихли, язык с трудом, но повиновался.

По официальной версии в результате магического эксперимента Дима лишился внешности, а помогавшая ему Мина — разума.

Директор великодушно счел, что они и так получили болезненный урок, и не стал их наказывать.

«История печальная, — но если преподаватели бессильны, то уж мы и подавно. А сочувствие не поможет подготовиться к экзаменам», — решили студенты Белого Ордена.

«Хорошо, что не я», — равнодушно отзывались на новость пофигисты, не отрываясь от конспектов.

«Двумя идиотами меньше», — усмехнулись черные маги.

Дима еще до превращения похоронил свою репутацию благоразумного человека, так что общественность не сильно удивилась ни его уродству, ни односложным речам. Знаменитые на всю Академию едкие шуточки и грандиозные проделки быстро позабылись.

Он спрятал лицо подкапюшоном, с головой зарылся в учебники по боевой магии и жадно впитывал одно проклятье за другим, но не для того, чтобы поделиться полученными знаниями или просто сдать экзамен. Месть целиком захватила его разум. Из-за нее он так и не узнал, что память Мины все же восстанавливалась, но так медленно, что она едва не провалила последнюю сессию. Только прошлые заслуги позволили ей получить средние отметки и вместе с ними не обремененный знаками отличия свиток об окончании Академии. С ним она скрылась в неизвестном направлении в компании бродячих артистов, развлекающих немудренными представлениями жителей мелких городков и деревень, знавших о магии лишь понаслышке.

Димин свиток тоже не пестрел отличиями, но он и раньше на них не рассчитывал. Профессоров не удивили его потухший взгляд, посредственные ответы и слабая сила заклинаний на экзаменах. Удивление ждало их в начале следующего учебного года, когда Федор Николаевич внезапно оставил Академию и присоединился к торговой гильдии своего брата. Еще большее удивление вызвало назначение на место главы Серого Ордена Андрея Владимировича Сухощинского, преподавателя уважаемого, но в число претендентов на это место никогда не входившего.

На фоне этих перемен Димино назначение преподавателем боевой магии показалось им милым чудачеством. Мол, Даниил, добрая душа, поощрил пострадавшего за науку недотепу.

Глава 32

Сеня ощущал предвкушение сродни тому, что случалось в детстве утром первого января. Он потянул за массивное кольцо и благородный скрежет открывающейся двери заставил его осмотреться, словно неподалеку дремал цербер.

Но Коридор остался тих и сумрачен.

Он попробовал подглядеть сквозь щелочку. Что же там, в колыбели магии? Туман. Этот мир все сильней щекотал его любопытство. Наморщив нос в ожидании новой порции скрипа, он бочком протиснулся внутрь и запер за собойпроход.

Туман никуда не делся — пальцы на вытянутых руках едва можно было различить.Плеск воды и приглушенные крики птиц указывали на близость моря или океана.

Сёма крался по каменным плитам, будто они в любой момент могли превратиться в трясину. Нечто подобное и произошло: внезапно он почувствовал под ногами пустоту и резко отпрянул. Подождал, пока сердце немного успокоится, вернулся и осторожнопокосился вниз. Там была пропасть, на дне которой волны целовали бездушный утес.

Он снова отступил и в этот раз наткнулся на столб с привязанным канатом. Справапроступали очертания узорчатой беседки с остроконечной крышей и фигурой птицы на шпиле, откуда доносился богатырский храп. Внутри,уютно свернувшись калачиком в окружении пустых бутылок, дрыхло огромное уродливое создание. В промежутках между храпом оно похрюкивало, как поросенок. Забавно и жутковато.

Будить это лихо Сёма не стал и пополз на ощупь, пока туман не начал менять оттенок с молочно-белого на нежно-розовый и наконец совсем растаял, явив взору пришельца живописную гавань у подножия горы. Солнечный свет мягкой лавиной накатывался на землю, освещая высокие башни, дворцы, сады и просто дома горожан.

Но насладиться идиллическим видом Семён не успел.

— Ты кто такой? — прозвучал гулкий невнятный бас, обладатель которого, казалось, на ходу дожевывал баранью ногу, — на судно пробраться хотел? Я таких, как ты, десятками ем на завтрак, а ща как раз жрать охота!

От страха все тело Сени сжалось в комок, но он как мог взял себя в руки и ускорил ход. Правда, это не помогло: перед ним выросла туша настолько здоровая, что голова ее скрывалась в тумане. Может, оно и к лучшему — смотреть в глаза такому гиганту он бы все равно не рискнул. Пришлось ориентироваться по запаху. В нем смешались оттенки урины, пота и остатков пищи, скопившейся в бороде, но «нотой сердца» был благородный и стойкий перегар.

Обладатель этого амбре мог убить своим присутствием с подветренной стороны, каждый порыв соленого бриза таил в себе угрозу, и Сеня неизвестно зачем достал из нагрудного кармана рекомендательное письмо на имя директора Академии. Он вытянул его перед собой, скорее чтобы отгородиться от запаха, чем рассчитывая на понимание, но, как ни странно, этот оберег сработал.

— А! Дык ты из этих... волшебников. Чё молчишь-то! — проворчал тролль примирительно. — Сам дочапаешь?

Семён несколько раз утвердительно кивнул, хотя вовсе не был уверен, что сможет найти дорогу по намалеванной от руки карте, доставшейся ему от Даши. Ни тебе названий улиц, ни номеров домов. Подруга перед выходом проговорила с ним маршрут, но действительность плохо совпадала в его голове с картинкой на клочке бумаги.

Тролль ответом удовлетворился и грузно побрел к берегу за новой партией бутылок, а Семён двинулся в его кильватере, специально замедляя шаг.

Навстречу им бодро шагала группа низкорослых плечистых мужиков в желтых костюмах, фиолетовых рубашках и мокасинах на босых волосатых ножищах, выглядывающих из-под укороченных брючин. В противовес троллю они благоухали изысканным парфюмом от макушек до кончиков ухоженных бород, но ругались, как группа футбольных тренеров из подвальных дивизионов. Некоторые из их пассажей были столь сочными, что Сеня не смог удержаться и украдкой прыснул в рукав. Ветер уносил большую часть их слов в море, но долетевших обрывков ему хватило, чтобы реконструировать общий смысл. Он заключался в негодовании по поводу идеи добираться в некое место по воде и стойкой неприязни к любым водоемам в принципе.

Поравнявшись с Сеней, кто-то из них походя долбанул себя крепким кулаком в добротный лацкан, двое слегка приподняли полы шляп и все они, поражая воображение искрометным матообразованием, продолжили путь к раскачивающемуся на волнах судну с ярко-желтыми парусами.

Семён проводил их взором, полным восхищения. Его тренер ругался не столь цветисто, несмотря на многочисленные поводы для практики.

Даша предупреждала, что в Ранаталоне, как и остальных городах этого мира, обитают не только люди, но в подробности не углублялась. Встречи с гномами и троллем стали предвестникам головокружительного водоворота рас, племен, видов, подвидов иразновидностей. Живое море самых причудливых оттенков кожи, форм глаз, ушей и носов и разнообразия одежды впитало Сеню, будто океан дождинку.

Округу наполняли запахи еды и специй, парфюмерии и кофе. За столиками в тени навесов и беседок завтракали, болтали, читали, играли в какие-то игры, спорили, били по рукам, братались и целовались.

Судя по карте, Академия находилась в самом сердце города, условно поделенного на три полосы: побережье, предгорье и центральная часть между ними. Со слов Даши, под горой прятался Ндор, старый город гномов, а в прибрежных скалах разместились так называемые морские эльфы, но карта указывалалишь входы в эти вотчины. Поначалу Сеня поминутно сверялся с ней, но вскоре махнул рукой и доверился интуиции, которая повела его по облицованной серым камнем набережной полноводной и чистой реки.

Там на безмятежной зеркальной глади качались пришвартованные прогулочные лодки, неторопливо проплывали торговые баржи, а по берегам сомкнули строй вычурные архитектурные сооружения, вышедшие далеко за пределы представлений об обычном домашнем очаге. По их яркими фасадам можно было предположить, что единственным смыслом их существования было воспевание богатства и вкуса своих владельцев: розовый дом соседствовал с канареечным, за ними шел бирюзовый, терракотовый и так далее. Внезапно вклинившийся графитовый особняк не казался залетным гостем на этом фестивале красок и притягивал внимание, утомившийся с непривычки от пестрой феерии.

Лица домов щурились бойницами, моргали витражами и открывали душу сквозь световые окна. Каждый камень от фундамента до эркера или аттика пел оду победе искусства над функциональностью.

Многие дворцы прятались за узорчатыми оградами в тени и прохладе садов и парков, а иногда деревья становились заложниками камня и застенчиво поглядывали на набережную сквозь глазки-арки.

Скульптуры, статуи, колонны и лепнина ютились так тесно, что Сеня не мог отделаться от ощущения, что он попал в какой-то альтернативный Петербург, нопотом убедился, что местная культура не похожа на ту, что возделывал Петр на болотах близ Финляндии.

Прежде всего каждая частичка этого города от мраморной вазы на постаменте до последнего лепного завитка на ажурном фасаде хранила тепло рук создателей. Не было привычной благородной плесени и осыпающейся штукатурки, щербатых колонн и прочих атрибутов романтического увядания. Этот город был свеж как школьник, ни разу не бравший в руки бритву.

Кроме того, отличия имелись ив сюжетах, запечатленных местными мастерами. Например, на строгом особняке из серого камня — эдаком филине в стае волнистых попугайчиков — можно было ожидать картину из греческой, римской или, на худой конец, египетской мифологии, но вместо этого резец камнетеса увековечил вооруженный конфликт между бородатыми крепышами в шипастой броне и какими-то аморфными тварями. Бой завершился местной вариацией пирровой победы, доставшейся шипованным карапузам.

Мелкий лиственный узор соседствующего с ним бледно-сиреневого дворца фривольно заигрывал с массивным порогом из черного мрамора,где по обеим сторонам от входа извернулись в противоестественных позах скульптуры костлявых тварей с невероятно длинными конечностями и беззубыми пастями.

Семёна передернуло от мысли о том, что здесь такие уродцы могли существовать не только в воображении скульпторов, но в целом он ощущал себя ребенком на шоколадной фабрике и метался взглядом между красотами архитектуры, товарами в лавках и лицами прохожих.

А они тут словно повыпрыгивали со страниц фэнтезийных романов, сожгли пропитанные дорожной пылью сапоги с остроконечными шляпами и оделись в нечто более близкое к пониманию Семёна, но очень уж затейливое. Воротники с рукавами необычной формы, пуговицы, ремни и прочие аксессуары, даже будучи однотонными, обязательно имели какую-нибудь затейливую фактуру. Но и этого им было мало! Чтобы усилить оригинальность и непохожесть, местные пускали в ход прически, бороды, татуировки, усы, бакенбарды и пирсинг. Чудо, но почти никто из них не казался сорокой, налепившей на себя всё, что нашлось в гнезде самое яркое.

На их фоне Сеня в алой униформе Управления порядка смотрелся тем еще воробушком. Вскоре у него от впечатлений и голода начала кружиться голова. Он совершенно не разбирал, где находится и куда идет, но обращаться за помощью долгое время не решался. В конце концов осмелился попытать счастья с наиболее праздным представителем своей расы.

Возле входа в какое-то заведение с морскими гадами на вывеске стояла темноволосая девушка в длинном серебристом плаще. Она скучающе следила за шествующими по набережной прохожими.

Обычно таких девушек Сеня сторонился,они были для него существами высшего порядка. Перед такими непременно нужно показать себя в самом выгодном свете. И все же Сёма рискнул. Запинаясь и потупившись, он озадачил ее вопросом:

— Извините, Вы не подскажете, как пройти в Академию Магии?

Красавица насмешливо оглядела его с головы до ног и ответила не отводя жутковатых и прекрасных миндалевидных глаз с восточным татуажем:

— Зачем тебе Академия, дорогой? Останься со мной, я сама научу тебя волшебству!

И распахнула плащ.

Продавщицы мужского счастья на жизненном пути Семёна еще не встречались, и это обстоятельство добавило красок в момент, и без того пикантный. Он так и замер с приоткрытым ртом и покосился туда, где ему сперва почудилась цветная юбка.

Спустя пару долгих секунд пришлоосознание, того что это вовсе не юбка. Разглядев чешуйчатую кожу и массивный змеиный хвост, Семён похолодел и принялся пятиться, попутно заплетающимся языком открещиваясь от сомнительной формы обучения. Под инфернальный женский смех он кабанчиком метнулся прочь и больше случайных прохожих не тревожил, пока у желтого особняка с декоративными белыми колоннами на фасаде легкие не велели ему сделать передышку.

Там на солидной каменной плите красовалась вывеска «Орден Бесконечности. Полный спектр магических услуг».

«Магическая контора, стало быть. Они обязаны знать, где находится кузница кадров», — решил Сеня,и потянул за круглую золоченую ручкупростоватой по местным меркам двери.

Обстановка внутри напоминала фойе дорогого отеля: мягкие диваны, незнакомые растения в больших горшках и респектабельная стойка администратора, за которой крохотный человечек прихлебывал что-то горячее из кружки. Широкая улыбка на его чисто выбритом и румяном лице демонстрировала состояние блаженства и подарила Сене надежду на участие.

— До Академии около двух часов пешего ходу, мой юный друг, — приветливо пояснил консьерж и торопливо выскочил из-за стойки, — Вы ведь, как я понимаю, не имеете транспортного средства?

Ростом он был примерно по пояс взрослому человеку, одет в бирюзовый костюм-тройку. Из нагрудного кармана пиджака торчала золотая цепочка.

— Да, я на своих двоих… — промямлил Сеня.

Эта фраза была встречена озадаченным взглядом, который через мгновение прояснился.

— А, Вы, должно быть, имеете в виду ноги! Любопытная фигура речи-с. Не желаете ли разделить со мной завтрак? По прошествии него я с превеликим удовольствием покажу Вам маршрут. Час ранний, так что Вы аккурат к обеду и поспеете.

— Покорнейше благодарю, — подыграл Семён.

Полурослик принялся радостно суетиться.

— Присаживайтесь, дорогой друг, — указал он на подлетевшее к самым ногам Сени кресло.

Но тот, вместо того чтобы сесть, уставилсяизумленно на мебель.

— Вас что-то удивило?

— Кресло…

— А! Так Вы совсем не видели магии? — обрадовался новый знакомый.

— Почти совсем, — признался Сеня.

— О, позвольте, тогда я устрою Вам небольшое представление! Разрешите представиться, меня зовут Феликс Эдуардович!

— Семён. Можно без церемоний, просто Семён.

— О, с превеликим удовольствием! Тогда просто Феликс, сделайте одолжение! Вы присаживайтесь, будьте любезны!

Сеня уселся на краешек кресла, словно оно могло выскочить из-под него или, пуще того, схватить, а Феликс начал таинственно шептать какие-то слова и мелко перебирать пальцами.

Фойе наполнилось движением. Из чулана за стойкой прилетел журнальный столик, за ним — серебряный поднос с серебряным же чайником и двумя кофейными парами. Поднос совершил вертикальную посадку, затем к нему присоединилось блюдо с фруктами и сладостями.

— Вы любите сладкое?

— Очень, — признался Сеня.

— Это восхитительно! Я тоже! На завтрак непременно нужно есть сладкое, тогда весь день пройдет превосходно! Вот, извольте отведать это кушанье, оно бесподобно!

Сеня осторожно взял руками небольшое пирожное с кремом.

— Ах, нет, любезный, для него извольте взять вот это приспособление, — поморщился Феликс и указал на странный столовый прибор, помесь чайной ложки и крошечной вилки. — Или же… — он выдержал театральную паузу, — можно воспользоваться простеньким заклинаньицем. — Он чуть прикрыл глаза и соседнее пирожное поплылок нему в рот.

В этот момент раздались мягкие шаги и по винтовой резной лестнице в фойе спустился модельной внешности юноша с капризным лицом испуганной лани. Его солнечные волосы были собраны в пучок, оливковое одеяние, напоминающее пижаму, свободно струилось по телу. Он посмотрел на происходящее действо и вальяжно растягивая слова произнес:

— Феликс Эдуардович, любезный, потрудитесь открыть присутствие. У меня назначено на девять. Вы всё ищете случая фокусы свои предъявить... Отпустите юношу, он явно спешит по своим делам.

