Кораблёвские сказки

Акт I\1. Ну, привет!

Эта история началась одним жарким летним днём в большом жёлтом автобусе. Его маленькие пассажирки — девочки от пяти до шестнадцати лет — возвращались из пансионата в стены родной академии для одарённых детей. Воспитанницы были одеты в аккуратную форму: зелёные платья с белыми воротничками и широкополые шляпы.

Путь предстоял непростой. Дорога расстилалась длинная–предлинная, к тому же неровная, и с обеих сторон её окружали высокие деревья. За ними скрывалась совсем другая жизнь — большой, страшный и одновременно манящий Лес.

Автобус то и дело подпрыгивал на кочках. Юные пассажирки сначала возмущались, а затем привыкли. Кто–то даже сумел задремать.

Вдруг с места вскочила маленькая девчушка лет восьми и писклявым голоском запела про лучистое солнышко. Её названые сёстры подхватили мотив и стали тянуть каждая свою песню, перебивая друг друга и смеясь. Несмотря на уроки музыки три раза в неделю, тут и там попадали мимо нот, сбивались, но никого это не расстраивало. Напротив, воспитанницы с удовольствием праздновали последние дни свободы и смеялись, пока можно. С каждой секундой радость вседозволенности покидала их, а тёмная точка на горизонте сулила долгие уроки, изматывающие службы и прочие невесёлые занятия.

Руки — на подол, взгляд — вниз; дышать размеренно, на раз–два. Это всё завтра, послезавтра, когда–нибудь потом. Сегодня на повестке дня только свобода.

Когда песни умолкли, автобус наполнился гамом: девочки принялись обмениваться сплетнями и скабрёзными анекдотами, услышанными от старших. Те же самые старшие лишь вздыхали, вспоминая себя в детстве: гувернантка пани Сабина причитала, что поколение пропащее, а проктор Евгений Кулагин пытался её успокоить.

Пани Сабина — сухая женщина неопределённого возраста с проседью на висках — держалась изо всех сил, чтобы не сделать замечание подопечным, которым, по её мнению, проктор попустительствовал. Пани была настоящей леди: никогда не теряла выражения выученного спокойствия и ни разу за всё путешествие не изменила прямой, как кол, осанке. Покачиваясь, как тростинка, и заваливаясь между рядами сидений, наставница смиренно молчала, показывая пример потрясающей дисциплины. Девочек её пример почему–то не вдохновлял.

Когда проктор пытался заговорить с пани, чтобы сгладить возникшее напряжение, она смотрела на него то с высокомерным раздражением, то с безнадёжным упрёком. Было за что.

Евгений хорош собой, к тому же пользуется у подопечных беспрекословным авторитетом. И пани догадывалась, что виноваты в этом его нежный возраст и золотые кудри. Невозможно не согласиться, что на Кулагине мундир сидит лучше, чем водительская кепка, однако по мнению повидавшей многое женщины, первоклассным воспитателем это его не делало. Как и водителем.

За время пребывания в пансионате бедная женщина сотню раз пожалела, что за кудри не штрафуют, и терпеливо ждала любого прокола с его стороны, чтобы написать жалобу.

Тогда как пани думала о прокторе непрестанно, Евгения она почти не волновала. Проктор изо всех сил держался, чтобы не поддаться ощущению всеобщей свободы, но сдерживался, думая о последствиях. Он одёргивал себя, чтобы не запеть с остальными, и, тупо уставившись на дорогу, мямлил гимн Империи себе под нос — в сотый, а может сто первый раз.

Иногда проктор замечал тени и фигуры, идущие из Леса — они махали ему руками, просили остановиться и «подбросить» то ли до следующего поворота, то ли населённого пункта. Пани была непреклонна и твердила: «Нет, нет и нет». В ответ Евгений лишь пожимал плечами, повторяя что–то о взаимовыручке. Однажды он всё же нарушил приказ, впустив сразу несколько человек. Пани Сабина странно обрадовалась. Проктор понял, что это не к добру, и решил больше не останавливаться.

Девочки снова запели. Теперь наравне с общим языком зазвучал незнакомый — цалышват.

Пани смерила взглядом вошедших людей: оборванцы одним своим существованием покушались на честь её белых манжетов и воротника. Из их пастей несло тухлятиной. Её подбадривала лишь возможность написать на проктора донос за неподобающее проявление доброты.

Пока пани забрасывала незнакомцев высокопарными словами об этикете, девочки в задней части автобуса занимались своими делами: сплетничали, играли и рисовали. Вдруг автобус наполнился запахом варёных овощей и пшеничного хлеба. Одна из воспитанниц достала бутерброды из походного рюкзака и принялась есть руками. Не правда ли — неслыханная наглость?! Пани Сабина определённо так считала.

Последнее сидение занимали три девочки: старшая Маргарита, средняя Оливиа и младшая Себастьянка. Они спрятались ото всех за грудой рюкзачков и широкими шляпами, чтобы впервые за эту поездку побыть наедине со своими хобби.

Маргарита вязала на спицах, совершенно не обращая внимания на то, что это была уже далеко не первая пара красных носков. Рядом с ней стоял бурдюк, из которого она иногда делала глоток или два, чтобы не дрожали руки. Так она себе свой поступок объясняла.

Оливиа перебирала испещренные мелким почерком листы и складывала из них разнообразные фигуры так, как её научили в пансионате — в форме лягушки или журавлика. У Оливии накопилось две причины избегать старших. Первая: пани только и ждала момента, как бы покритиковать её неряшливую причёску, созданную притупленным канцелярским ножом. Вторая: осуждение от проктора за... Было за что.

Когда–то третью девочку звали по–другому, но сейчас к ней иначе как Себастьянка никто не обращался. Она прислонилась лицом к стеклу и рассказывала подругам что–то о Лесных пожарах; кажется, она услышала занимательную историю от местного егеря и теперь пересказывала её всем.

Когда Себастьянке надоедало созерцать однотипные пейзажи Леса, она предложила заплести сёстрам косички. Они проигнорировали её, занятые своими мыслями. Вывести их из чертогов памяти могла бы только большая неприятность.

Тыр–тыр–пыр. Ну вот!..

Автобус остановился. По ту сторону стекла повалил серый дым. Наставники и попутчики высыпали наружу. Проктор строго–настрого запретил девочкам выходить. Те, конечно, послушались, но сразу же прильнули к окнам. Широкие шляпы закрывали обзор подругам, поэтому воспитанницы зашумели пуще прежнего, выясняя, кто первая узнает, что же там произошло.

В какой–то момент возмущения переросли в радостную чехарду и всем стало не до дыма.

— Чему радоваться–то? — спросила Оливиа. Говорила она всегда тихо, прерывисто. Волосы лезли ей в рот, в глаза и уши.

— Пани аж покраснела! Она не скоро вернётся, можно и порадоваться! — рассмеялась Себастьянка.

— Но ведь вернётся, — сказала средняя сестра.

— Если постоянно думать о том, что плохое рано или поздно произойдёт, свихнуться можно, — Маргарита закрепила нитку очередного носка и передала его Оливии. Девочка покорно развязала широкие ботинки, чтобы натянуть на худую ногу ещё один носок — наверняка не последний. Оливиа запричитала что–то про обувь по размеру, но подруги никак на это не отреагировали: они привыкли к постоянному бубнежу и воспринимали его как естественную часть своей жизни.

Настроение в салоне переменилось.

— Сёстры, все куда–то выходят, — заметила Маргарита и отложила вязание, — стало быть, и нам надо.

— Если вечно в автобусе сидеть и миру белого не видеть, можно, как это, «свихнуться»! За мной! — Себастьянка выбежала вперёд, расталкивая сестёр на своём пути. Она дёргала их за банты, пытаясь втянуть в игру, но те были слишком заняты и сбиты с толку нарастающим беспокойством.

Вскоре автобус почти опустел.

Тогда Оливиа засунула ногу обратно в ботинок и медленно побрела между рядами сидений. Повсюду валялись вещи, брошенные в спешке. Теперь, когда на улице происходило самое интересное, они казались ничего не значащими и никому не нужными.

— Вот бы мы здесь насовсем застряли, — Оливиа перевела взгляд на Лес за окном. — Тогда не пришлось бы разбираться с бардаком, который сёстры устроили.

— Глупости, — возмутилась Маргарита, хотя мысль об уборке её тоже не прельщала. — Как можно променять чистую постель, вкусную еду и привычную повседневность на грязную землю, страшные деревья и червивые грибы? Фантазия у тебя, конечно, на полную работает.

— Плохо, когда её нет, — хмыкнула Оливиа и поспешила покинуть подругу.

Маргарита, прежде чем выйти, поправила платье и волосы, выпрямила края шляпы и, недолго думая, хлебнула из бурдюка. Только после этого ритуала девочка чинной походкой последовала за подругами — точно как её учила пани Сабина.

Ни взрослые, ни тем паче дети не смыслили ничего в машиностроении, поэтому, столпившись вокруг открытого капота, пялились на его блестящие стальные внутренности с недоумением. Попутчики разбежались, а пани Сабина отчитывала проктора, пока тот что–то причитал в ответ. Когда пани успокоилась, он смог сосредоточиться на двигателе. Воспитанницы окружили его в ожидании любого слова, любого намёка, что скоро снова отправятся в путь — лишь бы не оставаться наедине с Лесом, из которого на них пялились тысячи глаз.

Проктор нарушил тишину, сказав: «Э... ну... а...».

— Понятно. Всё понятно. Девочки, мы скоро поедем, — по–взрослому сообщила Маргарита.

— Непохоже, — Оливиа скрестила руки на груди и нахмурилась, выражая своё несогласие.

Маргарита недовольно цыкнула на неё, но старалась сохранять максимально важное выражение лица, как будто точно знала, что нужно делать. В то же время Евгений уже несколько минут пялился на причину поломки в надежде, что угадал.

— Далеко не расходиться! — неуверенно попросил проктор.

— Далеко не расходиться! — громче повторила Маргарита.

— Далеко не расходиться! — передразнила Себастьянка.

Маргарита пыталась найти пани Сабину взглядом, но натыкалась только на причудливые образы, навеянные Лесом: ей виделись то краешек платья пани, то её шляпка, но её саму нигде не было видно.

Себастьянка тоже заметила пропажу пани, поэтому на её лице засияла искренняя улыбка. Оливиа одёрнула девочку за край шляпы, и та поникла, заставив себя успокоиться.

Проктор назначил Маргариту старшей (как он обычно и делал), а затем объявил привал. Воспитанницам в десятый раз велели не расходиться, но они всё равно разбрелись вокруг автобуса, рассматривая его с таким интересом, будто видели в первый раз. «Чем только не займёшься, лишь бы ноги размять», — констатировала Оливиа. Маргарита шла за ней след в след, собираясь с духом. Пока у проктора не было никаких поручений, но она чувствовала весь груз ответственности, и поэтому заранее нервничала. Вокруг бегала Себастьянка и повторяла каждое слово наставника, которое слышала.

Спустя несколько минут девочкам поручили собрать хворост неподалёку.

Маргарита пошла вместе с Оливией и Себастьянкой. Её подруги ловко уворачивались от веток и скакали мимо грязных луж, пока старшая из сестёр мешкала, боясь запачкать белоснежное кружево на подоле.

Оливиа улыбалась от радости. Большие и «неудобные» ботинки оказались как раз кстати, чтобы ходить по Лесному настилу, который норовил провалиться под ними. Будто сам Лес не рад маленьким посетительницам. А может и наоборот...

Средняя сестра без труда собирала хворост, а вместе с ним травы, которые узнавала, грибы и ягодки. Они сами шли ей в руки и сыпались в подол. За ней плелась младшая, подбирая тонкие прутики, из которых при всём желании не сложишь костра. Девочка всё жаловалась, что ручки и ножки болят, за что получала немой укор от сестёр. Через время она сделалась тихой и уже не пыталась с ними заговорить.

Маргарита решила повязать платок на дереве, но сам Лес ей противился: ветви никак не шли в руки, то гнулись, то ломались, а шёлковая ткань скользила по ним прямо в грязь.

Тем временем Оливиа восклицала: «Белый боровой гриб! С плотной ножкой и коричневой шляпкой. Где же мой нож! Неужели забыла? Забыла! А ведь я про тебя, гриб, читала, пока томилась в пансионате». За лето Оливиа стала лучшей в своей группе по биологии. «Сомнительное достижение», — считала она. «Недосягаемая высота», — бурчала Маргарита над учебниками.

— Не забывайся, сестра. Наша цель — собрать хворост, а не играть в юного следопыта, — Маргарита пыталась говорить с улыбкой, держа в уме, чего от неё хотела бы пани, но дрожащие руки выдавали её необъяснимый страх перед Лесом.

— Так собирай, — отрезала Оливиа.

— Собираю, — ответила старшая, понимая, что ещё не взяла ни одной палочки, даже самой лёгкой и тоненькой.

— Молодец, — средняя хмыкнула и обернулась на Маргариту. Та, в свою очередь, обернулась к Лесу. Затем девочки переглянулись. — Ты видишь Себастьянку?

— Нет, — Маргарита только сейчас поняла, что они совсем забыли о подруге. — Где же она?..

— Отлучилась, пока мы рассматривали дары природы. Наверное, где–то здесь. В Лесу. Нужно проктору сообщить, — Оливиа развернулась, чтобы пойти обратно, но Маргарита схватила её за руку, заглянула в глаза и заговорила, изображая уверенность:

— Нельзя. Меня назначили старшей, я за вас в ответе. Не хочу подвести пана Евгения. Давай поищем её, не могла же она далеко убежать...

— В какую сторону пойдём? Явно не в обратную?

Хоть глаза Оливии закрыты неровной чёлкой, Маргарита прочитала в них испуг перед нагоняем от пани и стыд перед проктором. Она быстро огляделась, чтобы сориентироваться, но не увидела ни платочка, ни дорожки из брошенного хвороста, ни следа из срезанных грибов.

Маргарита предложила пойти направо, а Оливиа — налево, поэтому они пошли прямо. Некоторое время сёстры молчали, продираясь через Лес: на их пути возникали кусты, буреломы и озёра. Девочки почти отчаялись, когда ноги вынесли их на светлую опушку.

— Вечереет... — Маргарита подняла глаза к небу. — Так мы обратно не дойдём. Радует то, что пан Евгений нас не бросит.

— Тише! — Оливиа схватила сестру за руку. — Здесь люди.

В темноте неподалёку шли несколько человек. Они позвали девочек: «Сэ θиš φа»!

Сёстры замерли, предчувствуя опасность. К ним медленно подбирались высокие мужчины в потёртых фуфайках, провонявшие потом, а значит — трудом. В одной руке бугаи сжимали топоры, а другой тащили вязанку дров.

Оливиа заслонила собой Маргариту, что дрожала как осиновый лист, и зажмурилась от страха сама. Её рука судорожно искала в кармане платья маленький нож для бумаги. Когда девочка осознала, что не может его найти, то бессильно сжала холодные пальцы в кулаки, надеясь, что до драки не дойдёт.

— Это не они, — с радостью заметил рыжий старичок, поигрывающий с ножичком.

— Мы это мы, — сказала Оливиа, — вы ждали кого–то другого?

— Ждали да не ждали, бесов провожали, — паясничал тот в ответ.

— Да мы это, в деревню возвращаемся. Пойдёмте с нами, а? — послушался дрожащий голос другого незнакомца. Все оглянулись на щуплого юношу в длинном поношенном сюртуке, которую давно превратился в ветошь. Его светлые волосы, слипшиеся в колтуны, обрамляли некогда милое лицо с явными следами усталости.

— При всём уважении, мы с вами никуда не пойдём, панове. Мы незнакомы! — подала голос Маргарита. Теперь уже она встала перед Оливией, вспомнив, кто старше.

— Вы правы, это досадное упущение. Итак!.. В деревне меня все зовут пан Итак. Это Стриж, Роман... ну и некоторые другие мои друзья, — назвавшийся Итаком громко шмыгнул носом. — Чего вы здесь делаете?

— Ищем потерянную подругу, — ответила Оливиа. — Возможно, вы её видели? Одета почти как мы, в широкополой шляпе. С рыжими волосами.

Пан Итак посмотрел на Стрижа — того самого, что с ножичком. Он явно был у них главным.

— Вот что, давайте до деревни доберёмся, а там разберёмся, — хихикнул Стриж. — Утро вечера мудренее, хоть вечер утра и красивее. Вечером здесь шляться запрещено, договор у нас такой с потусторонщиной местной. Так что, если не хотите прогневать кого надо и не надо — идите за нами и не оборачивайтесь.

Оливиа и Маргарита переглянулись. Маргарита больно сжала руку подруги, показывая, что доверяет ей сложное решение. Оливиа молча согласилась с незнакомцами и побрела следом за ними. Опускались сумерки, а значит поиски всё равно не возымели бы успеха — так она объясняла себе свой опрометчивый поступок.

Маргарита шла следом, продолжая держаться за среднюю сестру и буравя её взглядом. Она не знала, как следует поступить, но про себя отмечала: явно не так.

Лес расступился и показались поля, а за ними — домики.

Деревня — даже, можно сказать, деревенька — состояла из пятнадцати дворов. В каждом доме жили дружными большими семьями. Кров и еду здесь делили поровну, как и ладную трудовую песню.

Когда сёстры дошли до поселения, жители уже вернулись со своих трудов: женщины сидели на крылечках и вышивали, а мужчины исполняли что–то ненавязчивое и романтичное на дудочках из костей. Посреди деревни начали разводить большой костёр. Пухлый мужчина — староста пан Песковский — со своей семьёй и детьми водил хоровод и пел что–то на незнакомом гостьям языке.

— Удивительно, — выдавила из себя что–то вроде вежливого восторга Маргарита. По её спине бегали мурашки, а в голове роились мысли о побеге.

— Ничего себе. Оказывается, где–то люди живут не как мы, — без выражения поддакнула Оливиа. — Надеюсь, вы нас не убьёте и не съедите.

— Мы — нет, — нахмурился пан Итак, — а в Лесу есть кое–кто. Он может.

Сердце Маргариты упало; что, если Себастьянка действительно попадёт в беду или, ещё хуже, уже попала? И всё — без её, Маргариты, ведома? Что об этом подумает проктор? Девочка вдруг вспомнила, что обмен любезностями не поможет им найти подругу, и остановила Итака, потянув его за рукав. Сюртук послушно соскользнул с его покатых плеч.

— Неужели... Лес действительно настолько опасен? — Маргарита поёжилась.

— А то ж! — пан Итак ответил с восторгом, которого сам испугался. — Ты не боись, ничего с твоей подругой не случится. Лес её защитит!

— Вообще–то я должна её защищать. Я у нас за старшую, — Маргарита помогла пану поправить сюртук. Мужчина пугал её, но куда меньше, чем деревья с глазами–светлячками, моргающими вокруг.

— Тогда запомни: старшая — та, кто учится на своих ошибках, — многозначительно произнесла Оливиа. Маргарита посмотрела на неё, словно собеседница возникла из ниоткуда.

— Ты зачем такое сказала? — испугалась сестра. — Я же старшая! Мы найдём Себастьянку, вот увидишь. Я тебе черевичками клянусь. Только ты в меня верь. И перестань мысли мои читать!

Девочки переглянулись. Пан Итак деликатно откашлялся в сухую ладонь, похрустел костями и, наконец, пообещал, что подругу они найдут. Только сначала познакомятся с настоящими старшими.

Сейчас Маргарита с удовольствием вернула бы то время, когда идея сообщить новость о пропаже Себастьянки проктору казалась безумием для её репутации. Она бы даже переступила через звание старшей...

Акт I\2. Пропажа

Хирургический пинцет. А вот и анатомический. Ножницы для разрезания с узким лезвием. Резекционный нож. Остроконечный скальпель. Ампутационный нож. Кровоостанавливающие щипцы. Ничего не забыл?

Серый халат поверх красной рубашки. Можно долго не стирать. Никто не заметит. Да и некому.

На столе лежит тело девочки, на вид — лет восьми. Чтобы попасть в вену, пришлось постараться — руки тонкие. Кровь еле бежит. Недоедает? Истощена? Возраст?.. Откуда взялась? Хотя какая разница.

Ноги и руки крепко зафиксированы. Он уже не раз проверял — ещё никто не вырывался. А что, если?.. Нет, никто не приходил в сознание. Если приходил — не мучился. Хотя это многоразовая иголка, всякое может быть.

Ещё раз: хирургический и анатомический пинцеты, ножницы для разрезания, ещё с узким лезвием...

