Корделия. Смерть не в счет

Глава 1

Я открыла глаза и так резко села на постели, что к горлу подкатила волна тошноты. Во рту появился привкус желчи, но как же я ему обрадовалась…

Неужели… я жива? Совершенно невозможно...

В ушах еще звучали слова зачитываемого приговора. Ощущения полета и резкой боли в шее после того, как ноги потеряли опору… они были настолько реальными.

Я ведь умерла.

Нет, не так. Меня казнили.

Хотела бы сказать, что не заслужила подобной горькой участи. Вот только ни единая живая душа в мире не сочтет меня невиновной.

В каком-то смысле я тоже стала жертвой. После всего, что мне довелось сотворить ради того человека, разве не следовало рассчитывать на помощь? На спасение? Но в итоге я поднялась на эшафот, а он даже не пришел, чтобы взглянуть на меня в последний раз.

Но почему я все еще дышу? Почему лежу посреди ночи в постели? Стоило пошевелиться, и белье, больше похожее на дерюгу, нещадно ободрало кожу. Я отвыкла от подобных ощущений много лет назад.

За окном царила беспроглядная темень – и словно ни одной звезды не светило в небесах.

Ветер остервенело выл, высвистывал хитроумную мелодию в щелях рассохшейся оконной рамы. В спальне было чертовски зябко, и тонкое потрепанное одеяло, от которого пахло дешевым мылом, не помогало сохранить даже жалкие крохи тепла.

И дрожа от холода, я, наконец, осознала, где оказалась. А заодно поняла, когда.

Невидимая, но могущественная рука взялась за стрелки часов и перевела их на десять лет назад. Мне снова довелось оказаться в доме своей тетки Фанни Бассет, отвратительнейшей вздорной старухи, которая взяла надо мной опеку после смерти отца.

Мертвую тишину разбил визгливый звон колокольчика.

Миссис Бассет желала, чтобы ей принесли завтрак. Самая ранняя пташка в доме.

Я со стоном поднялась с постели. Ледяной пол ошпарил голые ноги. На чердаке всегда царил поистине невыносимый холод.

Опека… Разумней было назвать мое положение в доме родственницы рабством. Тетка не стеснялась нагружать племянницу самой тяжелой работой.

Выстукивая зубами какой-то хитрый ритм, я спешно натянула на себя лохмотья, которые служили мне одеждой. Сколько ни штопай и не перешивай – все равно нищенское тряпье.

Я донашивала за теткой обноски, и никого не волновало, малы они мне или велики. Ела едва не помои вместе с прислугой, и каждой съеденной коркой хлеба меня попрекали так, будто ее пришлось покупать на последние гроши.

Колокольчик зазвонил еще раз – громче, злее, – и я опрометью бросилась на кухню.

День только начался. Следовало принести опекунше завтрак, почистить и затопить камин в гостиной, вычистить портьеры… И успеть все за полтора часа, чтобы не опоздать на уроки в приходской школе.

Именно учеба стала просветом в безнадежной жизни. Приходила я в школу первой, а покидала ее последней. Учение сперва стало просто отдушиной, а после оказалось единственной надеждой на избавление.

Викарий даже обучал наиболее способных подопечных магии, насколько хватало скудного дара. Так что я могла высушить одежду при помощи чар или же охладить напитки. Не бог весть что, но для человека столь ничтожного – настоящее достижение.

Девушка мало-мальски образованная могла рассчитывать на место гувернантки или же компаньонки при богатой леди. А невежде пришлось бы до гробовой доски прислуживать миссис Бассет.

Тетка учиться не запрещала, но лишь потому, что не догадывалась о моих планах сбежать. Она даже не представляла, что я вымолила рекомендации у викария и леди-попечительниц церкви и месяцами рассылала письма в поисках места.

На кухне, как обычно, нестерпимо воняло прогорклым маслом и дымом. Когда-то я не обращала внимания на подобные запахи, но после десяти лет в доме графа Рассела привыкла к более приятным ароматам.

– Какое сегодня число, Мэри? – мимоходом осведомилась я у кухарки, подхватывая поднос с кашей и чаем.

Раньше я это проделывала машинально, но теперь чашки опасно накренились и несколько капель напитка пролилось. Весьма досадно.

– Тринадцатое ноября, – с недоумением отозвалась та, угрожающе взмахнув половником. – Совсем ополоумела?

Мэри меня недолюбливала и нередко отвешивала затрещины для «вразумления». Она была женщиной во всех смыслах жалкой и лишь так могла срывать зло.

Особенное удовольствие ей доставляло отвести душу на мне, дочери джентри, которая по рождению словно бы оставалась выше нее.

«Тринадцатое ноября», – повторила я про себя, не осмеливаясь уточнять год.

Это наверняка должен быть именно тот самый год.

Год, когда я поступила гувернанткой к графу Расселу.

Письмо пришло именно тринадцатого ноября, эта дата навечно осталась в моей памяти.

И тринадцатого ноября спустя несколько лет погиб маленький Родерик Эрскин, единственный сын графа Рассела. Из-за меня. И это была не просто трагическая оплошность.

Все беды, которые обрушились в итоге на семейство графа, стали плодом моего злого умысла и ненасытной алчности. А заодно и нелепых несбыточных надежд.

Я поддалась на сладкие посулы, запуталась в смехотворных иллюзиях… И оказалась в петле. И кто бы осмелился винить графа Рассела в том, что он настаивал на смертном приговоре для убийцы всех своих детей?

В моей душе не было ненависти к этому человеку. Вся она до последней капли досталась другому.

«Интересно, придет ли сегодня письмо?»

Разумеется, я не указывала адрес тетки Бассет, разыскивая вакансию. Страшно было даже вообразить, какая буря разразится, узнай родственница, что замыслила ее домашняя рабыня. Вся моя почта приходила к викарию. Он лучше многих знал о моем бедственном положении и помогал по мере сил. Поистине добрая душа.

Если письмо пришло… оно ожидает меня в приходской школе. И на уроки я бежала как на крыльях.

Отказаться от места? О нет, мне и в голову не пришло упустить такой невероятный шанс! Я снова войду в дом Эрскинов. Но теперь уже не окажусь настолько глупа, чтобы польститься на посулы негодяя, чьи дурные наклонности превосходили мои собственные во сто крат. Я убивала невинных людей, верно, но он моими руками губил собственную родную кровь.

Теперь… теперь предстояло свести счеты. Я не любила оставаться должной.

Главное, чтобы письмо пришло.

Викарий встретил меня на пороге класса такой лучезарной улыбкой, что все тревоги разом исчезли.

– Твои молитвы не пропали даром, дорогая Корделия. Тебе предложили место, о котором никто не смел и мечтать, – возвестил преподобный.

Именно эти слова произнес священник в прошлой жизни, ничего не переменилось. И я постаралась изобразить на лице подходящее случаю ошеломление.

– Скажите же, святой отец! Я умру, если не узнаю все прямо сейчас!

Мой голос звучал сипло от бесконечной простуды, но в нем весьма убедительно звенели сдерживаемые рыдания.

– Граф Рассел, узнав о твоих успехах в учебе, трудолюбии и добром нраве, пожелал нанять тебя гувернанткой.

Оставалось только догадываться, каким образом мои заботливые патронессы сумели найти для меня, нищей сироты, такое место. В конце концов, граф Рассел – один из самых богатых и влиятельных людей в королевстве.

Викарий же продолжал:

– У него четверо детей, и мало кому под силу совладать со столькими сорванцами разом.

Три девочки и единственный сын, желанный и злосчастный ребенок, чье появление на свет стоило жизни графине. Она умерла через несколько месяцев после родов, поговаривали, так и не сумела оправиться.

Эдит, Беатрис, Милдред и Родерик.

Каждое имя было как бусина в четках. Я по-своему любила всех воспитанников. Но ни разу совесть не встала на пути моих замыслов.

– Это поистине благословение, святой отец! – с восторгом воскликнула я, почувствовав, как на глазах закипают слезы. – Но как быть? У меня нет ни гроша на дорогу! И ни единого приличного платья…

В прошлый раз и деньги, и одежду помогла добыть жена викария, доброта которой была под стать нраву мужа. Она не обронила ни полслова о том, что лишь одалживает мне средства, но я по собственной воле вернула каждый пенни.

Вот и теперь с обычной своей сердечностью священник предложил помощь и даже пообещал довезти до станции, откуда я могла бы на почтовой карете доехать до поместья будущего нанимателя.

– Тебе не стоит возвращаться сегодня к миссис Бассет, – посоветовал викарий со сложным выражением лица. Он лучше прочих понимал, как опекунша ко мне относится. – Я сам завтра ей все объясню.

Он хорошо знал мою тетку и не обманывался на ее счет.

Конечно же, я ответила радостным согласием. Пара книг и медальон, оставшиеся от родителей, уже с самого рассвета лежали в потрепанной котомке, которую я захватила с собой в школу. Более ничего в доме опекунши мне не принадлежало.

И вот утром следующего дня перед моим взором предстали величественные кованые ворота Рассел-Холла.

К тому моменту ноги отчаянно гудели, а в голове поселилась та самая звенящая пустота, что следует за истощением.

Усталость была так велика, что я даже не замечала пронизывающего до костей осеннего ветра, который безо всякой жалости трепал мой порядком изношенный плащ. Но все это не могло умалить счастья в моей душе.

Все началось заново.

Я еще молода, красива, и на моей репутации не появилось ни единого пятна. Разве можно мечтать о большем?

Привратник, седой Мэтью, не заставил себя долго ждать – появился буквально через минуту после того, как я спрыгнула со ступеньки почтовой кареты.

– Ах, доброе утро, мисс! Вы, очевидно, новая гувернантка?

На диво благодушный старик. Он до последнего не мог поверить, что именно я виновата в горестях его хозяина.

– Да, сэр. Меня зовут Корделия Ферн. Вот письмо от графа…

Изобразить лепет смущенной юной провинциалки удалось без труда, и во взгляде привратника появилось отеческое умиление. Он даже не обратил внимания на протянутые ему бумаги.

– Не стоит задерживаться на таком ужасном ветру, мисс Ферн. Пойдемте в дом. Вам нужно поскорей отогреться и позавтракать. Таково приказание самого милорда.

Я потупилась.

– Граф так обходителен. Вероятно, он очень добрый хозяин.

Каждая похвала в адрес Рассела заставляла Мэтью расцветать от довольства, и я не преминула воспользоваться этой его слабостью.

Положение гувернантки в доме всегда горестно: ты не ровня хозяевам, но и не можешь держаться накоротке с прислугой. Бесконечное одиночество, которое скрашивают разве что подопечные, если удастся найти с ними общий язык. Для детей ты разом и старшая сестра, и воспитательница, и учительница, и даже дуэнья… Но стоит переступить порог детской, как оказываешься в мире, где для тебя не нашлось места.

Именно поэтому я решила заручиться поддержкой слуг, коей прежде не имела. В доме графа меня прежде считали девицей в равной степени чопорной и высокомерной. В итоге одиночество оказалось столь нестерпимым, что я с отчаянием схватилась за первую же крупицу доброты, которую получила. Но бесплатный сыр действительно бывает только в мышеловке.

– Хозяин предупредил о вашем приезде, но он и словом не обмолвился, что вы такая молодая да еще и прехорошенькая, мисс Ферн, – не поскупился на неуклюжий комплимент привратник.

Я в притворном смущении потупилась и покраснела. От гнева.

Злилась все больше на себя.

Проклятая красота, единственное доставшееся от почившей матери наследство.

Миссис Аделия Ферн гордилась черными как смоль волосами, белоснежной кожей и тонким станом. А взгляд ее зеленых глаз, как говорили, мог пленить любого мужчину.

В моей памяти она осталась прекрасной принцессой из волшебной сказки. И наше сходство было невероятно полным.

На беду, в восемнадцать лет я отлично сознавала собственную привлекательность и наивно рассчитывала, что она поможет занять место, кое я почитала для себя достойным. Ну как же… Дочь джентльмена. Как я могла помыслить, что ниже своего нанимателя, пусть он граф, а мой батюшка был лишь джентри?

Сколько же глупостей царило в голове Корделии Ферн в восемнадцать лет. Как можно было рассчитывать, что мужчины с положением в обществе и состоянием пожелают жениться единственно из-за хорошенькой мордашки?

Но теперь в поместье Ричарда Эрскина, графа Рассела, приехала Корделия Ферн, которой на самом деле исполнилось двадцать восемь. И она не допустит прежних ошибок.

– Вы слишком добры, – пробормотала я тихо, искоса глядя на привратника. – Но, позвольте спросить, как вас зовут?

Конечно же, не имелось в доме графа Рассела ни единого человека, которого бы я не знала по имени. Так странно теперь было снова знакомиться с этими людьми.

– О, я Мэтью Харт, мисс. Но все зовут меня старым Мэтью, так что и вы уж не чинясь… У меня, почитай, внучка вашего возраста.

Слова Мэтью летали вокруг, как досаждающие мухи, в мыслях же моих было совершенно иное.

Я их увижу. Еще несколько минут – и я снова их увижу. Живыми.

Эдит.

Беатрис.

Милдред.

Родерик.

Последние мои мысли на виселице были о них.

Каждого погубила я. И в итоге злодейства не принесли мне ничего, кроме разбитых надежд. Смерть сама по себе ужасает, но насколько горше бессмысленная смерть.

Получится ли посмотреть им в глаза?

Хотя что за чушь? Десять лет придали моему характеру достаточно стали и научили лгать с искусством лучших адвокатов.

Я буду смотреть на этих детей, буду улыбаться им… и не позволю даже волосу упасть с их голов.

Но по злой иронии судьбы прежде детей я увидела его.

Филипп Эрскин, младший брат моего нанимателя, обогнал нас с Мэтью на гнедом разгоряченном жеребце. Сперва я удостоилась от молодого человека лишь равнодушного взгляда, но внезапно он придержал коня и коснулся рукой полей шляпы, приветствуя.

Как это на него похоже: никогда не мог устоять перед красотой.

Дамы редко отказывали такому блестящему кавалеру: высокий, широкоплечий и стройный, Филипп Эрскин пленил множество молодых леди.

Взгляд джентльмена был пристальным, до омерзения липким.

Молодой мистер Эрскин когда-то щедро сыпал обещаниями жениться, но удостоил меня в итоге лишь сомнительной чести стать тайной любовницей. И не приходилось сомневаться, что и сейчас он размышляет о том, как заполучить в постель незнакомую девицу.

Для девушки моего положения единственной драгоценностью остается целомудрие. И его я когда-то решительно отбросила ради нелепых пошлых чувств к бездушному развратнику.

– Вы, должно быть, мисс Ферн? Новая гувернантка? – весьма любезно осведомился молодой человек, спешиваясь. После моего сдержанного кивка он продолжил: – Я мистер Эрскин, дядя ваших подопечных. Надеюсь, мы с вами станем добрыми друзьями. В доме брата я частый гость.

Не поднимая глаз на Филиппа Эрскина, я пробормотала положенное количество подобострастных любезностей и продолжила свой путь к дому. Ни желания, ни нужды разглядывать лицо мистера Эрскина не имелось, его лицо мне было и без того известно в мельчайших подробностях.

Молодой человек неспешно шел рядом, ведя недовольно всхрапывающего жеребца в поводу.

Возле крыльца дома мистер Эрскин небрежно бросил поводья проворно подскочившему слуге, а после даже оказал мне великую милость – отворил перед бедной гувернанткой дверь. Подобный галантный жест, вероятно, должен был поразить провинциальную простушку до самой глубины души.

Я выдавила приличествующие случаю изъявления благодарности, после чего решительно ступила под сень Рассел-Холла.

Не прошло и минуты, как в меня врезалась Беатрис, самая беспокойная и непоседливая из всех хозяйских детей.

Когда она заболела воспалением легких, я приложила немало усилий, чтобы доктор прибыл слишком поздно, а после подделала рецепты. Беатрис Эрскин не дожила до семнадцати лет.

– Ой! Простите! Я не хотела! – тут же принялась извиняться девочка, отступив и немного отдышавшись.