— Да, Владислав Константинович, сию минуту, я непременно… — пробормотал консьерж, оттирая с лица ошмётки пирожного.

— Чудно. Я в переговорную. Потрудитесь организовать кофе туда.

— Непременно, непременно.

Эльф не спеша скрылся в полумраке коридора. Теплый свет бежал впереди него, как верный пёс, опережая шаги, и Сеня подумал, что это какой-то символ святости или внутренней доброты, но потом сообразил, что эльфийский маг просто освещал себе дорогу.

— Извините, любезный друг. Надеялся, успеем попить кофейку, — сконфузился хоббит. — Я в самое ближайшее время Вам все объясню, только заварю для Владислава Константиновича. Он светило магической науки, безусловно, но уж больно крут на расправу. — Уже без всякой театральщины он направил поднос с чайником вслед за эльфом и сделал освещение в приемной ярче.

На пороге тут же возник еще один эльф, на вид несколько старше первого. Его темные виски уже тронула седина, сапфировые очи излучали спокойную и холодную уверенность в себе, а сдержанно щегольский костюм — чувство собственного превосходства. Он обозрел консьержа с Семёном, будто кучу навоза в лорнет, и молча проследовал за кофейным подносом.

Увидев Сенин неодобрительный взгляд, Феликс счёл нужным пояснить:

— Вы, похоже, не знаете этого господина, а между тем это сам Николай Владимирович Песчинский, — произнес он с подобострастием, — крупнейший винодел во всех пятидесяти вольных городах! Так-то. Впрочем, давайте вернёмся к Вашему вопросу.

Он взял листок бумаги, коснулся его пальцем и на нем образовалась ровная черная клякса, от которой в разные стороны поползли линии. Они переплетались между собой, бежали наперегонки, раздваивались, расползались по листу и через минуту на нем была подробная карта Ранаталоны.

— Мы с Вами находимся в этом месте. — Феликс Эдуардович поставил на карте аккуратную красную кляксу. — Академия находится тут.

Ещё одна красная точка, и из этих клякс навстречу друг другу поползли жирные красные линии.

— А это Ваш маршрут. Позвольте предложить Вам в дорогу кофе и пирожных? Извините, что так вышло, придётся уж без представления, и посуда походная. Я бы с превеликим удовольствием посидел с Вами, однако служба зовет.

Бодрящий напиток и выпечка вернули Ранаталоне шарм и очарование. Семён, постоянно сверяясь со странными названиями улиц на новой карте, едва не обронил кувшин из-за оживленного уличного движения.

Оно шло на нескольких уровнях. По брусчатке тарахтели самоходные устройства на колесах и гусеницах, двигались экипажи, запряженные зубастыми пернатыми ящерами, мохнатыми носорогами и здоровенными тварями со спутанной шерстью болотного цвета. По реке ходили прогулочные лодки, небольшие грузовые суда и плавучие торговые лавки, а небесные пространства рассекали гигантские птицы, нетопыри, какие-то бесформенные сгустки энергии и воздушные шары. На миг Семёнупочудился небольшой, размером с лошадь дракон, приземлившийся на башню особняка с зеленой крышей.

Еда закончилась, но пир эмоций только набирал обороты. Осмелев, Сеня заглядывал в лица прохожих. Несколько раз ему улыбнулись, кто-то подмигнул, а солидного вида господин в серой тройке приложил два пальца ко лбу — знак приветствия волшебников, как выяснилось впоследствии.

Академию волшебства легко было принять за очередной дворец или замок, хотя располагалась она несколько обособленно. К оранжевому восьмиугольнику с зеленой крышей вела широкая тропинка, посыпанная крупным песком, в начале которой находились две пристройки. Каждая из них вполне могла бы сойти за самостоятельный особняк. За пристройками ровными рядами выстроились причудливые деревья с зелеными шипастыми плодами, а в конце виднелись памятник, а за ним Сенин второй дом на ближайший десяток лет по местному времени. Он достал рекомендательное письмо, и, немного подумав, постучался в правый флигель.

Открыл совсем молодой парень, примерно его возраста. Возможно, один из студентов.Едва взглянув на письмо, он лениво отбарабанил слова, успевшие, по-видимому, ему опротиветь:

— Прямо, по мосту и через ворота. Там, не заходя во внутренний двор, сразу налево, вверх по ступеням. Привратник скажет, куда идти дальше. Поторопись, через час они заканчивают набор на сегодня. Не успеешь пройти испытание — и ночевать придется у ворот замка.

Сеня напрягся от перспективы оказаться ночью на улице в незнакомом городе, но ещё больше он боялся не поступить вовсе. Об экзамене Даша не упомянула. Как знать, в чем он состоит? Победить дракона, поцеловать лягушку, сварить приворотное зелье или снять порчу? Ничего из перечисленного он не умел. Даже лягушек побаивался.

Он устремился в указанном направлении, на бегу рассматривая отдыхающую публику.

Кто-то читал, кто-то жевал бутерброды или шаверму, многие дрессировали питомцев или просто играли с собаками размером с полярных медведей или саблезубыми котами. Несколько ребят устроили заезд верхом на огромных странных ящерах: один был мохнатым, как овцебык, другой покрыт перьями и в целом напоминал страуса, но имел огромные, похожие на кинжалы, когти и челюсти, полные зубов; третий абсолютно белый, словно провел всю жизнь в подземелье, да к тому же еще и слепой, судя по отсутствию глаз. Увидав таких питомцев без хозяев, Сеня, пожалуй, умер бы от разрыва сердца, но сейчас лишь немного встревожился пролетая мимо.

Окруженный узким рвом замок лежал на постаменте из серого камня. Его крышу венчали две башенки, главный вход был облицован таким же серым камнем, украшен колоннами и барельефом с надписью: «Небываемое бывает».

Сеня спешил, но все же перегнулся через кованые перила мостика, а там, внизу, копошились в водорослях огромные рыбины и змеи.

На другом конце мостапроход перегородили каменные истуканы. На протянутое дрожащей рукой рекомендательное письмо они, естественно, не отреагировали. В прорехи между их лапами и крыльями было видно, как во внутреннем дворе несколько человек упражняются в перемещении по воздуху кухонной утвари.

Семён позвал их на помощь, но вышло у него это слишком сдержанно, никто и не посмотрел в его сторону. Правда, через минуту послышались тяжелые шаги и статуи расступились, освободив проход крепкому седовласому господину в черной куртке из грубой кожи и подбитых железом сапогах. Только железного коня и черепушки ему не хватало для завершения образа.

— Ты припозднился, — отрывисто пробасил этот «байкер», — налево, вверх по ступеням и прямо по коридору, пока не увидишь очередь. Живо.

Сеня без лишних вопросов сорвался с места. Взлетел по черным каменным ступеням, толкнул массивную створку и очутился на зелёной ковровой дорожке.

Обещанная очередь растаяла прямо перед ним — кто-то скрылся за дверью в конце коридора.

Семён проскакал галопом под гневный звон хрустальной люстры и влетел в большой зал, где выстроились в шеренгу желающие постичь азы волшебства. Тут же споткнулся о такого же запоздавшего хоббита и впечатался в чью-то широкую спину, распластавшись затем на ковре.

В начале очереди показалось сердитое лицо с аккуратной седой бородкой. Черные глаза смерили его взором, полным недоумения, и вернулись к изучению рекомендательных писем.

Поднявшись, Сеня тут же получил сочный щелбан по голове и обидный пинок в голень. Сглотнул обиду, извинился и занял место в хвосте.

Мужчина в сером с отливом костюме нестерпимо скрупулезно изучал трехстрочные рекомендации, но, наконец, очередь дошла и до Сёмы.

— А, возмутитель спокойствия! — пролаял он едко. — Давайте, что у Вас, сударь?

Сеня молча протянул письмо, и Сухарь почему-то переменил настрой.

— Проследуйте в комнату для испытаний, будьте любезны, — предложил он, подозрительно щурясь.

В просторном зале с высоким потолком, покрытым лепниной в стиле растительного орнамента, портретами в золотых рамах и мозаичной плиткой на полу стояли маленькие столики в шахматном порядке, за ними сидели все те, кто до этого был в очереди: несколько полуэльфов, гномы, хоббиты, люди, конечно, и парочка гоблинов, судя по малоприятным физиономиям. Каждый гипнотизировал какой-нибудь предмет, в основном кружки, ложки и миски.

Мужчина с крючковатым носом и копной стриженных под горшок пепельных волос вручил Сене щербатую фарфоровую кружку и кивнул на единственный свободный стол.

— Ваша задача, юноша, — произнес он терпеливо и назидательно, — сдвинуть этот предмет с места, не прибегая к механическому воздействию. Без помощи рук, — добавил он, слегка картавя, после паузы, не найдя понимания во взгляде Сени. — У вас не так много времени, поэтому рекомендую приступить незамедлительно и не отвлекаться.

Семён задачу уяснил, но это ни на миллиметр не приблизило его к решению. Он и карточных-то фокусов не знал! После короткого пребывания в Коридоре он охотно поверил словам, высеченным на барельефе замка, но с чудесами пока сам себя не отождествлял. Знать бы, хотя бы, с чего начать… Но похожий на сову человек в белом явно не собирался подсказывать.

По напряженным затылкам было видно, что одинаковая для всех задачка никому не давалась без боя. Это слегка успокаивало. В конце концов, может быть, в этом волшебном мире у него откроются дремлющие способности?

Сене доводилось слышать о материализации мыслей, но полностью в эту теорию он никогда не верил. Иначе как объяснить, почему он до сих пор не гоняет по морскому побережью на кабриолете в приятной женской компании? Но настал час напрячь подсознание или что там у него.

Вокруг царила тишина, которую при желании можно было намазать на хлеб. Словно в районной библиотеке, где каждое покашливание или перелистывание страницы карается суровыми взглядами и общественным порицанием.

Сверлить глазами чертову кружку было тяжко. Сеня никак не мог уйти от размышлений о комичности своих потуг. Ему все казалось,что еще немного, и в зал войдет улыбчивый человек в ярком костюме и объявит, что он стал частью розыгрыша на каком-нибудь телешоу.

Это длилось сколько-то бесконечных минут, пока не раздался грохот отодвигающегося стула. Семён похолодел, подумав, что кому-то удалось справиться с заданием, но потом прозвучало экспрессивное ругательство и новый грохот — вероятно, кто-то пнул стол. Барабанная дробь шагов и хлопок двери, которая слетела бы с петель, будь она менее основательной, завершила эту нарушившую тишину эскападу.

Присутствующие заерзали с удовольствием и облегчением, переживая чужое признание поражения, а Сеня не шелохнулся. Он забывал дышать, и даже когда нехватка воздуха становилась ощутимой, наполнял легкие мелко и воровато.

Вдруг до его слуха донеслось небольшое шуршание, будто кто-то отрывал кусок туалетной бумаги от рулона, и следом ликующий вопль: «Я смог!»

Липкий пот заструился по его лицу. Он мобилизовал всю волю, но уже не для того, чтобы сдвинуть кружку, а просто чтобы не поддаться искушению взглянуть на счастливчика. И правильно сделал.

Комнату наполнили размеренные шаги и голос «сыча» в белом:

— Молодой человек, вы действительно рассчитывали обмануть нас? Покиньте стены Академии, сделайте одолжение. Попытаете счастья на будущий год.

В ответ хлынул «гнев праведный» с выкриками «Не докажете!», но он быстро уступил место мольбам о дополнительном шансе, приправленнымнытьем о больной тетушке. Сыч остался глух к этой тираде, а ее автор выдал прощальный пассаж о двойных стандартах с обидными, но терпимыми эпитетами.

Легкий шелест босых ног, скрип половиц и хлопок дверью. И вновь давящая тишина.

Сеня гипнотизировал кружку, но та не спешила вознаградить его терпение. Он начал терять концентрацию и несколько раз ловил себя на том, что тупо пялится на фарфорового врага с бледно-сиреневой каемочкой. Кружка победила. Он не мог ни сдвинуть ее, ни оторвать взгляд.

В какой-то абстрактный момент ему на плечо легла чья-то рука.

— Встаньте, молодой человек, вы прошли испытание, — возвестил белый Cыч. — Добро пожаловать в Академию.

— Но я не смог сдвинуть ее ни на миллиметр, — растерялся Сеня после секундной борьбы с собой.

— Повторяю еще раз, — терпеливо пояснил белый маг, — Вы прошли испытание, следуйте в соседний зал. Пора определиться с выбором Ордена.

Все еще рассчитывая на гол в дополнительное время, Сеня нехотя поднялся1. Красная рубашка не помогла, и в этом матче оборона победила. Он совершил последнее отчаянное усилие и разорвал зрительный контакт с посудиной. Кроме него в зале не было ни души.

Сыч привел его в округлую комнату, где за столиком на резных изогнутых ножках мирно беседовали Сухарь и бледный эльф в черном френче с серебристой брошью в форме зубастого цветка в области сердца.

Сухарь имел вид классического стереотипного профессора по представлениям Семёна: глубокие борозды морщин на высоком лбу, цепкие черные глаза и носогубные складки — отпечаток дрянного характера. Эльф на его фоне смотрелся более выигрышно: лицо с правильными чертами, собранные в пучок белоснежные волосы, веселые зелень глаз и обаятельная улыбка.

За столом было два пустых стула. На один из них с достоинством опустился Сыч, второй был предложен Семёну.

— Меня зовут Даниил Темников и я директор Академии, — представился эльф с таким видом, словно сам не понимал, как это вышло. — Полагаю, мы все устали за сегодняшний день и скоро вознаградим себя заслуженным ужином. Перед Вами, мой друг, главы трех Орденов. Мои коллеги, Алексей Алексеевич Бражников и Андрей Владимирович Сухощинский, — указал он на присутствующих плавным жестом холеной руки, — представляют Белый Орден и Орден Равновесия, он же Серый Орден, соответственно. Мой Орден носит черное, но это Вы, конечно, и сами видите.

Сеня молча внимал.

— Ваша задача носит сугубо формальный характер. По сути, Вы решите, в какой части замка будете жить, и выберете цвет одежды. Пусть Вас не смущают предрассудки — они давно устарели. Просто назовите цвет, который Вам ближе. Чистый и прохладный белый, сдержанный и строгий серый или же элегантный и мистический черный.

Слова, как нарочно, были подобраны с расчетом на наивного любителя мистики. Белый и серый цвета как бы имели и плюсы, и минусы, а черный был безупречен. И это почти сработало. Наставления Даши, рекомендовавшей именно Орден Пофигистов, Сеня вспомнил в самый последний момент, и это определило его выбор, хоть он и показался ему контринтуитивным.

Если директор и огорчился, то виду не подал. Он великодушно поздравил нового студента с поступлением и пригласил отпраздновать это за первым в учебном году ужином. При словах о еде желудок Семёна одобрительно заурчал, а Андрей Владимирович криво усмехнулся в аккуратную бородку.

Академия достойно встречала своих новобранцев. На крутящихся круглых столах каждый из них мог найти, чем себя побаловать.

Гномы быстро оцепили мясные деликатесы и только их невысокий рост позволил Семёну разглядеть фарфоровые тарелки со стейками, паштетами и сосисками.

Выпечка и сладкое прельстили бестолковую ватагу хоббитов.

Сеня опять воспользовался преимуществом в росте, чтобы урвать ближайший пирожок, и снова принялся изучать меню, параллельно размышляя о том, преподают ли тут похудательные заклинания.

Возле столиков с дарами моря и леса компании были более разношерстные. Сеня сунулся к меду с ягодами, но надменные рожи остроухих детей леса заставили его смущенно ретироваться. На всякий случай схватил еще одну булку и подошел с ней к окну, изображая, что любуется закатом.

А вид и вправду был чудесен: в малиновом небе спешили к ночлегу драконы, виверны и гигантские птицы. Воздух был наполнен разномастными криками и гомоном.

Когда светило покинуло горизонт, Семён повернулся к столам, но поживиться там было уже почти нечем. Оставалось лишь потчевать свое и такпресытившееся за день любопытство.