Мужчина рассекает плоть вдоль большеберцовой кости. Девочка не просыпается. Процедуру решено продолжать.

Он делал это уже несколько раз — отделял мясо от костей. После завершения «операции» убийце приходится дезинфицировать не только инструменты (это скорее привычка), но и свои внутренности: так руки меньше дрожат и легче забыть последнее дыхание несчастного — тот момент, когда из тела выходит душа. Если, конечно, душа существует. Нет, не так: если бы душа существовала, он бы чувствовал угрызения совести. Но мучитель уже много месяцев их не ощущает.

Что такое, в сущности, душа? Зачем она нужна, когда живёшь один на много миль окрест, а каждый, кто ещё жив, норовит плюнуть в твою сторону, вознести молитвы мстительным божкам и убежать сверкая пятками? Что такое душа, когда в избе холодно, а желудок каждый день ноет от голода?.. Может, она испаряется с дыханием? Пустые размышления. Некогда мужчина считал, что именно способность мыслить выделяет человека из ряда приматов.

Наивный.

В этот раз ему не везёт — после второго надреза девочка дёргается и кричит. Иначе говоря, просыпается. Мучитель сотрясается всем телом и издаёт странный звук, похожий одновременно на вздох облегчения и разочарования. Если бы жертва не была привязана к холодному столу, то, наверное, пошутила бы: закрякал ваш «доктор».

— Мама? Папа? Не уходите! Заберите, заберите с собой! Больно, больно! — девочка мотает головой, не в силах стянуть мешок.

Человек шипит: «Тиш–ш–ше». Он сбрасывает с себя халат и перчатки, кидает грязную маску на пол, инструменты с лязгом отправляет в сундук. Он хватает первое, что попадается — примус. Нет, второе — молоток.

Проходит несколько долгих секунд, пока он снимает с её головы мешок. На лице у неё — ни морщинки, ни слезинки. Девочка смотрит на него большими зелёными глазами, машет рыжими ресницами и, кажется, не замечает ни молоток, ни кровь. Судя по её взгляду, направленному куда–то вдаль — ей вообще всё безразлично.

— Вы пришли меня спасти? — будто спросонья поинтересовалась его жертва. — Напрасно. Я хотела ещё немного побыть с папой и мамой...

Неизвестный замялся. Он промямлил что–то про «на самом деле», но оправдательная речь закончилась на стадии мысли. В груди кольнуло. Неужели совесть?..

Напористая гостья потребовала незамедлительного и краткого ответа:

— Так вы пришли меня освободить или нет? У меня, видите, ножка поранена. Хотя стойте, чего это она поранена?

— Не знаю, — пожал плечами незнакомец, — я тебя такой нашёл.

Под тяжестью её расфокусированного взгляда он медленно опускал молоток, примеряясь, с какой стороны удар придётся наверняка. С каждой секундой инструмент становился всё тяжелее, а идея казалась хуже и хуже.

Девочка продолжала донимать его вопросами:

— Это ваш дом?

Он ответил, дескать, его.

— А почему такой убогий?

— Твой лучше?!

— Нет, — покачала головой гостья. — Мой дом сгорел во время войны. И тётя отдала меня в академию, где мне «будет очень хорошо». Там всё так же... убого.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Затем человек опустил молоток и принялся дрожащими пальцами отвязывать несчастную, которая не только отказалась от любого сопротивления, но и никак не реагировала на его жалкие попытки помочь.

Она безо всякого интереса наблюдала, как скрипят кожаные ремни, когда их пытаются то ли расстегнуть, то ли разорвать. Ей казались смешными дрожащие руки незнакомца, а собственная нога — чужой.

— Как тебя зовут? — поинтересовался горе–спасатель.

— Себастьянка. А вас?

Он что–то пробурчал себе под нос.

— Приятно познакомиться, — девочка сделала небольшую паузу. — Так вы пришли меня спасти? Кто–то очень хотел, как видите, меня убить...

— Если кто–то чего–то и хотел, то только одного: чтобы ты сама умерла, — продолжал бубнить человек в красной рубахе.

— Говорите громче, вас плохо слышно. Вы умеете раны зашивать?

— Умею.

— Инструменты знаете, где лежат?

— Знаю.

— Так значит... это вы хотели меня убить.

Себастьянка попыталась сесть. Этот человек даже сделал попытку помочь ей, подставив плечо, но девочка оттолкнула его. Медленно её лицо наливалось кровью, а глаза — слезами.

— Если я засну, то умру?

— Могу прочитать тебе сказку, — закивал знакомый незнакомец.

Изо всех сил Себастьянка замотала головой. Она рассказала ему, как расстроятся из–за её побега сёстры, проктор будет всех ругать, а пани Сабина заставит стоять на горохе целые сутки...

Гостья то сидела, то лежала, то каталась по столу, рассказывая свою трогательную историю. За это время жилец успел выпить чаю, приготовить пирожки из муки и опилок, а также продезинфицировать инструменты. Его вдруг заинтересовала книга, покрытая годовалым слоем пыли, паутина по всей избе и даже грязь и кровь на полу. Изба засияла чистотой — впервые за вечность, что он тут живёт — а Себастьянка всё продолжала причитать.

— Ты сегодня ляжешь спать или как?! — не выдержал он.

— Но я же тогда умру...

Он закрыл лицо руками:

— Ладно, продолжай.

После завершения рассказа, девочка гордо замолчала, приосанившись, как полагается воспитаннице академии. Несостоявшийся убийца вернул ей верхнее платье, воротник и даже обработал рану, неаккуратно зашив чёрной нитью.

За время, проведённое в избе, Себастьянка успела осмотреться. В полумраке она видела, как много вокруг зеркал и книг, порой заменяющих хозяину мебель, а также основание кровати и ножку стола...

Дело шло к ночи.

— Ты на редкость утомительная девчонка, — с досадой произнёс хозяин избы, — и поэтому я тебя отпущу.

— Не надо, — отмахнулась несчастная, уронив голову на руки. — Мне и здесь хорошо. Взрослые увидят меня и ругать будут, что убежала. А у вас тут, конечно, не санаторий... и есть вам почти нечего, но с голоду же не умерли...

Себастьянка чуть наклонила голову, ожидая, что скажет её похититель.

— Нет, здесь ты жить не будешь!

— Вы что, на улицу меня выставите?

— Да! Да, да и ещё раз да! — поразившись такой простой и вместе с тем гениальной мысли, человек всплеснул руками. — Именно этим я собираюсь заняться, когда ты, наконец, соизволишь дать мне полсекунды, чтобы произнести одно–единственное слово! Слово это будет — «выметайся»!

Себастьянка сползла со стола, схватила свою шляпу и в два счёта оказалась у двери. Хоть она и не чувствовала боли, но кровавый след не давал забыть о её ране.

— Вы хотите меня выкинуть?! Так я сама уйду! — девочка хотела покинуть избу так быстро, насколько ей позволяла травма, но вдруг замерла, уставившись на стол. Она заметила какие–то бумажки, испещрённые неровным почерком: сбивчивым, с разной длиной, шириной и высотой букв, пляшущим со строки на строку. В графе «имя» кто–то вписал длинное слово на «О». — Я всем расскажу, как вы со мной обошлись! Вы... Вы... Буду называть вас Олег, вот! Ещё встретимся, Олег. До свидания!

Новоиспечённый Олег закатил глаза, накинул дождевик и молча указал на дверь. Девочка подчинилась. К удивлению Себастьянки, они вместе побрели в неизвестном направлении втроём — ломаная фигура в плаще, девочка в широкополой шляпе, хромающая на тонкую ножку, и свет фонаря.

— А куда мы идём? — спросила Себастьянка, чураясь тишины.

— Узнаешь.

— А это далеко?

Мучитель повторил свой ответ. Путница пыталась задать ещё несколько вопросов, но Олег был непреклонен:

— Только попробуй открыть рот снова, и я брошу тебя здесь. Останешься невеждой.

Кажется мысль о том, чтобы оставить маленькую девочку совсем одну в Лесу, приводила Олега в восторг. Развернулся бы и продолжил жевать сено, пауков и даже позволили себе съесть гриб. Белый. Зато какой! Боровой! С толстой ножкой и коричневой шляпкой. Пусть червивый, так белка больше.

Вдруг они остановились посреди всеобъемлющей тьмы. Олег прикрутил свет фонаря. Себастьянка почти ничего не видела, но слышала голоса в отдалении.

— Вон там деревня — катись!

— Я настолько круглая?.. — то ли удивилась, то ли обиделась Себастьянка, но Олега и след простыл.

Впереди — неясные голоса. Позади — неизвестность. Всё громче и отчётливее становятся крики, чей–то беспокойный смех. Она его узнала! Это... это же... проктор, он ищет её! Значит, Маргарите точно влетело...

Себастьянка побежала навстречу, что было духу, да так, что ботиночек слетел, нога хрустнула, проклятая рана раскрылась, а чулок зацепился за ветку. Он как будто тянул её вниз, в мягкую землю, обжигающую края свежей раны. Тогда девочка закричала, замахала руками и даже шляпой, лишь бы привлечь внимание и не оставаться одной в Лесу.

В какой–то момент Себастьянка почувствовала першение в горле и поняла, что не сможет больше издать ни звука. Она услышала скрип и замерла, раздумывая, вернулся ли за ней Олег. А если и вернулся — ради того, чтобы закончить своё мерзкое дело, или из–за голоса совести? Девочка могла только слушать: скрип–скрип. Вдалеке, вроде бы, маячили фигуры, но она не могла разобрать, сколько их, кто они. Только смутно надеялась не заснуть.

Хотя какая уже разница...

Первое, что она услышала, прикрыв глаза — голос проктора. Первое, что почувствовала — его руки. Он просил девочку смотреть на него, на свет, вдаль, куда угодно, только бы она ответила на его роковой вопрос: что произошло?..

За спиной Евгения стояли девочки. Жалась к наставнику, потупив взгляд, Маргарита. Из толпы вынырнула Оливиа — она больно стиснула тонкое запястье Себастьянки в поисках пульса. Слишком много читает про медицину, подумал проктор, но мешать ей не стал.

— Зачем? Зачем ты убежала?! — проктор так крепко прижимал её к себе, что сёстрам только и оставалось, что шушукаться между собой.

Себастьянка перестала понимать, что происходит, почему небо побелело и превратилось в какой–то потолок. Вопрос проктора же стоял в её ушах до тех пор, пока сухие губы не смогли ответить:

— Что тут непонятного? Я хотела увидеть своих родителей... и увидела...

Проктор, который не отходил от больной ни на шаг, лишь покачал головой. Страх Себастьянки отступил, и она улыбнулась своей тихой радости: в глубине Леса её ждали родители. И будут ждать.

— Мне нравится, что ты улыбаешься, — Евгений постарался изобразить улыбку, вероятно, не вполне понимая слова подопечной. Но ему и не нужно их понимать.

Из окна Себастьянка увидела маленькую деревню, её странных жителей, толкающих жёлтый автобус. Он запачкался в грязи до самой крыши. Лишь разноцветные портфельчики внутри напоминали о прошлой жизни.

— Отдыхай и ни о чём не беспокойся. Мы здесь ненадолго, — Евгений взял её руку в свою, стараясь согреть.

— На несколько месяцев, — прошептала Себастьянка.

— Нет, я постараюсь управиться поскорее. Я отвезу тебя к врачу, даже не переживай, — проктор говорил настолько уверенно, что девочка не стала его разочаровывать. Она чувствовала, что так скоро эта история не закончится, ведь Лес никого так просто не отпускает.

Акт I\3. Неделю спустя

С тех пор, как Себастьянка нашлась, проктор договорился с деревенскими о том, чтобы остаться. Они вместе прикатили автобус, который уже не дымил, но иногда сыпал искрами, пугая суеверных.

Теперь железная морда уставилась двумя погасшими фонарями в самый центр деревни. Жители часто подходили и протирали фары, как будто была она живая. Проктор очень боялся, что это некий Лесной заговор, чуть ли не чудовищный ритуал по призыву духов, пока одна подслеповатая девочка по имени Мышка подсказала ему: «Большой — значит живой, он видеть хочет». С тех пор Евгений раздобрел к местным детям и даже провёл им экскурсию по салону... не забывая про себя просить Отца о том, чтобы он отвадил их от магии.

Автобус починить никак не удавалось — не хватало каких–то деталей. Девочки толком не соображали в механике, но очень хотели проявить причастность и поддержать наставника перед «необразованными деревенщинами». Им возражал маленький сын эн–Песковского: приезжие не понимали местный язык, цалышват — ну и кто здесь «необразованный»?!

Как проктор ни старался договориться с жителями, места для размещения девочек категорически не хватало; местные согласились принять в свои дома помощниц, однако столько их не требовалось. Конфликты удавалось решать мирно и даже как–то полюбовно: девочки превосходно шили, а какая не шила — та вышивала или пела. По этому поводу эн–Песковский решил устраивать выставку с гуляниями каждый пятый день недели. Не пропадать же талантам!

В деревне девочки ели и, конечно, работали. Все, кроме Себастьянки. Несчастная проводила всё время у костра на главной площади, то и дело подбрасывая хворост в огонь, чтобы тот не угас. Такое у неё выдалось непростое послушание. Непростое — потому что скучное!

Другие девочки уже успели придумать сотни неправдоподобных историй произошедшего в Лесу, чтобы задеть Себастьянку. Выдумки быстро становились частью домыслов, те эволюционировали в сплетни, сплетни — в версии одной и той же правды.

С тех пор, как незваные гости объявились в деревне, к Себастьянке постоянно подходили дети, тыкали пальцем, называли непонятными словами. Сначала она просто улыбалась им, потому что сомневалась, владеют ли они общим языком, пока одна чумазая малышка не спросила:

— Ты всё ещё не можешь ходить?

— Нет. А зачем мне? Проктор всё сам мне приносит, — с удивлением поинтересовалась Себастьянка. Малышка посмотрела на неё с удивлением и, выпалив, что кто не работает — тот не ест, убежала восвояси.

Недолго Себастьянке пришлось скучать. На третий день девочку в прямом смысле поставили на ноги: рану промыли, плотно замотали и благословили на заживление каким–то местным ритуалом, который закончился песнями и танцами.

Проктор скептично наблюдал за творящейся дикостью. Он был немного осведомлён в современных методах медицины и, дождавшись, пока местные отпляшут своё, практически безболезненно наложил подопечной новый шов. Теперь нога выглядела почти как новенькая! Ну, если бы человек мог иметь запасные ноги, конечно.

Однажды Себастьянка подслушала, как сёстры спорят о ней. Может, её собака покусала? Или она всё–таки встретила лешего? А ведь леший–то, говорят, безобиден. Дети разносили эти глупости и всегда смеялись, когда взрослые суеверно цыкали. Они о лешем предпочитали не говорить попусту.

По вечерам к Себастьянке приходили Оливиа и Маргарита. Сёстры вместе перебирали носки, которые вязала старшая девочка, иногда даже находили похожие по размеру. Когда темнело, к ним присоединялись деревенские мальчишки и девчонки, чтобы спросить их об академии или самим рассказать что-нибудь интересное. Тогда подтягивались и другие воспитанницы, чтобы напоказ удивиться, как можно жить без электричества, а затем вернуться обратно в уютные деревянные домики и после молитвы лечь спать, как и подобает воспитанным леди.

Жизнь как будто бы становилась лучше с каждым длинным, длинным днём. Они искренне хотели так думать...

Акт I\4. Каролёк

Был, значит, у эн–Песковского сын по имени Карл. В деревне его называли просто Каролёк. С тех пор, как в деревню нагрянули гости, все его друзья переключились на автобус и чужачек. А вот Каролька их появление совсем не радовало, особенно с тех пор, как ему лично отец и мать наказали следить за раненной Себастьянкой.

Первые несколько дней своего вынужденного знакомства они молча скучали в обществе друг друга, с завистью глядя на скачущих вокруг друзей, играющих в прятки, в салки или потеряшки. Себастьянка пыталась заговорить с маленьким паном, но он, выждав, пока родители ослабят бдительность, оставлял её одну у костра, а сам присоединялся к знакомцам, пугая воспитанниц отсутствием манер: дёрганьем за шляпы и задирание пышных юбок. Такие проступки вызывали смех у товарищей и недовольство проктора. Последнему другие взрослые не уставали повторять, что дети таким образом общаются и играют, но он в это не верил.

Однажды Каролёк во весь двор объявил о своём «магическом даре». Проктор трижды помянул Отца и Матерь, лишь бы это не оказалось правдой. Тогда Каролёк пригласил всех детей собраться вечером у костра, и они его послушались. Даже загадочные гостьи пришли, чтобы попотешаться над наивностью деревенского мальчишки. Он же полагал, что они — его будущие фанатки, поэтому надел лучший сюртук и причесал непослушные волосы, намазав их салом для блеска.

Когда дети расселись по местам, Каролёк вставал в уверенную позу и изо всех сил заверещал:

— Узрите же! Сейчас я вызову собаку!

После этого Каролёк стал носиться между потенциальными зрителями, закрывая глаза то одним, то другим, а после свершения ритуального действа встал у костра и причудливо сложил руки: соединил средний и указательный пальцы с большим, а остальные оттопырил, чтобы было похоже на уши. Получившаяся тень напомнила собравшимся скорее ягнёнка, чем собаку.

Взрослые и дети знали, что это называется «теневой театр». Воспитанницы не переубеждали «волшебника» в (безусловно) магическом характере сего действа. При этом они не могли сдержать смеха от самонадеянности и простоты, с которой окружающие дети аплодировали пустяковому фокусу. Себастьянка лишь фыркнула: ей не нравилось, когда старшие издевались над маленькими.

На следующий день в репертуаре маленького чародея появился новый номер.

— Смотрите, смотрите! Сейчас полечу! — мальчик расставил руки, задержал дыхание и прыгнул со стула. Далеко не улетел — его поймал проктор. Кажется, подоспел как раз вовремя, потому что в попытке привлечь внимание мальчик выбрал не лучшее место для приземления — овраг. Девочки смеялись, пока наставник отчитывал нерадивого наследника деревни, порол его у всех на виду и оттаскивал за ухо к матери.

Третье выступление получилось экспромтом.

— Сейчас всё точно будет! Я исцелю ногу панны Себастьянки! — лепетал Каролёк. В руках он сжимал два бинта, баночку с чем–то рассыпчатым и ножницы. Под всеобщее подбадривание и улюлюканье он приблизился к девочке и воткнул ножницы глубоко в повязку. На крик сбежались взрослые — но было поздно: рядом с затянувшейся раной появился второй порез. На распоротой коже остались следы ржавчины. Вся в земле, крови и червях, девочка не успела вовремя понять, что происходит, и кричала, вцепившись в больную ногу слабыми руками.

— Что ты наделал? Что ты натворил?! Ах, гадёныш! За что Лес меня наказал таким сыном!.. — ревел подоспевший пан Песковский. Его вопрос повис в воздухе: Каролька и след простыл.

Мальчишка легко преодолел холм и оказался в большом родительском доме. Служанки так и норовили окружить барчука вниманием, он же отталкивал их всех. Одно, второе, третье лицо — все как будто смеялись ему в спину. Чтобы успокоиться, Каролёк сжал ножницы в руках, пока на коже не остался красный след.

Очухался Каролёк только когда попал в чулан. Там–то его точно никто не будет искать!..

— Кто здесь?

Каролёк вздрогнул. Он ощущал чьё–то присутствие, и никак не мог понять, чей это был голос: мужской или женский, взрослый или детский. Обернувшись, маленький пан заметил странную тень в дальнем углу. В темноте было не разобрать, игра ли это воображения, большая кукла или чья–то вполне реальная макушка.

Маленький волшебник не растерялся и (почти) храбро произнёс:

— Я... Карл. Маленький король этой деревни. А ты кто?

Он принялся шарить по полу руками в попытке найти лампу или хотя бы спичку, но коснулся пальцем чего–то мокрого, липкого, солёного. Он никак не мог понять, что это, но когда поднёс палец к губам, почувствовал знакомый металлический вкус. Кровь!..

— Я чувствую, что ты сделал кому–то больно, — вкрадчиво произнёс голос. — Кому? Будь со мной честен, иначе я тебя съем.

— Съешь?! — испугался мальчик. — Не надо, прошу!.. Я не хотел плохого! Прочитал какой–то рецепт, который записан у тёти Марьяны в дневнике...

— Чтение чужих дневников — уже проступок, за который дозволяется тебя съесть.

Каролёк попятился, как ему казалось, к выходу. В глазах у него заблестели слёзы. Он повторял только «нет, не ешь меня», и что–то шептал одними губами, как будто впервые в жизни был по–настоящему напуган.