Дети графа Рассела были хорошо воспитаны. Несмотря на ребячливость, они оставались вежливыми даже с прислугой и практически в любой ситуации пытались демонстрировать манеры.

На лице девочки проступили удивление и интерес, и она принялась пристально меня разглядывать.

– Не стоит так беспокоиться, – ласково проворковала я, машинально поправив кружево на ее воротнике.

Беатрис всегда оставалась возмутительно равнодушна к собственному внешнему виду.

А я за десять лет службы в доме графа Рассела слишком сильно привыкла изображать заботу и привязанность к воспитанникам, чтобы не попытаться исправить оплошности в ее туалете.

На моем лице засияла такая нежная и проникновенная улыбка, что в первое мгновение Беа замерла, завороженно разглядывая мое лицо.

– А вы… вы наша новая гувернантка? Мисс Ферн? Вы красивей мисс Страуд. И добрее. Я так рада! – затараторила Беатрис и вцепилась в мою руку.

Точно такая, какой я ее помнила. Беа не было свойственно смущаться при незнакомцах, пусть она и не отличалась излишней словоохотливостью.

– Юная леди, что за манеры? – донесся суровый голос, от которого я поневоле вздрогнула. И тут же устыдилась собственной позорной слабости.

Почему вдруг этот нелепый страх?

В моей душе не было ненависти к графу Расселу, хотя он и проявил ко мне поистине невероятную жесткость. Пусть моя душа и была черна, здравый смысл не давал забыть, что все перенесенные горести оказались заслуженны. Ни с кем граф не был суров без причины. А сейчас не имелось поводов обойтись со мной жестоко.

И все равно я боялась этого человека.

Он вышел из тени лестницы, словно воплощение злого рока.

Ричард Эрскин отличался высоким ростом и атлетической фигурой. Учитывая графский титул и вдовство, этот мужчина неизменно вызывал искреннее восхищение дам, которое они вопреки приличиям не пытались скрывать. Черты лица моего нанимателя также отличались правильностью и благородством, а взгляд темных глаз светился умом и язвительной насмешкой.

Но в моей памяти лицо графа Рассела запечатлелось, искаженное чистой яростью. Именно таким он стал, когда узнал о моих злодеяниях.

Колени мелко дрожали, так что реверанс вышел до смешного неуклюжим.

Вперед с любезной улыбкой выступил мистер Эрскин.

– Дорогой брат, это та самая гувернантка, которую сегодня ждали, мисс Ферн. Почему же ты не сказал, что о моих племянниках станет заботиться столь очаровательное создание?

Кому-то другому подобный комплимент показался бы невинной любезностью, но мой слух различил в словах молодого человека шипение приближающейся ядовитой змеи.

Он уже принял решение взять меня «под опеку», направлять заботливой рукой, сделать частью своих хитроумных замыслов.

– Миссис Даутфайр явно преуменьшила в письмах вашу красоту, – сухо констатировал граф. В его голосе я различила досаду. – Надеюсь, внешность не помешает вам добросовестно выполнять свои обязанности, мисс Ферн. Я Ричард Эрскин, хозяин этого дома и ваш наниматель. А непоседа перед вами – моя вторая дочь леди Беатрис Эрскин.

Девочка поймала взгляд отца и присела в реверансе, который вышел куда изящней моего.

– Добро пожаловать, мисс Ферн.

Я не смогла сдержать улыбки. Само очарование.

Глава 2

После знакомства хозяин дома тут же препоручил меня заботам домоправительницы миссис Хемлок, дамы до крайности строгой и чопорной. Ничего в мире она не ценила более порядка и доброй славы. Такой почтенной пожилой леди просто не могла понравиться молоденькая – к тому же хорошенькая – гувернантка.

По дороге к выделенной мне спальне миссис Хемлок сварливым тоном поведала о распорядке дня в поместье и о том, что никогда – никогда! – я не должна беспокоить хозяина по пустякам и ни под каким видом не следует выходить к гостям, если только не вместе с детьми. Особенно если гости – мужчины.

– Впрочем, в этих лохмотьях не следует даже мечтать о том, чтобы вызвать романтическую склонность кого-то из молодых гостей, – не удержалась от саркастичного замечания домоправительница. – Неужели вы не могли подобрать наряда поприличней?

Я опустила очи долу и тихо сказала:

– Но платьев лучше этого у меня нет, мэм. Я бедная сирота и прежде жила, полагаясь лишь на доброту других.

На мгновение показалось, домоправительница посочувствовала мне. Но один миг – и передо мной снова стояло само воплощение суровости.

– И если соберетесь оставить место, уж будьте любезны сообщить заранее. Не как эта мерзавка Страуд! – добавила миссис Хемлок с особенным негодованием.

Тут я самую малость растерялась.

Это было что-то новое. Имя было мне знакомо, речь зашла о моей предшественнице. Но никогда прежде я не интересовалась, как именно она покинула дом графа Рассела. И никому не пришло в голову поведать об этой истории.

Более того, я помнила разговор с миссис Хемлок в прошлой жизни, она даже не упомянула о прежней гувернантке. С другой стороны, я тогда была так смущена и напугана, что не сказала строгой даме ни единого слова…

– Неужели мисс Страуд просто сбежала? – озадаченно спросила я, не веря собственным ушам.

Кто по доброй воле оставит такое место? Тем более настолько скандальным образом?

Граф Рассел проявлял исключительную щедрость к подчиненным и положил мне достойное жалование. Вряд ли мисс Страуд получала меньше. К тому же Рассел-Холл – поистине живописное поместье, обустроенное со всеми возможными удобствами, жить здесь – одно удовольствие.

– Так и есть, милочка, так и есть. Две недели назад эта бессовестная девица просто упорхнула, не обмолвившись и единым словом. С тех пор о ней нет никаких известий. Удивительная безответственность. Даже не все вещи изволила с собой прихватить.

Теперь я по-настоящему заинтересовалась случившимся.

Слабо верилось, что гувернантка настолько легкомысленно отнеслась к собственному имуществу. Да и как она собиралась устроиться на другое место после такой выходки?

– Быть может, мисс Страуд просто нашла себе состоятельного жениха? – осторожно осведомилась я, пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение случившемуся. Признаться, я с некоторых пор не выносила загадок.

Домоправительница с видом крайней брезгливости передернула худыми острыми плечами.

– Об этом я тоже ничего не слыхала.

Непонятно…

Впрочем, спустя несколько минут мне уже стало не до предшественницы.

Оставив пальто и саквояж в собственной спальне, я наскоро умылась, сменила дорожное платье на более подобающий наряд и отправилась в детскую.

Милдред, Родерик и Беатрис уже были там. Младшие дети графа с невероятным старанием возводили домик из кубиков, солнечный свет лился на них через окно, и кудряшки отливали в лучах темной медью. Беа, закусив губу от усердия, тыкала иголкой в натянутую на пяльцы ткань. На вышивание этот процесс походил мало. Рукоделие Беатрис никогда не давалось.

Эдит, старшую, я не увидела, но ей уже сравнялось четырнадцать. В таком возрасте девочки начинают с показательной брезгливостью относиться к игрушкам. Наверняка она засела в библиотеке или отправилась навестить любимого пони в конюшне.

– Добрый день, меня зовут мисс Ферн, – с теплотой обратилась я подопечным. – Теперь я ваша гувернантка.

На меня уставились разом три пары глаз – зеленые Милдред и Беа, и темно-карие Родерика.

– Она и правда красивей мисс Страуд, – с обычной для себя серьезностью возвестил Родерик. Он отличался немногословностью, однако, каждое суждение выносил с уморительной категоричностью.

Милдред старательно закивала, поддерживая брата.

– А вы знаете, куда уехала мисс Страуд? – задала я вопрос, без особой надежды получить ответ.

В конце концов, что могут знать дети? Но попробовать стоило. Иначе любопытство грозило съесть заживо.

Однако внезапно заговорила Милли:

– Но мисс Страуд никуда не уезжала.

Признаться, от такой новости я опешила, но не стала принимать слова девочки всерьез. Милдред только шесть… Она могла даже не до конца осознавать, что случилось с прежней гувернанткой. Нельзя полагаться на столь маленьких детей. Поэтому я обратилась уже кБеа.

– Леди Беатрис, что значит «Мисс Страуд никуда не уезжала»?

Подопечная со вздохом пожала плечами.

– Просто Милли болтает, мисс Ферн. Не слушайте ее. Познакомьтесь, это Милдред, а это Родерик.

Стало немного спокойней.

В самом деле, чего ради переживать из-за фантазий маленького ребенка?

С Эдит я столкнулась лишь во время обеда.

Стол для детей накрывали отдельно от взрослых, и гувернантка делила с подопечными трапезу, заодно следя за порядком. Родерик и Милдред всегда отличались живостью характера и, дай им волю, могли начать кидаться едой прямо за столом.

Вообще, все четверо отпрысков графа Рассела могли изрядно попортить нервы воспитателям.

Нанявшись в этот дом, я не одну ночь провела, рыдая в подушку от бессилия и усталой злости, не имея никакой возможности справиться с юными подопечными. Сейчас прежние истерики казались чем-то совершенно беспричинным. С накопленным опытом я урезонивала детей с полуслова.

– Вы строже мисс Страуд, – проворчал Родерик и напоказ надул губы после моей выволочки и лишения сладкого.

Бунты я подавляла совершенно безжалостно.

Меньше всего проблем доставила старшая, Эдит. Но не приходилось сомневаться, что свое она ещенаверстает. Сложный возраст. А нравом Эдит Эрскин походила больше на своего дядюшку Филиппа. Поэтому и ладила с ним лучше, чем с собственным отцом. А мистер Эрскин, стоит заметить, был совершенно невыносим.

– Зато красивей, – весело ответила я мальчику.

Он шутку не оценил, очевидно, с тоской вспоминая покинувшую их воспитательницу.

Весь день я была безраздельно занята детьми. Несложно оказалось вновь стать частью размеренных будней, к которым я когда-то привыкла настолько, что и не мыслила иной жизни. Родерик и Милдред были еще малы, и обучать их чему-то с полной отдачей я почитала делом бессмысленным. С Эдит и Беатрис мы позанимались географией, немного историей, после чего Беа уселась за мольберт, а Эдит устроилась за фортепиано.

Подумалось, что для этих юных барышень куда лучше подошла бы иная гувернантка, более одаренная, чем восемнадцатилетняя дочь обнищавшего джентри. Старших девочек и вовсе можно было отправить в пансион с хорошей репутацией, где они обзавелись бы светским лоском и полезными знакомствами.

И все же граф предпочел оставить всех четверых детей при себе, как будто не беспокоясь об их образовании должным образом. Заодно приставив к ним не самую опытную девицу. Кажется, касательно умений мисс Страуд не превосходила меня.

Эдит назло фальшивила, то и дело бросая на меня насмешливые взгляды. Выбранной мной пьесой она осталась ужасно недовольна и не стеснялась этого выказывать. А стоило лишь отвориться двери в комнату для занятий, как девочка тут же подорвалась на ноги, громко хлопнув крышкой фортепиано, и с радостным криком «Дядя Филипп!» кинулась на шею явившемуся не ко времени родственнику.

– Дорогая Эдит! Надеюсь, ты смилуешься над этим многострадальным инструментом и моими несчастными ушами! Даже кошачьи концерты не столь мучительны! – со смехом шутливо взмолился мистер Эрскин и украдкой подмигнул мне.

Приходилось признать, что манеры молодого человека отличались той изящной непринужденностью, которая легко очаровывала как юных девиц, так и дам почтенных.

– Я просто немного рассеяна сегодня, дядя, – с показной невинностью отвечала Эдит. – К тому же это все вина мисс Ферн!

Как это было знакомо!

Старшая дочь графа Рассела в отличие от своих сестер и брата всегда переносила меня с великим трудом и ежечасно норовила учинить какую-то пакость.

Мистер Эрскин тут же принялся заступаться за меня, увещевая на все лады вздорную девчонку. Как и в прошлой жизни. Пожалуй, так брат графа и заронил в мою душу первые ростки роковой привязанности. В чужом доме он казался единственным защитником и благодетелем.

Я любезно, но сдержанно поблагодарила молодого человека за теплый прием и отвесила несколько похвал в адрес воспитанников, не забывая с показной робостью улыбаться и трепетать ресницами.

Кажется, мистер Эрскин оказался более чем удовлетворен моей реакцией. Улыбка его была предовольной.

Первый день на службе в новой жизни показался бесконечным и отнял последние силы. Однако, уложив подопечных, я все равно решила удовлетворить собственное нелепое любопытство, а не сразу отправиться спать. Хотелось взглянуть, что же за вещи оставила в Рассел-Холле моя предшественница. Ради этой прихоти я даже рискнула обратиться к домоправительнице.

Та не обрадовалась, что ее потревожили из-за такого пустяка, но все-таки не отказала в просьбе. И даже пожелала составить компанию. Вероятно, любопытство было не только моим пороком.

И вот в кладовой я под присмотром миссис Хемлок перебирала оставшееся после мисс Страуд наследство – аккуратную стопку женского белья, несколько новых лент, пару шляпок, перчатки, шерстяное платье. Все вещи казались новыми. Это был не тот хлам, от которого с охотой избавляются, чтобы путешествовать налегке. К тому же вряд ли гувернантка обросла большим количеством имущества, чтоб эти вещи стали обузой при отъезде.

– Вам не кажется, миссис Хемлок, что тут может быть большая часть вещей той молодой леди? – решила я высказать вслух возникшие подозрения.

Домоправительница хмурилась.

– Никогда прежде не задумывалась об этом, но, быть может, вы правы, мисс Ферн.

Мы с пожилой женщиной обменялись долгими понимающими взглядами. Уже и следа не осталось от уверенности, что прежняя гувернантка графских детей просто пожелала сменить место службы.

Но что тогда случилось?

– Думаю, это следует обсудить с нашим хозяином, – приняла решение миссис Хемлок, поджимая губы. – А вы отправляйтесь спать. О подобных вещах не подобает думать молодым девицам.

Совет показался дельным, и я удалилась к себе, как и настаивала домоправительница.

Стоило только улечься в постель и закрыть глаза, как до слуха донеслось то, что я звала про себя «голосом» Рассел-Холла. В старых домах никогда по-настоящему не бывает тихо, и как только угасаетдневной шум, скрипы и шорохи усиливаются во сто крат.

Я много лет провела в поместье графа Рассела и уже привыкла ко всем этим звукам. Однако, теперь, когда вышла на свет история с мисс Страуд, в голосе дома словно зазвучало что-то зловещее.

Еще и те слова Милдред. Что если прежняя гувернантка действительно никуда не ушла?

Я никогда не отличалась бурной фантазией, но как было не думать о том, что бездыханная девушка могла сейчас находиться в одной из многочисленных комнат Рассел-Холла?

В прошлой жизни мне довелось лишь мимоходомуслышать о мисс Страуд, и я не проявила ни малейшего внимания к ее судьбе. Сейчас же все переменилось.

Но если случилось худшее, то кто стал виновником горестей несчастной девушки? Первым на ум пришел Филипп Эрскин, этот человек в моих глазах воплощал все мыслимые пороки и мог совершить любой грех. Но здравый смысл подсказывал, что как бы ни была велика ненависть, не следует возлагать все вины до единой на одного подозреваемого.

Из-за пустых переживаний утром мое лицо носило отпечаток томной бледности, которая украшает только в юности. К счастью, сейчас мне вновь было лишь восемнадцать, да и гувернантка – существо столь незначительное, что ее здоровье редко вызывает беспокойство окружающих. Дети же и вовсе не сочли мой внешний вид заслуживающим внимания. Зато их интересовали иные вещи. По крайней мере, старшую Эдит весьма обеспокоил некоторый вопрос.

– Надеюсь, вы не думаете, мисс Ферн, что кто-то вроде моего дяди может польститься на ваше лицо? – за завтраком осведомилась она, всеми силами изображая из себя взрослую и суровую даму. Наверняка подражала миссис Хемлок.

Очевидно, вчерашнее заступничество мистера Эрскина не давало девочке покоя.