Он обратил внимание, что соплеменники и метисы тоже в основном одиноко жались по углам. Наверняка он выглядел также неприкаянно. Зато все пятеро лесных эльфов сбились в кучку и вполголоса нудели о поэзии и жаловались на варварские привычки других народов в еде и быту в целом. Их похожие на мафиози подземные собратья, илитиири, сверкали бледной кожей и рукоятями ножей, торчащих из сапогов. Сиреневые и васильковые очи сканировали однокурсников, словно волки в поисках захудалой овцы в стаде.Наблюдать за ними было интересно, но боязно, пришлось переключиться на кого-то менее устрашающего.

Вот, например, осоловевшие от обильной еды гномы обсуждают политику и торговлю. Но их усыпанная каким-то жаргоном и статистикой речь навевала зевоту, и Сеня прислушался к хоббитам. Те перемежали бытовуху вроде последнего урожая и обустройства нор незамысловатыми шутками. Некоторые из них были неплохи и Семён выдал свое внимание смешком, за что был награжден приглашением разделить остатки пива, но вежливо отказался, сославшись на неприязнь к пенному напитку. Полурослики недоуменно замерли и разразились дружным хохотом, а он с виноватой улыбкой и легкой досадой потупил взгляд.

В это время трое профессоров исполняли танец гостеприимства: перемещались с бокалами в руках от одной компании к другой, со всеми перекидывались приветливыми репликами, а с некоторыми беседовали на отвлеченные темы.

Сеня с волнением ждал, когда очередь на пустую любезность докатится до него, но этого почему-то не случилось: директор отправил всех получать форму и отсыпаться, столы опустели, а на выходе образовалась толчея.

Новоявленным пофигистам, вне зависимости от пола, достались серые двубортные костюмы, крепкие ботинки и портфели, святошам — мягкие мокасины, мешки со шнурками и бесформенные льняные одеяния, вызвавшие судороги на лицах эльфийских модников, а начинающие злодеи оказались одарены элегантными френчами и платьями в пол по фигуре.

Негодование в глазах лесных эльфов, сжимающих в руках свои хламиды, вызвало у Сени всплеск мелочного злорадства, но его тут же погасил завладевший общим вниманием Темников.

Он кратко объяснил, что главы Орденов отведут всех к спальням, предостерег от попыток занять места старшекурсников, которые прибудут через неделю, пожелал всем доброй ночи и повел своих по широкой мраморной лестнице мимо ниш с каменными изваяниями значимых выпускников.

Выждав, пока они достигнут второго этажа, Андрей Владимирович привел в движение свою ватагу и группа с шумом начала восхождение по ступеням. Проходивший в числе последних Сеня заметил, как белые спускаются в подземелье.

На втором этаже они долго мяли ступнями зеленый ковер, разглядывая, кто с придыханием, кто со скуки лепнину, печи, чьи-то портреты и бюсты и прочие атрибуты роскоши. Сухощинский не считал нужным замедлять шаг и в свои весьмазрелые годы споро двигался вперед, оставляя за собой след пряного парфюма.

В части замка, отведенной спальням Ордена Безразличия, он сталраздавать емкие указания, сопровождая их быстрыми жестами пальцев на светящемся пергаменте с планом замка. Парочке зазевавшихся болтливых хоббитов досталось по легкому дистанционному щелбану.

Сеня усвоил чужой урок и прошмыгнул мимо профессора, на ходу бормоча его инструкцию, чтобы не заблудиться: «Прямо по коридору, дважды налево. Спальня с дубовым листом над входом».

Этот маршрут привел его в небольшую комнату с тремя кроватями, украшенными надписями типа «смерть первогодкам», «увидимся через неделю, цыплята» и всё в таком духе. Он занял свободную, как ему показалось, койку, свернулся на ней калачиком и, поразмыслив немного о том, как будет выживать по возвращении старшекурсников, повернул стрелки наручных часов, чтобы вернуться в двадцать третий.

1Тут имеется ввиду легендарный финал Лиги чемпионов 26 мая 1999 года, когда команде из английского Манчестера (они были в красных футболках), проигрывавшей весь матч, удалось в дополнительное время забить дважды и взять трофей.

Глава 33

Утром его разбудил голос директора.

— Доброе утро, коллеги! До рассвета остался час. За это время вам необходимо привести себя в порядок и добраться в парадную залу, где вчера проходил ужин. Там каждый из вас получит персональное расписание занятий. Лекции начнутся ровно в шесть, прошу вас проявить пунктуальность. Желаю всем продуктивного дня.

Сеня с трудом разлепил веки и заторможено оглядел комнату. Директора в ней не было, как и устройств, которые могли транслировать его голос, зато напротив него длинный жилистый парень душил койку, вторившую его раскатистому храпу визгливым скрипом. Его впечатляющего размера сапоги, вероятно, должны были запахом отпугивать воров.

Он аккуратно потряс источник храпа за плечо, но получил размашистый удар подушкой и ретировался. Наспех влез в колючий костюм, кое-как повязал галстук и выскочил в коридор, где уже сонно ковыляло несколько сомнамбул — учебный год начался.

Первая неделя пролетела на одном дыхании. Профессора собирали анамнез: давали новичкам задания, чтобы определить уровень способностей и предрасположенности к различным отраслям магии. Не обремененный конкретной целью обучения Сёма с восторгом хватался за все подряд от создания магических заначек-артефактов до прямого управления энергией и в конце недели даже смог немного сдвинуть ту самую кружку, что насмехалась над ним весь вступительный экзамен. Чуть меньше энтузиазма вызвали у него зелья и снадобья: они зачастую требовали долгой и кропотливой работы, но и тут харизмапреподавателя, напоминающего Карлсона пенсионера, нашла в его душе живейший отклик.

Наконец этот насыщенный, но скоротечный поток веселья, проб и ошибок без единого намека на ответственность и последствия подарил им первый выходной. Сёма взял наугад первый попавшийся учебник, устроился с ним на теплых ступенях северного крыльца и стал наблюдать за происходящим, иногда отвлекаясь на чтение. Погружаться в водоворот жизненных событий он не спешил.

Перед ним простирался песчаный плац, окруженный кованой оградой, вдоль которой были высажены фруктовые деревья. За оградой текла по каменным артериям чистая и прозрачная кровь этого города, ее поток будоражили остроносые лодки с праздными эльфийскими парочками и орками на веслах. Иногда ветер доносил обрывки любовных песен, но чаще крики виверн и птиц.

После часа имитации чтения он решил прогуляться. С южной стороны резвились старожилы, не покинувшие Академию во время каникул, и робко осваивались первокурсники.

Глядя, как в одном дворе читают и поют в тени деревьев лесные эльфы, кудахчут, мастеря какие-то хреновины, гоблины и борются с монструозными варгами оголенные по пояс орки, он подумал, что поклонники Толкиена и Роулинг удавились бы от зависти, узнав, куда он попал.

Из-за ограды замка доносился аромат таинства и мистики, выманивший Сёму на прогулку вдоль набережной другой более широкой реки, что брала истокив горах и сквозь пещеру в отвесной скале неторопливо текла к морю через весь город.

Красавица Ранаталона еще натягивала халат и тапки. Местные «хранители света», небольшая каста магов, захвативших этот бизнес, еще не успели погасить ажурные фонари, и они подливали золотистый свет в молочный туман. На противоположном берегу виднелись очертания длинного здания лимонного цвета с зеленой крышей и колоссальным световым окном в форме пирамиды. Внутри этого купола вереща резвился молодняк летучих ящеров, прирученных для верховой езды.

По всей видимости, этот мир не знал ни электричества, ни двигателя внутреннего сгорания, но назвать его отсталым Семён бы не рискнул. Горожане в массе своей —от строителей, каменщиков, реставраторов и дворников до купцов, чиновников и дворян — были сыты, чисты и опрятны, по утрам пили кофе и читали книги с газетами, обсуждали торговлю иполитику, реже искусство.

У большинства имелись или виверна, или лодка, или тарантас, запряженный ящерами, или еще какой способ передвижения, но процветал и общественный транспорт. Романтики и любители степенных прогулок могли попасть в любую часть города по воде, а любители скорости и острых ощущений пользовались вагонетками, которые постоянно курсировали между Ранаталоной и Ндором.

Этот древнейший город гномов был присоединен к столице в результате доисторического договора между королем гномов Иваном Бездетным и содружеством людей, эльфов и малых народов, заполонивших окрестную поверхность. Впрочем, многие гномы презирали это соглашение и по старинке считали Ндор пятьдесят первым вольным городом.

Семён скользил рукой по фигурной решетке, соединяющей массивные столбы ограждений, и любовался местными видами, когда навстречу выплыла группа в бело-голубых полосатых одеждах. Для этих орков, людей и метисов ночка выдалась непростая. Должно быть, грузили баржи не покладая рук, судя по атмосфере взаимной поддержки и очевидно ватным ногам. Внезапно они нестройно затянули песнь о доблести морских волков с припевом о том, что у шахтеров так себе команда.

«Фанаты местного вида спорта, загулявшие после ночной попойки», — Сеня стряхнул пелену романтических грез и принялся шнырять глазами в поисках укрытия. А с этим была неувязочка: улицы и набережная были почти пусты. Если только нырнуть во двор-колодец? А вдруг ворота заперты?

Пока он метался, навстречу «баррас бравас»1 из-за угла вывернул сморщенный мохнолапый дедуля с удочкой и газетой. Они внезапно замолкли и остановились, адед и не думал скрываться. Он изобразил какой-то странный жест: закрыл одно веко и приложил к веку мизинец. Выглядело это странно, но лихо, словно воинское приветствие. Среди бело-голубых раздалось одобрительное мычание. Они последовали дальше, и каждый полосатик, проходя мимо, подставил мохноногому старичку ладонь под пятюню.

Сеня поймал себя на том, что улыбается.

А портовики натолкнулись на молодую парочку. Ребята были не старше Семёна, одеты скромно, но с достоинством, и могли стать легкой добычей, но и тут обошлось без агрессии — парни выстроились в две шеренги и проводили влюблённых бурными овациями.

Воодушевленный таким поворотом событий, Сеня поспешил разделить с ними радость от победы неизвестной команды, выдав каждому по пятюне от себя.

Ноги занесли его на небольшую, но плотно заставленную домами улочку. Здесь в богатой отделке фасадов утопали лаконичные вывески с какими-то незнакомыми Сене фамилиями, с трудом разъезжались телеги, груженые едой, бутылками и бочками, которые тянули шерстистые косолапые зверюги размером с индийского слона. Рестораторы готовились встречать гостей.

Возле серого треугольного дома с цилиндрической башней и разномастными окнами Сеня услышал свист за спиной. Коренастый крепыш в шерстяных брюках на подтяжках и белой рубахе с закатанными рукавами разгружал повозку. Он приложил ко лбу два сложенных пальца в приветствии магов, гаркнул «Сила в балансе!» и кинул Сене небольшую дыню.

«Наверно, тоже пофигист», — решил Семён. Эти слова были выжжены на его кровати кем-то из предшественников. Он поймал дыню, махнул рукой в ответ и продолжил свой путь. Если эти слова парня были паролем, он не знал, есть ли отзыв. Они казались самодостаточными.

1Лютые футбольные фанаты в Аргентине.

Глава 34

Первый день настоящей учебы начался с несусветного грохота.

Дверь в комнату отворилась и на пороге возник внушительного вида чемодан, за которым триумфально проследовал крепко сбитый черноволосый парнишка с щетиной по самые скулы. Скорее всего, он рассчитывал произвести фурор, но и Сеня, и Кирилл, привычно спавший до последнего, повели себя непочтительно: первый разлепил глаза и непонимающе уставился на вернувшегося в насиженное гнездо бородача, а второй и вовсе всхрапнул и спокойно перевернулся на другой бок.

Тогда прибывший отыграл на лице почти театральную гримасу и взмахнул руками, словно дирижер симфонического оркестра. Чемодан с грохотом упал посреди комнаты, а первокурсники взмыли к потолку.

— Доброе утро, хомячки! Я Фарид, ваш новый хозяин.

— Какого… — Кирилл спросонок еще не успел освоиться в роли хомячка и встретил «хозяина» набором не очень витиеватых, но крепких ругательств.

Сеня же при путешествии от постели к потолку крепко ушиб голову в конце пути и потому не нашелся с контраргументами.

Такая реакция, должно быть,совпадала с ожиданиями старослужащего и он, удовлетворенно хохотнув, ослабил заклятье. «Хомячки» под действием силы тяжести вернулись в постели.

Знакомство со старожилом вышло умеренно неприятным, зато атмосфера в спальне расцвела.

Фарид не был типичным дембелем из кино и сериалов. Похоже, он все каникулы вынашивал план по реабилитации подорванной кем-то самооценки, но на дурацком представлении в первый день его запал иссяк, и он перешел от легкого членовредительства к дежурным насмешкам, которые самолюбие соседей не задевали. Еще он познакомил их с местными обычаями, порядками и секретами выживания: с кем и какое можно иметь дело, с кем не стоит, кто любит брать в долг и не отдавать, а кому всё-таки лучше выдать ссуду в бессрочное и беспроцентное пользование.

Именно от Фарида Сеня узнал, что Академия выпускает и медиков, и боевиков, и строителей и прорицателей — эдакое магическое ПТУ, а также основы профессионального сленга: тех, кто не мог колдовать без помощи слов, называли шептунами, магов, которые специализировались на изменении собственной формы — бесхребетными, а призывателей всяких сущностей — цыплятами. Впрочем, бросив эту кличку в лицо, можно было нарваться на встречу с мантикорой, а в некоторых случаях с вирмом. Любителей аксессуаров и артефактов именовали хомяками из-за патологической запасливости отдельных индивидов. Это же клеймо носили целители, постоянно таскавшие с собой уйму всякой всячины. Магов-оборотней называли блохастыми (как и в случае с цыплятами в основном за глаза), а гуру тайных операций за любовь к мимикрии и привычку в любой ситуации прятать лицо — «капюшонами». Но большинство выпускников Академии оставалось специалистами широкого профиля и за неразборчивость в выборе рода магических занятий или, как говорили эльфы, за отсутствие индивидуальности носили унизительное прозвище «кабанчики».

Получив эти фундаментальные знания, Кирилл решил, что все необходимое для выживания ему известно и на учебу налегать смысла нет.

Сеня наоборот. Неписаные правила общежития студентов он чтил безоговорочно, но этим не ограничивался и, чтобы не попасть под раздачу, постоянно принюхивался и прятался в тени. Пугала его не жестокость старшекурсников или преподавателей, а сама возможность возникновения неловкой ситуации, попасть в которую было несложно.

Поскольку большая часть студентов была не столь пуглива, профессорам приходилось терпеливо заниматься воспитанием и делали они это самым гуманным способом: использовали исправительный труд. Опоздал — чистишь рыбу в столовой, не подготовился к семинару — натираешь паркет мастикой. Люстры, зеркала, плафоны — все это требовало постоянного ухода, а уборщица в Академии была всего одна. Зато недостатка в помощниках она не испытывала.

Фарид умудрялся как-то лавировать среди рифов и не без дополнительных усилий обходить сторонойисправительные отряды. Кирилл иногда все-таки орудовал шваброй и тряпкой, но реже, чем следовало ожидать.

Сеня рядом с ними чувствовал себя то ли Паниковским, то ли Трусом, но при всей своей рассеянности и он целых полгода избегал наказаний. Что касается учебы, то его место в воображаемой турнирной таблице было одинаково далеко от зоны вылета и «Лиги чемпионов».

Еще одним достижением предводителя спальни с дубовым листом стал пропуск в мир девятиэтажных коек.

Как этим конструкциям удавалось не развалиться на части, не знали и сами постояльцы этих вертепов. Там постоянно что-то орало, прыгало, бегало и летало, бурлило, кипело и взрывалось, носились существа, о происхождении которых можно было только догадываться, а стены и потолки овивали растения, всегда готовые пожевать чью-нибудь пятку. В общем, это были островки такой бесшабашной свободы, что преподаватели давно потеряли надежду навести там порядок и предоставили карточным шулерам, контрабандистам, торгашам и менялам спокойно обустраивать свои миниатюрные представительства портового рынка. Не поубивали друг друга и ладно. А так пусть себе галдят, лишь бы на ограниченном пространстве. Разве что Темников периодически наведывался в такие спальни и даже сам участвовал в товарообороте.