— Почему я не должна этого делать?

— П–потому что я... барский сын, — не без гордости заметил Каролёк. — Ты, наверное, неместный дух, если не знаешь! Мой папа тебя найдёт и убьёт в ответ!

— Ты прав, я неместная, — подтвердила дух, — но если захочу чего–то, всё равно получу.

Глаза Каролька привыкли к темноте. Он разглядел фигурку, сидящую за громоздким сундуком. Её волосы беспорядочно лежали на обнажённых плечах, а кругом раскинулся широкий подол, украшенный белоснежным кружевом.

— Тогда почему сидишь здесь одна, панна дух? У тебя нет друзей?.. Или ты ни с кем не хочешь дружить?

— Есть. Мне не хочется с ними общаться. По правде говоря, мне ничего не хочется. Только съесть тебя, — ответили ему.

Луна взошла достаточно высоко, чтобы освещать чулан через дыры в крыше. Существо сидело, сгорбившись, будто восковая фигура, и холодный свет ласкал его плечи. Каролёк стал подозревать, будто его обманыавют...

— Я понял! Ты не дух, ты Лесной посланец. А чья это кровь?..

— Девочки, которую ты обидел.

Неизвестная спешно поправила платье, прикрыв плечи. На белом накрахмаленном воротнике зацвели красные лепестки. Бутоны превратились в розы. Если бы Каролёк не представлял, что это просто цветы, его бы помутило.

— Я же хотел, как лучше... Я не специально её обидел...

— Мало ли, чего ты хотел, если мозгов не хватило, чтобы ими сначала пораскинуть. И порезал ты себя тоже зря: и проблему не решил, и шрам себе на всю жизнь уродливый оставил.

— Никто не заметит. Папа с мамой смотрят на меня и ничего при этом не видят, — буркнул Каролёк.

Мальчик попятился назад, нащупал дверь, но выйти не решился. Он ждал, что существо подойдёт к нему, скажет что–то доброе, улыбнётся широко, потреплет по волосам и простит. Он ведь признался... Однако, кажется, посланцу и правда это было безразлично.

Каролёк решил подождать. Он не смог вспомнить, как заснул, но глаза открыл на тёплом дощатом полу, накрытый мягким одеялом. Оно ещё было тёплым от прикосновения матери. В дальнем углу лежал нож для бумаги. Каролёк счёл это странным, но повесил нож на пояс в качестве трофея.

На следующее утро он признался во всём матери с отцом, а затем подошёл к Себастьянке, которая сидела там же, где и всегда, наивно хлопая рыжими ресницами. Она выглядела такой радостной и безмятежной, что одним своим видом вызвала в маленьком пане чувство вины.

— Прости меня, Себастьянка, — тихонько произнёс Каролёк.

— И ты меня прости, — девочка улыбнулась на его слова.

— За что? Ты почему не злишься?.. Ты же должна злиться, рвать и метать! Я больно тебе сделал! Или ты забыла?

— Ничего я не забыла, — вот эти слова ранили Себастьянку сильнее, чем вчерашняя выходка маленького пана. Она даже скрестила руки на груди и надула щёки. — Просто если я буду обижаться, то мне же будет хуже. Так только тебе от твоей вины больно, а то будет и мне.

— Ладно, понял я тебя. Или не понял. Странная ты, — Каролёк присел на бревно рядом с Себастьянкой. — Так это, мне теперь к тебе вообще не подходить, а?

— Почему же не подходить? Вину свою как загладишь тогда?

— Как надо? — барчук стушевался. Он уже нарисовал в голове тысячу игр, даже представил, что будет вечным водой... Но Себастьянка не выглядела так, словно хочет его наказать.

— Посиди со мной тут, — девчонка улыбнулась. — Мне достаточно того, что я больше не одна.

Акт I\5. Работа

Пан Песковский считал своим долгом и даже привилегией принимать у себя самых высоких гостей. Когда к нему привели проктора, староста немедленно поселил его в собственном доме, а сам переехал во флигель. И пусть старик не вполне понимал, что означает должность Евгения, но признавал её важность, тем более что на любое предложение проктор отвечал «вы очень добры», «конечно», «разумеется» и «мы будем рады отплатить за ваше гостеприимство».

Несмотря на внешнюю приветливость, которая связала их с самого начала знакомства, семья пана подозревала, что с этими столичными что–то не так. Пани Песковская выжидала, когда же они проявят свою странность.

И странность эта случилась в тот же день: проктор прибежал к хозяевам выяснять, где у них включается свет. Почему свет должен именно «включаться» он, конечно, не объяснил. Старосте пришлось послать Каролька, чтобы тот рассказал гостю, как пользоваться масляной лампой. Евгений, конечно, не обиделся, но на всякий случай отчитал посыльного за то, что тот недостаточно усердно объясняет.

Утром, когда деревенские накрывали общий стол, девочки вышли строем и не садились до тех пор, пока проктор не поблагодарил Матерь и Отца. Это было странно, но ещё терпимо, ведь староста и сам в некотором роде верил в Создателей, а точнее знал их по именам. Когда же столичный глашатай призвал всех покаяться вместе с ними, деревенские только чесали в затылках.

В какой–то момент даже Елена, старшая дочь Песковских, которая с удовольствием слушала Евгения, усомнилась, что приглашать незнакомцев было хорошей идеей. Тем сильнее усиливались её подозрения, чем больше проктор допытывался, нарезая круги по комнате, где у них находится библиотека. Елена искренне заразилась идеей построить её немедленно, стараясь во всём угодить своему новому товарищу, но сталкивалась лишь с непониманием домашних — всё–таки она сама с трудом представляла, что такое буквы.

— А чем занимаются ваши дети? Кто их учит читать и писать? — не унимался Евгений.

Пани Песковская, отродясь не умевшая ни читать, ни писать, в ответ сердито нахмурилась. Елена с Карольком вышли из комнаты как в воду опущенные. Отец семейства, восхищённый тем, какого учёного гостя принимает в своём доме, попросил написать что–нибудь на салфетке — просто на память. И открытку подписать. И показать, как имена детей пишутся. Так, на всякий случай.

Конечно, деревенские и слова против не могли сказать эн–Песковскому, хотя иногда им хотелось. Столичные девочки прилежно трудились, пока их наставник ходил за паном Итаком по пятам и умолял выкопать канализацию, дескать, без неё посёлок пропадёт. Пан Итак, коренной уроженец деревеньки, настолько уверовал, что они пропадут без канализации, как будто и не жил без неё тридцать лет. Свою уверенность он в поэтической форме изливал удочерённой девочке Мышке да событульникам за чаркой настойки. Те тоже впечатлялись, но ничего со своим впечатлением не делали.

— Вы бы успокоились, пан, и не пугали своими необычными идеями больше никого, – осторожно предложил Песковский. — Мы люди простые, знаете... так и живём... просто. Большего нам и не надо...

— А вода? А свет? А газ? — проктора уже было не остановить.

— Спокойно, мой друг... — заискивающе просил его староста. — Не дали нам такого боги...

— Какие боги? — изумился Евгений. В нём зарождалось странное предчувствие катастрофы.

— Ну, наши боги, Лесные! — встрял кто–то из деревенских.

Проктор схватился за сердце:

— Мстительная Матерь и милосердный Отец! Вы ещё и язычники!

Подошедшие панове увели Песковского подальше, после чего Евгений остался наедине со своими мыслями. Он не переставал удивляться происходящему и в личных дневниках, которые вёл при свете масляной лампы, задавал вопрос Отцу: чем же он заслужил такое наказание?.. Впрочем, вряд ли Отец ему отвечал.

Время шло, дни сменяли друг друга. Россказни приезжего о том, что свет загорается по щелчку, надоели даже пану Песковскому. Ни один семейный совет в доме старосты не обходился без того, чтобы пани не жаловалась на поведение гостя. Посреди одного такого совета ворвался проктор с длинным свитком, на котором он нарисовал схему будущей канализации, и посетовал, что никак не придумает, как её реализовать.

— Предлагайте варианты, а я... хе... подумаю. Сделаю, как надобно всем... как удобно... вы ведь только о своих чувствах думаете, а надобно обо всех... — смиренно начал оправдывать своё бездействие эн–Песковский, вытирая пот с широкого лба. Дочь, почти выучившая общий алфавит, хотела возразить, но понурила голову под тяжёлым взглядом матери.

Обсуждение длилось до вечера. Каролёк задремал на столе, Елена углубилась в книгу, которую ей одолжила Маргарита, и только пани да пан никак не могли успокоиться. Проктор ушёл в третьем часу ночи, обиженно сообщив, что бездействие его не устраивает.

— Я решил, что делать с этим... хм... энтузиазмом, — заверил жену староста, — пусть молодой человек работает со всеми. Хуже не будет...

Решение не то, что устроило пани Песковскую, но у неё не было сил спорить с мужем. Они помолились всем богам, которых знали, и разошлись.

Утром проктора поставили в известность: так и так, пан, пора за работу. Евгений даже обрадовался, чем удивил всех.

— Я буду счастлив отплатить за ваше гостеприимство добрым, а главное — полезным делом, — заверил он собравшихся панов. Его вежливость всегда действовала на Песковского умиротворяюще, поэтому тот ходил–ходил, да и придумал: поставить пана на самую простую работу — сторожить хлев.

— Но пан, — возразил Евгений, — хлев сторожить сможет кто угодно. Пожалуйста, дайте мне дело, достойное моего ума.

— Так вы же решительно ничего умеете: только молитесь, ругаетесь и причитаете! — всплеснула руками пани Песковская. Стоящие рядом с ней люди согласно закивали.

— Тогда, уважаемый пан, изволь участвовать в тихой охоте, — решился схитрить Песковский, — уж там–то найдётся применение твоим талантам.

Панове, конечно, посмеялись — что может быть трудного в этой задаче? Но Евгений, поблагодарив старосту ещё раз, отправился изучать теорию.

В первый день проктор просил Отца, чтобы тот простил будущие убийства, а на второй выяснил: «охотиться» придётся на грибы. Когда Евгений решился выйти в Лес, а было это через восемь дней после торжественного назначения, он уже отличал подосиновик от лисички.

Злата, сердобольная девица из местных, наблюдала с порога своего большого дома за мучениями начинающего грибника. Она предложила ему плетёную шляпу, в которой Евгений смотрелся — по мнению паночки Песковской — даже мило.

На двенадцатый день, сразу после заката, когда деревенские уже накрыли общий стол, проктор вернулся с полной корзиной.

Маргарита и Оливиа, заметив издалека наставника, хотели подойти к нему да поздороваться, но решили повременить: таких многословных молитв Отцу от него они ещё не слышали. Неподалёку стояли панове во главе с пани Песковской и тоже обсуждали проктора.

— Может, расскажем ему, что грибы червивые? — хихикнул Стриж.

— Пусть ещё помучается, — махнула рукой пани, — а потом рассказывает нам про свои столичные технологии.

Акт I\6. Предсказание

Ножка Себастьянки окончательно зажила. У бедняжки появились другие обязанности, но она продолжала по привычке поддерживать огромный костёр в центре деревни. Стриж однажды назвал её «‎шер çулам», что означает «‎дева огня».‎

Сёстры заметили, что Себастьянка больше не хромает, и предложили это отпраздновать. Одна из старших девочек, Анна, предположила, что быстрое исцеление есть дар Леса, поэтому надо его поблагодарить. Воспитанницы решили, что в такую загадочную игру ещё не играли, и согласились с Анной.

Едва прослышав о намечающемся шабаше, деревенские крепко–накрепко заперли дома, достали из закромов замки, повесили на окна плотные шторы и запретили своим детям выходить после заката.

В тот летний четверг вечер стоял светлый и мягкий, облака уже исчезли, а звёзды ещё не появились. Звёзды в этих широтах, надо сказать, были нечастыми гостьями — луна же появлялась рано и охраняла покой Леса, пока тот полностью не оправится ото сна.

Проктор выступал против ночных увеселений, поэтому с чувством внутреннего превосходства над фантастическими страхами отправился спать раньше, чем успел кого–то отругать. Чтобы не нарушать данное наставнику обещание не пугать друг друга (слишком сильно), девочки сначала водили хороводы, затем пели пионерские песни и только после, когда самые младшие уже разошлись по домам или уснули, принялись за наивную мистерию.

Чужачки старались не думать, что позади — Лес, впереди — Лес, вокруг — Лес. Тёмные, длинные стволы деревьев уходили в небо — щекотать звёзды. И сказки говорили с ними с помощью ветра и уханья сов. Они придумали свой Лес и благодарили его, как подсказывало воображение.

Когда ночь вступила в свои права, окутав деревню темнотой, сёстры решили рассказывать друг другу истории про ходячих скелетов, вурдалаков, мавок и прочую нежить. Многие, устав слушать, пошли водить хороводы с таким упоением, будто в первый раз почувствовали себя свободными от обязательств перед Матерью и Отцом. Девочки постарше в это время передавали из рук в руки собранные днём стебли, из которых плели венки, равных по красоте в деревне не было у самой богатой из невест.

Время быстро перевалило за полночь. Себастьянка сидела, печально глядя в костёр и перебирая в руках стебли венка. Рядом коротала время Маргарита, которая не могла заснуть от шума. Она делала вид, что следит за сёстрами, но на самом деле едва понимала, что происходит.

Вскоре к подругам присоединилась Оливиа, всем видам показывающая, что местный праздник ей не по нраву. Одной рукой она касалась собственного горла, а второй шарилась в кармане платья. Маргарита лениво повернула голову в её сторону и тут же встрепенулась, отгоняя подступающую дремоту.

— Где ты была? — Маргарита натянула улыбку, прежде чем оглядеть среднюю сестру с ног до головы. Оливиа выглядела такой же неаккуратной, как обычно: рукава, застёгнутые на две пуговицы выше положенного, оттопыренный воротник, съехавшая нижняя юбка, грязь на ботинках... кровь на воротнике... Старшая с недовольным хмыканьем отвернулась, прикрывая дрожащей рукой наморщенный носик.

— Читала, — Оливиа всем видом показывала, что не собирается вдаваться в подробности.

— Читала? Может, стоит доложить проктору о том, что ты читаешь вместо того, чтобы поблагодарить Матерь с Отцом и спать?

— Я так рада, что уже полночь, а от тебя ещё не пахнет спиртом, — съязвила в ответ Оливиа. Девочка поправила воротник, подтянула юбку и плюхнулась рядом с подругами. Обе сестры понимали, что эта шпилька, брошенная Оливией в Маргариту как бы невзначай, вонзилась в сердце второй, заставляя присмиреть и притихнуть.

Втроём они сидели на поваленном бревне и смотрели в костёр. Хотя сёстры не говорили друг другу о своих чувствах, но ощущали себя одинаково: чужими между подругами, что так близко к сердцу восприняли Лесную мистику.

Маргарита переложила засыпающую Себастьянку со своего плеча на плечо Оливии. Между подругами повисло протяжённое молчание, прерываемое смехом и песнями других воспитанниц... нет, сестёр. Они воспитывались вместе — и нарушали запреты тоже вместе.

— Оливиа, хочешь венок? — спросила подошедшая Анна. — Плету и думаю о тебе. У нас ещё много полыни. Твоя трава!

— Мне не нужен венок. Я ещё не умерла, — средняя сестра пожала плечами. — Да и на что мне твоя полынь? Никакая трава не защитит ни от солнца, ни от любви, ни от смерти.

— Вот, значит, чего ты боишься. Печально, — блеснула глазами начинающая ведунья. — А тебе, Рита, сплести?

— Дай Рите Ивана–да–Марью, — рассмеялась девочка с другой стороны костра, — чтобы была в Лесу такая любовь, что вовек не разольёшь!

— С вами, девочки, не соскучишься... — попыталась закрыть тему Маргарита.

— Не веришь? Каждый цветок имеет своё значение, каждый стебелёк, каждый корешок... иногда идёшь по Лесу, разговариваешь с ними и видишь, что шатаются, отвечают. Почему ты не веришь, Рита? — Анна развела руками, из которых посыпались цветочки–васильки.

— Не может такого быть, чтобы горстка лепестков меняла нашу судьбу, — преувеличенно вздохнула другая сестра, Чаруша. Улыбка её вышла натянутой и нервной. — Я хоть и люблю венки поплести, но Анечка... не надо перегибать палку, не стоит. Не для нас всё это колдовство. Мы же так... играемся!

— Ага! Играемся?! Что мы здесь делаем? Хороводы водим, песни поём, венки плетём. Как наши предки, дорогая, — пролепетала Анна. — Никто нашей скрытой сущности не указ — ни пани, ни пан!

— Знаешь, как говорят? Пан или пропал, — в голосе Оливии появилось раздражение. — Успехов тебе объяснить проктору, что вы здесь «играетесь», а не с Лесом заигрываете. Пытаетесь по лепесткам что-то там предсказать... Судьба такого не любит. Если она существует, конечно...

— Если судьбу предсказать невозможно, то что с того, с венка–то? — убеждала Анна. — А если он работает — что плохого в крепкой любви у твоей сестры, м? Да и не права я была, дорогая. Иван–да–Марья — для чувствительных натур, а для Марго и маргариток–то жалко. Вылетая мать–и–мачеха.

— Как скажешь, — Оливиа посмотрела на Маргариту, которая о чём–то крепко задумалась. — Только не говори, что поверила во всю эту чушь.

— Я не верю... — тихонько произнесла старшая сестра. — Влюбиться бы только не помешало...

Оливиа тяжело вздохнула и, взяв любимых сестёр за руки, увела их прочь. Внутреннее чувство подсказывало ей, что их разговор впечатлил старшую не на шутку, и лучшее, что можно было для неё сделать, чтобы не допустить распространения бреда — увести прочь.

Другие девочки легли спать только под утро, пересказывая друг другу старинные легенды о цветах, героях и давно забытых богах. Потом сошлись на том, что Создатель един в Матери и Отце, помолились за здравие, раскаялись за ересь и легли спать.

Только Маргарита безуспешно делала вид, что спит.

Неизвестно, кто рассказал проктору о ночных посиделках — возможно, он сам всё узнал, — но работы у девочек с тех пор прибавилось. Ни одного словечка не сказал о венках, о костре, о гаданиях, но смотрел исподлобья так, словно они лично ему предсказали то ли смерть, то ли скорую свадьбу. И того, и другого проктор очень боялся, в чём не раз признавался в прошениях Отцу. И сёстры не раз это слышали.

***

На следующий день над деревней пронеслось большое чёрное пятно и на землю в километрах трёх от ограды рухнул большой ящик с продуктами и вещами. Хотя воспитанницы считали себя представителями цивилизации, посланные дикарям, чтобы проливать свет науки, они не меньше остальных восхитились, когда увидели настоящий вертолёт. Местные в это время прятались в домах.

Евгений пытался объяснить деревенским, что бояться не стоит, но те ему не верили.

Эн–Песковский долго ругался, переходя с общего языка на цалышват. Разговор с проктором у него тогда не складывался: свирепый пан утробно выл что–то про идиллию, независимость и, в конце концов, про налоги, Кулагин отвечал ему то молчанием, то пророчил голод и холод — в общем, страх перед надвигающейся осенью и зимой. К их эмоциональному разговору присоединилась пани Песковская, которая, перекрикивая мужа, убеждала собравшихся, что ящики с вертолёта — дары Отца–Неба. Когда все участники спора утомились, пан Песковский предложил проктору выпить по кружке еловой настойки и продолжить ругаться завтра.

Так пролетел ещё один день (с перерывом на обед). Когда люди закончили работать, солнце ещё не село, но прохлада предупреждала о приближении ночи. Только теперь пятничные гуляния перестали проводить — слишком все напугались ссорой пана Песковского с проктором.

Привычная жизнь дала трещину.

Маленькие гостьи и их наставник быстро привыкли к размеренному сельскому быту, при этом не заметили изменений. Некогда им было: проктор теперь работал наравне со своими старшими товарищами, а вечером ходил вокруг поломанного автобуса и чесал затылок. Чаще всего дело кончалось крайним удивлением и риторическим вопросом: действительно, зачем этой махине «такая ма–аленькая штучка»?

Воспитанницы работали каждый день, чтобы вечером собраться у костра — но уже без гаданий: они вышивали и сплетничали, пока заходило солнце, поминали Матерь с Отцом и желали друг другу — и почему–то Лесу — хороших снов.