Эдит Эрскин проявляла для своих лет большую наблюдательность, но ей в силу юности было свойственно делать парадоксальные выводы из подмеченного. Девочка не упустила, какие взгляды ее родственник бросал в мою сторону, но она сочла, что вина тут лежит на мне, а не на нем.

– Кто-то вроде вашего дяди вряд ли сочтет особу моего положения достойной партией, – с полным равнодушием откликнулась я. – Но юным девицам неприлично рассуждать о подобных вещах. Манеры – это важно.

Леди Эдит сверкнула возмущенным взглядом, открыла уже рот для гневной отповеди… и закрыла его. Потому что крыть было нечем.

Прививать манеры юной Эдит оказалось делом практически безнадежным. Будучи дочерью одного из самых богатых и влиятельных людей в стране, эта девочка привыкла, что мало кто осмеливается указывать на оплошности в ее поведении.

Графиня Рассел покинула мир живых три года назад, и Эдит помнила мать, но, вероятно, не ее наставления, если таковые вообще были. В состоятельных семьях жены подчас не уделяют особенного внимания воспитанию собственных детей, перекладывая этот труд на плечи гувернанток и прочих нанятых воспитателей.

Мисс Страуд появилась в Рассел-Холле спустя два года после смерти графини. Она преуспела в обучении детей, но нрав леди Эдит обтесать ей оказалось не под силу. Эта девочка была поистине необузданной.

– Ничего, вы тоже здесь ненадолго, – процедила она со злостью и продолжила есть, в знак протеста водрузив локти на стол.

Что ж, у меня все хуже получалось корить себя за зло, которое я причинила Эдит Эрскин.

– О, моя дорогая, вы еще удивитесь, – с нарочитой лаской в голосе проворковала я.

В конце концов, в прошлой жизни я служила в этом доме несколько лет. И Эдит пережила.

Девочка сверкнула злобным взглядом и смолчала.

После трапезы за мной явился лакей: его светлость пожелал все же побеседовать с новой гувернанткой. Препоручив подопечных заботе одной из горничных, я отправилась в кабинет графа.

В животе ворочался холодный дрожащий ком тревоги.

После того как неведомая сила вернула меня на десять лет назад, казалось, что страх исчез навсегда. Чего можно бояться, ощутив, как ломается твоя шея? Нелепая иллюзия.

Я повторяла про себя как молитву, что ничего еще не произошло, я не совершила ни единого греха, и граф увидит перед собой лишь юную безобидную девицу. Но, кажется, ужас перед этим человеком укоренился в самых костях.

Порог кабинета нанимателя я переступила с чувством, что вхожу во врата чистилища.

– Доброе утро, милорд, – тихо произнесла я, не осмеливаясь поднять на мужчину глаза.

После нескольких мучительных секунд тишины он ответил:

– Присаживайтесь, мисс Ферн. Наш с вами разговор не будет коротким.

Я молча подчинилась указанию хозяина дома и опустилась в глубокое кресло, как в ледяную воду.

– Мне думалось, я навел справки о вас с достаточной тщательностью. Но сейчас понимаю, что было сделано недостаточно.

Чинно сложив руки на коленях, я тихо откликнулась:

– Спрашивайте, что вам угодно, милорд.

У нынешней Корделии Ферн не имелось ни единого пятна на репутации, ни единой позорной тайны за душой.

– Не могу не отметить, что ваши манеры довольно элегантны для провинциальной сироты. И речь чрезвычайно правильная, – обронил словно между прочим граф Рассел. – Кажется, мне писали, что вы жили у родственницы из торгового сословия, а образование получали в приходской школе. Так откуда вдруг подобный лоск?

Будь все проклято… Как только этот несносный человек заметил подобные детали? Сейчас мы встречаемся второй раз в жизни. Значит, за мной постоянно следили, оценивая каждое слово и каждый жест, а я и не заметила.

Разумеется, манеры мисс Ферн в двадцать восемь лет уже приобрели налет светской элегантности. Никакого сравнения с восемнадцатилетней неуклюжей бедняжкой Корделией. Любая бы переменилась, прожив столько времени в доме аристократа. К тому же я сама приложила бездну усилий, чтобы изжить провинциальную неотесанность и не слишком выделяться среди окружения милорда. В конце концов, я метила… в графини Рассел.

– Мои патронессы были дамами светскими, – откликнулась я с приличествующей сдержанностью. – Я же всеми силами брала с них пример.

Мужчина саркастически хмыкнул.

– Можно лишь восхититься таким усердием, мисс Ферн.

Очевидно, такое объяснение не стали принимать за истину.

Ричард Эрскин не собирался верить ни единому моему слову.

– Ваша игра на фортепиано тоже не вызывает ни малейших нареканий. Миссис Хемлок отметила, что вы превзошли даже мисс Страуд. А она не единожды вызывала всеобщее восхищение как прекрасная пианистка, – продолжил граф завуалированный допрос.

Значит, за мной действительно без устали следили с того момента, как я переступила порог дома.

– Меня обучала еще матушка. А после ее смерти я упражнялась сама в память о ней, – обронила я, добавив в голос пару плаксивых нот.

Обычно зрелые мужчины при виде слез юных привлекательных девиц дают слабину. Тут пробуждаются не столько страсти, сколько отеческие чувства. Но, бросив украдкой взгляд на собеседника, я подметила, что его лицо было подобно застывшей каменной маске. Ни намека на сочувствие.

– Когда ваша мать покинула этот мир? – сухим тоном задал очередной вопрос граф.

Чего ради его это заинтересовало?

– Мне тогда сравнялось двенадцать, – тихо отозвалась я, разглядывая носки своих потрепанных туфель.

Когда уже его светлости наскучит пытать меня бессмысленным разговором?

– А батюшка?

Удивление плавно перерастало в раздражение. Тем паче, что говорить о смерти отца я вовсе не желала. Он умер в канаве, куда упал, упившись до беспамятства. И этот факт не прибавит ко мне уважения.

– Спустя два года после матушки отправился к господу и он, – покорно ответила я, не меняя позы.

Граф все не унимался.

– И он оставил вас в бедности?

Не расхохоталась я только чудом. Злой саркастичный смех так и рвался из груди. Даже страх перед нанимателем вдруг схлынул.

– О, что вы, милорд. Он оставил меня в нищете.

Все, что не успел он сам спустить на дешевый виски и продажных девиц, отошло кредиторам. А сама я отошла тетке Бассет с парой платьев и потрепанным плащом. И то и другое пришлось носить едва не до самого отъезда в Рассел-Холл, даже несмотря на то, что одежда давно стала безнадежно мала.

Никакой ремарки от графа Рассела не последовало, хотя в такой ситуации пристало бы выказать сочувствие несчастной сироте. Но мой хозяин не спешил соблюдать приличествующие условности. Возможно, считал меня недостойной усилий.

– Зачем вы взялись расспрашивать о мисс Страуд?

Этот вопрос хлестнул, как кнут, и я поневоле вновь взглянула на собеседника. В лице он совершенно не переменился.

Почему вопрос прозвучал так… будто это намек, что я лезу не в свое дело?

– Мне стало любопытно, что с ней случилось, милорд, – в смущении пробормотала я. – А вам разве не хотелось бы узнать, почему вдруг служившая у вас молодая особа растворилась без следа?

Граф едва заметно пожал плечами. Совершеннейшее воплощение безразличия.

– Молодые девицы – вздорные создания. Особенно когда речь заходит о любви. Было очевидно, что однажды мисс Страуд покинет этот дом, польстившись на посулы кого-то из многочисленных кавалеров.

Возможно, подобная версия и казалась логичной и закономерной для Ричарда Эрскина. Но могло случиться и так, что он просто прикрывает ложью темную историю.

А вдруг именно этот мужчина сыграл роковую роль в судьбе моей предшественницы?

– Мисс Страуд, милорд, наверняка была небогата, как и большинство гувернанток, – поневоле заговорила я тоном, каким рассказывала детям о королях древности. – Бедность приучает к бережливости. А после этой молодой леди осталось множество вещей, слишком ценных для любой женщины. Она просто не могла их бросить.

На одно мгновение брови графа сошлись на переносице.

– Вам не стоит отвлекаться от своих обязанностей ради нелепых сплетен, мисс Ферн. Вы свободны.

За дверь я выскочила куда быстрей, чем следовало.

Глава 3

После обеда распогодилось, и дети отправились на моцион по обширному парку поместья. Разумеется, под моим присмотром и еще и в сопровождении пары горничных.

Несмотря на позднюю осень, которая лишила деревья большей части листвы, парк сохранял радующую взор живописность.

Горничные, обычно занятые бесконечными домашними хлопотами, бросали завистливые взгляды. Их прельщала обманчивая легкость моей задачи.

Я же помнила, как непросто было заботитьсяо четырех сорванцах.Присматривать за всеми разом – дело совершенно невозможное.

Однажды зимой мне удалось так «удачно» не уследить за десятилетней Милдред, что она провалилась под лед на пруду. Юную леди спасли, однако воспаление легких подорвало ее здоровье, и ребенок умер спустя несколько недель.

Филипп Эрскин больше прочих рыдал на похоронах младшей племянницы.

Стоило только мысленно помянуть брата графа Рассела, как он появился передо мной. В пальто по последней моде и цилиндре молодой человек выглядел настоящим денди.

Дети с радостным визгом, от которого зазвенело в ушах, бросились к любимому дядюшке, совершенно перестав слушать всех прочих. Родерик и Милдред вцепились в ноги мистера Эрскина, Беатрис повисла у него на шее. И только Эдит, сознавая свой «почтенный» возраст, в последний момент притормозила и чинно встала рядом с родственником.

Стоило бросить на мистера Эрскина единственный взгляд, в моей груди заклокотала черная злоба.

Как мог он ради наследства погубить эти чистые души, что были всецело ему преданы?

Тем временем мистер Эрскин двинулся ко мне.

– Какая чудесная погода для прогулки, не правда ли, мисс Ферн? – весьмагалантнымтоном произнес молодой человек и протянул мне руку.

Я пару раз хлопнула глазами и старательно сделала вид, что вовсе не поняла подобного жеста. Совершенно неуместного, стоит заметить. В конце концов, гувернантке, что вывела на свежий воздух юных подопечных, не пристало отдавать свое внимание кому-либо, кроме детей.

– Да, такой солнечный день в ноябре – настоящая драгоценность, сэр, – с улыбкой ответила я и взяла за руки Милдред и Родерика. От мистера Эрскина они отлипли с огромной неохотой.

Беа и Эдит же проигнорировали меня и предпочли развлекать себя разговором с дядюшкой. Бедные дурочки были просто очарованы красавцем-родственником. Хотя мне ли корить их за это? Я была лишь немногим старше, когда стала жертвой его чар.

– Надеюсь, вы все тепло одеты, мои дорогие? – с показной заботой осведомился у племянников мистер Эрскин. – Будет дурно, если вы простудитесь перед днем рождения нашей дорогой Эдит, не так ли?

Ах да… Я вспомнила, что старшая дочь графа Рассела появилась на свет двадцатого ноября. И празднование этого события обернулось для меня первым тяжелейшим испытанием в Рассел-Холле.

Обычно мир детей отделен от мира взрослых невидимой, но притом непроницаемой завесой. Гувернантка обитала в мире детей, поэтому мне редко приходилось иметь дело со знатными гостями хозяина дома. Но Эдит Эрскин нынче исполнится пятнадцать, в таком возрасте к юным леди начинают присматриваться женихи, и на праздник старшей графской дочери явятся не только дети.

В моей памяти намертво отпечатались ужас и обреченность после целого дня рядом со светскими леди и джентльменами, которые не упускали случая ненароком указать на деревенские манеры молодой гувернантки. Они делали это довольно изящно и невыносимо унизительно.

К концу вечера я пребывала в полнейшей уверенности, что граф Рассел всенепременно откажет мне в месте, ведь я совершенно опозорилась. И не останется иного выбора, кроме как возвращаться к тетке, потому что в иных местах бедную сироту никто не ждет.

Однако наниматель как будто не обратил внимания на мои промахи. Вот только домоправительница после принялась наставлять на ум, шаг за шагом объясняя, как подобает вести себя в графском доме.

Училась я всегда с необыкновенным усердием.

Пожалуй, можно сказать, что тогда Ричард Эрскин проявил ко мне большую милость, которую оценить я смогла лишь сейчас.

– Мисс Ферн заставила натянуть столько одежды, будто нам предстояла прогулка посреди метели, – проворчала Беатрис, практически повиснув на руке мистера Эрскина. – Она такая ворчливая!

Я лишь улыбнулась и, разумеется, смолчала. В этом я не отличалась от прежней себя: в доме графа мне даже в голову не приходило лишний раз открывать рот, если не обращались напрямую с вопросом.

– Мисс Ферн весьма заботлива и беспокоится о вашем здоровье, – мягко произнес мистер Эрскин и бросил на меня через плечо взгляд, который мог вызвать томление и трепет в любом девичьем сердце.

Но под маской юной особы скрывалась уже совершенно другая женщина, которая отлично знала натуру младшего брата графа Рассела, а заодно растеряла склонность к пустым увлечениям.

– Вы так говорите, дядя, лишь оттого, что она красива, – недовольно бросила Эдит, возмущенно передернув тонкими плечами.

Филипп Эрскин зашелся звонким обаятельным смехом.

– О, моя дорогая племянница. Разве красота юной леди должна умалять прочие ее достоинства? Я уверен, мисс Ферн весьма разумная и заботливая гувернантка, которая прикладывает все усилия, дабы наставить вас на ум, и радеет о вашем благополучии.

Молодой человек не пытался говорить со мною, однако каждое его слово служило определенной цели: прельстить неопытную барышню.

Нельзя было с уверенностью предположить, что прямо сейчас в голове мистера Эрскина уже зреет ужасный план расправиться с собственными племянниками. Но знаки внимания графского брата несомненно исходили из его развратной эгоистичной натуры.

Бросив взгляд на дом, я подметила сухощавую фигуру миссис Хемлок в окне второго этажа. Строгая и осмотрительная леди бдительно следила за хозяйскими детьми. Не укрылось от нее и оживление молодого мистера Эрскина.

Эта женщина работала в Рассел-Холле множество лет, сам граф и его младший брат выросли на ее глазах, и домоправительница смотрела на обоих джентльменов по-матерински. Но она стала мудрой матерью, а вовсе не слепой.

Миссис Хемлок знала подлинную цену Филиппу Эрскину.

Поэтому я не удивилась, когда после прогулки домоправительница пожелала побеседовать со мной с глазу на глаз.

– Вы исключительно привлекательная молодая особа, мисс Ферн. К тому же еще такая юная. Полагаю, в вас живет множество надежд, – начала издалека миссис Хемлок.

Я обратила на собеседницу безмятежный взгляд.

– Вы, несомненно, правы. Граф Рассел так щедр, я надеюсь, что долгая служба принесет мне некоторую сумму, которая позволит достойно жить в будущем, когда дети вырастут и в моих услугах перестанут нуждаться.

Именно таково было мое первейшее намерение.

Да, я страстно желала уничтожить репутацию Филиппа Эрскина и призвать его к ответу за грехи обеих жизней разом. Но во главе угла стояло собственно благополучие – небольшое, такое, на какое может рассчитывать нищая девица.

– Но разве же ваша красота не может принести вам счастье? – продолжала «прощупывать почву» с прежним упорством миссис Хемлок, не удовлетворившись полученным ответом.

Я лишь усмехнулась.

– Красота может принести счастье лишь девице обеспеченной. Я же сирота без единого гроша за душой. Меня красота может лишь погубить, породив опасные иллюзии.

Несколько мгновений миссис Хемлок молчала в задумчивости.

– Вы говорите здраво, мисс Ферн. И это в каком-то смысле успокаивает. Однако юные создания вашего возраста часто забывают о здравости суждений, когда сталкиваются с вниманием молодых привлекательных джентльменов.

Моя улыбка стала немного шире. В каком-то смысле разговор с пожилой леди доставлял огромное удовольствие.