Один из таких случаев как раз пришелся на вечер, когда карикатурная троица с Сеней в составе ротозействовала в одном из «злачных мест». Фарид ходил между «нарами» с видом белого господина на невольничьем рынке, Кирилл пытался подражать ему, но выходило глуповато, а Сёма глазел вокруг как турист на экскурсии. Любое предложение казалось ему сомнительным предприятием. Отовсюду разило если не опасностью, то, по крайней мере, мелкими неприятностями.

И вот дверь раскрылась и на пороге возник директор. Будь это глава Ордена Сухощинский, все, наверное, бросились бы врассыпную, но Даниила, похоже, никто, кроме приросшего к месту Сени, не боялся.

Полуэльф, кивая и подмигивая на приветствия местных обитателей, прошествовал в дальний угол спальни и начал шептаться с зеленокожей метиской, сидевшей скрестив ноги на втором ярусе. Должно быть, торговались — после пары уточняющих реплик директор потянулся за кошельком, а девица достала из-под подушки что-то, завернутое в тряпки.

— Я рассчитываю на Вашу порядочность, Динара, — проговорил он достаточно тихо, чтобы вся спальня навострила уши, — сохраните в тайне нашу сделку, — и вышел, улыбаясь одними уголками губ.

На девушку, естественно, мгновенно накинулись с расспросами, но она выдержала и краткосрочный, но яростный штурм, и относительно долгую и нудную осаду. Налетчикам пришлось вернуться к своим делам.

Глава 35

Сёма быстро понял, что его тяга к авантюрам и мистике дальше книг и сериалов не распространялась: едва в воздухе разливался аромат настоящих приключений, он зажимал нос прищепкой и пятился к своей норе.

Для него можно было считать удачей жизнь в спаленке на три кровати, к которым в комплекте шли, как обычно, стул, тумба и сосед. Простецкая мебель резко контрастировала с лепниной и прочими излишествами, создавая ощущение, что во дворце разместили больничную палату.

В таких палатах, как правило, проходили лечение пациенты, страдавшие неудержимой и местами болезненной тягой к знаниям. Они не прекращали совершенствоваться и после заката: читали при свечах, накладывали жестокие проклятья на свои конспекты и постоянно бубнили магические формулы. В особо запущенных случаях они не переставали зудеть и во сне, благодаря чему окружающим становились известны их потаенные мечты. Поутру ожившую яичницу и пироги с грибами устало ворча выметала из комнат уборщица Бэла. Ее недовольство было вполне обоснованно — мусор пытался бежать. А кое-что из продуктов ночных монологов ботанов поджигало тряпки и швабры, плевалось и всячески сопротивлялось восстановлению чистоты.

Случались и пикантные ситуации: особо талантливые зубры ухитрялись во сне материализовать копии однокурсниц. Это вызывало путаницу и проблемы, ведь только Бэла обличала самозванок мгновенно и безошибочно.

У нее самой, к слову, была любопытная и довольно красивая легенда. Мол, в юности она заразилась какой-то смертельной хворью и, уже одной ногой переступив границу мира живых, постучала в ворота замка попросить воды. На ее счастье местный консьерж-выпивоха тогда еще был юн и редко позволял себе спать на дежурстве. Он поднял на ноги Светловского, еще не страдавшего в те времена бессонницей, и через неделю Бэла была здорова и свободна, как ветер в степи. Перед ее ногами был весь мир, но она предпочла остаться в Академии в роли прислуги. Сплетники в ее бескорыстие никогда не верили и уверяли, что, не имея денег, она специально прикинулась больной, чтобы втихую пропитаться знаниями, и в итоге стала магом посильнее иных профессоров, но в это даже Сеня не верил.

У него на личном фронте было все стабильно, примерно как у графа Потемкина под Очаковом. То есть, он временами посматривал то на одну, то на другую нимфу в робкой надежде, что кто-то заметит за его томным взглядом богатый внутренний мир. Больше похвастать ему было нечем. Но то ли этот мир было не разглядеть без увеличительных стекол, то ли такое богатство не представляло для нимф ценности... Так или иначе, но ни одна крепость под натиском его голубых глаз не пала.

В отличие от него Фарид чингиз-ханом расхаживал по коридорам замка, изучал стайки первокурсниц как легкую добычу и смаковал подробности грядущих завоеваний.

Его соседям по палате оставалось молча внимать. Если Семёна подводила болезненная застенчивость, то Кирилла — катастрофическая неуклюжесть. От звука его громогласные выкриков и дикого смехадевчонки морщились и торопливо скрывались из виду. Немудрено, что о своем опыте ведения боевых действий он предпочитал отмалчиваться.

Угадав причину кислых рож, с которыми товарищи слушали его байки, Фарид великодушно объявил, что устроит салагам боевое крещение. Скорее всего, причина этого аттракциона неслыханной щедрости крылась в том, что сам он обратил внимание на крупную медноволосую девушку с веснушками на высоких скулах и нуждался в компании для парного или тройного свидания, чтобы было легче втереться в доверие к жертве.

Кирилл его радостно поддержал и объявил, что его добычей станет «смешливая красоточка с кудрями».

— Ну та, что с тобой в одной группе учится, Сёмка. Спросишь ее там, чё-как? Да не мнись ты, все путём будет. Сам-то кого пригласишь? — ободряюще хлопнул он Сёму по плечу, да так крепко, что тот пошатнулся.

Сёмка от выбора воздержался и мог бы придумать с полсотни оправданий, но друзей они не интересовали, парного свидания им было достаточно. Правда, от почетной миссии парламентера ему отвертеться не удалось: его отправили приглашать избранниц для прогулки и танцев в саду и хорошенько надавили на чувство долга.

«Сам погибай, а товарищей выручай», всплыла в голове туманная формула. Пришлось доставать эту самую голову из песка и ждать случая закинуть удочки.

Ожидание было беспокойным — приятели явно предпочитали рыбалке охоту. Фарид усилил юмористический натиск, а Кирилл поддерживал его раскатистым хохотом. Пришлось мобилизовать скрытые резервы и, не дожидаясь шанса застать девушек в одиночестве, «напасть» на обеих после теории волшебства Эспиранского прямо посреди сонно зевающей толпы.

Ладно, «напал» — это слишкомгромко для такого жалкого поползновения. На самом деле это было робкое касание плеча и дрожащий голос. Слова выходили наружу с неохотой, а уж браться за руки и составлять членораздельные предложения и вовсе не собирались. Красный и потливый, он был невыносимо ужасным парламентером, но девушки, видимо, истощенные трехчасовой мантрой профессора, сдались без боя и пообещали составить компанию для прогулки в парке его друзьям.

К выходному готовились посерьезнее, чем к семинарам: Фарид натаскивал парней в танцах, заставляя по очереди водить друг друга под ритмическое сопровождение хлопками ладоней, и вбивал в них правила этикета не менее педантично, чем профессора — магические дисциплины. Сеня презирал танцы, но во имя дружбы терпел эту экзекуцию. Однако проявлять энтузиазм его никто так и не заставил, а потому вел он невнятно, а следовал рассеянно. Зато преисполненный рвения Кирилл мотылял его по свободному пятну паркета в спальне, не забывая пересчитать все доступные выступающие углы конечностями своей «дамы».

В назначенный час они благоухали одним на троих одеколоном на мостике у южных ворот.

По плану Сеня должен был всего лишь сопроводить друзей до танцплощадки, затеряться в толпе и уйти гулять по Ранаталоне, но отчего-то непрестанно нервно потирал вспотевшие ладошки, что совершенно терялось на фоне потока сальных шуточек и подробностей планов на вечер в исполнении Фарида, который, казалось, озвучивал свои фантазии, чтобы не позабыть о них ненароком. А Кириллу следовало бы сбавить децибелы — от его смеха едва не осыпалась штукатурка с фасада замка.

При желании Сеня мог бы дать волю накопившемуся сарказму, но, сам не понимая причины, подпер шаткую самооценку друзей, позволив им вволю практиковать на себе остроумие, и примитивные шутки в свой адрес встречал виноватой улыбкой.

«Дичь» запаздывала и обстановка накалялась. Фарид говорил все быстрее и развязнее, а Кирилл смеялся все громче и натужнее, но когда девушки, наконец, появились, парни внезапно замолкли.

Обострившееся от волнения чутье подсказало Сене, что дело пахнет провалом.

— Привет. Это Фарид и Кирилл, — выступил он внезапно в роли ведущего. — А это Валя и Наташа. Прошу любить и жаловать. Двинем потихонечку?

Ну, да, так себе тамада, но какой есть. Зато он догадался задать неспешный темп прогулки — обе девушки были в туфлях на шпильках, и пока он, растягивая слова, заполнял тишину банальностями, все худо-бедно спорилось. А как только делал паузу, чтобы друзья могли влиться, атмосфера стремительно прокисала.

«Похоже, успехи Фарида на этом фронте слегка преувеличены», — мысленно поерничал Сеня.

Неизвестно, как сложилась бы эта прогулка, останься он в тот день в замке, но именно его участие и привело к катастрофе.

Робкая улыбка и пережевывание давно протухших сплетен, случайно добравшихся до его ушей, помогли спутницам побороть стеснение. Они потихоньку оттаяли, стали живее участвовать в беседе и даже временами смеялись.

А Кирилл с Фаридом все мрачнели. Прогулочный шаг давался им тяжело. Они,как гончие псы, месяц сидевшие в конуре, постоянно забегали вперед и перекидывались многозначительными взглядами, которые Сеня, увлеченный приятной компанией, не замечал. Возле ограды из розовато-серых колонн, соединенных решеткой из чугунных копий, они остановились исверились с часами, как будто боялись опоздать в Эдем.

За узорчатыми золотыми створками с фигурным навершием из растений и цветов дальше начинался узкий боскет1, где передвигаться можно было только парами. Казалось бы, идеальная ситуация, чтобы передать эстафету, и Сеня не сплоховал: нагнулся поправить крепко завязанный шнурок, пропуская вперед всю компанию.

Но друзья его замысел не разгадали. Вместо того чтобы предложить дамам руки, они почему-то ускорили шаг и опять скрылись из виду. Наташа с Валей в недоумении замерли и стали ждать, пока Сёма разберется с обувью.

Сценарий прогулки разошелся по швам.

Уже втроем они вышли к фонтану со скульптурой танцующей пары и ухоженной аллее с бюстами и статуями из белого мрамора, каменными вазами и жаровнями на львиных лапах, но Сеня поверхностно скользил вниманием по этому пиршеству роскоши. Обсуждая странное поведение Кирилла с Фаридом, они миновали одноэтажный желтый домик с белыми колоннами, рядом с которым солидные господа дымили трубками и читали газеты.

Далее перед ними встал павильон с цветной плиткой и рядами скамеек, где перед нарядной публикой скакал кузнечиком и неистово пучил глаза сутулый носатый гоблин в серой тройке. Карикатурную жестикуляцию он перемежал громким смехом. В опасной близости от дирижера сжались в пружину пятеро гармонистов, слева от них вытянулся в струну скрипач-полуэльф, еще левее рок-н-роллил по клавишам пианист. За ними во втором ряду рвали струны двое с контрабасами и еще трое скрипачей.

Этот ансамбль исполнял хлесткую и разухабистую мелодию, которая и уставших мгновенно выдирала с корнем со стула и неистово гнала на танцпол, где разодетые пары отчаянно спешили за бешеным ритмом носатого дирижёра. То и дело из слившихся воедино и кружащих в потоке энергии тел вылетали изящные дамские ножки. Те, кому не досталась пара, участвовали во всеобщем веселье хохотом и оживленной болтовней.

Сеня, сам того не замечая, начал притоптывать в такт. Ему вдруг захотелось самомуокунуться в «омут танца», но своих скудных умений он стеснялся, не говоря о том, что ему не доводилось танцевать с девушками. В родном двадцать третьем он танцевал разве что с мячом на футбольном поле, что нередко служило поводом для ураганных выкриков с бровки: тренер было невысокого мнения о дриблинге своего левого латераля2.

А тут же еще и неписаный кодекс правил местных плясунов! Приглашать, видите ли, принято взглядом! Фарид описывал этот процесс как легкий и даже интригующий. Исамое время уточнить у наставника как быть, если ты не в состоянии оторваться от башмаков, но гуру вместе со вторым падаваном растворились в зеленом лабиринте.

Чтобы не стоять мебелью при двух красавицах, Семён предложил им присесть на свободную скамейку, но тут подошел высокий эльф с распущенными синими волосами и спросил дозволения украсть на одну партию Валю.

Сеня собрался переадресовать его самой девушке, но она уже стремилась в объятия остроухого. Повернулся к Наташе — но ей кивал бородач с золотой цепочкой, торчащей из синего в клетку жилета. Когда обе спутницы очутились на танцполе, он почему-тоиспытал облегчение. Самому танцевать расхотелось.

Он долго наблюдал, как поток пар течет по мозаичной плитке против часовой стрелки, словно авто в умеренной пробке или пассажиры метро на подходе к эскалатору, и настолько увлекся, что едва заметил, что банда экспрессивного дирижера закончила выступление.

Когда первая скрипка под бурные овации была разбита о колонну павильона, Сеня вздрогнул от неожиданности. Пока танцоры стоя аплодировали музыкантам, к нему подсел набриолиненный пухлый мужичок. Он поминутно вытирал со лба пот, поправлял пробор и внимательно следил за каждым жестом гоблина.

Одухотворенной беззаботной атмосферой Сеня поинтересовался у него:

— Скажите, зачем он так сильно машет руками? Неужели музыканты его не понимают?

Толстяк снисходительно улыбнулся:

— Неважно, что и как он делает. Благодаря ему у нас есть работа.

Когда звуки оваций растворились в теплом вечернем воздухе, за инструментами были уже другие музыканты и дирижировал ими тот самый пухляш. Его музыка была не всегда динамична, но зато куда более разнообразна. Танцоров будто вынесло в спокойное и полноводное русло широкой реки после бешеного слалома и болтанки горного потока.

В почтительной тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы, начинал разгон контрабас, почти сразу к нему присоединялся рояль. Со всех сторон спешили ручейки-скрипки и гармошки. Они искрились на солнце, замирали и вновь ускорялись, каждый приток становился как бы отдельным маленьким течением, создавая свой собственный танец.

Последним влился кристальный тенор еще одного прилизанного господина в черном костюме. Этот голос мог бы увлекать в неизведанные дали, вдохновлять на подвиги, но вместо этого он пел о бумажном фонарике. Правда, столь чувственно и проникновенно, будто речь шла о живой душе.

Сеня не заметил, как танцпол опять оказался битком: такой нажористый бульон из музыки, людей, эльфов, метисов, гномов, хоббитов... Все как-то умудрялись растворяться в нем, но оставаться собой. Он завороженно наблюдал, как в кажущейся сутолоке и тесноте они успевали проживать свои, не похожие на другие, истории, пока его взгляд не был перехвачен одинокой дамой в широкополой шляпе. Одну очень долгую секунду она не отрываясь смотрела на Сеню лавандовыми глазами, после чего кивнула, приглашая к танцу.

Он чуть не задохнулся от волнения.Чувствуя, что не переживет позора, отвернулся.

Уже через минуту дама была на танцполе, а шляпа караулила ее место.

Публика провожала оркестр «толстяка» не так бурно, как «носатого», но все же очень тепло. Он сиял от счастья и долго кланялся, утирая пот промокшим насквозь платком, а в это время на музыкальной вахте шла пересменка.

Время близилось к закату.

Сеня опомнился и стал озираться,ища Валю с Наташей, но они встретили компанию поживее и вовсю хохотали над шутками сверкающего алмазами перстней гнома в синей тройке. Им явно было не до робкого чудика, пытавшегося устроить свидание со своими странными дружками. И Семён их не винил.

После сладкой музыки толстяка и его ребят ему хотелось чего-нибудь еще. Чего-то вроде горького эспрессо после сытного и обильного ужина.

За инструменты взялись эльфы в смокингах с бабочками. Любопытно, что там в музыкальном меню у долгоживущих?