Акт I\7. Нет — значит нет

В кабинете проктора было светло, но очень душно. Маргарита надеялась, что наставник иногда проветривает комнату, хотя прекрасно знала, что нет: утром его отвлекают крики весёлых детей, в обед — разговоры взрослых, вечером — застолья, а ночью — комары. Она не хуже его понимала: чтобы элегантно вывести каждую букву и не сбиться с мысли, нужна тишина.

Писал Евгений практически каждый день, заканчивая тетрадь за тетрадью. Так он собирал мысли в одном месте и меньше высказывал своё неудовольствие окружающим. Всё же в деревне ему не нравилось чуть меньше, чем Маргарите.

Маргарита приносила ему ранний завтрак, чтобы не прерывать утреннее прошение к Отцу, и наставник благодарил её, а после вновь принимался за работу: портил белые листы синими чернилами, чертил невнятные схемы и писал красивые, но почти лишённые смысла слова. Во всяком случае девочки, когда проникали в кабинет Евгения, не могли их понять.

Но это было не самое страшное. Под «самым страшным», вызывающим дрожь в коленях и странное волнение в груди, скрывались странные записочки, разбросанные по всему кабинету. Некто корявым почерком, не стесняясь в выражениях, во всех подробностях описывал бездельниц и их маленькие шалости: недоеденный завтрак, битую посуду, нестиранные простыни...

В описываемое утро Маргарита делала утренний обход вместе с Чарушей. Старшая сестра несла серебряный поднос с чаем, ароматной булкой, посыпанной цветными шариками (кулинарная гордость Чаруши), мёд и два вида варенья. Младшей девочке едва доверили графин с водой.

Маргарита и проктор с утра практически не разговаривали: кивали друг другу, желая приятного утра и воздавая почести Матери и Отцу за новый день. Но всё изменилось: Маргарита привычно постучалась, приготовилась войти, как вдруг дверь распахнул сам наставник. Глаза его бегали с одной девочки на другую, и те про себя обругали автора странных записок, заподозрив, что на воспитанниц снова нажаловались.

— Мне доложили, Чаруша, что ты рассказала сёстрам о неподобающем поведении нашего собрата по Отцу, пана Стрижа, — холодно начал он. Атмосфера вокруг сгустилась, девочки молчали, потупив взгляды. Евгений был неумолим. — Кто тебе давал моральное право, Матерь его забери, совращать всех рассказами о курении? Ты думаешь, что это смешно?!

Маргарита поставила поднос на пол, обняла сестру за плечи и постаралась отвести её в сторону, закрыть собой. Обвиняемая не сопротивлялась.

— Но уважаемый пан, — без тени стеснения заявила Чаруша, — посмотри в окно.

Проктор несколько секунд сверлил взглядом младшую сестру, пока не вспомнил о презумпции невиновности. Он развернулся на каблуках, влетел в кабинет и распахнул окно. Ласковое солнце позднего лета обожгло ему глаза. В помещении поднялась пыль, защекотав ноздри.

Со второго этажа открывался вид на то, как Стриж стоял в центре деревни... и курил. Рядом с ним сидела Злата и что–то чертила прутом на земле. Она печально улыбалась своему собеседнику, пока тот эмоционально ей пересказывал события прошедших дней.

Чаруша и Маргарита вошли в кабинет, оставили поднос на столе и, чтобы умилостивить пана, принялись за уборку: протёрли пыльные полки и засаленную Песнь Гармонии. Впрочем, сердце Евгения это не размягчило. Он долго думал над наказанием и, когда придумал, оригинальностью оно не отличалось.

— То есть ты хочешь сказать, что те, кто спрашивал о курении, сами всё увидели? — не унимался проктор. — Передайте каждой: кто ещё раз спросит нашего брата об этом, тот останется без ужина!

Маргарита и Чаруша поклялись, что так и будет, затем пулей выбежали из кабинета, опасаясь, как бы чего не вышло. Они доложили обо всём сёстрам и те со смиренным видом покивали, прежде чем разбежаться в разные стороны.

Вечером девочки только и ждали, чтобы посмотреть, как же Стриж из палочки получает клубы дыма. Может, проктор и запретил спрашивать, но смотреть не запрещал. Напротив, теперь одна смотрела, а вторая следила, чтобы проктор не видел — вот такая получилась игра!

Акт I\8. Леший

Маргарита, Оливиа и Себастьянка освободились раньше, чем обычно, и собрались у костра ждать подруг. Старшая девочка довязывала очередную пару носков. Из её головы никак не шло то самое предсказание с венком — неужели её действительно ждёт такая любовь?.. Но к кому же, к кому? Перебирая в уме претендентов на своё сердце, Маргарита остановилась на прокторе. Эту пару носков она вязала для него.

Казалось, чем громче лепечут местные дети, тем яростнее Маргарита стучит спицами, лишь бы не слышать их дикий язык.

Оливиа собирала из тетрадей драконов. Другие воспитанницы удивлялись: неужели ей не жалко потраченного времени и сил? К тому же, использовать бумагу настолько бездарно надо ещё постараться! Можно ведь потратить её с пользой... на чистописание, например. Ведь чистописание — один из главных предметов в жизни любой панны! Оливиа на подобные выпады только качала головой. Близким подругам девочка уже рассказала о своём необычном предчувствии: она не вернётся в мир белолицых людей, которым уметь писать «чисто» важнее, чем вникать в то, что именно они пишут.

В маленькой головке Себастьянки ещё не поселились тяжёлые мысли о любви или особом предназначении — она просто подставляла лицо солнцу и радовалась каждому его лучику, слушала уханье Леса и наблюдала за любой букашкой, садящейся к ней на руки.

— Как же меня тревожит, сёстры, что пан ничего не сказал нам о гаданиях, — прервала молчание Себастьянка.

— Не зря взрослые боятся предсказаний. Может быть, они даже в них верят, — усмехнулась Оливиа, поправляя очередного журавлика, её волею превращённого в дракона. Она выпустила бумажного зверя на землю, чтобы магия воображения унесла его в далёкую волшебную страну, но вмешался ветер и отправил маленькую бумажную фигурку прямиком в костёр.

— Не говори глупостей, — поморщила носик Маргарита. — Судьбу предсказать невозможно. Проктор не хочет, чтобы мы тратили своё время на ерунду, вот и вся разгадка. Лишний раз говорить о ерунде — значит напоминать о ней.

— Понятно... — протянула Себастьянка, поправляя косички. Они то и дело расплетались. — Как–то ты криво завязала сегодня, панна Рита! Вчера лучше было!

— Потому что вчера я завязывала, — нахмурилась Оливиа.

— А позавчера хорошо было? — Маргарита вновь цокнула спицами.

— Хорошо, — кивнула младшая девочка. — Хотя знаешь, не помню! Может и плохо.

Маргарита вернулась к вязанию. Дни летели, осень приближалась, но тёплые носки девочка вязала быстрее.

— А истории интересные тогда рассказывали? — Себастьянка чуть наклонила голову, с интересом наблюдая, как сестра закрепляет нитку в последнем ряду. Всем было ясно, что интерес тут отнюдь не к вязанию.

Маргарита и Оливиа переглянулись. Делиться с младшей сестрой загадочными и мистическими происшествиями означало обречь себя на выслушивание глупых фантазий в ближайшие несколько дней.

— Была одна интересная. Про лешего... — робко сказала Маргарита, как будто не хотела, чтобы младшая сестра её услышала.

— Что за леший? — Себастьянка заметно оживилась. Ей надоело наблюдать за сёстрами и жителями деревни, которые целыми днями, неделями и месяцами занимаются одним и тем же: снуют туда–сюда, то есть работают. И ничего больше не делают.

— Леший — это дух, обитающий в Лесу и желающий тебя съесть. Говорят, больше чем человечину он любит только... — Оливиа призадумалась, — собачатину?

Маргарита рассмеялась, но вовремя спохватилась и прикрыла рот раскрытой ладонью. Не хватало ещё, чтобы другие воспитанницы подумали, что она много себе позволяет:

— Кто в здравом уме будет собачатину есть?!

— В здравом уме человек никого не будет есть, — хмыкнула Оливиа, — но в легенде говорится о поедании собак, это я тебе точно говорю.

— Фу, — Себастьянка закрыла лицо руками. — Гадость этот... леший!

— Может, леший тебя из Лесу тогда и вывел? — улыбка Маргариты стала шире. — Ведь никакого человека мы там не нашли, сколько наши доблестные спасатели не прочёсывали Лес.

— Олег точно не леший! Он собачатину не ел! — возмутилась девочка.

— Давился лепёшками из муки и опилок? — напомнила детали абсурдной истории Оливиа, скрестив руки на груди. — Если этот человек и был в лесу, то он ушёл... а приходил явно не для того, чтобы тебя спасти.

— Откуда ты знаешь? Если ты мне не веришь, а в лешего веришь, то что уж говорить! Хотя... Может он и леший, тогда всё точно сходится! Живёт в Лесу. Никто его не видит. Не видит же, да? — в качестве ответа обе девочки уверенно закивали, чтобы Себастьянке не пришлось снова идти в Лес и что–то доказывать. — Только никакой собачатины он не ест!

— Хорошо, хорошо, никакой собачатины, — пригрозила Лесу спицей Маргарита. Она закрепила нитку, закончив свежий носок с буквой «П». Снова красный.

***

Отужинали девочки супом с лепёшками. «Не из муки и опилок, но вкус такой же», — подтрунивала Оливиа.

Ужин выдался долгим. Проктор, вопреки ожиданиям, на него не пришёл.

За столом воспитанницы делились своими впечатлениями от трудного дня, рассказывали невероятные истории про то, кто и где потерялся, а потом обнаружился. Они смеялись, обмениваясь неожиданными открытиями о сельской жизни: например, их смущало отсутствие электричества. Они обсуждали эту «новость» уже несколько дней, наблюдая за реакцией деревенских, которые не понимали, как на это реагировать — и что такое «э-лек-три-чес-тво».

Одна из девочек, Ханна, придумала скатывать хлеб в шарики и кидаться ими в сестёр с помощью ложки. Конечно, если бы проктор увидел это безобразие, он бы наверняка заставил её извиняться перед Отцом несколько суток без продыху, но его рядом не было.

История про лешего как будто бы забылась. Однако что–то тревожило Себастьянку.

В Лесу кто–то завыл — волк или собака; девочка встрепенулась, как маленький цыплёнок, услышавший хищника, но любопытство взяло верх. Она выскользнула из–за стола и подала знак сёстрам:

— Скорее! Лешего ловить!

Кто–то за столом посмеялся — то ли от её глупой затеи, то ли чьей–то странной шутки, — и Оливиа и Маргарита отправились вслед за подругой без колебаний. Когда сёстры подошли к деревенской ограде, Себастьянки уже и след простыл. Они несколько минут всматривались в темноту Леса, ожидая, что увидят её силуэт, как только глаза привыкнут к темноте.

— Куда теперь? — Оливиа, уперев руки в боки, без особой надежды посмотрела на Маргариту. Та несколько колебалась, стоит ли сообщать проктору об этом досадном происшествии — втором за полтора месяца, — но ничего не ответила. Девочки, держась за руки, вошли в Лес.

Они звали Себастьянку, спрашивая у деревьев, кустов и травинок, слышит ли она их, видит ли она их. Себастьянка не отвечала, да и деревья оставались беспристрастны к их словам. Луна заходила всё выше, но её свет едва пробивался через густые кроны деревьев. Сёстры стали похожи на тени в мире живых.

Передвигаться как тени девочки из плоти и крови, разумеется, не могли. Хрустящие под ногами ветви, уханье совы, крадущиеся где–то волки действовали на нервы. Чем чаще они повторяли имя, тем больше оно утрачивало своё значение и терялось в шуме ветра, превращалось в слово. Позывное. Пустой звук. Такой же, как хруст, вой, шёпот...

— Себастьяночка, — тихо позвала Маргарита, — проктор нас, наверное, уже потерял. Неразумно было вот так уходить, никого не предупредив.

— Мы могли её догнать. Хотя чего уж говорить, задним умом все крепки, — Оливиа сложила руки в виде рупора и была готова снова закричать, но её насторожило сердитое ворчание из кустов. Если точнее, волчий рык.

Единственное, что блестело в темноте — это глаза: пять, десять или даже больше пар глаз наблюдали за девочками, кружились вокруг них. Сёстры жались друг к другу: Маргарита невольно пряталась за спиной Оливии, вцепившись в неё пальцами, влажными от пота и холодными от страха. Оливиа достала небольшое лезвие из кармана платья и одними губами попросила Отца помочь им... если он существует.

Маргарита что–то шептала про свою глупость, а её сестра искала пути к отступлению. Волки следили за каждым движением живых девочек. Или пока живых.

— Леший! Мы его рассердили! — голос Маргариты дрожал. — Давай встанем на колени и попросим прощения!

— Если мы умрём, то не успеем.

Путницы медленно пятились назад, в сторону деревни. Рычание стало более отчётливым, громким и понятным. У страха, как водится, глаза велики — и вместо десятка волков, мерещившихся в темноте, к ним вышел один гигантский. Он как будто прижался к земле, готовясь к прыжку.

Оливиа уставилась на волка во все глаза, чтобы запомнить свои последние минуты; она отчего–то подумала, что могла бы вытолкать сестру вперёд, а сама — убежать сломя голову, чтобы продолжить искать маленькую Себастьянку. Несчастная тут же отогнала эти мысли.

Маргарита всё ещё держала подругу за плечо и, крепко зажмурившись, сбивалась с прошения Отцу на причитания проктору. Девочка всё думала, что вернётся к нему — израненная или вообще мёртвая — и сёстры увидят её такой... жалкой...

Из тёмного Леса показалась лохматая голова: накрытая шкурой, но не медведь; с рогами, но не олень; с глазами, но не волчьими. «Монстр», — подумали девочки и плотнее прижались друг к другу. Авось не заметит!

Существо выпрыгнуло из кустов на четырёх лапах и завыло человеческим голосом. Сёстры заметили, что это и не лапы вовсе — чумазые руки с длинными ногтями. Человек в шкуре так убедительно выл, что волк заскулил и отступил обратно в темноту, откуда пришёл. Глаза в темноте потухли и стало темно.

Незнакомец поднялся в полный рост, сбросил накидку из шкур и показал своё истинное, вполне человечье лицо. Разве что глаза были немного раскосыми, дикими, Лесными.

— Вам разве не говорили, что ночью гулять запрещено? — пробасил спаситель. — Возвращайтесь в деревню. Там, наверное, заждались.

Незнакомец хотел уйти, раствориться в Лесной глуши, запутать следы, чтобы треск шагов слился с трескотнёй сверчков и уханьем птиц. Очередные ночные охотники раскрыли свои горящие глаза. Девочкам показалось, будто бы засипел недовольный ветер, дескать, отвлекают лешего от его священного долга, охраны Леса — дома с тысячами глаз, крыльев и лап.

Сёстры обменялись взглядами — мол, действительно леший, — и нырнули за ним в чащу.

— Подождите, пан. Разрешите нам задать один вопрос, — к Маргарите первой вернулся дар речи. — Наша подруга убежала в Лес. Мы вернёмся с позором, если не найдём её. Вы ведь знаете... что такое позор?

— Нас просто будут ругать, — уточнила Оливиа, исключив драматизм.

У девочек то ли от страха, то ли от холода дрожали колени, но они продолжали идти за хозяином Леса. Иногда он останавливался, рассматривал в темноте то, что они никак не могли увидеть. Даже звёзды за макушками деревьев им не показывались, как будто бы леший приказал им спрятаться.

— Искать заблудившихся — тоже моя работа, — как будто бы слегка разочарованно вздохнул их новый знакомый. Наконец, он остановился, осмотрел девочек с ног до головы и улыбнулся их грязным рукам, но белым воротничкам и выглаженным бантам. — Но помните, что в моей власти как распутать следы, так их и запутать, стереть, поэтому ведите себя хорошо и впредь идите за мной шаг в шаг.

Маргарита, не успев дослушать, согласно закивала, а Оливиа впилась взглядом в незнакомца, пытаясь прочитать, что за человек стоит перед ними. Пусть от него пахнет терпкими травами, сырой землёй, затхлыми шкурами, а всё–таки стоит леший на двух ногах. Значит — человек.

В деревне девочки его не видели, стало быть, им встретился один из тех странных людей, которых проктор любезно подвозил по дороге в Академию. Только ни на одного из них леший тоже не похож: слишком чистая речь и прямая осанка.

Оливиа увидела, что под шкурами у незнакомца — цветная рубашка, точно такая, как у проктора. Похоже, из Столицы. Особенное внимание девочки привлёк пояс, украшенный звенящими медными пластинами с травлёным узором.

Маргарита, вместо того чтобы разделить тревоги сестры, вообще не смотрела на их проводника, только в глубину Леса. Лёгкие у неё сделались совсем маленькими: она часто–часто дышала, а когда спутник обращал на них внимание, вообще задерживала дыхание и судорожно искала в пустой голове слова.

— Леший, придумаете тоже, — незнакомец широко и довольно улыбнулся, как будто необычное звание, придуманное девочками, ему льстило. Оливиа спрятала лезвие обратно в карман платья. Маргарита стыдливо прикрыла лицо рукавом. Она отчитывала себя: «Ну и дура! Дура! Как в такую глупость можно было поверить! В мои–то почти шестнадцать лет».

— Мы очень извиняемся, пан, — ответила Оливиа. Маргарита сильно сжала её руку, призывая помолчать. Тогда средняя сестра перестала держаться за старшую и спрятала руки в карманы. — Расскажите нам, кто же вы? Почему мы должны вам верить? Куда вы нас ведёте?

Спутник стушевался, когда дело дошло до объяснений; Оливии даже показалось, что он тихонечко заскулил.

— Полно так со мной разговаривать; я немногим старше вас. И мне встречалась ваша подруга. Она преследовала раненного щенка. Я и сам искал его, потеряв след у деревни. Туда нам, четверолапым, вход заказан.

— Почему? Вы ведь на двух ногах — или мы о вас просто мало знаем. Панове нам не рассказывают про жителей Леса. Боятся, — Оливиа зацепилась за эту мысль и не желала её отпускать. — Им в Лес тоже нельзя, я правильно понимаю?

— Днём они заходят, но не слишком далеко. Только до варса щатаг.

Любопытство Оливии разгоралось. Возможно, впервые с момента их приезда в её голове появились приятные мысли. Маргарита, однако, была настроена решительно, как будто внезапно отошла от долгого сна. Остановившись, она громко провозгласила:

— Немедленно ведите нас к Себастьянке, ради Матери и Отца!

— Мы как раз к ней идём, — стушевался леший. — Только не к Матери.

Теперь все трое шли молча: Оливиа боялась, что Лесной страж сменит милость на гнев или, что страшнее, Маргарита снова изобразит начальницу. Чего боялся их проводник — оставалось загадкой.

В воздухе повис странный запах — крови, как казалось сёстрам. Он становился всё более навязчивым.

Они долго шли; Маргариту разморило. Старшая сестра ощутимо смягчилась и даже почувствовала некую вину за свою вспыльчивость. Чтобы разрядить атмосферу, девочка изобразила удивление:

— И как Себастьянка с раненной ножкой смогла далеко убежать!

— Я не такое в жизни видел... — ответил цивилизованный леший, решив оборвать свою мысль на полуслове.

— Уходить вот так за воем, за щенком — глупо, — хмыкнула Оливиа.

— Вовсе нет! Намерение помочь — первый шаг по длинному пути доброты. А доброта глупой не бывает, — леший обернулся к девочкам. Обе выглядели замученными дорогой и не особо вдохновлёнными его речью. — Ладно, идёмте. Уже недалеко.

Путники быстро нашли Себастьянку там, где её оставил хранитель Леса. Она спала на поляне, завернувшись в широкий плащ, и никто не тревожил её сон. Рядом лежал маленький волчонок, иногда поскуливающий и лижущий руки своей новой хозяйке. Он был кроха — и совсем как плюшевый!

Маргарита бросилась к сестре, пытаясь разбудить её. Волчонок жалобно скулил, вторя сонной девочке. Оливиа осталась приглядывать за лешим. Он возвышался над ней, как глыба, и вонял кровью вперемешку с потом — однако девочка не испугалась: незнакомец был хорошим человеком, его выдавали блестящие от слёз глаза.

— Стриж со своими молодчиками вчера натравил на волчицу собак. Малыш лишился всей семьи, — в голосе великана прорезалась искренняя печаль, но услышать её могла лишь Оливиа. — Помочь ему — не в правилах Леса. Всё должно идти своим чередом, жить по неведомым людям естественным законам...