В прошлой жизни я не переносила миссис Хемлок, которая заподозрила неладное довольно быстро и также пыталась наставить на ум юную гувернантку. Но моя влюбленность оказалась настолько сильна, что лишила всяческого ума.

– Миссис Хемлок, прошу вас говорить начистоту. Вас смущают признаки внимания со стороны мистера Эрскина? – задала я вопрос напрямик безо всякого стеснения.

Кажется, эти слова озадачили домоправительницу графа Рассела.

– То есть вы заметили признаки его склонности? – встревожилась она.

Я не сдержала тихого смеха.

Как можно было относиться дурно к этой во всех отношениях заботливой даме? Заподозрив неладное, первым делом она отправилась не к хозяину с советом избавиться от новой гувернантки. О нет, домоправительница оказалась настолько милосердна и добросердечна, что пожелала сперва предупредить меня.

За суровым ликом достопочтенной леди скрывалось искреннее и доброе сердце.

– Разумеется, миссис Хемлок. Но разве не очевидно, что молодой мистер Эрскин не предложит мне ничего, кроме недостойной связи? Уж поверьте, я не обманываюсь на его счет.

Услышав подобный ответ, домоправительница, пусть и не полностью успокоенная, отпустила меня готовиться к обеду. О дне рождения Эдит Эрскин миссис Хемлок даже не обмолвилась. Значит, никто не ожидает, что я стану помогать с подготовкой к празднику.

И этому можно было лишь порадоваться.

Следующие несколько дней в Рассел-Холле пронеслись в сплошной круговерти, когда не удавалось найти и единой минуты, чтобы перевести дух.

Граф положил мне достойное жалование, однако мои юные подопечные отличались такими живыми характерами… что стоило бы доплатить сверху. Больше всего досаждала Эдит, которая, кажется, недолюбливала меня сильней прежнего.

За пару дней до праздника миссис Хемлок осведомилась о том, есть ли у меня одежда, в которой можно показаться гостям. А убедившись, что мой гардероб возмутительно скуден, отправила в ближайший городок, велев купить подходящий наряд в местном магазине готового платья. Для этого мне даже вручили деньги, которые я с благодарностью приняла.

Никто не сказал, что эта сумма будет вычтена из моего жалования. И мне не пришло в голову упоминать о такой малости. Если хозяин пожелал проявить щедрость, то грех ему мешать.

Со мной отправилась старшая горничная мисс Картер, которой вменялось в обязанности дать ценные советы в магазине. Ее помощь в действительности не требовалась, но я с благодарностью согласилась воспользоваться услугами этой женщины.

Мисс Картер сравнялось что-то около тридцати лет, она была женщиной посредственной внешности, но энергичной, в меру словоохотливой и обладала манерами, которые могли бы сделать честь и родовитой леди. Последнее не вызывало удивления, все-таки старшая горничная в графском доме занимала высокое положение, которому приходилось соответствовать.

Пусть мне бы и хотелось самой выбрать наряды, но, памятуя о том, что теперь вновь являюсь молоденькой и неопытной девицей, я прикусила язык и позволила распоряжаться мисс Картер.

Ее выбор нисколько не разочаровал: каждое платье было скромным, но с претензией на элегантность и удивительно мне шло. Также мисс Картер не позабыла и обо всех тех мелочах, на которых зиждется женский гардероб.

Покинув магазин готового платья, на улице мы столкнулись с молодым человеком приятной наружности, темноглазым и темноволосым, которого я узнала с первого взгляда и едва не поздоровалась с ним по давней привычке. Это оказалось бы досадной ошибкой, ведь в этой жизни мы были еще не представлены друг другу.

– Добрый день, мистер Эванс, – сердечно поприветствовала джентльмена мисс Картер. – Мисс Ферн, это священник нашего прихода, мистер Дэрек Эванс. Мистер Эванс, это мисс Ферн, новая гувернантка в доме графа Рассела.

Взгляд викария никак не оставлял моего лица. И во взоре преподобного все явственней проступал восторг от встречи.

После обмена любезностями по случаю знакомства мы распрощались и поспешили по своим делам.

Мистер Эванс был молодым человеком, обласканным многими местными вельможами. И вот удивительное дело – эти милости были исключительно заслуженными. Молодой священник окончил университет и, что случается не так часто, покинул его не только с дипломом, но и со знаниями, которые отточили ум. Манеры мистера Эванса отличались живостью, которая никогда не переходила в развязность, и элегантностью в той степени, которая подходила лицу духовного звания.

Это был тот самый добрый пастырь, который пробуждает в прихожанах лучшее мудрым словом и личным примером.

Спустя два года после того, как я поступила в дом графа, мистер Эванс не без робости начал за мной ухаживать. И со всех сторон зазвучали голоса, наперебой твердившие, какая же он прекрасная партия.

На свою беду я была до глупости влюблена в мистера Эрскина. И он всеми силами поощрял мое нелепое чувство. Так что ни единого шанса стать женой викария у меня не осталось.

По возвращении в поместье мы с мисс Картер дали полный отчет домоправительнице, которая не упустила возможности лишний раз напомнить мне о том, что стоит вовсе выбросить мысли о мужчинах из головы, отдав все силы воспитанию детей. Я же с горячностью заверила миссис Хемлок, что намерена следовать ее советам.

Расстались мы в тот вечер полностью довольные друг другом.

День рождения леди Эдит Эрскин праздновали со всей возможной пышностью. И, кажется, вся знать королевства сражалась за приглашения.

Особенные старания, как доносили слухи, прилагали матери молодых неженатых джентльменов. В свои пятнадцать Эдит еще была сущим ребенком и не задумывалась о вступлении в брак, однако для света уже казалась законной добычей потенциальных женихов.

Впрочем, старшая из моих подопечных вовсе не тяготилась мужским вниманием. Напротив, она пребывала в восторге и с жадностью ловила все комплименты, даже и самые пустые. По натуре Эдит Эрскин была легкомысленной кокеткой.

Перед самым праздником граф Эрскин вновь снизошел до разговора со мной и отдельно указал, чтобы мое внимание целиком досталось Эдит. Мой хозяин не верил в благородство молодых людей и не хотел рисковать.

Так что в день празднования я бесшумной тенью скользила за Эдит Эрскин по украшенному залу, оставив младших детей на попечение горничных. Повсюду стояли цветочные композиции: белые и розовые розы в обрамлении плюща, мирта и папоротника. Неслыханная роскошь для ноября, но в графских оранжереях можно было сыскать и что-то экзотичней роз.

За день до празднества магически одаренная прислуга со старанием занималась иллюминацией гостиной, а заодно фонтанчиками с пуншем, шампанским и шоколадом. Заклятия для подобных милых развлечений были несложными, так что для украшения дома привлекли даже меня. В итоге поместье обратилось в дивный цветущий сад.

Стоит заметить, что на этот раз мой внешний вид и манеры не вызвали у знатной публики ни единого нарекания.

Молодая гувернантка в строгом зеленом платье из тонкой шерстяной материи, застегнутом на все пуговицы, производила на гостей правильное впечатление. Волосы я собрала в простой пучок, из которого не выбился ни один темный локон. Такая прическа не оставляла ни единого намека на легкомыслие или кокетство.

Ко всему прочему, мисс Картер выбрала для меня исключительно верную одежду, которая соответствовала моему статусу в доме графа, но притом все-таки не умаляла природной красоты. Оставалось лишь оттенить наряд скромностью и должными манерами.

Конечно же, первым, кто бросился поздравлять леди Эдит, оказался любящий дядюшка Филипп Эрскин. Он с родственной теплотой обнял, поцеловал в румяные щеки юную племянницу и вручил ей пакет, перевязанный пышным бантом. Не вняв моим советам о приличиях, подопечная без промедления разорвала обертку.

Оказалось, мистер Эрскин подарил племяннице жемчужное ожерелье, за цену которого я могла бы прожить в довольстве несколько лет. Каждая жемчужина была крупной. Подарок не совсем уместный для юной девочки. И слишком дорогой, учитывая, сколько Филипп Эрскин спускал на скачки и доступных девиц.

Однако Эдит пришла в чистейший восторг. Ее счастливый вопль разнесся по залу чаячьим криком, заставив поморщиться и меня, и ее отца, что вел беседу с гостями неподалеку.

Выполнив родственный долг, брат графа Рассела обратил лукавый взгляд уже на меня.

– Вы на диво хороши сегодня, мисс Ферн, – произнес он, чуть понизив голос.

Не поднимая взгляда, я ответила:

– Благодарю вас, сэр.

Между тем юная именинница уже бросилась к прочим гостям, напрочь забыв о манерах. Я же с долей облегчения последовала за нею со слабой надеждой умалить ту сумятицу, которую несомненно устроит Эдит.

Краем глаза я подметила, что мистер Эрскин двинулся ко мне и как будто даже собирался продолжить разговор. Этот порыв молодого джентльмена я со злорадством проигнорировала.

Эдит сновала между гостями юркой белкой, демонстрируя не столько манеры, сколько избалованность любимой дочери богатого отца. Несколько раз я просто наступала на подол девочки, осознав, что иным способом остановить ее невозможно.

Мисс Эрскин каждый раз в сердцах сетовала на мою неуклюжесть, но ссориться на глазах стольких гостей все-таки посчитала невозможным делом. Я же так и продолжила упорно следовать за девочкой, не забывая приказов ее отца.

– Каждая ваша гувернантка привлекательней предыдущей, – пошутила одна из многочисленных подруг Эдит Эрскин, девица лет семнадцати на вид. – Но все же куда подевалась мисс Страуд? Быть может, вам пришла весть о ее замужестве? Или иная не столь счастливая новость?

При упоминании моей предшественницы Эдит помрачнела и поспешила прочь, воспользовавшись первым пришедшим на ум предлогом. Говорить о пропавшей гувернантке воспитаннице было неприятно.

– Ну же, спрашивайте, – грубо бросила через плечо Эдит, очевидно обращаясь ко мне. – Всем в доме известно, что вы разнюхиваете, что случилось с мисс Страуд.

Пожав плечами, я с обычным спокойствием отозвалась:

– Чего ради? Очевидно же, что вы не имеете ни малейшего представления, что с ней стряслось.

Девочка лишь досадливо сверкнула глазами.

Глава 4

За весь вечер мне не раз приходилось слышать о мисс Страуд, причем подчас о ней говорили довольно возмутительные вещи, особенно если беседовали мужчины. Эта молодая особа проявляла достаточно смелости, чтобы любезничать с джентльменами, очевидно, рассчитывая заручиться их романтической склонностью и переменить собственную судьбу. Один раз даже обмолвились, что мисс Страуд обращала взгляд на самого графа Рассела. Однако запару месяцев до пропажи молодая кокетка будто присмирела.

И как только граф закрывал глаза на такое поведение гувернантки собственных детей? Если только она не добилась некоторой благосклонности своего хозяина…

Впрочем, нет. Быть не может.

Граф Рассел жил настоящим аскетом после смерти супруги. Возможно, ему просто было наплевать на выходки мисс Страуд?

На празднестве хозяин дома держался поодаль, явно пытаясь избежать излишнего внимания. Но нестарый еще вдовец с колоссальным состоянием манил незамужних девиц и их деятельных матерей как яркое пламя – мотыльков.

Посреди накатывавшихся волн прелестных барышень Ричард Эрскин стоял как незыблемый утес. Кажется, единственными особами женского пола, которые волновали графа, оставались его собственные дочери. В особенности Эдит, которая временами подскакивала к отцу, чтобы с важностью подержать его за руку, изображая хозяйку дома.

Я успела познать порочную природу мужчин и понимала, что за внешней благопристойностью подчас кроется похотливый зверь, готовый в любой момент вырваться наружу. Но граф Рассел, кажется, всегда блюл добродетель строже старой девы. Совершенно ненормально. Джентльмену его положения действительно следовало задуматься о новом браке.

– Вы так задумчиво глядите на моего брата, – произнес практически мне в самое ухо Филипп Эрскин.

Этот несносный человек подкрался тихо, как лис. От неожиданности я едва не вздрогнула. Сохранить самообладание удалось лишь в последний момент.

– Вы считаете его привлекательным? – продолжал молодой джентльмен.

Вопрос показался просто вопиюще непристойным.

– Его светлость – достойный джентльмен и любящий отец, – равнодушно откликнулась я и аккуратно отступила на шаг от нежеланного собеседника.

Филипп Эрскин тихо рассмеялся. Я беспрестанно ощущала его взгляд на собственной коже.

– О, вы о нем весьма лестного мнения, – не пожелал оставить меня в покое брат графа.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

За обычной для молодого человека галантной любезностью проступала его подлинная развратная натура.

– Разумеется, сэр. Ваш брат – мой благодетель и лучший хозяин, какого можно пожелать.

В этот момент к нашей неловкой обременительной беседе присоединился человек, которого я, пожалуй, желала видеть лишь немногим больше, чем мистера Эрскина. Баронет Эдвин Синклер, что приехал рано утром в день празднества.

Родной брат покойной графини Рассел.

Человеком баронет был крайне неприятным, и в прошлой жизни граф не так уж часто приглашал шурина в дом, будто не желая выставлять напоказ их связь.

Надо сказать, в прошлой жизни Синклер и сам не рвался навещать родственников. Даже приняв приглашение зятя, он редко задерживался в Рассел-Холле дольше одного дня. Удивительным было то, что при встрече милорд и баронет держались любезно и даже с долей сердечности и приязни.

Пожалуй, брат графини был хорош собой – высок, строен и с правильными чертами лица, которое наводило на мысли о хищных птицах. Волосы цвета темной меди неизменно были пострижены на модный манер, что вызывало в дамах исключительно одобрение. Но эту привлекательную внешность, словно тонкая кисея, завесило пьянство. Оно согнуло его плечи, превратило манеры в нелепые ужимки, да и отекшее лицо сложно считать приятным для глаз.

– О чем же вы беседуете с этой юной прелестницей? – осведомился баронет Синклер и разразился пьяным смехом, который мгновенно привлек всеобщее внимание. Очевидно, в вине брат покойной графини себе не отказывал.

Я потупилась и начала медленно отступать, не желая проверять, на что сподвигнет шурина графа Рассела выпитое.

– О, мисс Ферн лишь высказывала свои восторги по поводу моего брата, – немного понизив голос, ответил мистер Эрскин с заговорщицким видом. И его слова также прозвучали неуместно громко.

Пожалуй, было наивно рассчитывать, что на этот раз день рождения Эдит пройдет благополучно. Теперь, казалось, все взоры обратились ко мне.

Свет суров к женщинам, куда суровей, чем к мужчинам. Любая, пусть даже самая крохотная тень на репутации, может полностью разрушить жизнь молодой девицы. Но это мало беспокоило брата покойной графини.

Баронет вновь зашелся хохотом.

– О, мисс Ферн, последнюю девицу, которая бурно восторгалась графом Расселом, нигде не могут сыскать! – сообщил он мне, кажется, громче прежнего.

Я сделала короткий реверанс и, не проронив ни единого слова, удалилась, намереваясь найти укрытие от чужого неуместного любопытства. Но прятаться я могла только за леди Эдит Эрскин. Которая не оставляла отца.

По здравому размышлению следовало бы скрыться в ином месте, но была опасность, что тогда мистер Эрскин и баронет Синклер последуют за мной и опять навяжут неуместную беседу.

О том, чтобы на равных вести разговор с хозяином и его гостями, не могло быть и речи. Так что я заняла место у окна – там, где видела графа и мою подопечную, а они видели меня саму.

И только оказавшись в отдалении от неприятной компании, я позволила себе поразмыслить над словами Эдвина Синклера.

Слухи о недостойном поведении мисс Страуд уже не раз доходили до меня, однако впервые кто-то обмолвился, что она пыталась завладеть вниманием самого графа Рассела. Более того, намек баронета имел зловещий смысл.

Разумеется, в этом недостойном мужчине говорило вино. Однако далеко не всегда хмельные речи лживы.

Граф Рассел отыскал меня взглядом. Речи его шурина явственно слышал весь зал, значит, и хозяин дома – тоже. Глаза джентльмена напоминали темное старинное зеркало: в них я могла разглядеть лишь одну себя, но не мысли и переживания самого графа.