Впрочем, руководил ими, как это ни удивительно, человек. Довольно заурядный по виду. Ветхий такой старичок в очках с толстыми линзами. Сидя за пианино, он долго ждал, пока растворятся отзвуки аплодисментов, но внезапно ветер пригнал откуда-то огромную мрачную тучу. С неба упала капля, за ней другая, и сразу стало ясно, что скоро ливанет.

Но народ и не думал спасаться от стихии бегством. Несколько человек взялись за руки и танцевальная площадка вместе с окрестными деревьями и кустами оказалась под прозрачным энергетическим куполом.

В воздухе запахло предвкушением. Музыка или гроза? Кто раньше?

Все-таки музыка. Началась вкрадчиво, как разговор издалека. Одинокая и робкая скрипка. Контрабас вступил резко и без предисловий, как гром среди ясного неба. И гроза тоже подключилась к концерту — по невидимой крыше зашуршали капли, будто пластинку запустили.

Рояль перебежками погнался за контрабасом, а тот чуял дыхание в спину и замирал театральными паузами. В ответ замирал вслед за ним и рояль, но постоянно запаздывал. Четкого ритма не было — он все время ускользал и прятался за скрипичными трелями и переливами, и Сеня сосредоточился на общем впечатлении. Оно было неоднородным. В сравнении с музыкой носатого и толстяка тут было много хаоса, куча пауз и мелких деталей. Они отвлекали, и потребовалось некоторое время, чтобы услышать за ними печальную, но светлую картину, где боль и отчаяние соседствовали с величием и надеждой.

В это время на танцполе царил хаос. То неуклюжие попытки попасть в такт аритмии, то просто топтание на месте, то сложный рисунок шагов, то однообразное повторение одних и тех же фигур. Сенин взгляд задержался на одной паре. Плечистый мужчина в серой тройке и его партнерша медленно, шаг за шагом, с паузами и небольшими ускорениями плыли по самому краю танцпола. Казалось, что они одни поняли эту музыку. Никакой суеты, никакой спешки. Шаг, еще шаг. И пауза. Объединенное дыхание замерло от волнения. Серия быстрых, но не суетливых шагов в унисон, и еще одна передышка — две случайно слившиеся души посреди большого города, стремящиеся сохранить свое хрупкое притяжение.

Веки дамы были прикрыты, выражая полное доверие партнеру. Только на миг она, словно почувствовав внимание Сени, очнулась от грез наяву и рассеянно скользнула в его сторону лавандовыми глазами.

Та самая девушка, которой он отказал получасом ранее.

Под невидимым куполом среди разыгравшейся грозы и шторма кружили в танце модели человеческих судеб... В колесе бесконечного бега по кругу среди суетливо копошащейся массы редко встречались такие ценители магии простых моментов. Куда чаще — безучастные наблюдатели.

Семён покинул парк в числе последних. Привратник ворчал, как старый пёс, запирая ворота, а он, задумчиво мурлыкая под нос какое-то подобие мелодии, брел к замку и любовался городом в свете ночных фонарей.

В спальне между кружкой и стопкой учебников его ждал клочок бумаги, наспех выдранный из какой-то книги. Корявый почерк Кирилла сообщал об официальном прекращении дружеских отношений.

Сёма в одиночестве произнес короткую эмоциональную тираду:

— Свиньи неблагодарные! — и еще некоторое количество непечатных слов. — Да я ради вас ... А вы... — и снова череда междометий.

Но, уморенный свежим воздухом и яркими впечатлениями, он быстро иссяк, завалился в постель и повернул колесико отцовских часов, надеясь, что завтра странное поведение друзей окажется всего лишь дурацкой шуткой.

1Зеленый коридор, образованный фигурно подстриженными кустами.

2Левый защитник, первостепенная задача которого отбирать мяч. Дриблинг, то есть искусство обводки, в большей степени требуется от вингеров (фланговых полузащитников и нападающих). UPD: Впрочем, в современном футболе давно все смешалось и защитники зачастую атакуют больше, чем нападающие...

Глава 36

Национальная традиция обязывала верить в чудо. Сеня нашел путь в нирвану через мантру «авось само рассосётся» и дождался ночи в двадцать третьем, чтобы вернуться в Академию к следующему за ссорой утру.

Едва он пересек настроенный на спальню портал, в нос со страшной силой ударила вонь. Продрав слезящиеся глаза, он увидел склизкого уродца, который завершал операцию по сбросу кучи говна прямо посреди комнаты. Закончив грязное дело, гад мерзко расхохотался и, брызгая во все стороны розовой слюной, сиганул в открытое окно прямо со второго этажа.

Семён тоже не стал мешкать и рванул прямиком к туалету. Через десять напряженных минут он вышел оттуда на ватных ногах и с чувством болезненной легкости во всем теле. Его так трясло, что из горла вырвался нервный смешок.

Нужно было идти на пары, но одежда и конспекты остались в комнате, и вряд ли стоило надеяться, что легкий бриз с моря уже прогнал смрад. Единственный выход, который пришел ему в голову, — притянуть вещи с более-менее безопасного расстояния. Сложное заклинание давалось через раз, но альтернатива была столь отталкивающей, что пришлось усилить концентрацию до предела.

Брюки и пиджак, а за ними портфель с тетрадями долетели плавно как никогда,а ведь на практикумах снаряды то и дело попадали в зоны турбулентности! Озираясь по сторонам, он наскоро переоделся и, вдохновленный успехом, решил испытать удачу с заклинанием материализации.

Проще всего было создать что-то примитивное, вроде вилки или ложки. Этот прием ему предстояло освоить к концу года, но он принялсяизучать его по учебникусамостоятельно заранее.И в этот раз крылья энтузиазма едва не принесли ему удачу: из пустоты родился какой-то грубый кусок смятой железяки. Хлебать им щи было невозможно, но всё-таки это было нечто, появившееся из абсолютной пустоты.

Охваченный ликованием Семён любовался своим бастардом, пока его не поразил плотный электрический заряд. Сознание помутилось, тело задергалось в конвульсиях, а поблизости раздался знакомый смех.

На пару он опоздал, за что получил в наказание наряд на прополку сорняков в оранжерее, и вместо лекции по трансформации неодушевленных предметов долго вслушивался в смешки и тихий шепот, но разобрал всего одно слово «плясун» и остаток пары с отрешенным видом представлял, как шинкуетбывших друзей хирургическим скальпелем.

К вечеру гнев поутих и в голову робко постучались мысли о мире. «В конце концов, это ведь просто недоразумение. Не могли же они всерьез подумать, что яхотел увести у них подруг? Ну, психанули немножко, но ведь это можно простить», — примерно в таком ключерассуждал он, отправляясь в неравный — без помощи магии — бой с сорняками трех семерок.

Впрочем, ему, обычному первокурснику, магия бы все равно не помогла. Целых два часа растения измывались над ним как могли и оставили в итоге на память ожоги с кровоточащими порезами. Надзиравшая за его героическими, но бесполезными потугами Бэла усмехнулась и покинула оранжерею, давая шанс смухлевать. Но лучше не стало. Бег по грядкам с кабачками и дынями за неведомой кусачей дрянью, пожиравшей корни, напомнил ему о скальпеле.

По дороге к спальне глубоко за полночь, изможденный и потрепанный, он строил гипотезы о стойкости запаха испражнений утреннего гостя. Хотел напроситься ночевать в другую спальню, но стеснительность заставила заглянуть для начала к себе.

Подарочек от уродца растворился без остатка, комната благоухала не хуже эльфийского сада, все койки были аккуратно застелены, а на Семиной лежала записка: «Жду у себя в классе. Хмельников».

Тот самый Дмитрий Валентинович, о которомговорила когда-то Даша... Она иногда наведываласьв три семёрки, чтобы пересечься со старым другом, а Сеня познакомиться с ним ещё не успел — боевая магия в его программе значиласьлишь на пятом году обучения.

Вспомнилось, как еще недавно он валялся с бывшими друзьями на газоне перед южным входом и мял в руках справочник о лекарственных снадобьях. Фарид штудировал превращения и вдруг толкнул его в бок и указал в сторону мостика. Там, хромая и подергиваясь на каждом шагу, двигался странный субъект в пальто или плаще.

— Гляньте, хомячки, это препод по боевой магии, Хмельников. Он же «плясун», он же «блоха», он же «скоморох» и еще много других «онже». Когда-то эта образина походила на приличного человека, имела солидный вес среди «лучших пофигистов»,но перед выпуском что-то не поделил с директором! Вот Темников его и отделал как следует. А после этого, представьте себе, внезапно сворачивает удочки Молчун! Крутой был мужик, хоть и душный. И знаете, что? Темников назначил вместо него этого инвалида, а были варианты и поинтереснее.

— Конкурентов плодить не хочет, — ляпнул Кирилл.

— Ага, конечно, — усмехнулся Фарид. — Среди людей вряд ли найдется идиот, который посмеет перейти ему дорогу, а эльфам и гномам на Академию плевать. Старик Вальдемар, до того как спекся, просил некоторых светил науки придержатьего кресло, пока не найдется достойный сменщик, так они и на это не согласились.

— А может, Хмельников хорошо себя в бою показал? Ну, типа проиграл, но достойно, и лектором стал в качестве компенсации за увечья? — предположил Сеня.

Наставник посмотрел на него как на блаженного.

— Темников только выглядит, как эльфийская принцесса на светском рауте. Скорее всего, тут другой мотив, — задумчиво поскреб он густую щетину. — Думаю, он предпочитает держать врагов под рукой.

После того разговора Сеня избегал встречи с Хмельниковым. То ли боясь попасть в немилость к директору, то ли опасаясь самого серого мага.

Время было позднее, и трусливый голосок за спиной, его постоянный спутник, вкрадчиво шептал: «Плясун спит уже. Кто знает, сколько тут лежит эта записка. Нехорошо будить людей среди ночи. Особенно боевых магов. Разумнее отложить знакомство до завтра». Но редкий гость нудный всезнайка парировал: «Записку стоит понимать буквально. Серый маг ждёт и ты припозднился. Торопись, пока он не осчастливил тебя еще какой-нибудь карой».

К подвалу, куда переехал после отставки Молчуна класс боевой магии, пришлось идти мимо каморки привратника, где много лет вахтировал Василий Фёдорович, шестидесятилетний полурослик в самом соку со слухом немецкой овчарки. За слух его и держали. Но водился за ним и типичный грешок мохнолапых: любил он перед сном «искушать винчику».

Вот и в этот раз тоненький посвистывающий храп подарил Сене надежду пройти незамеченным. Он бочком вдоль стеночки проскользнул к лестнице и на ходу отметил не меньше пяти пустых бутылок — изрядная доза для полутораметрового сторожа.

Условия для ночной прогулки по замку поменяли статус с «повышенного риска» на «идеальные», но Сеня не был бы собой, если бы не умудрился вляпаться именно при таких обстоятельствах. Начиная спуск, он обернулся еще разок в сторону хоббита и не заметил первую ступеньку. Поскользнулся, треснулся лбом о низкий потолок и выругался сквозь слезы сдавленным шепотом.

Этого было достаточно: через секунду похмельный хоббит целился в него магическим кольцом, заменявшим ружье, заряженное солью.

Одно неосторожное движение, которого легко было ожидать от Семёна, наверняка спровоцировало бы сторожа выпустить заряд, но внезапно за спиной хоббита материализовалась Бэла и положила изящную кисть, украшенную крупными перстнями, на плечо крохотного боевого мага:

— Всё порядке, Василий Федорович, этот молодой господин шествует для отбытия наказания к Дмитрию Валентиновичу.

— А, ну тогда милости просим, — злорадно ухмыльнулся хоббит, — уж Плясун точно как следует отделает этого негодника.

— Непременно. Бедняге и так достанется этой ночью, спрячьте кольцо, будьте любезны. А я прослежу, чтобы он не свинтил по дороге.

— Спасибо, Бэла, а я с вашего позволения немного… — он смущенно закатил глаза и дал понять, что собирается продолжитьпросмотр прерванного сна.

— Да, конечно, не беспокойтесь. Пойдем, шалопай, — бросила она строго Семёну.

Около минуты они молча спускались по лестнице. Затем Бела уточнила как ни в чем не бывало:

— Не пахнет?

— Простите?

— В комнате. Там такая знатная булка свеженькая утром была. Надеюсь, это всё же не ты, иначе у тебя проблемы с животом.

Сеня покраснел.

— Это не я, просыпаюсь утром, а там…

— Ладно-ладно, я знаю, кто это сделал, просто пошутила, — улыбнулась уборщица.

— Знаете? — удивился Семён.

— Конечно, как и то, кто подослал к тебе эту мерзость.

— Но откуда?

— Помети полы с мое, и не такое узнаешь. Хочешь того или нет, — туманно пропела она, подмигнув.

Сеня задумался про себя, что Бэла была несколько старше, чем казалась на первый взгляд:мимические морщинки и складка на лбу говорили о том, что ее восемнадцать обзавелись пышным хвостом, а копна черных волос с проседью, пестрый платок и подколотая булавками юбка напомнили о свободных художницах, знающих все ответы на вопросы любого, кто готов позолотить ручку. В ее хитрющих глазах постоянно сквозила недосказанность, тонкий нос с горбинкой и губы все время насмешливо морщились, и было в ней что-то настолько притягательное, что эту пустячную беседу не хотелось прерывать. Сеня уже готовился опять раскрыть рот, но она приложила палец к губам, просочилась мимо и пошла танцующей походкой по узкому коридору. Возле кабинета Хмельникова взъерошила его шевелюру и удалилась в неизвестном направлении. Такая вот уборщица.

Он проводил ее тоскливым вздохом и с минуту пялился на филенчатую дверь с длинной ажурной ручкой. Протянул руку к резному молоточку, но замер в нерешительности. В верхней части был круглый иллюминатор, прикрытым решеткой в форме солнца, но увидеть, что за ним скрывалось, не вышло: внутри было темно, только узкая полоска света из дальнего конца зала дрожала на полу.

Противный лениво-самоуверенный голос заставил его вздрогнуть:

— Заходи!

Семён толкнул дверь — та была не заперта.

В дальнем конце кабинета сидел тучный мужик в длинном сером пальто. Он закинул ноги в растоптанных грязных башмаках на преподавательскую кафедру и поглядывал на пузатую турку, гревшую медные бока на горелке.

Сеня подошел к кафедре и опасливо посмотрел на лицо Дашиного приятеля. Оно было крайне неприятным: злое, хищное и одутловатое. Лоб довольно высокий, а коротко стриженые волосы жидкие. Обращал на себя внимание подбородок. Он так сильно выступал вперед, что хотелось прокомпостировать трамвайный талон. Но всё это меркло на фоне похожих на лишай или гигантские родинки пятен рептильей чешуи. Вблизи от мага разило приторным одеколоном, хамством и опасностью, глаза ящерицы с желтыми белками обшарили Семёна, словно залетную муху.

Рядом с туркой соседствовали две немытые кофейные пары и тарелка с какими-то сладостями.

— Садись, — велел Хмельников.

Семёну больше всего на свете захотелось осторожно пятясь покинуть кабинет, а потом бежать без оглядки так долго, как только позволят ноги. Он даже сделал инстинктивно шаг назад, но упал в появившееся за спиной кресло.

— Пироженку? — сказал маг, переключив внимание с турки на добытую из носу козявку.

Сеня смутился. Трус, обжора и скромник в его голове начали спорить и пихать друг друга локтями. После короткой схватки сладкоежка размазал сожителей по борцовскому ковру и рука сама потянулась к лакомству. Но пальцы нащупали пустоту: тарелка отъехала в сторону.

— Не та-а-а-к просто. Отними, — по-прежнему вальяжно протянул Дмитрий.

Сеня наивно доверился собственным рефлексам — выпрыгнул из кресла и попытался пленить десерт, но тот предпринял неожиданный маневр: вместо того чтобы уехать от него, тарелка наоборот подвинулась ближе, и охотник, уперевшись животом в край стола, ткнулся в нее лицом. Вот и поел.

— С помощью волшебства, будь любезен, — Хмельников сделал вид, будто ничего не произошло.

— Но как?

— Это уж ты сам придумай.

Привычка профессора растягивать гласные буквы и проглатывать согласные слегка действовала на нервы.