— Ах, вот как. Волчонок обязан умереть, потому что его семья умерла, я верно вас поняла? Или дело в том, что вы вмешались, когда нельзя, и теперь корите себя? Кого вам в этой истории больше жалко? — средняя сестра скрестила руки на груди. Она с прищуром посмотрела на лешего.

— Я не должен был вмешиваться...

— Тогда зачем вы так поступили? — Оливиа перевела взгляд на сёстёр, которые, крепко обнявшись, радовались воссоединению. Она слегка жалела, что не может позволить себе такую эмоциональность.

Себастьянка снова широко зевнула и, рухнув на плащ, задремала. Маргарита слегка виновато взглянула на Оливию, не понимая, что происходит. Щенок устроился между ними, положив мордочку на колени старшей сестры.

— Таков уж я, — после длительной паузы сказал леший. — Мы потом ещё поговорим. Сейчас мы пойдём через Лес. Запомни: нельзя останавливаться или оборачиваться — иначе вы пропадёте в Лесу навсегда.

— Ещё скажите, что мы превратимся в деревья от тоски.

— Такое раньше случалось, — глубокомысленно сообщил проводник. Слёзы исчезли, сменившись улыбкой.

Лесник подхватил на руки Себастьянку, которая так крепко спала, что ничего вокруг себя не замечала: ни яркого лунного света, ни липкой грязи на пальцах, ни запаха затхлой оленьей шкуры...

Когда вдали показались огни деревни, послышался радостный смех подруг и громкое возмущение проктора, девочки, подобрав юбки, бросились наперегонки: кто первый расскажет об их приключении? А кто сделает круглые глаза и приукрасит? А кто, собственно, скажет правду?..

Когда в деревне показался хозяин Леса, улыбки сошли с белых лиц; деревенские притихли, словно всю радость разом высосала тьма, живущая между вековыми дубами у ограды. Эн–Песковский, в отличие от своих названых братьев и сестёр, был рад видеть гостя и радушным басом пригласил его за общий стол. Пани Песковская жестом приказала продолжить застолье: заиграла музыка, молодые разбились по парам и пустились в пляс, как будто и не вышел из Лесу грязный чужак в лохмотьях.

Проктор всю ночь смотрел в темноту Леса сквозь огонь, ожидая возвращения девочек, а местные причитали: сейчас их найдёт и вернёт назад Лесной король. Так и вышло. Едва фигуры показались у деревенской ограды, наставник распорядился проводить ещё сонную, уставшую Себастьянку в кровать. Затем проктор подозвал к себе единственного, кто безропотно отвечал на все вопросы — пана Итака:

— Вы знаете этого молодого человека? Вот он, ведёт беседу со старостой.

— О, дева, глаза твои жгучи, а перси затянуты в шёлк, — заговорил Итак, глядя почему–то на проктора. Они несколько секунд оценивали друг друга (Евгений сдерживается, чтобы не выказаться о привычке местных напиваться до потери зрения). Пан Итак, откашлявшись, вполне уверенным, но дрожащим от волнения голосом продолжил. — Итак... достопочтенный пан, позвольте представить Вам Косиаса Яниновича, сына прошлого лесника, Пейрина Сильного, а точнее Лесного короля. Пейрин, мир его долгому дому, благоволение Леса его роду — прекрасный человек: он в лучшие годы одной рукой гнал стада оленей, а другой... э... короче, сильный был мужик! Видите, как получилось... Как бы сказать... Итак! Козьма недавно вернулся к нам из самой Столицы! Ах, Столица — убогие бетонные коробки! Алые шпили! Никогда, никогда не забуду Столицу!

— А вы там были? — недоумевал проктор.

— Грешен, бывал, — кивнул пан Итак. — Но разговор у нас не обо мне, а о Лесном сыне. Сохраните его оленей, Мать и Отец, пошлите нам в час нужды дождь, а в час удовольствия...

— Такого в Песни нет.

— Грешен, грешен, — заломил руки пан Итак, — оставим это, пан; давайте придаваться пьянству до самого утра. Даст Мать, проснёмся в обнимку с красоткой. И глаза её будут жгучи, и перси затянуты в шёлк...

Проктор пожелал собеседнику всего, что было в Песне, добавив от себя крохотное пожелание — поскорее протрезветь; пьяный Итак, тонкий, как шест, шатаясь между танцующими людьми, отправился к своей единственной. Но, прежде чем её найти, повторил заученную реплику эн–Песковскому, Косиасу и другим встречным мужчинам и женщинам.

Козьме подали лучшую трапезу, от которой он, согласно традиции, отказался; эна–Пековская велела подать рассол, муку и кукурузную кашу. Хранитель Леса оживился, расцеловал в обе щёки старосту и исчез там, откуда пришёл — только следы напоминали о присутствии большого, дикого существа на празднике жизни этих маленьких, но счастливых людей.

Акт I\9. Как стать своим

Проктор потратил вечер, пытаясь поговорить с кем–то, но все от него, чужого, отмахивались — дескать, до утра подождёт. Утомившись крутиться между танцующими и пьющими, Евгений закрыл лицо руками, чтобы не видеть бесполезной суеты и подумать в относительной тишине, как вдруг...

— Вы, пан, никогда понимания не дождётесь, — послушался тоненький голос. — Вы для нас ещё более белый, чем ваши девочки.

Евгений поднял глаза и увидел дочь старосты, Елену.

— Простите, что значит — белый? — не выдержал проктор.

— Вы не знаете, что вы белый? — усмехнулась паночка. — А ведь вы что ни на есть — белый. Вежливый. Изнеженный. Читать умеете. Или даже писать? Я учусь у вас, только тятенька считает, что писать — для писарей. Белых–белых людей, понимаете?

Елена Песковская была девушкой неопределённого возраста, но вполне определённых достоинств: тихого нрава и больших мечтаний. Паночка носила привезённое кем–то из Столицы приталенное чёрное платье с высоким воротником, а ещё расшитый бисером кокошник, из–под которого выглядывал край накрахмаленного чепца. Руки при этом у неё были пухлые, а запястья тонкие. По всему телу набухали толстые вены и прощупывались багровые шарики лимфоузлов. Иногда панна кашляла, да так, что окружающие разбегались. Проктор понимал, что она сильно больна, и чувство самосохранения умоляло держаться от неё подальше — к всеобщему счастью, доброта и сострадание оказывались сильнее.

То ли в свете огней, то ли под жаром местной настойки, проктор заметил про себя, что для «царствующего» положения она была довольно красноречива и даже слегка хороша...

— Значит, для вас я тоже — просто белый человек?

— Почему же? — возмутилась Песковская, прикрыв улыбку рукой, — напротив: в последнее время вы мой доверенный собеседник. Уроки письма, данные вами, я не забуду всю жизнь. Если захотите построить библиотеку, то я сама побегу закладывать первый камень. Вот этими самыми руками, видите? Пусть они станут белыми, ну почти как у вас. Нисколечко не устыжусь, вы только попросите по–человечески! Сначала улыбнитесь кому надо. Ради всех богов, не ходите смурной! Вот даже сейчас хмуритесь. Вас в нашем доме маменька терпит скорее из жалости, а кормит — из сострадания. Улыбнитесь, пан, и сострадание превратится в искреннюю любовь.

— Как улыбка поможет мне построить библиотеку? Сомневаюсь, что вы смыслите что–нибудь в строительстве, если предлагаете подобное, — Евгений закрыл лицо руками, осознавая безысходность своего положения. — Отец милосердный, как же мне с вами разговаривать...

— Ах, вы снова прослушали самое важное!

Ничто не предвещало беды, но перед болтающими на колени упал пан Итак. Он причитал Матери и Отцу о жгучих, обжигающих, пепелящих глазах, которые смотрели на него из–под густо подведённых ресниц. И опять про шёлк, и опять про перси.

Паночка и взглядом не повела в сторону Итака. Вместо этого она схватила проктора за руку, потянув к себе:

— Если вы хотите стать для нас своим — потанцуйте; я вас приглашаю.

— О, Отец! Наконец–то! С удовольствием, — воскликнул Евгений. Улыбка озарила его лицо.

Он предложил ей руку, а она схватила его за талию и повела в пляс. Пара оказались в центре шумной толпы, галдящей то на общем, то на Лесном. В тот вечер сама пани Песковская жала руку проктору, но на утро не смогла вспомнить, почему.

На следующий же день пан Итак перестал любезничать с Евгением и отвечать на его вопросы. Он даже громко заплакал, сидя у большого костра. Проктор попросил быть потише, закрыл окно и приступил к письму. Ему было не до страданий несчастного, чьё сердце оказалось разбито.

Акт I\10. Щенок

После возвращения Себастьянки девочки легли спать как ни в чём не бывало — все, кроме виновницы беспокойства: ей не спалось ни на правом боку, ни на левом, ни на спине, ни на животе. Очень она боялась потерять своего волчонка, которого заперли на ночь в сарае: а ведь несчастный жалобно скулил, махал куцым хвостом, точно одомашненный щенок, и совсем не выглядел агрессивным! К нему подходили деревенские дети, тайком приносили подарки — молоко и творог, но он от всего отказывался и поджимал хвост, ожидая возвращения новой хозяйки.

Себастьянка не выдержала переживаний и с первым лучом солнца забрала волчонка из сарая в общую комнату.

Когда воспитанницы проснулись, причесались и попросили Матерь и Отца об ещё одном спокойной дне, каждая посчитала своим долгом подойти к Себастьянке. Вернее, к её новой живой «игрушке».

— Чего это он на одну лапу хромает? — спросила Чаруша, поддразнивая волчонка прутиком. — Совсем дикий, наверное! Даже выглядит не как щенок, а как настоящий–настоящий волк! Только маленький.

— Это он в тяжёлых боях ножку повредил! — с задором начала свой рассказ Себастьянка. — В Лесу полно опасностей, которых стоит остерегаться, если ты щенок. Или даже маленькая девочка! Все хотят откусить от тебя кусочек, вы уж мне верьте! Разные, ну... лисички, медведики!

— Нет такого слова, — сказала Оливиа, но воспитанницы сделали вид, что не заметили. Себастьянка тоже.

— Ничего не знаю, ты из Леса вышла цела–целёхонька. Значит, не такой уж он и опасный! — влезла Анна.

— Мне леший помог! — обиделась девочка, чью невероятную историю так цинично оборвали. — И вообще, я мало что помню, потому что головой ударилась!

— Ври больше, — скривилась Лелиана. — Тебе никто не поверит только потому, что ты самая маленькая из нас.

Себастьянка нахмурилась, подошла к волчонку и закрыла его руками ото всех. Волчий сын (или дочь, ведь никто не проверял) завыл, забился в самый угол и до конца дня отказывался есть, будто разделяя грусть хозяйки.

На второй день жизни среди людей хвостатого ребёнка привязали к столбу, поручив охранять дом пана Песковского. Себастьянке это не нравилось, но её старались держать подальше — отправляли работать на кухню, затем в подвал. Она пересчитала всё, что можно было пересчитать, и даже переложила специи — сначала по степени свежести, затем по алфавиту, потом в шахматном порядке, потому что делать стало совсем нечего. Вечером Себастьянка сказала наставнику, что волчонок «притих», а тот лишь отмахнулся.

И вот наступил третий день. Маргарита помогала носить корзины с бельём к озеру и сновала мимо волчонка, изредка бросая на него беспокойный взгляд. Она не очень волновалась о несчастном, больше переживала за Себастьянку. Но факт того, что старшая сестра всё равно переживала из-за зверя, который едва не лишил их с Оливией жизни (и точно лишил спокойного сна) её тоже тревожил.

Остановившись, чтобы передохнуть, Маргарита опустила большую корзину на землю и в очередной раз нашла взглядом волчонка. Рядом собрались пани Песковская, знахарка Марьяна и проктор. Последний выглядел не просто озадаченным — разбитым. Девочка решила не попадаться им на глаза и спряталась за большой бочкой, внимательно прислушиваясь к разговору.

— Умрёт он через пару дней, пан, это как пить дать, — промямлила Марьяна.

— А если его съесть? — предложила пани.

— Тьфу ты, скажешь тоже! Маловат для забоя, — ответила ей страшная скрюченная женщина, обвешанная плотно набитыми кисетами и пучками трав. Она пожевала губы, раздумывая, что бы сказать позеленевшему проктору. Тому нездоровилось с тех пор, как женщины упомянули, что едят волчатину. — Ты, пан, не хмурься. Мы отнесём его в Лес, принесём в жертву. Рыжей девочке скажешь, что сбежал. Мена?

— Что? Нет, — проктор закрыл рот рукой.

— Евгений, решите тогда проблему так, как пожелаете, но чтобы умер он подальше от моего порога, — приказала пани Песковская и скрылась за дверью своего дома. Знахарка поплелась обратно в Лес, откуда и пришла.

Проктор обернулся и заметил Маргариту; та пожелала наставнику хорошего дня и побежала к огороду, где сегодня работала Себастьянка. Она твёрдо вознамерилась держать младшую сестру при себе, чтобы та не видела смерть волчонка. Чувство страха перед хищником сменилось жалостью: ей самой стало не по себе от того, с каким пренебрежением говорили пани Песковская и Марьяна. Другие взрослые тоже цинично проходили мимо несчастного, приговаривая: «Умрёт — да и толку, животина же; в природе так и должно быть, слабым — смерть».

Стоило Маргарите отвернуться, как Себастьянка тут же кинулась к своему подопечному. Тот встретил её радостным завыванием, а затем устроился у ног, свернувшись в клубок. Рана на его ножке окончательно загноилась, являя собой отнюдь не аппетитное зрелище. Маргарита подошла к сестре и застыла в нерешительности.

— Так что, получается, сильным — всё, а слабым — ничего? — со слезами на глазах спросила непутёвая хозяйка у единственного, кому могла доверять.

Маргарита не стала отвечать, лишь обняла сестру за плечи.

Вечером Себастьянка задала тот же вопрос, когда они остались вдвоём — она и проктор.

— Только в мире животных, — ответил Евгений.

— Люди тоже животные! — выпалила Себастьянка.

— Да, но Отец дал нам выбор: творить добро или совершать зло. Животные не знают ни добра, ни зла, они невинны, поэтому смерть для них — избавление от всех тягот и лишений, которые возникают на их жизненном пути.

— Ты не прав, пан. Тяготам и лишениям их подвергают люди! Значит, они терпят зло!

— Но не творят, — слегка замешкался от напористости проктор. — Куда бы они не отправлялись после смерти, им явно лучше, чем нам.

Другие девочки спустились посмотреть, что происходит, но, завидев проктора, попрятались по своим комнатам. Подслушивать разговоры пана было негласно запрещено.

— Ты хочешь знать, почему жизнь полна страданий? На этот вопрос невозможно ответить: мы не знаем, почему приходим в этот мир, и ещё меньше знаем, зачем уходим...

— Разве мало нам этих страданий? Зачем, зачем создавать новые? Я не хочу быть человеком, пан, — Себастьянка бросилась наставнику на шею и уткнулась лицом в его плечо. От сюртука пахло потом и костром. От кожи — одеколоном.

Девочка подняла взгляд на проктора и поняла, что они понимают друг друга без слов: в глазах у обоих застыли невыплаканные слёзы.

Вскоре Евгений проводил подопечную в комнату. Себастьянка не хотела отпускать его руку, но ей пришлось. Вернувшись в постель, девочка решила скрыться ото всех, и укрылась с головой.

Так протянулась ночь. Уже светало, Себастьянка всё не спала. Она смотрела в потолок и не могла понять, почему судьба щенка безразлична всем вокруг, кроме них с проктором. Неужели люди, становясь взрослыми, лишаются простого человеческого сострадания, о котором так много говорят? Значит ли это, что лучше исчезнуть, умереть ребёнком, чтобы не винить себя остаток жизни и ненавидеть за непроявленную благодетель, став взрослым?

Так она лежала весь день и полночи, пока к ней не пришла Оливиа. Руки старшей девочки были перемазаны в крови: раны от канцелярского ножа, нанесённые вдоль ладоней, снова раскрылись. Всякий раз, когда Себастьянка не только чувствовала, но и видела боль сестры, она вспоминала ту страшную картину из прошлого — красную полоску, затянутую как ожерелье на горле Оливии. Пани Сабина тогда наказала её двухнедельной изоляцией. Оливиа не сопротивлялась. Что бы там ни случилось, сил у неё совсем не было. Себастьянка изредка носила сестре еду, но та от всего отказывалась — а потом вдруг улыбнулась, вернув жизнь на круги своя. Они никогда это не обсуждали, хотя Себастьянка и знала, что незадолго до этого у Оливии кто-то «ушёл на Ту Сторону» — то есть умер.

— Мне больно, и только ты меня во всём мире понимаешь, — высохшими губами прошептала Себастьянка. — Только ты и я пережили страшную боль от того, что видели, как умирают родные люди. Если бы я могла... то присоединилась бы к ним. Видит Отец, как бы хотела я встретиться с родителями!..

— Твоих родителей развеял ветер, они не смогут ничего изменить. Мы ещё живы и всё в наших руках, — Оливиа спрятала свои руки за белым вышитым платком.

— Что, что изменить? Завтра мой друг умрёт...

— Ты ещё ничего не поняла. Слишком мало жила и слишком мало знаешь, — вздохнула Оливиа и присела на краешек кровати. — В смерти самое ужасное, что её нет. Наше тело сгниёт, а мы так и останемся бродить по свету в памяти близких. Иногда — памяти гнилой. И с каждым годом будем превращаться в нелепые тени самих себя. Знаешь, что нужно? Отпустить. Отпустить свою боль, отпустить смерть. Не задумываться о ней — может быть, повезёт: пройдёт мимо...

— Неправда! Ты всё врёшь! Врёшь! Хочешь, чтобы так было, но так не будет, — Себастьянка снова заплакала, а её искусанные губы и впалые щёки налились кровью. — Но я не злюсь, потому что и ты не со зла; просто по–другому не умеешь...

Оливиа покачала головой. Нехотя согласилась.

Дверь открылась, но за ней оказались не девочки, пахнущие дурными и пряными травами, костром и древними гаданиями. Всего лишь проктор. В подпоясанном кафтане и походных ботинках.

— Себастьянка, я дам тебе и твоим подругам шанс попрощаться. Собирайся. Встретимся у Леса.

— Оставим его там? — заревела Себастьянка.

— У нас нет выбора. Скоро... скоро это закончится.

Девочки молча собрались и отправились в путь. Проктор нёс зверя на руках, а за ним скользили две незримые тени. В знак уважения перед Лесными духами или Отец с Матерью знают кем ещё, они сняли шляпы. Бедняжки шли, глядя то в небо, то в землю. А перед ними расступался Лес.

Под ногами трещали ветки, рядом ухали совы, сыпались тяжёлые шишки. Лес был таким же, как обычно, и не показывал никакого сочувствия стонущему волчонку, в лапе которого уже завелись белые червячки.

Путники отошли достаточно, чтобы деревня скрылась из виду. Совсем недалеко, хотя казалось, будто путь занимал целую вечность. Вдалеке застонала птица, пойманная хитрой лисой. Вот и рыжий хвост, промелькнувший между двумя соснами. Вот она, прелесть жизни...

— Оставим его здесь, — неуверенно предложил наставник.

— Мы не можем бросить его просто так. Выройте могилу, — попросила Оливиа.

Себастьянка посмотрела сначала на волчонка, затем на проктора.

— Я хочу дать ему смертное имя, — сказала она. — Назову его Добрячок, потому что никому ничего плохого он сделать не успел. Или Пророк.

— Плохое имя для... — проктор замялся, — впрочем, как хочешь.

Оливиа посмотрела на подругу с немым вопросом. Это было нелепо и даже опасно, за такое её могли наказать на многие месяцы вперёд. И проктор на это согласен?!

— Сегодня Пророк умер для меня. Я отказываюсь признавать Отца с Матерью, если они не вернут мне маленького щенка. Это несправедливо!

— Поговорим об этом позже, — холодно сказал проктор. Поймав на себе то ли растерянный, то ли разочарованный взгляд Себастьянки, он стушевался и одними губами попросил Отца с Матерью, чтобы «этот проклятый возраст» его подопечных закончился, и девочка раскаялась в своих словах.

Себастьянка чувствовала, что поступает неправильно, что сказала нечто непоправимое — но у неё не было сил для извинений.

— Мы ведь не будем хоронить его ещё живым? — в голосе Себастьянки делили место сомнение и печаль. Она перевела взгляд с Оливии на проктора. — Пан, похороните меня, пожалуйста, вместо него...