Не выходило понять, был ли действительно мой хозяин повинен в исчезновении гувернантки.

Вечер прошел донельзя утомительно. И я малодушно порадовалась, что настоящие неприятности доставил лишь баронет Синклер, который незаметно исчез из зала после того, как не удалось связать меня беседой. Впрочем, служанки проговорились, что сэр Эдвин пожелал задержаться у родственников, и ему не отказали. Поистине неприятный сюрприз.

Странно, что этот человек вообще появился в поместье. В прошлой жизни он не приезжал на праздник племянницы.

Уходя ко сну, я мимоходом обмолвилась горничной, принесшей мне горячую воду для умывания, что в комнате не осталось никаких следов моей несчастной предшественницы.

Отведенная мне спальня была не единожды изучена вплоть до последней половицы. Еще в первые дни в Рассел-Холле я отчаянно пыталась сыскать хоть что-то оставшееся от пропавшей девушки. Но безрезультатно.

Молоденькая горничная с недоумением пояснила, что мисс Страуд в этой комнате никогда не жила. А после заговорщицким шепотом поведала, что прежде и детские, и спальня гувернантки располагались в западном крыле дома, которое раньше целиком занимала покойная графиня. Лишь после исчезновения мисс Страуд графу пришло в голову переселить детей в восточное крыло.

Любопытство снова принялось терзать меня, а следом за ним пришла и тревога. В этот вечер я долго не могла заснуть.

Утром в детской пришлось перебарывать необыкновенно сильную рассеянность, которую породили беспокойная ночь и неприятное озарение, пришедшее с рассветом.

В прошлой своей жизни я не только не уделила должного внимания судьбе прежней гувернантки, но также мало что знала о графине Рассел.

Казалось бы, чего ради занимать себя мыслями о покойнице, покинувшей бренный мир три года назад? К тому же все внимание и воображение тогда занимали ухаживания молодого мистера Эрскина.

И вот обмолвка о том, где прежде жили дети и воспитательница, заставилатерзатьсямногими вопросами. К тому же западное крыло нынче стояло закрытым и запустелым. В этом как будто ничего не переменилось по сравнению с моим прежним опытом.

Раньше меня вовсе не удивляло, что часть комнат в доме пустует. В этом, если вдуматься, не было ничего необычного. Граф был богат, но и рачителен. Он не имел привычки часто принимать гостей, держал прислуги ровно столько, сколько требовалось для удобства. Было просто невозможно использовать огромный Рассел-Холл целиком. К тому же топить все комнаты слишком затратно. Если бы не время переезда графских отпрысков и странное совпадение этого события с пропажей мисс Страуд, удивляться было бы нечему.

За день удалось исподволь вызнать, что западное крыло дома не заперто и нет прямых хозяйских указаний, запрещающих туда заходить. Однако прислуга не спешила без дела заглядывать в те комнаты и будто даже избегала западного крыла.

Дети тоже не рвались в пустующую часть дома. В них не было страха, только полное равнодушие, которое не поколебало даже упоминание о матери.

От меня не укрылось то, что подопечные остались совершенно безразличны, когда речь заходила о графине. Не приходилось удивляться, что упоминание покойной не трогало младших, Родерика и Милдред: они были слишком малы, когда графиня покинула этот мир, и могли просто позабыть мать. Но Беатрис и Эдит вели себя совершенно так же.

Во время занятия по домоводству я взялась обучать старших воспитанниц простеньким заклятиям, призванным помочь уложить волосы и поправить замявшуюся одежду.

Как и у большинства представителей родовитых фамилий, у девочек было слишком много магических сил, и такая тонкая работа давалась им с трудом. К немалой досаде графских дочерей, которые довольно быстро принялись на два голоса жаловаться на мою строгость и скуку.

– Неужели матушка не обучала вас этим трюкам? – с показной растерянностью поинтересовалась я у Эдит и Беа.

Старшая подопечная недовольно поджала губы и смолчала. Зато Беатрис с легким недоумением пояснила:

– Матушка была светской леди. У нее всегда имелось слишком много дел, чтобы учить нас чему-то. Для этого же есть гувернантки.

Девочка говорила без тени любви к покойной родительнице. Можно было заподозрить Беа в холодности и эгоизме, но к отцу она испытывала самую горячую и искреннюю любовь. Значит, в отсутствии привязанности к матери, скорее, виновата сама графиня, а не дурной характер детей.

Интуиция пыталась на что-то намекать, однако ее голос был слишком неразборчив, и не удалось разобрать ни единого слова.

Спустя пару дней желание посетить западное крыло и осмотреть комнату мисс Страуд становилось все сильней, но я не смела просто так разгуливать по дому. В конце концов, граф Рассел уже выказывал недовольство из-за моего неуместного любопытства.

Опыт прожитой единожды жизни давал мне многие знания, но не принес ни одного лишнего шиллинга. Нельзя было терять такое доходное место, тем более нельзя было допускать, чтобы меня уволили со скандалом из-за одной только пронырливости.

Но однажды вечером подвернулся подходящий случай наведаться в заброшенное крыло.

Я разговорилась с мисс Картер, которая как раз собиралась навести порядок в комнатах графини. Оказалось, в покои хозяйки дома дозволялось заходить немногим. Лишь раз в неделю миссис Хемлок доверяла старшей горничной ключи от комнат миледи, и мисс Картер – и только она – отправлялась в святая святых.

За прошедшие недели мы со старшей горничной успели стать добрыми приятельницами и находили огромное удовольствие в обществе друг друга. К тому же разговор с мисс Картер в этот раз тек невероятно живо, и моей приятельнице не хотелось его прерывать.

Так что я вовремя ввернула, что могла бы составить ей компанию во время уборки, а также в меру сил помочь. Немного поколебавшись, мисс Картер согласилась.

– Только, дорогая мисс Ферн, не переставляйте там ничего. А лучше и вовсе не трогайте руками ни одной вещи. В доме заведено, что в покоях графини все стоит на строго определенном месте, и тот порядок не нарушает даже сам хозяин.

Без колебаний я пообещала выполнять каждое указание моей доброй приятельницы.

Я с некоторой долей наивности предполагала, что запустение в западном крыле будет граничить с заброшенностью. Однако вокруг царил идеальный порядок, и лишь оглушающая тишина, которую нарушал только звук наших с горничной шагов, говорила, что это крыло не используют.

По дороге в комнаты графини я расспрашивала мисс Картер о покойной хозяйке. Старшая горничная приняла мое любопытство как должное.

Вообще, молоденьким девицам прощают подобный порок и даже не пеняют на него слишком сильно. Один лишь граф отчитал меня за вопросы о мисс Страуд, прочие восприняли их как глупость, свойственную юности.

– Графиня была необычайно хороша собой. Просто сказочная красавица. На каждом балу кавалеры, кажется, готовы были драться на дуэли за танец с нею, – охотно началарассказ мисс Картер. – Жаль, что все портреты миледи нынче убраны и хранятся только в западном крыле. Иначе мы бы могли полюбоваться ее необыкновенной красотой.

Тут я с недоумением осознала, что и в самом деле ни единого портрета графини не висит на виду.

– Она, знаете ли, из рода старого, однако не великой знатности и не великого богатства. Ее отец был всего лишь баронетом. Нынешний баронет Синклер – родной брат миледи. Приданое за мисс Синклер давали скромное, и нашему хозяину она была как будто не ровня. Но граф влюбился без памяти и женился, хотя за него прежде прочили другую невесту. В свете брак нашего хозяина и мисс Синклер не приветствовали… Но кто может указывать милорду?

Тут же перед глазами встал мой наниматель – всегда более походивший на каменную статую, чем на живого человека. И этот джентльмен из-за вспыхнувшей страсти заключил брак с неподходящей девушкой? Из-за одной только ее необыкновенной красоты?

Но если вдуматься, граф Рассел женился совсем молодым человеком, ему было не более двадцати лет. Весьма подходящий возраст, чтобы потерять голову от любви к юной прелестнице.

– Пожалуй, что только король, – тихо отозвалась я, побуждая горничную продолжать рассказ.

И мисс Картер не разочаровала. Понизив голос, она заговорила вновь:

– Впрочем, разговоры быстро смолкли. В конце концов, графиня была не только красива, но также умна, элегантна. К тому же миледи неизменно держала себя с необыкновенным достоинством. Думается, если бы баронет Синклер, ее братец, перестал появляться в свете, о происхождении миледи вовсе быпозабыли. Не минуло и месяца со дня свадьбы, как графиню уже признали самой очаровательной особой в стране. Приглашения посыпались со всех сторон!

Мы как раз дошли до нужной двери. Мисс Картер порылась в карманах платья и достала ключ, которым и отперла покои графини. Замок щелкнул, и старшая горничная толкнула резную дверь. Та отворилась с еле различимым скрипом.

Переступив порог, я сперва опешила, напоровшись на бесчисленные взгляды портретов, которые заполнили стены будуара едва не целиком.

Не меньше десяти полотен с изображением одной и той же темноволосой зеленоглазой женщины предстали передо мной – разные возрасты, разная одежда, но лицо одно. И каждая картина отличалась невероятным искусством, а модель зачаровывала красотой.

Лицо покойной графини с первого взгляда поражало удивительной соразмерностью: высокие острые скулы окрашены легким румянцем здоровья, изящный прямой нос с тонко вырезанными ноздрями, казалось, трепетал, губы были тонки, но такого красивого рисунка, что ни капли не портили общей картины, а длинные ресницы оттеняли изумрудные глаза. Если бы не холодный колкий взгляд, я бы могла подумать, что передо мной портреты Эдит Эрскин, настолько полным было сходство.

Брат графини, баронет Синклер, также оказалсячрезвычайно похож на сестру: даже несмотря на то, что волосы его отливали темной медью, а не шоколадом, а подбородок был куда крупней. Одна и та же кровь – тут и сомневаться не приходилось.

Поразглядывав картины еще пару минут, с изрядной долей тщеславия я осознала, что графине не удалось бы затмить меня даже в расцвете юности. Ко всему прочему эта женщина уже давно умерла.

– Удивительная красота, – с удрученным вздохом произнесла мисс Картер, заметив мой интерес. – Какая потеря для нашего бедного хозяина.

Я из вежливости покивала, хотя презрительно изогнутые губы женщины с портретов не давали ни единой возможности обмануться относительно ее характера. Не приходилось рассчитывать на счастливый брак с такой супругой.

Миновав будуар, мы вошли в спальню, обставленную с довлеющей роскошью. Портретов и здесь имелось в избытке. Но даже не из-за них я растерялась.

Покои графини выглядели точно так, как если бы их хозяйка лишь отлучилась на время и могла в любую минуту вернуться. Даже самый взыскательный взгляд не смог бы заметить вокруг ни единой пылинки, а в воздухе стелился аромат дорогих духов, лаванды и дамского мыла.

– Вероятно, граф все еще горюет, – озадаченно произнесла я, не сумев скрыть недоумение.

Моя спутница поспешно закивала.

– Все так и есть.

Иначе бы зачем так печься о том, чтобы присутствие мертвой не покидало дома?

Но вот что странно: пусть мой хозяин предпочитал одеваться исключительно строго, никто бы не заподозрил, что ондо сих пор носит траур. Также в доме не велось разговоров о покойной и не проводилось поминальных служб. Так было в моей прошлой жизни, но и сейчас ничего не переменилось.

Быть может, скорбь милорда настолько тиха, что он хранит ее в душе, тая от домочадцев? Сложно судить о человеческих чувствах, особенно когда речь заходит о столь скрытной натуре, как граф Ричард Рассел.

В меру сил я помогала мисс Картер убираться, хотя добрая моя приятельница и пробовала для порядка ворчать, напоминая, что положение гувернантки в доме много выше положения прислуги.

В ответ же я только смеялась и твердила, что никогда не боялась испачкать руки и до благородной барышни мне далеко.

В конце концов, мисс Картер совершенно успокоилась, и мы в четыре руки быстро управились с уборкой.

Все время, что мы провели в покоях графини Рассел, меня преследовало странное тревожное чувство, коему не удавалось найти подходящего названия. Когда с делами было, наконец, покончено, мы с приятельницей покинули покои миледи, и мисс Картер с необыкновенной тщательностью заперла дверь.

Оказавшись в коридоре, я испытала небывалое доселе облегчение. Казалось, будто с груди сняли тяжелый камень, который мешал дышать.

– Как же душно было в комнатах миледи, – пожаловалась я на собственное внезапное недомогание. – Не стоит ли там почаще проветривать?

На лице старшей горничной отразилось искреннее недоумение.

– Душно? Ничего такого, признаться, я вовсе не заметила, – произнесла она. – Быть может, вам нездоровится, мисс Ферн? Не стоит ли послать за доктором Мартинсом?

От подобной услуги я решительно отказалась. Мое здоровье, как и всегда, было прекрасным.

– Но можно ли взглянуть на комнату мисс Страуд? – осторожно осведомилась я.

Мой заговорщицкий шепот заставил мисс Картер на мгновение нахмуриться. Но в итоге ее собственное любопытство стало мне подспорьем, и мы едва не на цыпочках направились к спальне пропавшей гувернантки.

Глава 5

– Но, прошу вас, не рассказывайте ни единой душе о нашей авантюре, – по дороге шепотом увещевала мисс Картер. – Граф не выносит, когда прислуга проявляет пустое любопытство. Да и история с мисс Страуд… она совершенно неприличная.

Я с легкой душой дала приятельнице все обещания, какие она желала услышать. Не в моих интересах было рассказывать о визите в западное крыло.

Спальня гувернантки располагалась недалеко от покоев графини и, в отличие от комнат миледи, оказалась незаперта. Внутри пахло пылью и запустением, постельное белье и портьеры были сняты, мебель укрывали тканевые чехлы.

Я ожидала снова испытать необъяснимую тревогу, однако в комнате моей предшественницы ничего не вызывало волнения. Казалось, в спальне мисс Страуд не осталось и следа прежней хозяйки, но обычная моя дотошность не позволила опустить руки, и под недоуменным взглядом спутницы я принялась искать тайники.

Здравый смысл подсказывал, что все мои усилия могут не принести результата. В конце концов, откуда взяться тайникам в спальне гувернантки? Но не в моих правилах было сдаваться, даже если казалось, будто победа невозможна.

С необычайной дотошностью я простукивала панели на стенах, заглядывала в тумбочку и комод, выдвигала каждый ящик, проверяя, не прикреплено ли что-то к дну, и в итоге добралась до половиц.

– Полноте, мисс Ферн, – пыталась вразумить меня приятельница, пребывавшая в совершенной растерянности. – Тут ничего нет. К чему тратить столько времени?

Стоило лишь подумать о том, чтобы смириться с проигрышем и последовать совету мисс Картер, как одна половица поддалась и отошла, являя небольшое углубление, где лежал дневник в потертой обложке и несколько писем, перевязанных грубой бечевкой.

– О боже! – поразилась такой внезапной удаче старшая горничная. Походило на то, что на подобное мисс Картер вовсе не надеялась.

Поспешно приложив палец к губам, я дала ей понять, что стоит умерить восторги. С едва слышимым оханьем мисс Картер зажала рот руками.

Я же подхватила добычу и обратилась к спутнице:

– Об этой находке следует молчать. Если о ней прознают, нам обеим могут отказать от места.

Приятельница сочла мои слова разумными, и мы дали друг другу клятвенное обещание не рассказывать ни единой живой душе о дневнике и письмах.

– Но если там сыщется то, что прольет свет на судьбу мисс Страуд? – спросила в итоге старшая горничная. – Не стоит ли сообщить в полицию?

Я покачала головой.

– Если что-то подобное в дневнике будет, я сама расскажу обо всем полиции. И графу. Пока же не стоит тревожиться попусту.

Одно стало для меня совершенно ясно: мисс Страуд не покинула по собственной воле Рассел-Холл. Можно было измыслить причину бросить совсем еще новые платья, но дневник гувернантка не могла оставить ни под каким видом.