Сеня насупился. Его умение перемещать предметы оставляло желать лучшего, но вынужденная доставка штанов утром вселяла надежду на скрытые резервы. Он попробовал уподобиться Пузатому Пацюку — это почти получилось, но на середине пути пирожное развернулось и поплыло обратно. Сеня поднял взгляд на мага, и связь с едой оборвалась: десерт исчез в ухмыляющейся пасти полуящера.

Правила игры обрели внятные очертания.

Семён пыжился и потел, на висках жилы пульсировали, и казалось, даже глаза были готовы вылезти из орбит, когда соперник внезапно резко ослабил хватку.

Бисквитно-кремовый снаряд украсил физиономию, не успевшую освободиться от остатков предыдущего «пира». Где-то в глубине памяти всплыла картинка из первого дня в Ранаталоне: Феликс Эдуардович, первая встреча с магией и такое же бесславное приземление левитирующего пирожного.

— А ты упорный, — усмехнулся Дмитрий. — Знаю, у тебя возникли осложнения с парой ребят. Мой курс у тебя еще нескоро, но, полагаю, ты не против позаниматься факультативно? — Он протянул через стол руку, частично покрытую чешуей. — А, не обращай внимания, старый эксперимент неудавшийся. Это не заразно, — кивнул он на ладонь.

— По рукам, — кивнул Сеня, сглотнув слюну, и сомкнул мягкой потной ладошкой сухую конечность.

— Отлично. Это твоя награда за мое развлечение, — он подвинул тарелку с двумя выжившими пирожными. — Завтра в восемь. Для Василия Федоровича ты всё ещё наказан. Но скоро, надеюсь, оправдания не потребуются.

***

Весь следующий день Семён пребывал в томительном ожидании вечера.

В Академии было немало факультативных уроков и кружков от презираемой основной массой студентов бытовой магии до сверхпопулярной «зоологии». Ее хоть и нерегулярно, но невероятно увлекательно вел Темников. Ради директора все студенты, исключая разве что ортодоксальных святош, безропотно просыпались затемно и задерживались после основных пар, ведь только он баловал своих подопечных «зверушками», которые с легкостью могли бы выпотрошить, затоптать или поджарить юных натуралистов — созданиями вроде гигантских шерстистых носорогов, двухметровых лемуров-вампиров, слепых подземных ящеров-скороходов, саблезубых медведей и так далее. Появление представителей местной фауны в двадцать третьем навело бы немало шороху, но тут к ним относились удивительно беспечно.

Впрочем, директор мог даже теорию по своему профильному предмету, трансформации, превратить в увлекательное представление, за что пользовался практически всеобщей любовью.

Хмельникова уважали за толковые лекции, но ненавидели за хамство, презирали за неопрятный вид и откровенно боялись. По слухам, Дмитрий Валентинович был «тренером играющим»1 — он частенько пропадал из Академии, выполняя деликатные поручения состоятельных горожан.

Такие отлучки постоянно попадали под мельничные жернова досужей болтовни и пристального внимания. Студенты обоих полов и всех возрастов взахлеб погружались в пучину расследования: разыскивали газеты, собирали сплетни, выдвигали версии, но ни одна из них так никогда и не подтвердилась.

Также никто не слышал о его приступах филантропии, зато о жестких наказаниях за ошибки на практикумах, едких издевках над студентами и коллегами — сколько угодно.

В голове не укладывалось, что общего могло быть между этим странным типом и Дашей и чем Семён заслужил личную аудиенцию.

И вот, жуя на ходу кусок хлеба, он бежал к подземельям.

Дверь была слегка приоткрыта. Он постучал и сразу вошел. В зале было пусто.

Сёма замер в недоумении и вдруг почувствовал на плече чью-то руку. Обернулся — никого. Ему стало не по себе. Повернувшись обратно, он оказался лицом к лицу с Хмельниковым.

— Поступь ветра, — начал тот без предисловий. — Поможет пройти мимо любого, в том числе и трезвого хоббита.

Заклинание требовало синхронного произнесения длинной фразы на языке илитиири и комбинации жестов, похожих на язык глухонемых.

Хмельников муштровал Сеню, как сержант — первогодку.

— Эт дрисня какая-то. Еще раз. Не мямли. Четче движения. Еще раз. Да что ты, как девственница перед растлением! Еще раз! Лучше, но все равно паршиво... Еще раз. Ручная фея запомнила бы уже! Еще раз.

Веки слипались, пальцы сводило, а в голове будто облако поселилось: вроде и не пусто, но ничего конкретного. Если бы Фарид с Кириллом шарахнули Семёна током, он бы не возражал — по крайней мере, проснулся бы.

А Хмельников все глядел исподлобья своими жуткими глазищами и монотонно размазывал остатки его самооценки тонким слоем по преподавательской кафедре, продолжая время от времени повторять магическую формулу. Словно песок кидал в яму лопатой.

Остановился он, когда изможденный Семён повторил ее без запинки двадцать один раз подряд. До рассвета оставалось не больше пары часов.

Вернувшись в спальню, Сеня обнаружил, что кровати Фарида и Кирилла снова заняты. Надо бы порадоваться — друзья одумались. Но сил не было. Тем более, что на прикроватныхтумбах обнаружились горы учебников и очки с толстыми линзами. На стон разочарования силы нашлись...

Всю следующую неделю после пар он отрабатывал технику движений для «поступи ветра». Неуклюжесть собственных пальцев, не приспособленных к тонкой работе, и монотонное повторение вгоняли в тоску, но оскорбления уже не трогали — иммунитет выработался. А усталость и скуку он терпел: награда определенно стоила усилий.

Ночью накануне выходного Семён ненадолго лишил компании отражение Хмельникова в зеркале. От радости тут же материализовался обратно и неожиданно для себя внутренне сжался, ожидая очередной порции унизительных комментариев, но Хмельников только кивнул сухо:

— Ладно. Ссанина, конечно, но пока сойдёт. Теперь сам практикуйся, через месяц увидимся.

1Редкое явление в командных видах спорта, когда один человек совмещает в себе должности игрока и тренера.

Глава 37

Проучившись полгода по системе Коридора, Сеня застрял в чистилище между отъявленными зубрами и безнадежными лодырями одинаково чужой и для тех, и для других. Он скучал по Даше и беззаботным летним денькам, а магия не казалась столь ужпривлекательной — зубрежка стерла грань между конституционным правом и теоретическими основами трансформации тела.

Свой дряблый боевой дух он поддерживал мыслью о том, что, подобно Нео, живет две жизни одновременно. Днем в двадцать третьем постигал азы юриспруденции и нашпиговывал мозг предметами, имеющими отдаленное отношение к будущей специальности, слушал музыку, ходил в кино, поигрывал в футбол, а ночью смыкал веки, чтобы впихнуть в голову вторую порцию знаний, и проживал очередной одинокий день в Академии Волшебства.

Его новые соседи по спальне, Гена и Вадик, общую картину отчуждения, мягко говоря, не улучшали.

Первый, тощий бледный доходяга с темными всклокоченными волосами и глазами кокер-спаниеля, вечно страдал простудой. При этом, по неясной причине, бравировал своим недугом и постоянно закрывал единственное в спальне окно. Комната превращалась в теплицу и в гнетущей тишине непрестанно раздавались его томные вздохи, шелест перелистываемых страниц и носовые шмыги.

Семён кипел, пузырился и молча проветривал. Гена также молча перекрывал кислород и вздыхал с удвоенной силой.

Потливый увалень с залысиной на затылке по имени Вадик был куда жизнерадостнее, но раздражал еще сильнее дурацкой привычкой отвлекать от учебы обстоятельными рассказами о своих планах жениться на эльфийской принцессе.

Эти манерные дамочки были для Сёмы существами другого вида и связь с ними обычного человека казалась ему противоестественной, как любовь косули и крокодила, и поэтому брачную манию Вадикаон не разделял. В целом у эльфов была репутация мудрых и сердобольных существ, но, очевидно, эти чудесные качества синтезировались по прошествии столетий, так как учившаяся в Академии молодежь свысока поглядывала на всех маложивущих и людей в особенности, и в те редкие моменты, когда их сводила вместе какая-то необходимость, на лощеных физиономиях появлялось выражение, словно им в тапки нагадили. Даже миролюбивый и трусоватый Сеня воспылал к ним классовой ненавистью.

Но Вадик, похоже, этого не замечал. Онповествовал о своей мечте подробно, вдохновенно, но занудно и практически постоянно.

Какой-то жулик из предыдущей спальни добыл ему книгу великих эльфийских домов. С ее помощью Сенин сосед малевал плакаты с фамильными древами, развешивал их над своей постелью и обводил красными кругами имена особ, не успевших спастись от него в объятьях других мужчин. Он ежедневно козырял энциклопедическими знаниями о привычках и увлечениях каждой незамужней эльфийки знатного рода, научился разбираться в поэзии, музыке и живописи. Возможно, из него вышел бы неплохой критик или искусствовед, но подобное ремесло закрывало для него дорогу к мечте, так что навыки великосветских дискуссий он оттачивал на мещанах вроде Гены и Семёна.

Одна тонюсенькая ниточка связывала Вадика с реальным положением вещей: он понимал, что его текущее состояние не позволяет надеяться на любовь чопорных чаровниц, и не стесняясь заявлял, что Академиядля него, как и для всех, лишьтрамплин, но прыгнуть он хочет дальше крупной магической гильдии, прямиком на семейное ложе какой-нибудь эльфийки. Иными словами, он намеревался стать настолькоуважаемым волшебником, чтостарейшина одного из пришедших в упадок эльфийский кланов сочтет неплохой идеей с ним породниться. Вкус к изящным искусствамв этой конструкции должен былпроторить дорожку к сердцу непосредственно будущей супруги. Как видно, изложитьэту стратегию можно за пару минут. Но Вадик в стремлении вербализировать мечту был неудержим и невероятно словоохотлив в любое время, не занятое ее осуществлением.

Поначалу Сеня посмеивался над сыном мясника, потом, поразмыслив, позавидовал его целеустремленности, а после шкварчал, как раскаленная сковородка, при любом упоминании о лесном народе.

Как-то раз он попробовал пошатнуть убеждения соседа вопросом о том, что тот думает на тему собственной физической формы. Мир не знал еще эльфийки не то что бы плотной, но хотя бы средней комплекции, а Вадик, как выразился Сеня в раздражении, был «похож на готовую продукцию своего папаши».

Произнеся это, Семён приготовился к конфликту и понадеялся, что не в меру болтливый сосед захочет съехать, но Вадик не выдал ни малейших признаков обиды. Напротив, он посчитал это интересной затравкой для дискуссии и принялся объяснять, что достаточно сильный маг в состоянии радикально изменить свой облик. Для этого всего-навсего нужно достигнуть определенного уровня мастерства.

У Сени на счет этого плана были обоснованные сомнения: любое положительное изменение, будь то похудение, наращивание мышц или волос,было временным, а следы неудач нередко оставались навсегда.Но подпитывать беседу контраргументамион не стал, не хватало еще ввязываться в ночные дебаты перед утренним семинаром.

Короче, компания была та ещё! Да и сам он был не лучше. Постоянно терял ориентацию во времени и пространстве, путал сон с реальностью, Двадцать третий с тремя семерками и наоборот. На семинарах по конституционному праву порывался рассказывать о восьми законах магического преобразования, азаконы Хаммурапи и основы римского частного права вводили в замешательство волшебников.

В обоих мирах окружающие сочли, что он странноватый, но не опасный чудик. Такая репутация не способствовала обретению друзей и пока нормальные студенты кутили, попутно обрастая полезными знакомствами, Семён праздно шатался по Ранаталоне, предоставляя засидевшимся ногам самостоятельно определять маршрут.

В один из таких томных выходных этиноги привели его в утыканный грибами шатров и палаток портовый рынок. Под навесом упитанный лавочник, непрестанно болтающий обо всем на свете от южного морского течения до новой торговой пошлины в Арсулье и рыбацких обычаях диких племен, вертел крупную рыбину над огнем, за которым сонно следил подрабатывающий на выходных третьекурсник. Ни студент, ни покупатель рыбины лавочника не слушали, но по движениям их подбородков, одного едва покрывшегося пушком, а второго поросшего густой пепельной щетиной, было видно, как оба сглатывают слюну. Сеня рыбу никогда не любил и двинул дальше.

Его внимание привлекла длинная очередь к другой палатке. Он спросил у замыкающего, по какому случаю такой ажиотаж. Тотпожал плечами: «Говорят, бесплатная дегустация кофе».

Для Сени, проснувшегося с рассветом в единственный выходной, чашечка эспрессо была пределом мечтаний. Сгодился бы и кофе в турке, особенно со специями — тут же вспомнилась потертая жизнью посудина Хмельникова. Преисполненный светлой надежды, он примкнул к страждущим, но владелец лавки, ловкий молодой хоббит в бежевой тройке, имел о дегустации свои представления.

Через полчаса топтания в очереди Сеня очутился в шатре, где на обычном столе выстроились в ряд граненые чаши с мутной светло-коричневой жидкостью и большой графин с водой. Получив серебряную ложку и рекомендацию воздержаться от попыток ее украсть, он застыл в немом изумлении.

Заметив, что студент задерживает поток посетителей, шерстеногий обманщик подергал его за штанину:

— Впервые на дегустации, дружище?

— Да… — протянул Сеня, еще не решив, стоит ли уходить прямо сейчас: времени, проведенного в очереди, было жаль.

— Тогда хватай ложку, подходи к чаше, черпай, сёрпай, споласкивай ложку, рот и переходи к следующей, — бодро скомандовал хоббит.

— Ладно… — согласился обреченно Сеня и приступил к процедуре.

Разницу между сортами, описание которых можно было прочесть на табличках, он не почувствовал. Какие там «пряные и цитрусовые нотки», какой «темный шоколад»! В этой мутной водице он ощущал одинаковую горьковато-кисловатую жидкую бурду и, завершив обход, стал заглядывать в лица других дегустаторов, тщетно ища в их мимике признаки родственного чувства обманутых ожиданий.

Однако разочарование, по-видимому, посетило только его: парочка гномов уже торговалась о цене на оптовую поставку, а ушлый делец левитировал один мешок за другим в их стоящую неподалеку повозку.

Оставалось довольствоваться ароматом обжаренных зерен — он был так прекрасен, что даже морские эльфы, редкие на берегу гости, его оценили, синхронно повернув в сторону лавки свои маленькие сплюснутые носы.

Сеня опознал этих странных созданий по рассказам сокурсников. Молва о внешности морских эльфов была удивительно точна: напоминающая чешуюодежда, лысые головы, кожа бледно-голубого и зеленого оттенков, глаза огромные, уши крошечные. А еще перепонки между пальцами на руках и босых ногах!Наблюдать за их дельфиньими перемещениями, вслушиваться в обрывки трескучей речи было крайне любопытно, тем более, что благодаря Коридору Сеня оставался одним из немногих, кто этот язык понимал.

Это знаниепомогло разгадать секрет слаженность маневров — короткие команды вожака и неукоснительная дисциплина — и одновременно как ветром сдуло с глубоководных обитателей львиную долю романтического флера. Он ужепочти потерял к ним интерес, когда одно из этих существ уставилось на него черными глазами размером с чайные блюдца.

Ощущение, будто кто-то душу потрошил.

Этот зрительный контакт был мимолетным, но остаток дня он нервно оборачивался по сторонам.

В следующий выходной отправился в Ндор. Однокашники предупреждали его об опасности заблудиться в подземных лабиринтах среди поймавших суету гоблинов, флегматичных гномов и карманников-илитиири. И он поверил. От самых ворот Академии не выпускал из рук сумку с парой бутербродов и книгой по пирокинезу, которую так и не открывал, хоть и надеялся с пользой провести время в вагонетке, заменявшей жителям волшебного мира лифты и метро. Но на такой дикой скорости думать получалось только о том, как сохранить в животе остатки завтрака.

Перед вратами в оплот гномов, по слухам, самым большим в мире творением из чистого золота, он окончательно забыл о книге и завороженно следил за тем, как пожилые привратники без труда управляются со сложной системой рычагов, приводящих створки в движение.