Несколько секунд растянулись, казалось, на целую вечность. Проктор обнял воспитанницу за плечи, как тогда, на кухне — и позволил ей заплакать. «Главное, чтобы этого не видел Лес с его злобными Лесными духами», — съязвила Оливиа про себя.

Шляпу, которую Себастьянка неловко мяла в руках, вырвал неожиданный порыв ветра. Зашумели листья, заскрипели ветви. Волчонок завыл, прося о помощи.

Оливиа заметила белое пятно среди деревьев — такое яркое, но засветившееся между кронами всего на мгновение.

— Идите сюда! — позвала Оливиа. Девочка с деревянным телом и её наставник со скулящей собакой на руках покорно подошли.

Вдалеке трепетал платочек. Тот самый, который сёстры оставляли, когда искали хворост в первый день. Себастьянка заметно оживилась: промокнула подолом слёзы, схватила проктора за рукав кафтана и потянула туда, в глубину Леса, куда не проникало даже солнце.

— Это знак! — затараторила Себастьянка. — Пойдёмте, пойдёмте скорее! Там Олег живёт! Он помог мне, Пророку он тоже может помочь!

— Обещай, что назовёшь щенка по–другому, — вздохнул проктор, — если он...

— Он выживет, — сказала Оливиа, сама испугавшись своей уверенности.

Процессия двинулась в путь. Вскоре лапа щенка отвалилась, обнажая кость. Проктор прикрыл её рукавом кафтана, спасая от взгляда девочек. Оливиа заметила происшествие и не стала отворачиваться — она смотрела, как плотно прилегает красное к белому, и это казалось ей такой же частью жизни, как рождение... И такой же красотой.

Вскоре Себастьянка действительно вывела спутников из Лесу на небольшую опушку, где стояла одинокая хижина. Бедняжка запомнила её вовсе не такой, но винить в подобном оставалось только темноту. Поросшая мхом крыша, наполовину уходящая в землю, закиданная комьями глины и затхлыми шкурами. Окна, заколоченные с внутренней стороны гнилыми досками. Проволочный забор. Выжженная земля вокруг.

— Пришли, пан, стучись!

Оливиа и Евгений медленным и размеренным шагом подошли к избушке. Проктор заткнул пасть щенку плотной тканью, чтобы тот никого не укусил. Оливиа перестала дышать. Не дождавшись ответа, путники приоткрыли дверь, но тут же захлопнули её: в нос бил резкий запах гнилой плоти, железа и спирта.

Себастьянка подскочила к двери и затарабанила, что было сил:

— Открой, открой, Олег, нужна помощь твоя!

Она повторила это, как заклинание, несколько раз.

Спустя несколько минут им действительно открыли. Человек с зелёным худым лицом в потрёпанном ночном платье угрожал им пистолетом. Он посмотрел сначала на проктора, затем на Оливию, и лишь потом как бы нехотя обратил внимание на Себастьянку:

— А, опять ты. Чего тебе, обалдуйка?

Путники подошли ближе. Себастьянка налегла на дверь, и та полностью отворилась.

Мебель в избе — сплошная ветошь. На стенах висели картины популярного художника Сапнина–старшего, но с ним соседствовали языческие обереги из веточек, перьев и помёта. Изба была разделена на две комнаты длинной занавеской, завязанной на ножке лампы, которую очень давно не зажигали — да и какой смысл был её зажигать, если сквозь такой слой пыли свет бы не пробился?

— Что за мерзкий запах... — изумился проктор, прикрывая нос льняным платком.

— От вашей псины воняет, — поспешил ответить на обвинения человек, которого именовали «Олегом». — Убирайтесь, не хватало ещё на вас время тратить.

— Олег, ты же добрый человек! — упрекнула Себастьянка.

— Нет, а что?!

Оливиа с ног до головы окинула Олега взглядом. Одежда на нём была столичная, явно дорогая, но старая и потрёпанная. На белом накрахмаленном воротничке до сих пор болталась несрезанная бирка, а шёлковый халат протёрся до дыр. Щегольские отутюженные штаны — и те с заплатками.

— Добрый ты, добрый! Ты мне помог, а теперь щенку моему помоги! — взмолилась Себастьянка. «Герой–спаситель» отталкивал от себя девочку. Между ними пытался протиснуться проктор, но Себастьянка кричала то на одного, то на второго, то на них обоих — что–то бессознательное, наивное, непонятное и почти оскорбительное.

— Тряпка вы, вот кто! — не выдержала фарса Оливиа.

— Я бы соизволил обидеться, если бы слышал это не от тварей безродных, — поморщился Олег и перевернул песочные часы на столе. — Если не убедите меня за минуту, что я должен вам помочь, пойдёте и дальше в Лес палку сосать.

— Полминуты уже прошло! — изумилась Себастьянка.

— Так давай скорее!

Оливиа успела осмотреть видимую часть избы и удивиться тому, что в ней не было ни намёка на съестное. Зато книги... книгами полнилась эта замечательная хата: ими подпирали стол, кровать, стул. Некоторые из них покрылись мхом и плесенью.

— Из еды у тебя одна мука да корешки? — удивилась Оливиа.

— Чем богаты — тому и рады, — Олег не удивился.

— Ну и кто из нас ещё палку сосёт?

Жилец сплюнул в пепельницу, в которой уже очень давно не было пепла.

Тем временем проктор добрался до занавески и отдёрнул её. Олег закрыл лицо рукой, так как его глаза явно давно забыли, насколько ярким бывает свет.

— Матерь немилосердная! Уходите! — взмолился хозяин.

Хирургический стол, развешенные по стенам инструменты и десятки, сотни анатомических схем. Девочки принялись с интересом осматривать то одно, то другое. Проктор на мгновение побледнел. Он понял, что история Себастьянки — правда, и внутри у него всё упало. Виду он решил не подавать:

— Так вы действительно врач — и отказываетесь выполнять свою прямую обязанность! Знаете, что из этого следует? Две уголовных статьи!

— Ты прав, служительницы великого закона меня не помилуют, — выдохнул Олег. — Но ты, дружок, не служительница. Ты даже не женщина.

— Вам нужно помилование? Мой вассал достаточно влиятелен, чтобы добиться любого приговора. Но вам придётся сделать то, о чём я прошу, — на эти слова проктора Олег лишь кивнул в сторону стола.

Девочки аккуратно уложили постанывающее, тёплое тело щенка на хирургический стол. Малыша было несправедливо называть «Пророком», поэтому совместно ему выбрали новое имя — Шарик. В честь круглого отъевшегося животика.

— Приду за ним через час, — Евгений отвернулся от несчастного животного, стараясь изображать уверенность, и отвёл в сторону девочек.

— Не приходите, — Олег, между делом о чём–то причитая, натянул белый халат. — Вы его больше не увидите. Я потом выкину его в Лес. Такое моё условие.

Себастьянка в последний раз взглянула в мутные, незнающие света белого глаза мучителя, прежде чем проктор, крепко прижимая её к себе, вывел подопечных из избы.

Девочка проплакала всю ночь. Весь день. И снова всю ночь. Её веки опухли и надулись, как два мяча. Или волчьих животика.

Через несколько дней они с проктором, Маргаритой и Оливией снова навестили Олега — несмотря на его вящее недовольство. Их встретил не суровый хозяин, а трёхногий волчонок, весело виляющий хвостом.

Акт I\11. Игра в орешки

После обеда девочки собрались в спальне, чтобы отдохнуть от трудов. Татьяна, Чаруша, Лолита и Себастьянка сидели на полу, разложив свои «живые» орешки, а Оливиа наблюдала за игрой, облокотившись на кровать. Она уже несколько минут вертела в руках орешек, с которым не играла лет пять.

Её вообще не должно было здесь быть, если бы не Себастьянка.

— «Как сложно в этом мире быть маленьким», сказал мой орешек.

— «У–у, большим — сложнее!», заметил мой.

— «Я хочу с вами дружить и всё равно, большие вы или маленькие». Мой орешек нахмурился, чтобы придать своему виду серьёзности, а затем ка–а–ак закричит: «Ой–ой, а я ведь и сам не заметил, как вырос! Нет, теперь я всегда один хочу быть, надоело с малышнёй играть»!

Сёстры с негодованием посмотрели на Оливию. Та пожала плечами и отдала свой орешек (между прочим, грецкий, самый почитаемый из всех!) Себастьянке.

— Ты не по правилам сыграла, теперь не нужен нам твой орешек! — надулись девочки. — У нас своих полно, красивых и совсем не злых.

— Нашли проблему. Игру начать заново нельзя, что ли? — закатила глаза Оливиа.

— Нельзя, — покачала головой Себастьянка. — Игра в орешки тем и интересна, что как в жизни: сначала орешки растут, потом их находит мама и забирает к себе… Воспитывает, находит им друзей. А потом закапывает или отправляет путешествовать! Переиграть нельзя.

— В жизни всё не так. И дети не с куста берутся…

Девочки засмеялись, будто Оливиа сказала сущую глупость.

— Только пани не говори, а то две недели точно на горохе будешь, — Себастьянка подбросила свой орешек и ловко поймала его. — Мой малыш будет как я: отправится в путешествие и затеряется в какой–нибудь деревеньке! А может… по речке поплывёт на бумажном кораблике! Только мне кораблик понадобится. Сделаешь, а? Сделаешь?

Оливиа задумалась. Ей ничего не стоило сделать один кораблик, два или даже десяток — но разумно ли потакать такой игре? Жизнь всё равно приведёт орешек в чьи–то злые зубы или надёжно засыплет землёй. А кто–нибудь вроде неё ещё и притопчет могилку сверху. Иначе говоря, игра закончится очень печально. В любом случае.

— Сделаешь? — повторила Себастьянка.

— Я в детстве тоже играла в орешки, мы их друг другу передавали. И у каждого орешка было поколение. А сейчас вы просто теряете их и радуетесь. Глупо.

— Не глупо! — возмутилась Чаруша. — Может, вам просто нравилось смотреть, как они гниют?

Оливиа пожала плечами.

«Какой–то вздор, — решила она. — Мы их любили, потому хранили, а эти дуры ими разбрасываются».

— Мы изгоняем твой орешек, — объявила Лолита, — без права снова играть с нами!

Девочки единодушно закивали и разошлись:

— Расстроила нам всю игру.

— Сама она глупая!

— А ведь ей всего 14!

«Уже 14, а ещё глупая, — поморщилась Оливиа. — Не надо было даже начинать эту тупую игру».

Как ни пыталась Оливиа поговорить с сёстрами, все они её избегали. Маргарита присоединилась к бойкоту, хотя и понимала, что так нельзя. Подзабытое чувство одиночества подтолкнуло Оливию замкнуться в себе, но ненадолго: на следующий день, когда ситуация не разрешилась, она тайно отправилась в Лес, чтобы набрать целую корзину орешков. Девочка оставила её под дверью младших сестёр. Среди орешков нашёлся и тот самый грецкий, «отвергнутый» всеми. Он сказал: «Извините, я очень хочу с вами дружить, но слишком горд, чтобы это признать».

Акт I\12. Потеряшка

Пока дети играли с орешками, старшие девочки занимались поисками потеряшек. Как объясняла Анна, потеряшкой могла стать любая вещь, главное, чтобы она была очень дорога владелице и её было легко опознать, например: «серая, круглая, лежит в самом большом доме»; «за сосновым пеньком сложенная штучка, не вода, а струится» и так далее. У Маргариты такой потеряшкой стало зеркальце с серебряными фениксами, подаренное проктором на десятилетие.

Оставила своё сокровище Маргарита, как ей казалось, в самом очевидном месте — «у уважаемой панны, там, где стоят портреты», то есть на комоде в комнате Елены Песковской. У неё столько украшений, но этакого зеркальца нет, так что ошибиться было невозможно.

Задача осложнялась тем, что панна слегла от болезни и в комнату к ней пускали раз в неделю, и то — чтобы прибраться. Немногие теперь видели саму панну, а кто видел, те не узнавали — она стала худой, бледной и совершенно облысела. Служанки теперь водили её под обе руки. Слабость девицы куда–то магическим образом исчезала в бурные пятничные вечера, когда чьи–то сильные руки кружили её в танце... Но желающих становилось всё меньше, ведь каждый видел её немощь. Пан Итак больше к ней не подходил.

И вот наступил тот день, когда Маргарита раскаялась в своём решении назначить потеряшкой столь дорогую сердцу вещь. Она смотрела на потеряшки других девочек — веретёна, деревянные пяльцы и расшитые платочки — и всё больше скучала по своему замечательному зеркальцу. Одна из воспитанниц, Рената, вызвалась найти маргаритину потеряшку.

Маргарита встретилась с сёстрами у дома Песковских. Оставив свои обязанности, девочки застыли в томительном ожидании Ренаты. Больше всех, конечно, переживала сама Маргарита — она прикладывалась к бурдюку, несмотря на просьбу подруг так не делать, и суетилась, прохаживаясь из стороны в сторону.

Воспитанницы перешёптывались, пока не услышали протяжный скрип — слабый, сиплый стон панны. Они даже на улице различили, как звенят её Лесные обереги, и вздрогнули от мысли, что Рената осталась наедине с больной. Маргарита почувствовала, как задрожали руки и мучительно сжалось сердце от размышлений о том, успеет ли посланница найти зеркальце.

Через минуту из дома вышел проктор вместе с паном Итаком, за ними плелась прислуга. Воспитанницы хотели разбежаться, закричать, покаяться, что тратят бесценное время и вместо работы слушают, что происходит в домах, но визитёрам не было до них никакого дела. Бледные юноши просто прошли мимо.

Следом на пороге появилась Рената. Под фартуком она что–то прятала. Девочки обступили её кругом и стали допрашивать: их интересовало, что же произошло с панной, и только Маргарита, перебивая всех, спрашивала про зеркальце. Рената вздохнула: её не пустили в комнату. Даже не порожек. Зато она нашла потеряшку Анны — золотой медальон!

Маргарита поняла, что если не вернёт свою вещь немедленно, то окончательно сойдёт с ума. Виду она, конечно, не подавала, показывая сёстрам пример невиданной стойкости. Те всё понимали по тому, насколько часто она стала доставать бурдюк.

Вечером Маргарита решила настойчиво потребовать потеряшку назад под предлогом, что её подруга во время уборки случайно забыла такую драгоценную вещь. Она весь вечер молила Матерь, чтобы ложь ей простилась, и, дождавшись утра, в полной решимости двинулась к комнате болящей девицы. Уже на пороге девочка решила рассказать всё как есть — и про тоску по зеркальцу, и про их странную игру. Хотела даже предложить присоединиться, но какой же глупой была эта мысль! «Панна, наверное, слишком взрослая для такого», — пожалела Маргарита, но язык её уже не слушался.

Комната Елены располагалась на втором этаже. Просторная спальня с деревянными и костяными оберегами под потолком, стеклянная люстра, в которой не было ни лампы, ни проводов, и заваленные фигурками оленей полки как будто бы сжимали пространство, вытесняли жизнь, замещая её древними, уже позабытыми образами. Маргарита на всякий случай попросила Отца, чтобы он отвёл от неё беду, и Матерь, чтобы защитила от дурного влияния Леса — только затем вошла, затворив за собой дверь.

Панна лежала на кровати — в том же чёрном платье, расшитом бисером, но уже не в кокошнике, а в белом ночном колпаке. Её лицо казалось ещё бледнее, чем представлялось Маргарите прежде. Рядом сидели её отец и мать, две подруги, а где–то в углу притаились проктор и Каролёк. Присутствующие не заметили случайную гостью. Маргарите понадобилось несколько секунд, чтобы её глаза привыкли к полумраку, и она разглядела венки, развешанные на стенах.

Пани Песковская зажгла несколько свечей у кровати, и люди, окружавшие панну, затянули Песнь Бесскорбия: они умоляли Матерь, чтобы приняла душу панны и вернула её к любимым в День Радости.

Маргарите не было до Дня никакого дела — она лишь хотела вернуть своё зеркальце! Девочка спряталась между дверью и комодом, надеясь, что никто её не заметит, а наставник не будет ругать. Она планировала дождаться подходящего момента, чтобы забрать свою потеряшку.

Вскоре подошли панове Итак и Стриж, за ними проникла Злата — ещё одна верная подруга Елены. Итак как–то грубо, живо схватил сухую руку больной девицы, чьи глаза жгли его пьяное нутро все эти дни, да бесслёзно завыл. Стриж попытался обнять свою спутницу за плечи, но та упала на колени и горько зарыдала, хотя делать этого, конечно же, было нельзя — это противоречило торжественной Песни:

«Отец вернётся в лоно Матери

И человечеству простится его ошибка;

Радуйся, разорванное творение,

Став целым в новом мире!»

Проктор помог Злате встать на ноги и поддерживал за плечи, пока не стихли голоса. Затем впечатлительная барышня вновь рухнула на пол, забившись в истерике, и Маргарите стало действительно не по себе. Она понимала, что грядут похороны, и не хотела в это верить.

Когда Песнь закончилась, вошли слуги. Маргарита легко затерялась среди них, чтобы подойти к комоду, где оставила потеряшку. Как только девочка взяла зеркальце, она прижала его к себе — и испугалась: на гладкой поверхности отражалась вся процессия, как на ладони, и плясали огоньки свечей. Бедняжка присмотрелась повнимательнее и тут же увидела, каким ровным и неподвижным стала панна: глаза не моргали, руки превратились в две тонкие палки с красными язвами на ладонях и локтях. В её немигающие глаза плевала, смачивая, сама Смерть.

Фениксы, обрамлявшие зеркало, скрестили головы и смотрели прямо на панну.

Совесть кольнула Маргариту — её приятельница лежала, умирая, а ей что за дело? Зеркальце — вот её дело! Девочка сжалась под напором своих мыслей, не зная, что делать, и вновь обратилась к Отцу: «Плачущий старик, Немощное дитя, забери моё зеркальце, забери мою жизнь — пусть она только оживёт. Я перед ней виновата...»

Странное желание родилось в сердце Маргариты. Она понимала, что должна оставить своё ненаглядное зеркальце в затхлой комнате и больше никогда к нему не притрагиваться. Оглянувшись, чтобы ещё раз взглянуть на болезную, она не заметила тени Смерти — ни плюющей, ни какой бы то ни было, — и заколебалась.

«Нет, так не пойдёт! Я всё решила!» — Маргарита оставила зеркальце лежать на том же месте, а потом выбежала из комнаты, привлекая к себе ненужное внимание. Её щёки снова порозовели — не от того, что она выпила, но от осознания, какая хрупкая жизнь сейчас в её руках. Забери она зеркало — и эта ниточка, связывающая мир древних и юных, забирающих и приносящих, и их, живых и тёплых, оборвалась бы.

Сёстрам Маргарита соврала, что потеряшку уже нашли, а затем умудрились потерять снова. Рената извинилась, что подвела подругу. Хозяйка зеркальца только обняла её — и снова заплакала. Сердце её упало от груза размышлений, верно ли она поступила и что за наваждение подтолкнуло её к такой глупости — оставить ценнейшее зеркальце умирающей...

Несчастная провела в размышлениях весь вечер, сидя на лавочке с видом на старостин дом. Когда прозвучал колокол, предвещающий отбой, к ней присоединился проктор.

— Добрый вечер, — спокойно произнёс он, — можно сесть рядом с тобой?

— Добрый вечер. Разумеется, пан, — Маргарита маскировала своим малословием боль, что сковала горло. Ничего «доброго» она в том вечере не видела. — Позвольте вам рассказать, какую глупость я сегодня совершила.

— Ты проникла в комнату Елены. Ничего страшного, — Евгений пытался прочитать её мысли, но у него не получилось. Маргарита устремила взгляд на комнату панны и застыла на несколько секунд, точно статуя. Проктор улыбнулся, стараясь растопить образовавшийся между ними лёд. — Ей уже лучше.

— Простите, что не могу оценить вашу шутку, — девочка повесила голову, глотая подступающие слёзы.

— Я не шучу, — наставник и правда выглядел серьёзным. — Ей действительно лучше. Только мы так и не поняли, почему. Возможно, от того, что сегодня к ней в гости заглянули сразу все друзья?

Он похлопал растерянную подопечную по плечу и ушёл во флигель. По комнате прокатилась волна радостного смеха, которая медленно превратилась в последние строки Песни Бесскорбия:

«Матерь улыбается,

Видя торжество справедливости,

И горько тем, кто не верил в неё —

И не узнал пощады».

Маргарита дождалась конца Песни и вернулась в общую спальню. Пожелав сёстрам спокойной ночи, она спряталась под одеяло, чтобы никто не видел её слёз. Нет, не по панне она рыдала — а по тому малодушию, какое проявила. Она поняла, что самое красивое зеркальце ничего не стоило перед человеческой жизнью!..