Эти размышления я оставила при себе, не желая приводить мисс Картер в еще большее смятение.

Западное крыло мы покинули крадучись, словно две воровки.

В ту же ночь я плотно закрыла шторы, заперла дверь на замок и зажгла магический светильник, намереваясь как следует изучить прошлое мисс Страуд.

Почерк гувернантки отличался изяществом и неким кокетством. Завитки и петли она плела как кружево. Жаль только, что мыслипредшественницы сильно разнились с красотой строк, выходивших из-под еепера.

По здравому размышлению я сочла мисс Сабину Страуд пустой и тщеславной девицей. Она не демонстрировала глубоких суждений, и все ее интересы сводились к нарядам и кавалерам. Этим двум темам была посвящена большая часть дневника.

Молодая гувернантка обращала свои взоры на мужчин с удивительной смелостью и виделавозможного будущего супруга даже в самом графе, тут баронет Синклер не обманул. Об интересе к мистеру Эрскину и говорить не приходилось. Казалось, эта девушка могла накинуться на любого холостого состоятельного мужчину.

– Какая удивительная самонадеянность, мисс Страуд, – усмехнулась я, переворачивая очередную исписанную страницу.

И тут в дверь тихо постучали.

Не так давно по Рассел-Холлу разнесся звон часов, возвестивший о двух после полуночи. Неподходящее для визитов время.

Я замерла и покосилась на дверь, ожидая услышать оклик.

Но нет, мертвенная тишина глубокой ночи – и только.

Стук повторился.

Не дождавшись ответа, нетерпеливый визитер дернул ручку двери раз, затем другой. Но я заперлась надежно.

По телу прокатилась волна озноба.

Кто мог явиться в неурочный час? И почему молчит?

О чтении не могло быть и речи. О том, чтобы выглянуть в коридор – тем паче. Я могла лишь смотреть на дверь и молиться.

Стук повторялся каждые четверть часа едва не до шести утра, когда дом начал оживать, и прислуга занялась каждодневными делами. После того, как визитер ушел, я позволила себе забыться сном на час, который казался жалкой подачкой после бессонной ночи. Потом поднялась с постели, привела себя парой несложных заклинаний в порядок и отправилась к детям.

Закрывая за собой дверь спальни, я заметила темное пятно на еще недавно безукоризненном дереве. Будто гниль или плесень проступила.

Коснуться этой отметины у меня не хватило решимости. И даже смотреть на нее было гадко.

Детские располагались недалеко от моей комнаты, так что за завтраком мне пришло в голову расспросить подопечных, не слышали ли они чего-то странного ночью. Все четверо ответили безо всяких колебаний, что спали крепко и ничего их не тревожило.

– Неужели вам что-то померещилось? – поинтересовалась Эдит с таким ехидством, что в моей душе зародилось подозрение в ее причастности.

Но для подобной каверзы девочка выглядела слишком свежей и цветущей. Не приходилось сомневаться, что она крепко и спокойно проспала всю ночь.

Еще до того, как завтрак завершился, неожиданно в детскую столовую вошел сам граф.

Все тут же воззрились на мужчину. Вид милорд имел самый обыкновенный, но то, что он изменил привычный порядок, было делом поистине невероятным.

Граф Рассел обвел поочередно взглядом всех своих детей, после чего посмотрел уже на меня.

– Мисс Ферн, сегодня вы дурно выглядите, – самым бестактным образом констатировал он, после чего осведомился: – Вам нездоровится?

Я растянула губы в вымученной улыбке и поспешно заверила хозяина, что мое самочувствие в порядке, и все дело лишь в дурном сне.

Рассказывать о ночном происшествии графу мне и в голову не пришло. Подобные бредни могли вызвать не сочувствие, но желание избавиться от глупой суеверной дурочки.

Мужчина удовольствовался полученным объяснением, однако в его взгляде как будто проскользнуло беспокойство. Впрочем, у джентльмена настолько высокого положения имелось слишком много дел, чтобы уделять излишнее внимание гувернантке. Так что довольно скоро граф удалился.

Я же раздумывала над тем, когда смогу дочитать дневник и письма. Невозможно было отвлечься от четырех детей даже на мгновение.

Мистер Эрскин все еще гостил в Рассел-Холле к восторгу юных родственников. Баронет Синклер тоже изволил задержаться – ко всеобщему неудовольствию. И с обоими джентльменами я встретилась в библиотеке, где намеревалась провести занятия для старших дочерей графа.

Стоило признать, что, протрезвев, брат покойной графини производил более приятное впечатление. Лицо мужчины оставалось немного одутловатым, однако возлияния еще не отразились на его фигуре, а во взгляде появилась ясность, говорившая об уме.

Оказавшись под прицелом зеленых глаз сэра Эдвина, неожиданно для себя я смутилась. Хотя взгляд того же мистера Эрскина мало трогал.

– Не устаю поражаться вашей красоте, мисс Ферн, – не упустил баронет случая отвесить комплимент.

И вот небывалое дело: слова этого человека произвели на меня неожиданно приятное впечатление. Баронет не скрывал, что любовался мною, но исключительно как картиной. И это восхищение как будто не несло никакого плотского интереса.

Я поблагодарила джентльмена и вежливо отметила, что невозможно считать меня красивой после того, как видел графиню Рассел.

Мужчина сощурился и осведомился:

– Но откуда вам известно, насколько хороша была моя сестра, мисс Ферн?

Досадуя на себя за оговорку, я ответила:

– Все говорят, что леди Эдит – одно лицо с матерью. А разве ваша старшая племянница не редкостная красавица?

Такое объяснение как будто удовлетворило джентльмена, но сам разговор заставил задуматься о том, какие отношения связывали баронета с сестрой. Когда речь зашла о графине, я не заметила в собеседнике ни скорби, ни ностальгии. Одну лишь… тревогу?

– Но почему только милорд нигде не оставил портретов супруги? – решила я вызнать то, что не решалась спрашивать у графа. – Во всем доме я не увидела ни единого изображения хозяйки дома.

Кроме как в покоях графини. В тех комнатах стены были мало не целиком покрыты холстами, с которых высокомерно взирала зеленоглазая красавица.

– Кто знает? – с показным равнодушием отозвался баронет Синклер и передернул плечами, словно от озноба.

Я взглянула на мистера Эрскина, ожидая, что хотя бы он объяснит эту странность.

Тот выглядел по-настоящему растерянным.

– Кажется, с Ребекки написали множество портретов. На них истратили целое состояние. Но после похорон все исчезли, уж не знаю почему. Узнавать у брата мне и в голову не пришло.

Вопросов у меня появлялось все больше и больше. Однако же не имелось никакой возможности задать их прямо сейчас. Благопристойной молодой девице не пристало опускаться до сплетен, особенно о собственных хозяевах.

– О чем же тебе не пришло в голову узнавать у меня, Филипп? – присоединился к нашей праздной беседе тот, кого я видеть не желала вовсе.

В библиотеку вошел граф.

Я искоса взглянула на милорда, пытаясь понять, сколько из беседы он успел услышать. И стоит ли опасаться.

– Куда ты убрал портреты Ребекки, – отозвался безо всякой тревоги мистер Эрскин, глядя на брата ясным безгрешным взором. – Если вдуматься, это действительно странно, что нигде их нет.

Все взгляды разом обратились к хозяину дома. Даже дети недоуменно уставились на отца и отступили за стеллаж, не желая попасть под молнию графского гнева. А ведь гром как будто уже звучал…

Баронет смолчал.

А граф Рассел уставился на меня. В его взгляде я не различила ни единого намека на чувства, но именно от этого стало не по себе.

– Не вас ли одолело любопытство, мисс Ферн? – без экивоков осведомился он.

Я замерла, не в силах сразу найтись с достойным ответом.

– Не стоит журить мисс Ферн, дорогой зять, – неожиданно заступился за меня баронет Синклер с едва заметной улыбкой, призванной, вероятно, утишить гнев хозяина дома. – Она не сказала ничего дерзкого или неуместного. Скорей, это я завел ненужный разговор, а портреты просто пришлись к слову.

Родственник графа Рассела говорил одно, но я подметила, что между ним и хозяином дома произошел обмен взглядами, смысла которого невозможно было понять. Но стало ясно: двое мужчин хранили промеж собой общую тайну, которую таили от всех прочих.

Кажется, даже мистер Эрскин ни о чем не догадывался.

– Не нужно тревожить покой мертвых, особенно пустыми разговорами, – холодно произнес граф. Его настроение как будто улучшилось, но все равно милорд походил на грозовую тучу.

Хозяин дома, казалось, обращался ко всем присутствующим, однако я не могла избавиться от тревожного чувства, что отчитывают именно меня. Для верности кивнула, давая понять, что упрек понят.

Когда милорд удалился, я с искренней благодарностью улыбнулась баронету Синклеру. Теперь он казался мне несколько более приятным человеком, чем прежде.

– Вы не должны слишком волноваться, мисс Ферн. Мой зять – человек доброго нрава. Не стоит обращать внимания на его показную строгость, – тихо, так, чтобы не услышал мистер Эрскин, сказал джентльмен.

Из-за стеллажа выскользнула Эдит и тут же обратилась к брату матери.

– Правда ли, что я во всем похожа на матушку? – спросила она, задрав подбородок.

Глаза девочки были широко распахнуты от любопытства, а осанка приобрела невиданную доселе горделивость.

Прежде чем кто-то успел сказать хоть единое слово, ответил мистер Эрскин:

– Одно лицо, душенька. Просто не отличить.

Эдит разрумянилась от удовольствия и принялась крутиться на месте, давая возможность разглядеть себя получше.

Улыбка на лице баронета казалась криво приклеенной. Сам он на вопрос племянницы не промолвил ни единого слова, но ей хватило и ответа Филиппа Эрскина.

Баронет пробыл в библиотеке еще несколько минут, после чего распрощался. И едва за ним закрылась дверь, как мистер Эрскин приблизился ко мне, воспользовавшись тем, что дети заняли себя заданиями.

– Не стоит слишком много думать о любезностях баронета Синклера. Он человек дурного нрава, распутный и не чурается интриг, – принялся наставлять меня на ум брат графа, подобравшись до неприличия близко.

Я с легкой улыбкой отступила на шаг, не желая давать повод для пересудов. И для гнева Эдит. Она взрывалась петардой, стоило только ее любимому дядюшке лишний раз со мной полюбезничать.

– Баронет показался мне джентльменом достойным, – парировала я. – Вы судите слишком строго.

Мистер Эрскин вновь приблизился ко мне и, понизив голос, почти прошептал:

– Говорят… Он питал к сестре чувства, далекие от братских. Потому до последнего противился ее браку с Ричардом. Баронету удалось расстроить не меньше трех свадеб дорогой сестрицы.

Кажется, ничего более возмутительного мне слышать еще не доводилось.

А Филипп Эрскин не имел привычки лгать без причины. В особенности если его слова можно было с легкостью проверить.

Я снова отступила, промолчав. Желания продолжать возмутительный разговор не было, так что я подсела к подопечным, полностью посвятив себя им. Мистер Эрскин мог лишь удалиться.

Вечером мисс Картер поведала, что баронет задержится в Рассел-Холле как минимум на неделю.

– Так что же, граф все-таки благоволит брату жены? – тихо осведомилась я у приятельницы, предварительно убедившись в отсутствии лишних ушей поблизости.

Старшая горничная заверила, что так и есть.

– Вас смутило, что баронет слишком много внимания уделяет спиртному? – со вздохом спросила она. – Прискорбная слабость, несомненно. И часто толкает этого джентльмена на возмутительные поступки. Но ничего по-настоящему недостойного он не совершал. К тому же в последнее время баронет как будто меньше поддается порокам.

В чем нельзя было упрекнуть мисс Картер – так это в излишней наивности. Она не стремилась в каждом увидеть хорошее, тем весомей становились ее похвалы.

Слова моей доброй приятельницы пробудили новую волну любопытства, которому я поддалась.

– Но теперь, когда граф овдовел, разве не странно, что баронет гостит в доме зятя? Мне всегда казалось, что в таком случае родственные узы слабеют.

Да и дети недолюбливают дядю по материнской линии.

Не считая наш разговор чем-то предосудительным, мисс Картер ответила прямо:

– Да, так случается. Но после смерти графини ее брат стал бывать в Рассел-Холле куда чаще, чем при жизни миледи. Вероятно, джентльмены находят в обществе друг друга утешение.

Чем больше я узнавала о графине и ее брате, тем сильней казалось, что здесь скрыта какая-то тайна. И ведь какова странность – в первой жизни все это прошло мимо. Я тогда настолько увязла в несчастной влюбленности в мистера Эрскина, что словно ослепла и оглохла.

Баронет Синклер оставался в моих глазах пустым развратным человеком, на которого я не бросила бы илишнего взгляда. Графиня была лишь безликой тенью без имени и лица. Сколь многое можно упустить, поддавшись иллюзии пустого чувства.

– А что же с дневником? – вспомнила о нашем недавнем приключении мисс Картер. – Что вам удалось узнать о мисс Страуд?

Стоило старшей горничной сказать о моей находке, и я тут же вспомнила о ночном стуке. Против воли по телу прокатилась дрожь, но на лице удалось сохранить обычную невозмутимость.

– Признаться, пока ничего любопытного. Если только вас не заботят пустые интрижки молодых девиц, – ответила я истинную правду.

Пока я узнала только о том, со сколькими джентльменами любезничала пропавшая гувернантка и сколько авансов получала от многочисленных кавалеров.

Можно было с чистой совестью укорить мисс Страуд в практически неприличной ветрености, но я не смела этого делать. У меня имелся лишь один кавалер, но сперва я переступила с ним все грани приличий, а после по его наущению еще и совершила ужасные поступки. Ни одного из этих грехов не водилось за моей предшественницей.

Старшая горничная разочарованно вздохнула, но более допытываться ни о чем не стала.

Глава 6

Распрощавшись с мисс Картер, я не осмелилась сразу же отправиться в спальню. Наскоро набросив на плечи плащ, я выскользнула в парк, где без труда сыскала то, что требовалось для моего замысла.

И вот нужно же было графу Расселу выйти в парк в то же время и застать меня с рябиновыми ветками и зверобоем в руках!

Не существовало в мире слов, чтобы достойно описать выражение лица моего нанимателя. Но ведь не должен был он знать о том, что такими средствами простой люд отваживает нечистую силу? О подобном говорят вполголоса деревенские женщины, но образованному мужчине никто не поведает о суевериях.

Реверанс мой вышел настолько неудачным, что милорд мог заподозрить, будто я просто споткнулась.

– В какой неурочный час вам вздумалось прогуляться, – произнес граф так, что поневоле потянуло оправдываться. Хотя хозяин дома словно бы и не ругал меня.

Луну закрыло облаком, и разом сгустившаяся темнота скрыла выражение лица Ричарда Эрскина. Но почему-то думалось, что он, как и прежде, буравит меня изучающим взглядом, преисполненным подозрений.

Улыбка упорно не желала появляться на моем лице несмотря на все старания.

– Как и вам, – позволила я себе немного нахальства.

Мужчина тихо хмыкнул.

Прямо сейчас он заступал мне путь. Невозможно было вернуться в дом, пока граф того не пожелает.

– И что же вы намереваетесь делать с этим мусором? – осведомился он, ни на единый шаг не двигаясь с места.

Приняв самый невинный вид, я принялась жаловаться на дурное самочувствие и расшалившиеся нервы, после чего в красках описала, как народная медицина помогает совладать с упадком сил, волнениями и прочими недомоганиями, которые на каждом шагу одолевают хрупкий девичий организм.

Можно было лишь возблагодарить словоохотливую тетку, которая страдала от ипохондрии и от скаредности разом, а потому все болезни – действительные и мнимые – лечила исключительно травами.

– Быть может, лучше все-таки обратиться к доктору, мисс Ферн? – с очевидным скепсисом предложил наниматель, а после ошарашил еще одним вопросом: – Или вы хотите мне что-то поведать?