В парадной галерее, где могли свободно разминуться несколько крупных драконов, посетителей встречали неприлично огромные статуи гномьих королей. «Похоже, компенсируют комплексы», — ухмыльнулся Семён, перебирая в голове образы знакомых гномов: великанов среди них не было.

За галереей тонула в призрачной дымке площадь с дворцом из молочного мрамора. Возле входа кучковались джентльмены в деловых костюмах, курили трубки и судачили о делах. Прочие строения на площади не уступали в размерах ее главной жемчужине. В отличие от порта с его легкомысленными навесами и палатками, здесь было принято пускать корни основательно: каждый дом принадлежал какой-нибудь известной фамилии, очередное поколение которой с комфортом обитало в верхних этажах, оставляя нижние под магазин.

Свет зачарованных люстр и гоблинских фонарей проявлял из непроглядного мрака контуры колоссальных залов, переходов, мостов и галерей, но не заполнял собой каждый угол и этим не давал царству роскоши скатиться в обыденность. Ндор вдумчиво и неотвратимо будоражил воображение предвкушением тайн, хранимых суровыми лицами древних королей, вырезанными в сталагнатах, далеким отзвуком кирки и мерным гулом переговоров на торговой площади.

Семёна вся эта помпезность смущала. Матовый блеск золота вызывал желание снять покрытые дорожной пылью ботинки, чтобы не топтать ковровые дорожки у входов в ювелирные бутики и дорогие гостиницы. Заманчиво былоузнать, конечно,что там за богатая и роскошная жизнь такая... Себя к миру драгоценных камней и металлов, вековых историй семейного бизнеса и «стерильной» репутации он не относил. В нем он был плебеем, залетной песчинкой и торопливо ускорял шаг, чтобы не обременять своим присутствием важных персон. У витрин с костюмами, обувью и книгами в толстых переплетах хотя бы не было швейцаров, и он позволил себе замедлить шаг до совсем уж прогулочного, но вскоре осуждающие взгляды продавцов, легко вычислявшие голодранцев, заставили его ускориться.

«… совершенно бесплатно...» — послышались вырванные из контекста, но такие милые сердцу и уху слова. Он повернулся на звуки певучего голоса, а там маслянисто поблескивала подземная река.

Возле пристани с пришвартованными гондолами неторопливо и с достоинством обхаживали зевак несколько илитиири в черных пиджаках с отливом. Они все как один были жутковато-прекрасными и все, кроме вожака, выглядели удивительно молодо. По долголетию этот народ уступал только лесным собратьям: магия крови давала им около шестисот лет жизни. Старший, судя по морщинистому лицу и узловатым пальцам, уже зашёл на последнюю сотню, но возраст не скорёжил его осанку, а движения остались такими же, как у «молодняка», по-кошачьи ловкими и вороватыми.

Дело у них спорилось и очереди к резным суденышкам таяли, словно масло на сковородке.

Сеня не заметил, как опять очутился в потоке любителей халявы. Он почти занес одну ногу над чернильными водами, когда этот аттракцион невиданной щедрости все-таки показался ему подозрительным. Повернул было назад, но семейство деревенских хоббитов, стоявшее позади него, бесцеремонно затолкало его на борт и погрузилось следом.

Посудина угрожающе просела под тяжестью компании маленьких обжор и одного обжоры средних размеров, а молодой эльф смерил холодным взглядом эту копошащуюся и пищащую массу и невесомо запрыгнул на корму. Казалось, суденышко затонет прямо у пирса, но нет — оночуть колыхнулось, эльф отдал швартовы и налег на единственное весло.

Уже десять минут спустя Сеня почувствовал себя затертой половой тряпкой. В ушах звенело от усиленного эхом смеха и гомона старших полуросликов, а младшие, глазастые демоны с чихуахуа размером, постоянно щипали и тыкали его крошечными кулачками. А еще через полчаса в дело пошли свертки с едой. В пещере запахло пирогами, грибами и жареной курочкой. Шебутные отпрыски были позабыты, и Сеня, несмотря на усталость и полумрак, несколько раз умудрился спасти от знакомства с подводными пещерными обитателями перегнувшегося за борт ребятёнка. Сколько их было — шесть? Восемь? В темноте и не разберешь.

Любоваться красотами было затруднительно, пришлось довольствоваться комментариями экскурсовода.

Эльф, тем временем, проникновенно комментировал пейзажи.

— Обратите внимание, — указал он на приближающийся мост с резной оградой и гранитными обелисками в два человеческих роста, — с этим мостом связана одна красивая легенда. В одном из пяти великих домов илитиири родилась девочка. Ее мать была еще очень молода и полна сил, а значит, по нашим обычаям, дочь была обречена на изгнание. Будучи юной восьмидесятилетней особой, — Сеня не выдержал и хохотнул в рукав, — она отправилась скитаться по Ндору и осела в трактире на задворках, где работала обычной прислугой за еду. Отчаяние едва не побудило ее утопиться в Мьянге, по которой мы с вами путешествуем, но именно на этом мосту она встретила темного волшебника, подарившего ей сына. С тех пор среди нашего народа бытует поверье, что если девушка под этим мостом или на нем поцелует мужчину, у нее родятся красивые и здоровые мальчики.

С пеленок привычный к подобным поверьям Сеня насторожился. И не зря.

Когда лодка оказалась под мостом, его торопливо обслюнявили три пары детских губ. Он ошалело уставился на родителей, но тем было не до него. Из всех пассажиров во всеобщем лобызании не принимала участия только крошечная древняя бабуля. Та, заметивсмущение дылды-студента, поддержала веселье заразительным хрипловатым смехом. Сеня тоже ухмыльнулся и поднял голову, чтобы глянуть, появились ли хоть какие-то эмоции на алмазном лице их проводника.

Но того не было на месте — лодка плыла сама.

Семён начал беспокойно вертеть головой по сторонам и боковым зрением уловил какую-то тень.

Миг спустя раздался знакомый размеренный голос:

— А на этому мосту во времена, когда магия была уделом избранных, слуги великих и малых домов стирали белье своих господ. Обратите внимание на эти клетки, в них на канатах спускали прачек, что вытянули свой опасный жребий — дейнохусы абсолютно слепы, но превосходно чуют добычу.

Сеня поежился. Он понятия не имел, о ком речь, но слова звучали угрожающе.

Под мостом снова мелькнула тень и его опять охватило беспокойство. Проводник опять исчез и тут же появился, но кроме него, похоже, этого никто не заметил.

Скоро монотонный голос эльфа и духота узких гротов притупили его внимание, и на пятидесятой переправе он перестал замечать отлучки рулевого. На нем вповалку спала вся хоббитня, чьи родители не умолкая сравнивали мрачные красоты подземелья с родным поселком. Ндор безнадежно проигрывал в этой борьбе.

Вдруг над самым ухом раздался истошный вопль.

Сеня вздрогнул, резко повернулся назад, а там экскурсовод с рукой, по локоть увязшей в недрах заговоренной от краж сумки,корчился в агонии. Судя по крикам илитиири, книга по пирокинезу кусалась, как стая пираний.

Не переставая голосить, эльф выпрямился во весь рост, ударился головой о низкий каменный мост и кувыркнулся за борт.

Семён схватил весло, чтобы протянуть его ворюге, но из черной глубины поднялась огромная белая башка с раскрытой пастью и спустя секунду только круги на воде напоминали о ночном эльфе.

Навеянная его тягучим голосом сонливость спала, и туристы оказались во власти госпожи Паники.

Сеня мог, конечно, создать портал и уйти через Коридор, но уверенности, что Хранители примут сложившуюся обстановку как смягчающее обстоятельство, у него не было даже при том, что тварь, сожравшая эльфа не поперхнувшись, выглядела так, будто тот был для неепросто закуской.

Пока он вел внутреннюю борьбу, над головой раздался свист.

За лодкой по набережной лихо бежал парнишка в кепке-таблетке. Обогнал, встал на ближайшем мосту и крикнул что-то неразборчиво в наполненную далекими отзвуками кирки черную пропасть. Там раздался звон брошенного инструмента, шлепки босых ступней по каменным плитам и на мост гурьбой выкатились чумазые жилистые мужички в серых спецовках.

Сеня кое-как направил лодку к набережной, а рабочие соорудили живую лестницу и стали вытаскивать из лодки хоббитов. Скоро беспечное семейство в полном составе оказалось на берегу.

С ним самим было сложнее. Мужики были немногим крупнее вытащенных на сушу карапузов, хоть и замешаны из другого теста, а Семён весил кило так около восьмидесяти. Виновато взглянув в одну из повисших вверх тормашками физиономий, он чуть не выпал из лодки вслед за эльфом, но две пары когтистых лап схватили его под мышки. Обладатели этих лап, скалясь от напряжения, втащили его на мост, где сжались в комок пришибленные полурослики.

Бригада гоблинов переводила дух, сидя кружком на кортах. Они тяжело дышали, смолили папироски и перебрасывались сочными междометиями, а бригадир в кепке потушил окурок о язык, подошёл к Семёну и хоббитам и произнес слова, которые селяне услышали как неясную тарабарщину, а Сеня, благодаря Коридору, — как некое подобие блатного жаргона.

— Тикать вам надо. Белоснежки за своего точно на перо поднимут, и не докажете, что дейнохус схрумкал.

Полурослики опешили. Дети тихонько захныкали, бабушка с матерью закрыли им рты, а отец семейства, мирный пузанчик в мятом зелёном пиджачишке,явил зачаткисмелости:

— П-п-простите, любезный с-с-сударь, но мы ни слова не поняли из Вашей речи. Выговорите на всеобщемязыке? Меня зовут Тихон, это моя дражайшая супруга Анфиса, детишки Сонечка, Машенька, Петечка, Глашенька, Ясенька, Васечка и любезная тёщенька Зоя Степановна… Мы чрезвычайно признательны Вашей замечательной бригаде за чудесное и ловкое спасение…

И вот уже гоблин с недоумениемуставился на хоббита. Похоже, этот птичий щебет вызывал у него головную боль. После недолгого молчания он протянул Тихону непропорционально крупную ладонь и коротко представился.

— Щука.

Хоббиты заморгали в замешательстве. Тихон протянул маленькую дрожащую ладошку и неуверенно пожал мозолистую клешню.

— П-п-п-простите, а причем тут щука?

Сеня смирился, что без его помощи связать этих представителей разных миров не удастся.

— Этот господин, — обратился он к хоббитам, — предупреждает нас о новой опасности. Мы должны незамедлительно покинуть Ндор, в противном случае нас ждет расправа со стороны родственников нашего проводника.

Затем он повернулся к гоблину. Времени на подбор слов не было, лишь надежда на Коридор и кинофильмы о бандитах.

— Да, форшманулись мы по полной, сами не дочапаем.

Гоблины изумленно уставились на него, после чего пещера затряслась от хохота. Сеня поник духом: ждать дальнейшей помощи не стоит и придется всё-таки открыть портал. Но бригадир, утирая слезы смеха, кивнул в сторону ближайшей пещеры:

— Ходь за мной.

Сеня с детьми на плечах в сопровождении их родителей и бабули последовал за ним. Там обнаружилась узкоколейка с несколькими дрезинами, похожими на детский велосипед-тандем, на которых стояли огромные ящики с крупными камнями, испещренными синими пятнами и прожилками.

— Грузитесь, — скомандовал Щука.

Сеня с тяжелым сердцем помог Тихону и его семейству забраться на платформу, после чего сам уселся на сидение велосипеда-дрезины и нелепо растопырил колени.

Щука опять загоготал:

— Клешнями крути! — и сам запрыгнул на первое сидение, крутанул педали мосластыми ногами и мгновенно привел дрезину в действие.

Сеня сполз на платформу и присоединился к нему, но сразу понял, что надолго его не хватит. Педали шли очень туго и его не привыкшие к физической нагрузке руки с трудом поспевали за могучими движениями бригадира.

Дрезина со скрипом нырнула в узкую пещеру и они очутились в такой густой тьме, что и дышать стало тяжело. Но Сеня не сачковал, хотя и не знал, куда приведет его эта дорога.

Внезапно опора под ними исчезла и под громкий визг хоббитов, крики Семёна и хохот Щуки они ухнули в пропасть. За спуском последовал крутой подъем, и на педали пришлось налегать с удвоенной силой. Так повторилось несколько раз, пока мрак не начал рассеиваться, а пещера — расширяться.

Наконец они очутились в зале, освещенном мистическим синим светом, где сосредоточенные гномы в серебристых фартуках сортировали руду. Пока Сеня в изнеможении валялся на платформе, Щука легко спрыгнул с дрезины и подошел к ближайшему бородачу. Они пошептались о чем-то, и гном исчез в одном из ответвлений зала. Спустя несколько минут он привел солидного мужика с черной бородищей, одетого в желтый клетчатый костюм.

— Студент? — коротко бросил чернобородый, едва очутившись в сортировочной.

Измученный Сеня не сразу сообразил, что обращаются к нему, но все-таки кивнул утвердительно.

— Что стряслось?

— Мы ехали с экскурсией и вдруг наш проводник упал в воду и его…

— Дейнохус сожрал, — помог закончить фразу Щука. — Надо снычить их от белоснежек, нито хана им, сам знаш.

— Эх, бестолочи, — крякнул досадливо гном. — Так. Дюбель моя фамилия. Надевайте форму рабочих и… — Он взглянул на семейство хоббитов и разразился тирадой, от которой Тихон с супругой и тещей густо покраснели. — Не выйдет. Веди их через южный тоннель, — обратился он к Щуке, — Карп с вами пойдёт. Там у нас зверинец небольшой. Отыщите Савелия, он поможет… Ты ведь из разгильдяев?

— Я? Из Серого Ордена…

— Вижу, что не красного. Курс какой? Ай, неважно! Если найдут вас, всё одно не справишься. Бегите скорее, пока не хватились. Карп, отвечаешь за них до Академии. Сдашь на руки Хмельникову.Уразумел?

Мускулистый гном с закатанными по локоть рукавами рубахи и волосатыми ручищами молча кивнул. Сеня обреченно вздохнул: ручной велосипед отнял все его силы, ногонка только набирала обороты.

Снова узкая пещера. Правда, в этот раз идти пришлось пешком. Дорогу освещал синий кристалл на каске Карпа. За гномом крался Тихон с двумя дочками, Анфиса с двумя сыновьями, неунывающая Зоя Степановна, унывающий Сеня с оставшимися детьми и гоблин по фамилии Щука, которого звали Клим. Топали они долго, в иных местах Семёну приходилось вдвое сгибаться — люди тут, пожалуй, и не бывали.

Когда проход наконец расширился, Карп вскинул вверх руку, приказывая остановиться, и задремавшие от монотонной ходьбы Тихон с Анфисой уткнулись в его могучую спину. Гном хмыкнул, но промолчал. Приложил палец к губам и жестом велел оставаться на месте, затем слегка поскреб пальцем о камень на шлеме и на свет вышло крошечное, меньше хоббитов, существо в сером комбинезончике. Вид его был диковинным даже по местным меркам -- казалось, что глаза, уши и передние лапы должны принадлежать кому-то более крупному.

Карп не стал посвящать этого плюшевого мишутку в детали спасательной операции и ограничился одной фразой, произнесенной шепотом:

— Надо доставить наверх. Сможешь?

Гремлин молча кивнул и поманил их средним из трех когтистых пальцев, зажег еще один синий светящийся кристалл и подвел всю группу к пещере, вход в которую был перекрыт толстой стальной решеткой. Сеня привыкшим к темнотезрениемразглядел копошащуюся белую скользкую массу за прутьями. Дети на его плечах раскрыли рты и разом заголосили, и он их не винил — кричать хотелось и ему самому. Перед ними была гигантская белесая жаба со спиной, поросшей мхом и грибами.

Семён брезгливо отпрянул от клетки и наткнулся на ухмыляющуюся физиономию Щуки. Легче не стало. В довесок ко всему из разных уголков пещеры доносились угрожающие звуки: приглушенный рокот, лязг и скрежет.

Гремлин возвел к потолку огромные глаза.

— Ну, вот, только всех уложил… Ладно, раз так, можно ипоболтать. Меня Саввой звать. А вас?

— Некогда, — оборвал его Карп. — Надо срочно. Приказ Дюбеля. Кто из твоих пошустрее?