На следующий день пошли сплетни, что Елене лучше. Ещё через день панна проснулась в хорошем настроении, сама поднялась на ноги и вышла на порожек. Через неделю после происшествия проктор лично сопровождал её на прогулке.

Маргарита и думать забыла о своём зеркальце, но оно само нашло её.

На торжественном празднике в честь выздоровления панны собрались все: и деревенские, и воспитанницы — и волчонок. Себастьянка тут же ласково обняла бывшего подопечного за шею, подставляя лицо влажному языку. Оливиа нашла компанию в лице знахарки Марьяны. Проктор, как ему и приказал пан Песковский, разучивал с местными детишками Песнь Бесскорбия — правда, на кабацкий мотив. Так уж повелось, ведь когда к уроку присоединился Стриж — дело пошло во всех смыслах веселее.

Маргарита почувствовала себя одинокой, и вернулась за стол к сёстрам, которые снова обсуждали, какие у кого потеряшки. Она едва не проронила, что игра глупая, как вдруг почувствовала на своих плечах тёплые руки; через мгновение они сомкнулись в объятья.

— Елена! Как здорово, что Матерь не забрала вас! — натянуто улыбнулась старшая сестра и ответила прикосновением на прикосновение.

— Разделяю твою радость, — ответила панна. — Пойдём, покажу тебе необычную вещь.

Девочки удалились ото всех, остановившись у самой ограды. Маргарита поёжилась, представляя, что они сейчас пойдут к Лесу. Елена и не думала туда идти. Вместо этого она вынула из-за пояса предмет, обёрнутый в чёрный бархатный платок — то самое зеркальце с фениксами.

— Я нашла его в своих вещах. Твоё? — старостина дочка повертела в руках потеряшку, а затем протянула её Маргарите. Владелица взвесила его в руках, не веря своим глазам.

— Моё, — кивнула Маргарита. — То есть было моё. Если позволишь, я подарю его вам в такой радостный день!

— Радостный, — повторила Елена, стараясь распробовать «радость». — Если бы ты знала, через что мне предстоит пройти, то не стала бы разбрасываться ни словами, ни вещами. Впрочем, то дела грядущих дней. Сегодня мы должны «радоваться», как ты и завещала. Пусть это зеркальце напоминает нам о радости... радости нашей дружбы!

Маргарита слегка смутилась. Она не знала, сможет ли назвать подругой человека вне стен Академии. Читая про дружбу, она упустила нечто важное...

— Тогда я не рада. Я счастлива! — Маргарита изо всех сил старалась скрыть подступившие слёзы. Чтобы не смотреть в глаза Елене, перед которой она чувствовала себя виноватой, девочка посмотрела на тёмную кромку Леса. В её взгляде отразилось такое беспокойство, которое свойственно человеку спросонья, то есть несколько нелепое, обусловленное желанием понять, где правда, а где ложь. — Там человек в Лесу! Я его знаю! Мы с сёстрами и проктором навещали волчонка, которого он приютил!

— Ольгерт? Это страшный человек, язва и шельма, — Елена хмыкнула, ничуть, впрочем, не испугавшись содержания своих слов.

— Побойтесь Матери, говоря такое!.. — Маргарита вздохнула. Она проследила взглядом за чёрным пятном, из которого вырисовывался человеческий силуэт. У девочки получилось различить черты его лица. — Как же он красив...

— Красив? — дочь старосты едва не рассмеялась. — Идём скорее, иначе влюбишься ещё.

Вот теперь Маргарита действительно забыла о зеркальце. По ночам ей снился Лесной незнакомец, а мысль, что он «язва и шельма», придавала его образу вычурной глубины. Какие уж тут потеряшки, когда в груди такие терзания!

Акт I\13. Водяные

Откуда взялся этот миф, что в озере живёт кто–то, кроме лупоглазых?

К «лупоглазым» Себастьянка относила всех без разбору: и рыб, и гадов, и лягушек всяких, поэтому запутаться в её вольной классификации было легко. Но недавно, рассказывала девочка, она видела кого–то в воде. Кого–то человекоподобного.

Деревенские, живущие рядом с озером много лет, не придали этому рассказу особого значения — почесали затылки да пошли работать в поля. Проктор в тот же час изучил местность и пришёл к выводу, что Себастьянка снова излишне впечатлилась Лесом. Никаких следов «иной жизни» не то, что в озере, но и поблизости не нашлось. Это подтвердил и хранитель Леса Козьма.

Озеро официально объявили безопасным местом для прогулок. Деревенские, правда, знали, что нарушать Лесную тишину и чей–то брачный сезон не к добру, но храбрых приезжих было не остановить.

Маргарита — и та бросала работу, чтобы сбежать к озеру, романтично вздыхая над своими фантазиями о встрече с незнакомцем, который каждый день туда приходил. Он появлялся из чащи, раздевался донага и прыгал с причала в воду; затем стирал одежду. Иногда дикарь раскапывал песок, собирал мелкую живность и тут же, без всякой подготовки, отправлял её в рот. Это казалось влюблённой девочке таким естественным и милым, что она начала задумываться, как бы они вдвоём устраивали быт здесь, в Лесу, вдали от цивилизации.

Однажды он заметил её и перестал приходить.

Маргарита так бы и осталась вздыхать одна, если бы сопровождающая её Себастьянка во время одной из прогулок не ляпнула:

— Олег давно на берег не приходил.

— Олег? Твой мистический похититель? — подобострастно поинтересовалась Маргарита, изо всех сил сдерживая трепещущее сердце.

— Раньше ты про него и слышать не хотела, а теперь вон как краснеешь, — хихикнула младшая сестра. — Живёт он в той избе, куда мы с тобой ходили, с моим волчонком.

Маргарита продолжала приходить в надежде, что Себастьянка не права, и Олег продолжает ходить на озеро, не опасаясь, что за ним следят.

Оливиа же заглядывала на озеро, чтобы собирать травы. Знахарка Марьяна взяла её в ученицы и стала просвещать, как правильно собирать траву и никого не тревожить, каким образом складывать стебелёк к стебельку, чтобы духи не конфликтовали… В духов Оливиа не верила, но ей нравилось интересно убивать время.

И только Себастьянка долгое время не решалась снова вернуться на озеро. Но извилистая тропа снова привела девочку и её подруг прямо к нему — было это поздним вечером, после удачного похода по грибы да ягоды.

Солнце садилось, оставляя на воде красные, оранжевые, жёлтые блики. Небольшие волны прибивались к илистому берегу. Редкие маленькие камешки блестели, а большие ракушки звенели под ногами девочек. Чуть поодаль сверкала чешуя проплывающих мимо рыб. Раньше, когда их было больше, на озере часто рыбачили. С тех времён на берегу остались недостроенные, покосившиеся деревянные пирсы, на которых девочки с удовольствием отдыхали, опуская ноги в воду.

Вот и сейчас Маргарита, Оливиа и Себастьянка чувствовали, как вода бьётся об их голые пятки, и смотрели на закат. Прекрасное время дня, когда старые обязанности кончились, а новые ещё не назначили.

— Не рыбы здесь живут, а гады, — наморщила носик Себастьянка. — Кусючие и вонючие!

— Гады отнюдь не рыбы. Гады — это люди, — саркастично отметила Оливиа, но, в ответ на шутку, в ногу ей вцепилась маленькая чёрная пиявка. Бедняжка тут же её оторвала. Из маленькой красной ранки полилась розовая кровь.

— Гады тебя любят, — вот теперь засмеялась Маргарита.

Себастьянка взяла с пирса маленький камешек и пустила его по воде. Сделав три «блинчика», он с виноватым «блым» опустился на дно.

— Пора собираться, пока проктор нас не хватился, — сказала Оливиа.

— Ещё немного посидим. Идти всего пять минут, – отмахнулась Маргарита. Мысли теснили её сердце, и только здесь, где они были только втроём, она могла приоткрыть завесу искренних переживаний. — Меня тревожит, сёстры, что пани Сабина не торопится.

— И с автобусом никаких успехов… — вздохнула Себастьянка.

— Не следишь ты за новостями. Автобус почти на ходу, но пани изъявила желание сама к нам приехать и поблагодарить жителей за то, что были с нами любезны. Так сказал проктор. Впрочем, верить ему или нет — ваше личное право. Я верю, — сообщила Оливиа. Сёстры согласно закивали, но Себастьянка повесила голову. — Помнится, тебе ещё неделю назад здесь нравилось. Дело в том проклятом венке?

— Надоело смотреть, как панна Рита вяжет пятисотую пару носков… — удручённо сказала Себастьянка и обняла себя за плечи. — И холодает чего–то…

— И правда, — поёжилась Маргарита. — Давайте ещё чуть–чуть пройдёмся, иначе замёрзнем.

— Холодает... Странно было бы, если бы осень пришла, а ничего не изменилось, — Оливиа первой встала на ноги. Она обратилась к Себастьянке. — Не высматривай, нет там никого.

Средняя сестра осторожно взяла младшую за руку, после чего они вместе заглянули в тёмную воду. Некоторое время они смотрели, как исчезают их отражения и круги на воде, меркнет рыбья чешуя. Прелестные переговоры птиц сменились раскатистым уханьем сов.

— Вы были правы, совсем никого. Одни лупоглазые, — нехотя признала поражение Себастьянка.

— Может и есть, только их никто не видит. Или они сами не хотят быть видимыми, — Оливии стало жаль, что её подруга так разочаровалась, и она поспешила её утешить. Не вышло. — Не зря же леший сказал, что вечером здесь не безопасно.

— Просто запугать нас решил, — Себастьянка скрестила руки на груди. — Взрослые такие предсказуемые!..

Несмотря на негласный уговор, ни одна из девочек не торопилась уйти. Все искали на озере своего: Себастьянка — морского жителя, Маргарита — объект влюблённости, Оливиа — спокойствия.

На несколько секунд Оливиа засмотрелась на закат. Сначала её глаза защипало от света и ярких красок. Затем горизонт стремительно почернел, оставив лишь переливающийся шлейф из скачущих искр–звёзд. Тысячу раз Оливиа спрашивала девочек, видят ли они это разливающееся, танцующее сияние, но получала один и тот же ответ — нет, нет, нет. Некоторые считали, что она всё придумывает. Или что плохо видит из–за чёлки. Но без чёлки ей не идёт. И очки советовали надеть. Ой, нет, они тоже не идут. Так что, скорее всего, придумывает.

Плотная темнота окутала озеро. Глаза лишились возможности видеть. Нос острее уловил запах шишек, земли и приближающегося дождя. А уши… услышали всплеск.

Маргарита закричала. Её лицо побледнело, будто отражая серебряный свет луны. Одна её нога бултыхалась в воде, пугая немногочисленные стаи плавучих гадов и заглушая скрип лягушек.

Подруги схватили её под руки, потянули на себя, уронили на промозглый пирс — и Маргарита зашлась смехом, маскируя приступ страха. Её пальцы впились в плечо Оливии, которая не ожидала, что у сестры такая сильная хватка.

— Видите, — пришла в себя пострадавшая, — нет здесь никого!.. Как бы не так!

— Тогда почему у тебя на ножке такие следы?.. — Себастьянка посмотрела на ногу Маргариту: там остались багровые синяки от чьих–то пальцев. — Прав был леший!.. И я права! Бежим!

Акт I\14. Простуда

Наступила осень. Небо стало чистым, как зеркало, и воздух удивительно зазвенел, как бывает в сосновом бору. Олегу казалось, что этот самый звон, эхо Лесных духов, стоит прямо у него в голове — вот так она болела.

Он надел свежую ночную рубашку с накрахмаленными манжетами и, приняв на грудь ещё глоток еловой настойки, лёг в кровать. Вытянул ноги. Пошевелил пальцами. Из–под впившегося в мясо ногтя выпал небольшой кусочек грязи, а за ним потекла свежая струйка крови.

Мерзкое багровое пятно на белой простыне с вышитыми на ней цветами топинамбура портило идеальную картину его похорон. Впрочем, стирать было некогда: последние силы покидали Олега. В течение недели у него накопилось так много дел (аж одна операция — у волчонка), что он совсем забыл, как сильно болен. И вот — результат.

Сложив зелёные руки на груди, несчастный закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Воздух задерживался в его теле, а затем, пробиваясь сквозь дремучие заросли и сталактиты клеток в носу, со свистом выходил.

Один вздох, другой.

В затылке Олег ощущал тяжесть, а вместе с ней — дыхание смерти. Уже скоро...

Дверь распахнулась. На пороге возникли две девочки, одна хуже другой — растрёпанные, с порванными на бегу фартуками. И в руках у каждой — по еловой шишке. Как они воняют, о, какая же мука!..

— Нужна помощь, нужна помощь! — причитала Себастьянка, вытирая грязные руки о белый воротничок. Один вид остающихся на белом полотне коричневых, оранжевых, жёлтых пятен привёл Олега в ужас. Отвращение отсрочило смерть, которая прежде казалась неизбежной.

— Быстрее, нога Каролька попала в молотилку! — завопила старшая, имени которой он не знал. Чтобы показать масштаб впечатления, произведённое этим (без сомнения выдающимся) событием, она развела руки. Из подола на пол посыпались злосчастные шишки: стук, стук, стук!

Олег округлил глаза и вскрикнул.

— Антисанитария! Уберите к чёртовой матери шишки!

Девочки переглянулись.

— Так вы поможете? — спросила младшая спокойным тоном.

— Если вы уберёте бардак, уберётесь сами и не будете мешать человеку умирать!

— Умирать? — Себастьянка прищурилась, — так вы здесь умираете?

— Дура! Остолопка! Вернусь с того света и плюну тебе в могилу, когда придёт срок, тыквенная ты башка, — из последних сил запричитал Олег, пытаясь попасть дрожащими руками в рукава пальто. Девочки подскочили и принялись помогать.

Первые минут пятнадцать они шли молча. Себастьянка шагала впереди, поддерживая больного, который неустанно перечислял тревожные симптомы: от раздражения слизистой до внезапной ненависти к шишкам. Старшая сестра шла по его следам. Её тяготила смутная тоска, а плечо оттягивала сумка с медицинскими принадлежностями.

— Пан, мы не знакомы. Я Маргарита, — робко произнесла старшая девочка, приосанившись. — А вы, стало быть... — Воздух покинул её грудь, а на щеках расцвёл румянец. Ей не ответили. Неловкое молчание затягивалось, а разговор, хотя бы из вежливости, стоило бы продолжить. — Как вы считаете, Каролёк умрёт?..

— Сейчас от тупости твоих вопросов умру я, — осклабился Олег. — Достань портсигар и одну… нет, две сигареты.

— Он шутит, — хмыкнула Себастьянка, — все знают, что курить нельзя: проктор запретил!

Спустя несколько минут компания добралась до деревни. Названого доктора провели сквозь плотное кольцо тучных и грязных тел, чтобы он взглянул на Каролька. Мальчик кричал так, что его было слышно за много километров вокруг. Было от чего: порез на его ноге оказался достаточно глубоким, чтобы увидеть кость. Но сама кость осталась неповреждённой.

— Спасите! Я уже вижу: гниёт! Бабоньки, маменьку позовите, пусть держит меня за руку! Помогите! Папеньке скажите, чтобы мелких держал в узде, чтоб они не ходили в поле! Опасно! Больно, помогите, люди добрые! — причитал Карл. Он успокоился только когда получил смачный плевок в лицо. От врача. Если быть точнее, от человека, которого девочки считали врачом.

Плевок разочарования, горькой обиды, что из–за подобной мелочи ему не дали спокойно умереть в этот и без того ужасный день.

Руки Олега мелко тряслись. Его обычно серое лицо покраснело, на шее забилась венка. Он двадцать минут пытался попасть ниткой в иголку. Деревенские, волнуясь за Карла, считали, что врач тоже волнуется.

Руками «умирающий» зашивал рану, а глазами искал в сумке морфий.

— Всё?! — взвизгнула Карл, когда крупный шов связал два мясных куска.

— Всё, — подтвердил Олег. — Только посмейте теперь помешать мне сдохнуть!..

Без лишних благодарностей врач, оставив сумку в руках Маргариты, побрёл в Лес. Его руки ещё тряслись, по телу сбегал холодный пот. Каждый шаг вызывал головокружение и усиливал рвотные позывы. Что это, если не смерть? Боль перебиралась из абстрактного «живота» в спину, затем «выстрелила» в левую ногу.

«Недолго, значит, осталось… мучиться, — пробежала радостная мысль в голове Олега, — всё, хватит с меня. Дальше не пойду… не смогу».

Он покашлял в ладонь, пока та не стала липкой от зелёной жижи, лёг на землю и закрыл глаза. Но что–то смерть к нему не стремилась. Пришлось встать, снять верхнюю одежду и остаться в одной накрахмаленной сорочке. Чёрт, испачкал, пока зашивал Карла. Но не суть.

Лежать в сорочке на земле как–то не пристало, поэтому Олег решил сначала расстелить плащ, затем халат, под голову скрутить валик из верхней рубашки. Сапоги он поставил рядом с головой.

Вот, теперь всё готово.

— Я помощь привела! — послышался голос издалека.

Олег закатил глаза.

— Что ещё?!

К нему подбежали Маргарита и Себастьянка, а с ними — проктор. Компания вернула Олега обратно в избу, где больного уложили в кровать, укутали в одеяла и выдали ему термометр. Проктор со второй попытки разжёг огонь, чтобы подогреть чайник. Себастьянка разложила на столе ароматные пирожки.

— В знак своего расположения староста передал тебе свои лучшие пожелания и еду, — Евгений пытался придать своему тону оптимизма, разгоняя сгустившиеся тучи, вызванные словами Олега «мешать», «мне» и «сдохнуть». — Как легко потерять расположение этих добрых людей... и как же легко его вернуть!

— Гораздо легче, чем заставить тебя заткнуться, полагаю, — Олег закатил глаза. — Я должен быть тронут или что? Когда вы оставите меня в покое, Матерь вас раздери?!

— Он так говорит нам «спасибо», — расшифровала Себастьянка.

Умирающий повертелся на кровати. Он то и дело доставал градусник и вздыхал, когда видел, как ртутный столб поднимается выше ещё на одно деление.

— Малая, возьми со стола любую бумагу и пиши… — потребовал Олег слабым голосом.

Маленькие паршивки поспешили взять бумагу.

— Писать нечем, — Себастьянка выжидающе посмотрела на больного.

— Хрен с ним тогда, с завещанием, — Олег закрыл глаза.

Вот–вот наступит то, чего он так долго ждёт. Наконец–то. Сладкий момент единения с вечностью...

— Градусник доставайте, — приказал Евгений.

На смерть единственного (пусть и самозванного) доктора в округе сбежались посмотреть все мелкие и крупные животные, которые учуяли трогательную сцену прощания с миром. Но даже они не подозревали, насколько тот плох. Олени, лисицы, волки вошли в избу, будто к себе домой, напугав Маргариту и проктора, но ничуть не удивив Себастьянку. Она знала: если живность здесь — значит неподалёку леший.

— Сколько? — спросила Маргарита, потирая побледневшее лицо, чтобы разогнать кровь и вернуть самообладание.

— 37,2.

В этот момент в избу ворвался Козьма. Он поблагодарил девочек за помощь, а проктора настоятельно попросил проследить, чтобы в деревне Олегу больше не наливали. Когда все ушли, и эти двое остались одни, леший рассмеялся, да так, что окна затряслись и животные разбежались в разные стороны.

— Я сейчас сдохну. Что смешного?! — не выдержал Олег.

— Да так, ничего, — Козьма встряхнул градусник. — Я тебе чаю принёс.

— Ах, чаю он принёс!.. Катись–ка из моего дома!

— Обязательно укачусь. Только сначала мой дом на тебя перепишу, чтобы ты случайно кому–то такую глупость опять не ляпнул, — Козьма приложил тыльную сторону ладони на лоб Олега и тут же отдёрнул. Больной отвернулся и засопел, то ли делая вид, что спит, то ли действительно уснув и успокоившись. — Вернулся, значит, домой, а дом занят. Ну и что мне делать?..

Акт I\15. Праздник Валентина

Этот день наступил быстрее, чем девочки успели осознать сущность любви. Им было от семи до пятнадцати, и большинство из них считали себя если не трогательно любящими, то ужасно влюблёнными. Например, в проктора.

Никто из воспитанниц не знал, что за Валентин такой, но в одной древней–предревней книге говорилось, что он помогает в любви. Как помогает — загадка, чем — тоже, но звучало достаточно мистично, чтобы забыть о правдоподобности.