Рассказать графу о том, что вопреки приказам заходила в комнаты его покойной супруги? Для подобного рода признания следовало быть умалишенной. Не приходилось и гадать – за такой проступок меня выставят вон из поместья. Заодно место может потерять и потворствовавшая моему любопытству мисс Картер.

Совершенно невозможно.

– Разве же прилично обсуждать с джентльменом дамское здоровье? – изобразила я приличествующее смущение.

Разумеется, по-настоящему покраснеть не вышло, но неверные сумрачные тени вряд ли дадут собеседнику заметить предательское отсутствие стыдливого румянца.

Милорд не удостоил меня ответом, однако отступил, предоставив желанную возможность вернуться в дом.

Так и подмывало спросить, что же самого графа выманило из дома в неурочный час. Но гувернантки не имеют права допрашивать хозяев. А еще поневоле пришла мысль, что наниматель может… следить за мною.

Коротко попрощавшись с джентльменом, я поспешила к себе.

Свою добычу мне, разумеется, и в голову не пришло пустить на отвар. Я связала рябину и зверобой в пучок и подвесила над дверью, надеясь, что народные суеверия и народная мудрость суть одно и то же. Именно рябиной и зверобоем деревенские знахарки советовали отваживать неживых духов.

Официальная наука, правда, существование призраков решительно отрицала. Вот только после ночного неумолчного стука я готова была поверить во что угодно, пусть даже настолько небывалое. К тому же никакого вреда от пучка растений точно не будет.

Завершив все приготовления для отхода ко сну, я вновь взялась за дневник мисс Страуд, чтобы в очередной раз убедиться и в ее блаженной глупости, и в коварстве мистера Эрскина, который не оставил молодую гувернантку без внимания.

Более того, несчастная девушка так запуталась в собственных иллюзиях, что ни капли не сомневалась в серьезности намерений знатного поклонника.

Что же, Филипп Эрскин знал, на каких струнах женской души следует играть.

Разумеется, и чаша распутства не миновала мисс Страуд.

Учитывая весь печальный опыт моей предшественницы, можно было предположить, что причиной ее исчезновения все-таки стал брат графа. Быть может, девица проявила излишнюю настойчивость? Потребовала жениться, к примеру. И мистеру Эрскину не оставалось ничего, кроме как лишить ее жизни?

Впрочем, нет. С каждой прочитанной записью я все сильней убеждалась, чтолюбовь окутывала Сабину Страуд плотным коконом,идевушка внимала каждому слову мистера Эрскина как откровению… Она вряд ли быосмелилась что-то требовать от любовника. Идеальное готовое орудие. Зачем избавляться от него, не пустив в ход?

Спустя несколько страниц появились записи, из которых получилось понять, как у предшественницы обстояло с деньгами.

Мисс Страуд, в точности как я сама, оказалась бесприданницей, и особенно остро осознавала свою бедность, замыслив стать миссис Эрскин. И, разумеется, брат графа не забывал лить яд ей в уши. День за днем он твердил, как он несчастен из-за того, что на свет появился Родерик, и отнял наследство Расселов, каковое Филипп Эрскин уже почитал своей законной собственностью.

И вот молодая гувернантка прониклась сочувствием к беде возлюбленного. А также осознала, что он, пребывая в бедности, не может позволить себе свободно выбирать будущую супругу.

Даты в дневнике сменяли одна другую, и я все сильней приближалась к событиям, предшествующим исчезновению мисс Страуд.

Внезапно в дверь постучали.

Кто бы ни потревожил меня прошлой ночью, теперь он вернулся.

Стук казался настойчивым, но притом и размеренным, как тиканье часов на каминной полке. А еще он стал куда тише. Вчера казалось, что гром гремит рядом с моей комнатой. Теперь… было терпимо. Пока до ушей не донесся еще и скрежет.

Гость царапал дверь...

Закрыв глаза, я принялась твердить заученные с малолетства молитвы. Кажется, ночного визитера они не тревожили, но хотя бы приносили необъяснимое спокойствие мне самой.

Оставалось только дождаться утра.

Глаза я открыла с большим трудом, не имея ни малейшего представления, в какой момент забылась сном. Или же сознание просто оставило меня после стольких волнений?

Тело юной девушки обладало достаточной жизненной силой, чтобы выдержать несколько бессонных ночей. Но долго такое испытание мне не вынести. Следовало понять, что именно происходит, и как можно спастись.

На этот раз пятно на двери налилось бурым, а поверх него легли царапины. От человеческих ногтей. Сжав зубы, я собрала в кулак всю имевшуюся в душе смелость и коснулась жутких отметин. Надежда, что просто глаза подводят меня, растаяла во мгновение ока.

Пятно оказалось покрыто омерзительной слизью, которая пристала к пальцам.

И я не нашла ничего лучше, чем отправиться к мисс Картер.

Осторожные расспросы не возбудили ни малейших подозрений в доброй моей приятельнице. Хотя по одному только ее цветущему виду сразу можно было сказать, что ничего странного с мисс Картер не происходило вовсе.

Это вызвало разом облегчение и досаду от того, что страдать выпало мне одной.

Неужели все дело в найденном дневнике?

В детскую столовую я вошла уже в расстроенных чувствах, и обрушившиеся со всех сторон крики воспитанников стали невыносимы.

– Мисс Ферн! – с радостным воплем кинулась в мои объятия Милдред. И тут же задрала голову, чтобы посмотреть мне в глаза. – А я думала, вы больше не станете нас учить!

Я совершенно растерялась и спросила:

– С чего бы вам такое пришло в голову, миледи?

Девочка хихикнула и заявила:

– Но ведь у нас не может быть сразу двух гувернанток. И мисс Страуд сказала, что вы уедете.

На комнату обрушилось безмолвие.

Все взоры оказались направлены на Милли. Малыш Родерик, разумеется, ничего не понял, но будто разделил общий шок и ужас момента.

– Но мисс Страуд вовсе не могла к тебе прийти, – пробормотала в смятении Эдит. – Не выдумывай, Милли-Милс. Мисс Страуд уехала.

Осознав, что ее слова не восприняли всерьез, Милдред принялась вопить во все горло. Она без остановки твердила, что не лжет, и что ночью к ней действительно приходила прежняя гувернантка. В итоге Милли побагровела лицом и принялась кататься по полу, размазывая по лицу слезы.

Никогда прежде на моей памяти она не устраивала таких истерик.

Успокоить несчастного ребенка удалось лишь через полчаса, и то с помощью Эдит и Беатрис. Но старшие девочки сами едва не рыдали, настолько напугали их и слова Милдред, и крики.

Стало совершенно ясно, что придется рассказать графу о случившемся.

Граф по своему обыкновению в это время дня занимался делами поместья в кабинете. Он весьма неохотно оторвался от бухгалтерских книг и писем, когда я после стука вошла к нему.

– Что вас привело, мисс Ферн? – спросил он после выразительной паузы, призванной побудить оставить его в покое.

На несколько мгновений я замешкалась.

Как должна вести себя девица восемнадцати лет, столкнувшись с чем-то ужасным? Прежде мне не доводилось встречаться ни с призраками, ни с прочими существами потустороннего мира, и для подобного разговора с графом Расселом маски не нашлось.

По здравому размышлению, я решила дать волю страху, который действительно грыз изнутри.

– Милорд… В мою спальню нынче ночью кто-то стучался. Он не откликался, когда я звала. А после на двери осталось странное пятно, словно она начала гнить. И еще я видела странные следы. Будто дерево царапали ногтями, – выпалила я, позволив голосу дрожать.

Отчитаться перед нанимателем куда более сдержанно удалось бы, ведь лучше всего я умела держать в узде чувства. Но, показав волнение, уже не могла остановиться. Да и не хотела.

Джентльмен слушал внимательно, ни разу не перебив.

– А за завтраком леди Милдред… Она сказала, что к ней приходила прежняя гувернантка и сообщила, что я вскоре уеду. Леди Милдред и прежде говорила, что моя предшественница все еще в доме, но…

По щекам потекли слезы, которые я спешно принялась смахивать накрахмаленным платком.

Граф Рассел наградил меня долгим нечитаемым взглядом, в котором не сыскалось и единой крохи тепла. Сразу подумалось, что зря пришла сюда, зря все рассказала. Сейчас возмущенный нелепыми бреднями джентльмен просто откажет в месте глупой девице.

И куда же тогда отправляться с одним саквояжем – без связей, денег и положения?

– Стало быть, вы предполагаете, что по ночам вас тревожит мисс Страуд? – с невыносимой серьезностью спросил мужчина.

Полной уверенности у меня не было. Для этого пришлось бы отворить дверь и взглянуть в глаза ночным страхам. Однако после слов младшей подопечной действительно показалось, что именно пропавшая гувернантка решила меня потревожить.

Конечно, маленькие дети часто выдумывают небылицы, вот только для пустых фантазий слова Милдред Эрскин были слишком уж последовательны.

– Признаться, я не знаю, что и думать, сэр, – совсем уж поникла я, ощущая полнейшую беспомощность. – Но леди Милдред… Она мне и раньше говорила о прежней гувернантке. Твердила, что мисс Страуд не уехала.

Граф с нескрываемым раздражением хохотнул. На мгновение блеснули зубы – почти оскал.

– Вы всегда полагаетесь на слова шестилетних детей?

Такой вопрос застал врасплох. Но с ответом я не замешкалась.

– По крайней мере, дети не лгут.

Серый осенний свет скользнул на лицо графа, придавая ему мертвенную потустороннюю бледность.

– Да, они не лгут. В отличие от взрослых, мисс Ферн.

Наверное, ни одно обвинение не вызвало бы в моей душе больший трепет, чем эти небрежно брошенные слова.

Наниматель меж тем плавно и текуче поднялся из-за стола и встал прямо передо мной, как карающий ангел.

– Вчера вы принесли из парка зверобой и рябину. И вы, похоже, даже не подумали о том, чтобы открыть дверь и проверить, кто решил потревожить вас посреди ночи. Дело не только в словах Милдред. Что вы натворили, мисс Ферн? Люди с чистой совестью редко страшатся стука в дверь.

Сейчас между нами исчезла прежняя довлеющая разница в возрасте и опыте. Вторая жизнь подарила мне фору, и нынешняя я была младше милорда всего на семь лет. По крайней мере, именно так мне казалось.

Мнила себя хитрой и прозорливой, вот только граф Рассел все равно видел меня насквозь.

– Я… ничего не натворила, милорд, – пролепетала я, надеясь спрятаться за ложью от нависшей над головой кары.

Нет ни единой улики, ни одного доказательства, что мной были нарушены какие-то правила. А мисс Картер станет молчать.

– Мне не по душе, когда подчиненные перечат, – тихо отчеканил хозяин дома.

Каждое его слово было, как ледяной гвоздь, который загоняют прямиком в кости. Удар за ударом. Удар за ударом.

– И когда обманывают, я тоже не выношу.

Я вздрогнула и отступила на шаг.

– Повторяю последний раз, мисс Ферн. Что вы натворили, если теперь ждете в гости призраков? Вы можете ответить правду. Или покинуть мой дом.

О, граф не шутил. Это выражалось и в тоне его голоса, и во взгляде, и в осанке. Сама непримиримость, как она есть.

Он не мог доказать, что я лгу. Но беда была в том, что ему и не требовалось ничего доказывать. Достаточно одного подозрения – и граф Рассел без колебаний избавится от гувернантки.

Признаться… Но что помешает выгнать меня после того, как правда откроется?

Джентльмен сохранял полнейшее бесстрастие,но онобыло подобно мигу перед тем, как темное небо извергается чудовищной бурей.

– Я заходила в комнату мисс Страуд и нашла ее дневник, – выпалила я, зажмурившись и сжав кулаки. – И в следующую же ночь в мою дверь постучали.

Граф несколько мгновений молчал, и за это время я успела прочитать отходную как минимум по собственной работе в Рассел-Холле.

– Знаете, мисс Ферн, вы как кошка. Та самая, которую сгубило любопытство.

На мгновение подумалось, что сейчас меня задушат. Просто и без затей. Мужчина передо мной не переменился в лице, не закричал, не замахнулся. Он остался все тем же образцовым джентльменом. И все равно не оставляло ощущение, что прямо сейчас он меня и убьет.

– Но я не кошка, сэр, – едва различимо прошептала я, не имея сил пошевелиться.

В прошлый раз удалось продержаться рядом с графом Расселом десять лет. Будет ужасно забавно, если теперь погибну спустя без малого месяц.

Но кончина все откладывалась и откладывалась.

– Тем печальней будет, если любопытство вас все-таки погубит, – прежним размеренным тоном произнес граф Рассел. – Вы должны отдать мне дневник мисс Страуд. Сейчас же. Без промедления.

Щеки запылали от стыда и неловкости. Отдавать этому мужчине дневник, где описывается, как его брат… соблазнял гувернантку? И ведь граф поймет, что я тоже прочла о возмутительных поступках мистера Эрскина.

Но хуже всего было то, что мне не удастся узнать о судьбе мисс Страуд! Разве я могла это допустить?

Я поспешно изобразила кривоватый реверанс и опрометью бросилась из комнаты, надеясь дочитать оставшиеся страницы на обратном пути к кабинету. Но вот незадача! Графу вздумалось отправиться следом. Он не спешил, но шаги его раздавались за спиной подобно звуку метронома в музыкальной комнате.

Милорд не собирался оставлять мне ни единого шанса. О нет, он заберет дневник тут же!

Забыв о смущении, я подхватила юбки и опрометью бросилась к своей комнате.

Мужчине, шедшему за мной, не требовалось прикладывать столько усилий. Он был высок, каждый шаг – как три моих. Граф почти не отставал.

Поэтому я открыла дневник сразу, как взяла в руки, на последней странице и наскоро пробежала по строкам взглядом.

Мисс Страуд намеревалась пробраться в комнаты графини и похитить оставшиеся от покойной украшения. Молодая гувернантка посчитала, что даже малой части драгоценностей хозяйки поместья хватит для достойного приданого.

В голове еще не уложились возмутительные измышления бессовестной девицы, как граф Рассел уже вырвал дневник из моих рук. Но куда больше шокировало то, что достойный джентльмен перешагнул порог спальни незамужней девицы.

Я уставилась на нанимателя, не в силах принять такое бесстыдное поведение. Даже если бы меня поразило громом, и то было бы легче.

– Сэр, прошу вас выйти! – с возмущением воскликнула я, когда дар речи все-таки вернулся. – Ваше поведение недопустимо!

Выражение лица милорда невозможно было описать словами.

– Это мой дом, юная леди, – со странным весельем напомнил он. – И я устанавливаю, что тут допустимо, а что нет.

Возмущение оказалось настолько велико, что превозмогло страх перед нанимателем.

– А это моя комната, сэр! – воскликнула я и изо всех сил толкнула незваного гостя в грудь.

Ричард Эрскин не иначе как от неожиданности покачнулся и отступил за дверь, которую я спешно закрыла, а после для надежности и заперла.

Сердце в груди отчаянно колотилось от смущения и гнева.

Глава 7

Наивно было рассчитывать, что удастся закончить опасный разговородной лишь запертой дверью.

– Мисс Ферн, соблаговолите выйти, – прикрыл приказ напускной любезностью граф Рассел.

Помедлив пару мгновений, я все же отворила дверь и, внутренне содрогаясь, вышла в коридор, где с противоестественным терпением ожидал моего появления граф.

– Ваша смелость переходит всяческие границы, – произнес мужчина, от которого веяло могильным холодом. – Как и ваше любопытство. Кажется, первое впечатление оказалось ложным, и вас сложно назвать образчиком хороших манер.

Убьет.

Или прогонит с места.

Оба исхода казались одинаково вероятными.

Взгляд хозяина дома скользил мимо меня, и, обернувшись, я осознала, что уставился он на пятно, изуродовавшее дверь спальни. Это был верный свидетель ночных кошмаров.

– По крайней мере, вы не совершенно помешались. Кажется, – с досадой и разочарованием одновременно произнес граф.

Более прежнего милорд походил на каменное изваяние: ни колебаний, ни страха, ни сомнений. И взгляд, обращенный на меня, мог бы снять плоть с костей.