— Мыраксоры самые быстрые, но… — гремлин задумался, — Они ели давно, да и слишком уж вертлявые для такой компании. Лучше на чвакстере. Надежнее. Пристегнем к спине и в путь.

— Ладно, выводи эту мерзость.

— Сами Вы, Карп Степанович… Животинка надежная, безопасная. Не то что жужусы ваши любимые. Прыг да скок себе. Да и в уходе неприхотлива... Закинул раз в месяц чамкса в клетку и спи спокойно.

— Завязывай. Выводи своего чвакстера.

Семёна замутило. Опасность, которую таили в себе ночные эльфы, была для негорасплывчатой и неопределенной, а поросшая грибами гигантская слепая жаба — реально омерзительной, и он впервые за все время спасательной операции решительно выразил свое мнение:

— Я не поеду на этом.

— Поедешь, болван, — резко сказал Карп, — иначе…

— О, иначе эльфы отдадут Вас на закуску жужусам, — закончил фразу Савелий. — У нас тоже имеется выводок, желаете взглянуть? Они неподалеку.

Сеня не желал. Ему как-то довелось встретиться с жужусом на уроке Темникова, и одно воспоминание об этом заставило его побледнеть и покрыться холодным потом. Этих безглазых двуногих ящеров с мощными шпорами и хвостами использовали под землей для тайных операций, но из-за скверного характера и чрезмерной прожорливости их число всегда ограничивали. На том факультативе директор поспорил с одним из студентов на пару монет, что слепой жужус обгонит своего дальнего родственника с поверхности, цапкуса, в забеге вдоль аллеи, и, лично оседлав своего скакуна, заставил раскошелиться соперника, сидящего верхом на ящере, похожем на пернатого велоцираптора.

Не давая Семёну придумать ни возражений, ни оправданий, Савва открыл клетку и позвал чвакстера странным цокающим звуком — тот, как и жужусы, «видел» ушами. Гигантская жаба откликнулась коротким щелкающим кваком, одним прыжком покинула клетку и приземлилась прямо перед носом бледного Сени.

Дети на его плечах опять закричали, но Савва удивительно легко нашел к ним подход.

— Так, карапузики, не пугаемся! Чвакстер хоббитов не ест, он их лучший друг. Кто хочет покататься? — спросил он, выволакивая из подсобки здоровенное седло с ручками.

Эти слова подействовали на ребятню магически, они наперебой залопотали о своей готовности, и Карп со Щукой, не теряя времени, погрузили всех беженцев на живую грибную поляну.

— Забирайся, — скомандовал Карп Семе, который никак не мог побороть омерзение.

— Смелее, Сёма, — пищали ему хором дети, — чвакстер хороший!

Но Семён не мог отделаться от липкого страха, к горлу подступила тошнота. Казалось, что жужусы или мыраксоры, слепые подземные коты с кавалерийскими саблями на месте клыков, не так уж плохи. Те просто страшные, а чвакстер еще и противный.

И все же он привстал на цыпочки и попытался взобраться в седло, правда, чуть не опрокинул его вместе со всеми пассажирами жаб-автобуса.

Помог ему Щука. Он подхватил трясущуюся пятку и могучим движением зашвырнул ее обладателя на спину монстра. Затем подсадил кряжистого Карпа и закурил папироску.

Савва легко взобрался сам.

— Ты с нами? — буркнул он в сторону гоблина.

— Не, — отозвался тот, — вас и так целый гурт. Вам скорость нужна. А если белоснежки нагонят, так от меня толку будет не больше, чем от карапузов.

— Дело говорит, — поддержал Карп. — Свидимся. Трогай своего зверя, — бросил он Савве.

Сеня не успел промямлить нислова благодарности, как гремлин ловко привязал его ремнем к седлу, цокнул языком и чвакстер с места взмыл в воздух.

Мир превратился в черную картину с яркими мазками световых кристаллов и факелов. Вверх-вниз и так бесконечное множество раз. Он впервые порадовался пустому желудку, но для надёжности зажмурился.

Чвакстер скакал, дети и их бабуля пищали от восторга, Тихон с Анфисой — от страха.

Скоро бултыхаться в неизвестности стало скучно, и Семён открыл левый глаз. За ним зрелищ захотел и правый, и оба они не были разочарованы: перед ними была эпического вида галерея с гигантскими световыми окнами, сквозь которые падали под косыми углами малиновые лучи уходящего солнца.

Скоро врата Ндора будут заперты.

Карп и Савва сосредоточенно молчали, иосмелевший Сеняобратился к более общительномугремлину:

— Долго еще?

Тот лишь покачал головой.

И действительно, вскоре галерея вывела их к главной улице, а за ней и к Торговой площади. Перед вратами выстроилсяхвост из желающих покинуть закрывающийся на ночь гномий город.

По команде Саввы чвакстер припал к земле и уставшие от аттракционов туристы посыпались из седла.

Карп ушел разговаривать с сородичами на входе, чтобы те пропустили их без очереди, а Савва внимательно следил заперемещениями рыскающих в толпе илитиири. От волнения у него подрагивали кончики ушей. Ночные эльфы вроде бы и не выказывали явного интереса, но мелькали все ближе и ближе.

— Беда. Я не знаю, что вы натворили, но знают они, — процедил гремлин сквозь зубы. — Ты успел хоть что-то выучить в Академии?

— Поступь ветра…

— Что ж ты раньше молчал, — прошипел Савва рассерженно. — Ты мог давно скрыться! Беги, ещё есть возможность.

— Но хоббиты…

— А защитить ты их сможешь?

— К сожалению, атакующих заклинаний я не знаю, — Сеня испуганно сглотнул слюну.

— Тогда беги.

— Не могу.

— Беги, болван! Они смыкают оцепление, Карп не успеет. Я могу задержать их ещё ненадолго, но будет лучше, если этого делать не придется. Мне очень дороги мои уши, а они себе ожерелье из них сделают.

— Я не могу вас бросить, — зашипел Сеня в ответ и посмотрел в сторону насмерть перепуганных и ничего не понимающих хоббитов.

— Вот теперь точно не можешь. — Гремлин вздохнул, печально тряхнув ушами. — Нам конец. Они сомкнули кольцо.

В толпе на площади, словно акулы в стае сардин, хищно передвигались ночные эльфы. Семён уловил мертвенный блеск в глазах и буквально ощутил близость броска.

Нужно было что-то предпринять. Чтобы не стоять истуканом, он наложил на себя и товарищей магический купол. Такой хилый пузырь мог лопнуть любой захудалый маг, окончивший Академию, но от ножа или меча он должен был защитить на какое-то время.

— Неужели они могут напасть на нас в толпе, — процедил он, концентрируясь на пузыре.

— Ещё как могут. Один плевок из трубки, никто и не заметит. К тому же, у них своих волшебников хватает…

Подошёл Карп.

— Пройти без очереди не выйдет, привлечем много внимания, послал за нашими магами, — коротко отчитался он о беседе с часовыми.

— Не успеют, — внешне спокойно отозвался гремлин. — Что делать будем?

В этот момент пузырь издал жалобный звон, как гитарная струна в неумелых руках. В нем застрял и растворился крошечный дротик.

— Началось, — Карп оглядывал местность в поисках гномьих магов. — Долго продержишься? — спросил он у Семёна.

— Нет, — честно ответил тот.

Щит ослабел от первого же дротика.

Илитиири подбирались к ним, почти не таясь. Толпа на площади стала подозрительно рассеиваться, и снаряды посыпались один за другим.

Пузырь быстро таял, Сеня терял силы.

Когда несколько снарядов превратились в летучих мышей, сдержанный Карп восторженно крикнул «Наши!», а Савва разразился длинной матерной тирадой, которую, очевидно, копил всю дорогу. Тихон и Анфиса смущённо прикрыли уши ближайших детей.

Эльфы развернулись в сторону выхода, готовые обновить список смертников, но вместо гномов увидели Даниила Темникова собственной персоной. Оценив свои шансы, они растворились в тумане, и последнее, что Сеня запомнил о том дне, — несгибаемый силуэт директора в черном френче и ледяную ярость в глазах удаляющихся эльфов.

Затем пузырь окончательно исчез, и сознание его покинуло.

Глава 38

Сеня проснулся в кресле у камина. Рядом стоял длинный стол со свитками, над которым плавали в воздухе свечи. Высокие узкие окна были плотно зашторены.

За столом сидел Даниил Темников и разбирал бумаги.

— А! С возвращением! — Он оживился, глядя на недоумевающее лицо Семёна. — Ну и влип ты, Сеня, хочу я тебе сказать! Илитиири ужасно мстительный народец, даже я вынужден это признать, хотя, как видишь, сам наполовину… Пришлось очень обстоятельно побеседовать с их мамашей на предмет кровной мести, иначе они бы сюда заявились и вендетту закатили.

— Но я ничего не… — попытался оправдаться Семён.

— Да знаю я, что ты не виноват, но у них своеобразные представления о справедливости, — отмахнулся Темников.

— Вам пришлось с ними сражаться? — похолодел Сеня.

— Нет, ну что ты, это уж совсем крайние меры. К счастью, я умею быть убедительным и без применения силы. Мы заключили контракт.

— Какой контракт? — Рука, стиснувшая внутренности Семёна, и не думала ослаблять хватку. Воображение мгновенно нарисовало папирус, на котором директор оставляет автограф кровью.

— Очень выгодный для тебя. Они оставляют тебя в покое до тех пор, пока ты не окончишь Академию, а я взамен выделю им десяток лишних мест. Тоже после твоего выпуска, разумеется. А поскольку мы оба знаем, что карьера в магическом бюро не входит в твои планы, опасаться тебе нечего.

— Но если они нарушат уговор?

— Не нарушат, — беспечно махнул рукой полуэльф.

— Почему вы так уверены?

— У меня есть надежный метод обеспечения контракта, — подмигнул он фисташковым глазом.

Казалось, директору известно о второй жизни Семёна больше, чем могло сообщить рекомендательное письмо Хранителя Огня.

— Но знаешь, я что-то вошел во вкус и хочу заключить еще одно соглашение. На этот раз с тобой, — сказал он, азартно потирая холеные руки.

— Я у вас в долгу… — ответил Семён, ощущая смутную тревогу и некоторую обреченность.

— Да брось! Ты студент и находишься под моей защитой. В том числе за пределами замка. Но! — Он поднял вверх оплетенный драгоценным металлическим цветком указательный палец, — ты неплохо держался, пока я не подоспел. Гном и гремлин высоко оценили твою стойкость и преданность. Что скажешь насчет того, чтобы позаниматься индивидуально?

У Сени чуть лицо не треснуло от улыбки: уроки с самым могущественным магом среди маложивущих! Чему мог его научить Даниил и представить сложно было, но тут же он вспомнил о Хмельникове и радость сменилась тревогой.

— Я был бы счастлив, честное слово, но со мной занимается Дмитрий Валентинович Хмельников… Если это возможно, я бы мог заниматься у вас обоих.

— О, это все объясняет! Дмитрий очень достойный профессор, один из лучших в Академии. Думаю, не стоит обижать его и вклиниваться в ваши уроки. Уверен, он воспитает из тебя первоклассного бойца. Тогда не смею тебя задерживать.

Сеня вышел с чувством глубокого разочарования. Позже он не раз вспоминал о том разговоре с Темниковым и фантазировал,как сложилась бы его судьба, согласись он на уроки с директором. По всему выходило, что о Дашином приятеле он вспомнил зря: с пятого курса боевая магия началась у всего курса и Дмитрий прекратил заниматься с ним персонально. К этому времени он неплохо владел кое-какими оборонительными приемами и легкими проклятьями, но выделиться среди одногрупников не получалось: профессор по старой памяти проявлял к нему повышенное внимание, и работа, сулившая иному студенту отличную отметку, решительно не устраивала Плясуна в исполнении Семёна. Тот роптал, но, как обычно, глубоко в душе. И там же, неподалеку, вспоминал предложение директора, всецело поглощённого перестройкой Академии.

Даниил свел всё многообразие наказаний к исправительным работам, а тот самый индивидуальный подход, от которого Сёма страдал на боевой магии, вывел на новый, небывалый доселе уровень. Каждая задачка преподносилась студентам в своеобразной «обертке»: то мраморная статуя оживет и начнет вещать загадками, то невидимая рука напишет помадой на зеркале в туалете заклинание — повисит оно с минутку и растворится. И каждому доставалось что-то свое, где-то на тонкой грани между просто тяжелым и почтинереальным.

Встречались, конечно, вундеркинды, способные поставить педагоговв тупик, но Семён к их числу не относился. Скорее наоборот. Преподаватели негласно относили его к категории «проблемный» или, как говаривали святоши, «требующий особого подхода». И это при отсутствии бунтарского духа и проблем с дисциплиной! Он не был непроходимо туп. Проблема вскрылась неожиданно, там, где у любого другого мага обычно ее не было: главный навык волшебника, концентрация, была капризной и временами оставляла его в самый неподходящий момент. В кратковременной экзаменационной схватке мотивация выручала, но на дистанции он хронически недобирал очков1. И вроде бы все это не должно было становиться заботой профессоров, но, приняв его в магическое сообщество, они не собирались сдаваться.

Первое время отметки не отражали его уровень знаний. Где-то от волнения забыл то, в чем не раз показывал компетентность, а где-то наоборот случайно справлялся с тяжелой задачей. После первой сессии куратор курса, смеясь над его зачеткой,прокомментировал, что в жизни не поставил бы и мелкой монеты на исход любого дела с его участием. Но самому Сёме было не до шуток — он шел к этим оценкам, словно сквозь колючий кустарник, и вышел потрепанным, как после затяжной болезни.

Вскоре он заметил любопытное изменение в своем расписании: вместо сдвоенных и даже строенных занятий по одному предмету, которые в итоге занимали почти целый день или как минимумего половину, график запестрел перерывами на факультативные предметы, которым раньше отводился отдельный день. Поначалу он, как обычно, ужаснулся, но постепенно свыкся и заметил, что частая смена задач превратила езду на осле в бобслей, увлекательную гонку, в которой он сумел прийти к финишу в верхней части турнирной таблицы.

Этот результат сулил недурственную карьеру во многих престижных гильдиях, останься он в трех семерках, но его ждала другая дорога, и о ней во всей Ранаталоне знали только лучезарно улыбавшийся на выпускном балу Темников, да Хмельников, угрюмо гревший в чешуйчатых лапах стакан с можжевеловой настойкой в дальнем углу банкетного зала.

С выпускного Сеня, как и с любой попойки, сбежал и направился в парк с танцплощадкой, куда иногда захаживал по выходным. За все годы учебы он так и не осмелился расстаться с укромной лавкой в дальнем ряду и раз за разом болезненно остро переживал страх, получая приглашения обнять и быть обнятым, пока завсегдатаи не поняли, что одними взглядами его не расшевелить.

А между тем в голове несостоявшегося танцора пышно цвели красивые истории с той или иной девушкой. Сами же героини повестей в это время вдыхали ароматы чужого мужского парфюма и нехваткиСениной любви не ощущали, как и Валя с Наташей, общения с которыми Сеня все годы учебы избегал. Если случалось пересечься на какой-то из лекций, торопливо кивал и отворачивался. Чего он больше стыдился — своих бывших друзей или собственной инертности во время вечера танцев — он так и не решил.

Гена и Вадик остались его соседями. Первый все так же вздыхал и закрывал окно, второй все так же вычеркивал из заветного списка имена свободных эльфиек и все так же задорно вещал о своих планах на тех, кто еще остался, но раздражать Семёна они отчего-то перестали. Он и себе не признался бы, но когда они укатывали к родным на каникулы, даже скучал немного.

1В футбольном мире считается, что важнейшим качеством чемпионов является умение распределить свои силы и не потерять очки в матчах с соперниками, уступающими в классе. Яркий пример — команды Манчестер Сити или Ювентус. В противовес им стоят так называемые «кубковые» команды, главное достоинство которых способность проявить волю и характер в отдельных матчах. Например, в Англии самой «кубковой командой» считается лондонский Арсенал, наибольшее количество раз побеждавший в кубке этой страны, однако, в чемпионате этот клуб давно не добивался выдающихся результатов.