– Что бы вы ни прочли в дневнике мисс Страуд, вы должны молчать, – холодно потребовал граф Рассел. – Таков мой приказ. Мой прямой приказ. И если на этот раз, мисс Ферн, вы вновь посчитаете, будто можно ослушаться… Я не проявлю милости.

Десять лет я служила в Рассел-Холле, разумеется, обыкновения и характер хозяина поместья не остались для меня тайной. И сейчас милорд пребывал в полнокровной ледяной ярости.

Он догадался, что могла доверить бумаге пропавшая гувернантка? Или требование было обусловлено одними только правилами приличий?

– Да, милорд, – просипела я настолько тихо, что сама едва различила собственный голос. – Мне все ясно.

Мужчина удалился, не попрощавшись. Я же осталась наедине с разочарованием и облегчением, которые обладали равной силой.

Раз дневник теперь у хозяина дома, прежней гувернантке больше незачем и тревожить меня, не так ли? Пусть терзает графа. Столь бесчувственному человеку щепотка страданий придаст хоть каплю живости.

Но вопреки всем ожиданиям ночью в мою дверь снова постучали. И когда стало ясно, что зловещий гость не пожелал оставить меня в покое, разочарование и страх едва не придавили к земле. К утру я уже не находила себе места.

Но изнывать от тревоги долго не удалось.

Утром дом испуганно замер и затих.

Лишь один голос громовой волной прокатывался по всем этажам, проникая сквозь стены, будто разрушая их.

И этот голос был так страшен, что из головы выветрился удушающий ужас минувшей ночи.

Ричард Эрскин, граф Рассел, изволил гневаться, и ярость его нескончаемым потоком изливалась на голову преступника.

Наскоро одевшись, я мало не на цыпочках выскользнула из спальни и отправилась в самый центр бури, чтобы лицезреть происходящее собственными глазами.

Экзекуция проводилась в большом зале поместья, на который открывался отличный вид с галереи второго этажа. Где уже притаилась едва не половина домочадцев. Даже Эдит и Беатрис стояли тут же, укрывшись в тени.

Обе девочки белизной лиц могли сравняться с накрахмаленными простынями, и в глазах юных леди стыло небывалое отчаяние.

Внизу граф отчитывал собственного брата, потрясая, словно копьем, дневником мисс Страуд.

Прошлым вечером милорд требовал, чтобы я молчала о том, что узнала о прошлом моей предшественницы. Но, проведав о бесстыдных поступках собственного брата, милорд сам не пожелал хранить грехи Филиппа Эрскина в тайне, как и закрывать на них глаза.

Мне же оставалось лишь испытать горечь от того, что не моя рука обрушила справедливое возмездие на негодяя.

– Как посмел ты вести себя столь распутно под крышей моего дома?! Посягнуть на добродетель воспитательницы собственных племянников?!

Гнев графа сотрясал поместье от подвала до самой крыши.

Я увидела, что Эдит и Беа едва не рыдают, вцепившись друг в друга, и опомнилась. Что бы ни случилось, я все еще остаюсь их гувернанткой и должна заботиться о благополучии воспитанников.

Пробравшись через толпу слуг к девочкам, я обняла их за плечи и повлекла прочь, подальше от ужасной правды об их обожаемом дяде. Не следовало им раньше времени узнавать, какие мерзости может сотворить мужчина с беззащитной девушкой.

Пусть ноги едва не прирастали к полу – настолько сильно желала я выслушать до конца выволочку, которую мой наниматель устроил брату, – следовало позаботиться о детях.

Однако не прошли мы и десятка шагов, как Эдит принялась с обычной своей горячностью вырываться.

– Я должна быть там! Я должна сказать отцу! Дядю Филиппа оболгали – и только! Он образцовый джентльмен и никогда бы… не поступил таким образом! Да и зачем бы ему понадобилась мисс Страуд? Она вовсе не была настолько хороша!

Последние слова старшей подопечной вызвали во мне особенное возмущение.

– Леди Эдит! Юной девушке не пристало рассуждать о подобных вещах! И уж тем более спорить с собственным отцом! Если милорд обвинил в недостойном поведении мистера Эрскина, он сделал это не без оснований!

Беатрис отступила на шаг и вытерла нос кружевным платком. В ней не осталось сил для споров. А вот у Эдит их было в избытке. И она тут же решила потратить все разом, отвесив мне настолько тяжелую пощечину, что голова мотнулась, а щека полыхнула огнем.

– Не смей так говорить о моем дяде! Ты тут никто! Я скажу папе – и он сей же час выставит тебя за дверь!

У этой маленькой мерзавки слово редко расходилось с делом, и вот она уже неслась в главный зал, подхватив юбки.

Беа шмыгнула носом и взяла меня за руку.

– Мисс Ферн, вам очень больно? Простите мою сестру, она просто… она не в себе. Она слишком расстроена! И непременно попросит прощения, когда немного опомнится.

Разумеется, было больно. На глазах закипали слезы, и несколько из них стекли по щекам.

Вряд ли гадкая девчонка извинится. Это совершенно не в ее духе.

Что же, теперь оказалось чуть легче простить себе то зло, которое я когда-то причинила Эдит.

– Разумеется, леди Беатрис, все так и будет, – успокаивала я воспитанницу, стараясь сдержать в узде собственную злость. – А пока вам следует позавтракать.

Мне же сперва требовалось поискать что-то холодное и приложить к щеке. Эдит Эрскин была чрезвычайно высока для своего возраста и отличалась силой. От ее пощечины наверняка останется синяк.

Разумеется, я не успела вовремя позаботиться о щеке, и к завтраку левая половина лица цвела уродливым багрянцем. Постыдный внешний вид заставил лишь расправить плечи и поднять голову. Наверное, никогда в жизни я не демонстрировала лучшей осанки.

Милдред и Родерик, увидев плоды трудов старшей сестры, растерялись и тут же принялись наперебой задавать вопросы, ответить на которые возможным не представлялось. Беатрис с досадой прикусывала губу и отводила взгляд. Кажется, она стыдилась поступка Эдит больше, чем когда-либо удастся самой Эдит.

Старшая дочь графа предпочла завтракать где угодно, кроме детской столовой. И я не расстроилась из-за ее отсутствия.

После трапезы заглянула миссис Хемлок, с досадой покачала головой из-за моего жалкого вида и сообщила, что милорд желает видеть меня.

Я вздрогнула, но покорно ответила, что прямо сейчас отправлюсь к хозяину.

По дороге к кабинету графа в голову приходили мысли одна хуже другой, но увидеть вместе с нанимателем его старшую дочь, растрепанную и понурившуюся, я точно не ожидала.

– Вы звали меня, сэр.

В моих словах, кроме обычной исполнительности, проскальзывала растерянность.

Взгляд темных глаз графа Рассела задержался на моем лице.

– Эдит хочет извиниться перед вами, мисс Ферн.

Вздорная девчонка недовольно поджимала губы и демонстративно смотрела в сторону.

– Если так, я очень рада, – сдержанно отозвалась я, не имея излишней веры относительно добрых намерений юной подопечной.

Виноватой себя Эдит Эрскин определенно не чувствовала.

Граф повернулся к дочери и со всей возможной строгостью произнес:

– Эдит, попроси прощения у мисс Ферн за свое отвратительное поведение.

Ноздри изящного носа юной барышни затрепетали в гневе, а после она вместо сожалений о пощечине издала издевательское фырканье, в котором явственно слышалось непокорство. То самое непокорство, которое в прошлой жизни побудило юную Эдит Эрскин сбежать с одним из самых недостойных молодых людей в королевстве. Мне почти не пришлось прилагать усилия, чтобы толкнуть ее на этот гибельный путь.

– Я жду, юная леди, – продолжил настаивать мужчина, но без злости.

Кажется, всю свою ярость он излил на мистера Эрскина, дочери же досталось присущее джентльмену ледяное спокойствие.

– Перед этой мерзавкой? – процедила девчонка, едва не скрипя зубами от гнева. – Она сказала, что дядя поступил недостойно! Злоязыкая дрянь! Выстави ее взашей, папа! Эта смиренница ведь еще и любезничала с дядей Филиппом!

Уже давно мне не приходилось испытывать столь сильного изумления. Ни одна живая душа не смогла бы назвать наши краткие столкновения с братом графа «любезничанием». Я не нарушила ни единого правила приличия… По крайней мере, те из них, что касаются отношений с мужчинами.

– Эдит Эрскин, твое поведение переходит всякие границы, – вынес неутешительный вердикт граф Рассел.

Он повысил голос лишь самую малость, но для меня – да и самой Эдит – это было равносильно крику.

Я вздрогнула и опустила голову, страшась гнева вельможи, все равно на кого он направлен. Этот мужчина весь был власть и сила. Как такому противостоять?

– Ваш дядя – и мой младший брат – в самом деле поступил недостойно. Он соблазнил юную невинную девушку. Развратил ее. Подталкивал к преступлениям. И страшусь даже гадать, семена каких мыслей он заронил в твою голову.

Слова графа Рассела звучали, как колокол на похоронной службе. Эдит следовало бы испугаться такого отцовского тона. Но она слишком сильно верила в любовь родителя и пребывала в блаженной уверенности, что во имя этой любви граф простит ей любой неблаговидный поступок.

Я же прекрасно знала: любовь Ричарда Эрскина не была слепой, и у нее имелись пределы.

Когда леди Эдит сбежала из дома с любовником и связала себя с ним узами брака без родительского благословения, ее отец не стал попустительствовать мятежной дочери. Напротив, молодоженам было отказано от дома, а сама Эдит получила лишь малую часть приданого, на которое рассчитывала.

Даже такая сумма для нищей Корделии Ферн показалась огромной, но старшая дочь графа Рассела почувствовала себя оскорбленной. И по своему обычаю вместо того, чтоб каяться, разорвала связи с семьей окончательно.

Стоило лишь Эдит потерять и состояние, и связи в обществе, и влияние отца, как чувства ее мужа исчезли безвозвратно. А равнодушие супруга дорого обходится женщине.

– Дядя – хороший человек. И любит меня куда больше, чем любил когда-то ты! – продолжала стоять на своем девчонка. – Даже если… Если он был с этой распутной женщиной, с мисс Страуд, какая разница? В конце концов, мужчинам свойственны… желания! Ты собираешься наказать родного брата из-за безродной гувернантки? И меня тоже?

Едва не с ужасом я осознала, что мой хозяин оказался пугающе прозорлив. Говоря про семена дурных мыслей, он попал в точку. Мне самой не раз и не два доводилось в прежней жизни слышать подобные речи от Филиппа Эрскина. Он старательно развращал меня – и душу, и тело.

Моя старшая воспитанница в этот момент словно ослепла и оглохла – она не видела, как на лицо ее отца наплывает темная зловещая тень. Граф ужаснулся речам дочери и, кажется, принял решение относительно судьбы Эдит.

– Думаю, мисс Ферн не в состоянии обучить тебя так, как должно, – произнес задумчиво мужчина.

Весь облик юной леди теперь выражал торжество. Я же обмерла, осознавая, что сейчас мне велят укладывать багаж.

– Ты отправишься в пансион, Эдит. Кажется, школа Святой Бригиты славится прекрасным образованием и строгими правилами. Из нее ты выйдешь идеальной леди. Попроси горничных помочь тебе уложить вещи.

С воплем раненого зверя девочка схватила с отцовского стола чернильницу и запустила ее в стену. Черное уродливое пятно растеклось по шелковым обоям. После этого полетели на пол письма и бухгалтерские книги.

Граф Рассел молча взирал на истерику дочери, не пытаясь ни успокоить ее, ни помешать крушить кабинет.

Лишь усталость и разочарование проступали на бесстрастном лице хозяина поместья.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как стоять рядом, ожидая развязки разговора.

Когда Эдит замерла посреди комнаты, бессильно опустив руки, ее отец с прежним спокойствием продолжил:

– Думается, как отец я показал свою несостоятельность. К тому же ты слишком похожа на мать. Надеюсь, учителя смогут хотя бы немного исправить мои ошибки.

Девочка уставилась на родителя с ужасом и неверием, после чего опрометью выбежала из комнаты, не забыв напоследок как следует хлопнуть дверью.

Так была решена судьба Эдит Эрскин.

Я пробормотала извинения и тоже покинула кабинет графа.

От обрушившихся перемен голова шла кругом. И стоило только столкнуться в коридоре со взбудораженной донельзя мисс Картер, как собственное смятение только усилилось.

Старшая горничная в первый момент уставилась на синяк на моем лице, охнула, но расспрашивать не стала.

– Ах, мисс Ферн, только представьте себе! Наш добрый хозяин в самом деле отказал от дома собственному брату! – возбужденным шепотом поведала моя добрая приятельница. – Как такое возможно?! А теперь леди Эдит убежала к себе в слезах и твердит что-то про пансион. Уму непостижимо, как такое могло произойти!

Таково было мнение всей прислуги – «уму непостижимо».

Немногие люди с деньгами и положением решат обойтись по справедливости со своей кровью и плотью. Люди благородные подчас считают, что поступать достойно нужно только с равными. Разве может граф вступаться за гувернантку?

– Милорд – справедливый человек, – отозвалась я, не желая выдавать собственные чувства. – И очень строгих правил.

Голос миссис Хемлок раздался как гром среди ясного неба.

– Вот именно. Строгих правил. И не переносит сплетен.

Мисс Картер спала с лица и принялась лепетать оправдания. Того домоправительнице оказалось довольно, и она удалилась. В сторону хозяйского кабинета.

Как бы хорошо почтенная леди ни держалась, ее тоже шокировали последние решения графа Рассела. Возможно, даже больше отвратительных поступков мистера Эрскина. Я вообще подозревала, что о дурных наклонностях этого молодого человека миссис Хемлок все же догадывалась. Не зря же она предупреждала меня. И следила.

– Пойдемте отсюда, мисс Ферн, – потянула меня за руку старшая горничная. – Миссис Хемлок права, не стоит болтать лишнее. Особенно там, где могут услышать.

Разговор продолжили уже в комнате мисс Картер, предварительно заперевшись на ключ. Теперь сквозь изумление горничной проступило и жгучее любопытство. Женщины часто проявляют слабость, когда дело доходит до слухов и сплетен.

– Так неужели молодой хозяин и в самом деле обошелся подобным ужасным образом с мисс Страуд? Соблазнил гувернантку прямо в доме собственного старшего брата!

В конце концов, граф сам раскрыл эту постыдную тайну. Так почему бы и мне теперь не сказать приятельнице, что удалось разузнать. Ей все равно кто-то перескажет в лицах, какие обвинения обрушил на голову брата граф.

– Боюсь, так и есть. Мисс Страуд писала об этом в своем дневнике.

И о многом другом.

К примеру, о намерении обворовать хозяина. Или уместней сказать, хозяйку? Можно ли вообще обокрасть мертвых?

– Но мог ли мистер Эрскин… мог ли он стать причиной исчезновения мисс Страуд? – нерешительнозадала самый страшный вопрос старшая горничная.

Впрочем, так и не решившись назвать вещи своими именами. С губ молодой женщины не сорвались слова об убийстве.

– Дневник… Вы все-таки отдали его графу? – почти обвиняюще вопросила мисс Картер, когда осознала, с чего все могло завертеться.

Краска сошла с лица старшей горничной. И все явственней в ее взгляде проступала паника.

Я поспешила успокоить испуганную женщину.

– Не стоит тревожиться. О вас я не сказала ни единого слова. Граф не знает о том, что вы были со мной в комнате мисс Страуд. А о том, что мы вместе входили в покои хозяйки, он даже не подозревает. Насчет дневникаже… так вышло. Милорд догадался. Пришлось отдать.

Как именно это произошло, я предпочла умолчать.

Что бы ни преследовало меня после визита в западное крыло дома, оно скрывалось от прочих обитателей поместья. И стоит только обмолвиться о потустороннем – и я прослыву помешанной.

А вот граф Рассел почему-то поверил.

Но как мог здравомыслящий и образованный джентльмен принять всерьез историю о призраках, которую ему поведала юная впечатлительная девица?

Неужели он знал что-то еще?