Книгу о волшебном помощнике первой нашла Анна, и тут же всем о нём разболтала. С тех пор «играть в Валентина» девочки стали каждый год, и данный не стал исключением: подумаешь, в Лесу каком–то потерялись! Традиции нарушать нельзя!

Мальчиков в деревне хватало, но все они уходили рано утром и возвращались поздно ночью — им было не до хороводов, песен и гаданий. Единственное, что их занимало — как собрать дары Леса или пофилонить, чтобы от родителей не влетело. При этом деревенские дети раз в неделю собирались «в школу» — точнее, на занятия по чистописанию, которые на добровольных началах вела Злата. Она так пеклась над детьми, и они так её любили в ответ, что им было не до каких–то там приезжих — пусть даже находящихся в поисках любви.

Девочки, конечно, вздыхали, но так было всяко лучше, чем в Академии — где–где, а там совсем не до романтики: розги, ученье, дисциплина… и отсутствие мальчиков–ровесников...

***

В седьмом часу утра вся деревня проснулась от громкого крика Евгения. Едва проктор открыл глаза, как обнаружил, что за ним наблюдают через окно — причём не кто иной, как сам хранитель Леса. Девочки сбежались на крик, но, увидев лохматого лешего, тут же разошлись — все, кроме Себастьянки и Оливии: подруги предпочли нарушить негласный запрет и подслушать, о чём же будут говорить взрослые. Почему? Младшая сестра просто смертельно скучала, а вот средняя осталась, чтобы в случае чего «прикрыть» сестрёнку.

— Слушай, а какого рожна сегодня валентинов день? Кто такой этот Валентин? — поинтересовался Козьма.

— П–пан, извольте мне сначала одеться, а потом я вам всё объясню!.. — запинаясь, сказал проктор. Он натянул поверх ночной сорочки мундир, поправил манжеты и воротник, и лишь затем вернулся в кровать, чтобы поговорить с незваным гостем. Тот терпеливо ждал, будто бы его ничего в этой ситуации не смущало. — Проклятый, проклятый день!..

— Та–ак, — кивнул леший. — Что на нём за проклятье?

— Проклятье? Какое такое проклятие?.. — проктор потёр глаза и зевнул. Несколько секунд он смотрел на противоположную стену, словно пытался вспомнить, о чём же говорил несколько секунд назад. Преодолев морок пробуждения, горе–просветитель взял себя в руки. — Пан, прошу меня извинить за утреннее косноязычие. Разумеется, я не имел в виду ничего такого. Нет, с этим днём всё в порядке, а вот с Валентином... Откуда вы о нём узнали?

— Олег рассказал, — разоткровенничался Козьма.

— Простите моё любопытство, но как так вышло, что вы с ним тесно общаетесь?

— Всё просто. Я только месяцев шесть как вернулся из Столицы. Захожу в родной дом — там Олег. Кто он, что он — не говорит, только смотрит своими глазищами. Я сразу понял, что идти ему некуда. Ну я его и пожалел, оставил на правах талаха.

— Мне послушалось, что вы сказали «на правах собаки», — Евгений покраснел.

— Скорее «сироты», — расшифровал Козьма. — Вот от него сегодня и услышал, что сегодня день какого–то Валентина. В очень непристойной форме. Кажется, он просто хотел меня послать, но не придумал ничего лучше, чем...

— Он вас именно послал, — лицо Евгения, и без того красное, стало почти багряным. — Валентин — местночтимый «божок» каких–то северян, о которых написала столичная писательница–фантастка. Её книга настолько хорошо продалась, что некоторые особо впечатлительные барышни и панове стали принимать игру воображения за чистую монету! Абсурд!..

— Ага, абсурд, — Козьма подпёр голову рукой, слушая речь проктора без особого вдохновения. — Что за Валентин–то? Чего он делает? Чему покровительствует?

— Любви, — сказал как отрезал проктор. — Любви, верности, дружбе.

— Это мне подходит, — многозначительно кивнул леший и покинул столичного гостя.

Евгений, Себастьянка и Оливиа крепко задумались, зачем Лесному сторожу эта информация, и скоро пожалели об этом.

***

Козьма вернулся из Лесу через час. У местных он принципиально ничем не интересовался, а проктору успел надоесть. Евгений только и делал, что посылал назойливого собеседника куда подальше — например, обратно в Столицу или за советом к девочкам.

И вот Козьма подозвал к себе Маргариту, Оливию и Себастьянку в надежде узнать ответ на главный вопрос: как беспроигрышно оказать знак внимания особе, которая потенциально может и отказать, но надо «чтоб наверняка открыла своё сердце». Девочки посовещались, но решили дать советы, так сказать, «от души».

— Какую–нибудь красивую флягу с вином или другим напитком, экзотическим в ваших местах, — участливо сказала Маргарита, поставив себя на место потенциальной возлюбленной. Хоть ей и было неприятно представлять, как воняющий шкурой дикарь ухаживает за ней, но всё же лучше он, чем вообще никто.

— Духи, чтобы перебить ваш ужасный запах, — не без ехидства вздохнула Оливиа. Она тоже примерила на себя роль «жертвы» Козьмы и не пришла в восторг.

— Наверное, еду! Много еды! — оживилась Себастьянка, не занимая ничьих ролей.

— А лучше то, что еду производит, — теперь Оливиа стала серьёзной. — Если ваша возлюбленная, живёт, как вы, то лучше подарка не сыскать.

— У неё целый Лес кругом, — сокрушался Лесной король.

— Тем более. Лес же не круглый год работает, — поддакнула Маргарита. — Но вино я бы всё–таки подарила…

Сёстры долго спорили. Солнце успело подняться в зенит, а день Валентина, как это не было грустно, подходил к концу. Медленно, но верно наступала ночь, а девочки и забыли, что им ещё никто не признался.

Когда Козьма озвучил свой план, Маргарита достала флягу и сделала большой глоток — так, что аж в груди от боли затрепетало. Девочки согласились, что это идеально ровный путь к сердцу любой женщины и разошлись.

***

Когда Маргарита освободилась от своих обязанностей, то твёрдо решила признаться своему загадочному незнакомцу в любви. В качестве подарка она выбрала бутылку вина — настолько хорошим и неординарным ей показалось собственное предложение на фоне всеобщих протестов.

Тем временем сёстры не теряли времени даром. Старшие девочки рисовали «валентинки», младшие плели куколок из трав. Себастьянка нашла переливающийся камень необычной формы и повсюду искала проктора, чтобы его «поздравить». К сожалению, в этот день он был слишком популярен, а потому где–то скрывался. Очевидцы рассказывали, что он накрылся одеялом и шипел на всех, кто произносил слово на букву «л». Сам проктор сокрушался, что его не так поняли. И никак не надо его понимать. Эх, неважно…

Оливии показалось разумным выспаться, чтобы вечером отправиться по грибы и ягоды, как ей наказала знахарка, и не обращать внимания на суету. За последнюю неделю девочка крепко сдружилась с Лесной ведуньей и во многом её слушалась. Марьяна даже обещала Оливии собрать в дорогу волшебную передачку.

Плану средней сестры было не суждено сбыться: к ней подбежали расстроенные подруги и слёзно попросили помочь найти то ли проктора, то ли неизвестного мужчину с трёхногим волком. Оказалось, что местные мальчишки не умеют читать — только копировать буквы (пусть даже красиво), а значит, адресатами сердец им не быть. Осталось два варианта...

Ввечеру среди воспитанниц разнеслась интересная новость: Козьма взял в долг белую козу и ускакал на ней в Лес.

Себастьянка посмеялась, Оливиа удивилась, а Маргарита в очередной раз поняла для себя, что друзьями им не быть. Оливиа хотела уйти на молитву, но старшая сестра поймала её за руку:

— Дорогая, помоги мне исполнить мой план.

— Что ещё за план? — Оливиа попыталась выдернуть свою руку, подозревая, что её пытаются завлечь в нехорошую историю, но Маргарита, подобно репейнику, вцепилась в неё лишь сильнее.

— Сегодня такой прекрасный день, чтобы наладить свою жизнь, не правда ли? Вот я решила наладить свою. Схожу к Олегу, признаюсь во всём. Только уверенности, чтобы одной быть в Лесу, мне не хватает. Прошу тебя, Оливиа, помоги мне. Отец свидетель, я без тебя никуда!..

Вздохнув, средняя сестра отметила про себя, что это уже слишком — но обещала помочь Маргарите, которая выглядела одновременно счастливой и взволнованной. Она не раз видела, как люди были счастливы загодя — и не хотела рушить иллюзию и разбивать сердце, уповая, что Матерь сама избавит старшую от мучения.

Ноги сами вынесли сестёр к избушке, можно сказать, интуитивно — хотя для Маргариты это была никакая не интуиция, а расчёт. Она бывала здесь (пусть и тайно) так много раз, что даже Шарик привык и не обращал никакого внимания на хитрую «бестию». «Бестией» её назвал сам Олег, изрядно уставший от преследования.

— Ты провела меня через весь Лес, чтобы я тебя утешала, если он разобьёт тебе сердце, — пробормотала Оливиа.

— Конечно, он примет мои чувства, — Маргарита явно не хотела слышать и слова поперёк своих фантазий. И средняя сестра уже хотела было её разочаровать, как вдруг проглотила все слова.

Девочки переглянулись. Издалека они почувствовали, как что–то пошло не так.

Олег стоял на пороге избы в белоснежном исподнем. Перед ним паслась осёдланная коза, а рядом стояли две бочки кваса и мешок муки. Иными словами, заготовленное Маргаритой вино при всём желании впечатления бы не произвело.

Когда сёстры подошли ближе, краски окончательно покинули лицо Олега.

— Вас кто–то с Валентином поздравил? — без всякого выражения спросила Маргарита.

— Ты видишь, чтобы здесь кто–то был, пучеглазая?

Маргарита молча покачала головой.

— Вот и я ни бельмеса не понимаю.

Олег ещё несколько минут наблюдал за тем, как коза пожирала составляющие избы, снимала мох и тем самым стягивала крышу. Лицо хозяина скривилось: ему неприятно смотреть, как живое существо пирует лучше его самого. И почему он не додумался сам снять мох с крыши…

— Знаете, а ведь этот человек вас очень любит, — растянула губы в улыбке Оливиа, изображая дружелюбие. — Может, он даже не один такой.

Маргарита закрыла лицо руками.

— А, и ты туда же, — Лесной жилец всплеснул руками. — Лучше бы еды притащила, бестолковая стерва!

— Зачем же вы так, — поникла Маргарита. Она спрятала корзинку за широкой юбкой, чтобы не показывать раньше времени подарок. Теперь ей казалось, что она разопьёт его в одиночестве.

Олег что–то проворчал и хлопнул дверью.

Маргарита присела на корточки, отвернулась так, чтобы за полами шляпы сестра не видела её заплаканного лица, и приложилась к бутылке. Процедуру она повторила несколько раз, пока не утомилась от запаха собственного перегара. Сколько Оливиа не пыталась отобрать бутылку, у неё ничего не получалось.

— Никто не говорил, что любить — легко. Легко только влюбляться, — констатировала Оливиа, помогая сестре встать на ноги и привести себя в порядок.

— Лучше бы я не влюблялась, — шмыгнула носом Маргарита. Она замахнулась и разбила бутылку на десятки маленьких осколков. Уж этот жест привлёк внимание Олега, который выбежал из избы и постарался собрать руками стекло, едва не слизывая багровые капли.

— Какой вы жалкий, — Оливиа увела сестру в сторону деревни. Когда они шли через Лес, Маргарита позволила себе зарыдать в голос, не боясь показаться невоспитанной. Средняя сестра пожалела, что позволила себе улыбнуться, и теперь совесть больно укоряла её — до слёз.

Обнявшись, девочки горько плакали — каждая о своей душе.

***

По возвращении Маргарита сразу легла спать, надеясь, что никто не заметит, как она пьяна. Оливиа же спустилась к костру, где встретила Марьяну и пересказала историю подруги от начала до конца. Так уж вышло, что они с Марьяной часто секретничали, зная, что сказанное друг другу никуда не улетит: как девочкам не интересны Лесные дела, так и знахарке безразличны какие–то приезжие.

— Экими Лес мало на себя берёт, — сказала знахарка. — По обычаям ему следовало принести самонадеянного болвана в жертву и забыть о нём. Не–е–ет... Цацкается. Должна быть причина. У всего есть причина. Как думаешь, какая?

— Одиночество? — предположила Оливиа. — У нас говорят, что на безрыбье и рак рыба.

— У нас тоже так говорят, — сгорбленная женщина достала из больших сапог ноги и пошевелила длинными корявыми пальцами. В свете костра её ступни казались ужасно грязными, а наросты — большими. — Да–а, каждый зверь ищет сородича.

— «Экими» — это «сородич»?

— «Отец», — Марьяна шмыгнула носом и принялась соскребать ногтями комья грязи с собственной кожи. — Мы называем его «Отец Лес», потому что он — наш король. То есть пока нет, но скоро вступит в свои права. А права надо уважать.

Оливиа пожала плечами. Иногда она понимала свою старшую подругу, иной раз же не понимала ничего. Вот как сейчас. Вскоре девочка отправилась спать, не дожидаясь всеобщего разочарования от очередного дня всех разочарований.

***

Из всех воспитанниц только Себастьянка не потеряла веру в свои чувства.

Она застала проктора с панночкой Еленой на озере. Хотя девочке было страшно, она, преодолевая все преграды, оказалась рядом в самый подходящий момент, когда мир наполнился волшебством — луна уже расцвела, вода заискрилась, переговаривались сверчки. Пугающая стихия в этот необычайно тихий день спала. Идеальный момент, чтобы признаться.

— Не слишком ли ты мала, чтобы любить? — рассмеялась Елена, догадавшись о цели визита младшей из сестёр.

— Не может быть! Неужели... ты... — прошептал одними губами проктор. — Передай сёстрам, что завтра мы вновь вернёмся к теме межполовых отношений. Завтра! Сегодня — оставьте меня в покое!

Себастьянка спокойно дождалась, пока наставник выговорится. Ни одно его слово не омрачило её спокойной уверенности:

— Я только ростом маленькая, мозгами — нормальная. Поэтому не буду признаваться вам в любви. То есть я вас люблю, как можно любить старшего брата. Вы же любите своего старшего брата? Я вас вот так и люблю!

При посторонних девочка старалась не потерять лицо и обращалась к наставнику «на вы», хотя сама находила это странным. Нехорошо было ронять его авторитет, пусть даже и в глазах этой Лесной девы.

— Отец милосердный! — Евгений впервые за день вздохнул с облегчением. — Зачем же ты меня тогда выследила?

— Хотела поблагодарить, что вы с нами, пан, — Себастьянка сделала неловкий книксен. — Ведь вы столько для нас делаете, а слова доброго в ответ не слышите!

— Как трогательно, — снисходительно хохотнула панна Песковская. Её разворачивающаяся драма не тронула. Она выглядела так, словно девчонка прервала чрезвычайно интересный разговор, которому, кажется, ему не суждено продолжиться.

Остаток вечера они гуляли вокруг озера. Проктор охранял Себастьянку от живых и неживых, а Елена рассказывала легенды — в том числе об утопленнице–мавке, живущей в озере. Себастьянка над этим лишь смеялась, изредка останавливаясь, чтобы коснуться лодыжки в том месте, где ушиблась её сестра.

Акт I\16. Пан Итак

После валентинова дня в деревне установилась необычно тёплая, тягучая, ленивая атмосфера: утром деревенские по привычке поплелись на поля, зная, что сезон окончен; у Песковского пропали силы ругать подчинённых за лень; Козьма неторопливо прохаживался по Лесу, изредка беседуя с Шариком. Только проктор суетился, продолжая прятаться от назойливого внимания местных девушек, которым воспитанницы объяснили суть «праздника»...

Словом, до Себастьянки, Оливии, Маргариты и их подруг миру и Лесу не было никакого дела. Они, забравшись на бочки, рассматривали, как по главной площади снуют молодые парни и девушки, обсуждая их нелепые наряды и странные традиции.

— Ну вот! Мы всё, всё рассказали им про день Валентина, а они никак не поймут, как нужно друг друга поздравлять! — возмутилась Чаруша.

— А что тут непонятного–то, сёстры? Берёшь человека, который нравится, и ему рассказываешь, что на душе. И тебе легче, и ему приятно, — засветилась Себастьянка. Маргарита бросила на неё едкий взгляд, и девочка пожалела, что поддержала беседу.

— То, «как» поздравлять, им как раз–таки понятно. А вот кого и зачем — актуальные вопросы, — подтвердила Оливиа. Она чувствовала, что старшая сестра и её прожжёт взглядом, стоит упомянуть вчерашний инцидент, поэтому как бы невзначай отмахнулась от неё, отводя сглаз: «В какую только ерунду не поверишь, когда живёшь в деревне и общаешься с Лесными гадалками. Отец, прости меня».

Сёстры дружно вздохнули. Рената рассказала, как в прошлый день преследовала мальчика по прозвищу Хорь, с которым недавно познакомилась; но он ушёл от неё в Лес и даже не обернулся. Как бы быстро она ни бежала — не смогла его отыскать, словно морок какой напал. Чаруша поделилась, что подарила Карольку вязаные носки Маргариты: больше ничего не нашлось подходящего. Себастьянка как будто похвасталась, что ни за кем не бегала, но девочки вспомнили, как она искала проктора — и та покраснела, прикрыв лицо полами шляпы.

— Расскажите ещё, — послышался чей–то голосок. — Хочу поздравить маму…

С воспитанницами редко общались деревенские дети, но эта сиротка стала исключением — иногда она как бы невзначай прибивалась к компании, улыбалась изломами губ и молчала. Никто не слышал, чтобы она говорила — только то, как сипло она дышит, плавно двигается, словно жизнь её проходит не здесь, а где–то далеко, в языческом иномирье.

— Что тебе рассказать? — наморщила носик Анна. — Брысь отсюда, пока взрослые не наругали!

— Взрослые — это которые ростом рослые? — спросила сиротка. — Не наругают… Отец–Лес их потом сам наругает…

Девочки переглянулись и, не сговариваясь, разбежались в разные стороны. Только Маргарита осталась. Она взяла Мышку за руки и покачала головой: дескать, «знаю я твою историю, и про того, кого ты поздравить хочешь, тоже всё знаю».

***

Мышка ходила по земле босиком, при этом всегда была чисто и прилично одета в сорочку, верхнее платье и чей–то огромный пиджак, который уменьшал её и без того маленькую фигурку. По подолу платья чьи–то заботливые руки вышили корабли — их тянули на себе оленята с изумрудными рожками. На шее у девочки болтался кулон — волчья пасть, добытая руками отважного охотника...

Все знали, чья это сиротка. Она жила на окраине деревни, за огородами, у самого Леса — в покосившейся сторожке. От других домов сторожку отличали фигурные наличники с лисами, волками, оленями, медведями и иными обитателями — человеческими и нечеловеческими. Даже Лесные жители, не склонные к любованию излишествами белолицых, иногда звали «мастера» к себе — только он ещё ни разу не вышел: стеснялся.

Мастера этого звали Матвей Кубусь. За свою жизнь он так и не обошёл всю деревню — боялся. Он родился в строжке, жил в ней, учился у отца тонким ремёслам, схоронил обоих родителей и, наконец, запил. Запил, да, а работу он не забросил. Всякий раз, когда брал в руки иглу или стамеску, приговаривал: «Итак...»

Поэтому и звали его просто — пан Итак.

Иногда к пану заходили его друзья или те, кто ими назывался — он между этим особой разницы не видел: старик Стриж, поигрывая ножичками, менял готовую вышивку на ткани и бисер; сердобольная Злата приносила хлеб и молоко; Елена приходила, топала ножкой и говорила: «Моё, моё, моё! Всё будет моё! И ты — мой!». Пан Итак только улыбался, убирая длинные волосы с лица, и делал своё дело: вышивал, вышивал, вышивал. Столярничать он бросил с тех пор, как отца закопал. Недавно это было...

Кубусь слыл человеком дружелюбным и даже добрым: слабых не обижал, сильным не перечил, трезвых слушался. Соседи этим пользовались, заставляя пана гонять ворон с окрестных огородов, сидя вместо пугала на бочке и распевая Лесные песни.

Любимым занятием пана Итака можно назвать переписывание набело старых писем: руки у него тряслись, а дело своё знали. Его любимые буквы — «ё», «э», «д». Их он особенно тщательно выводил. За свои разнообразные услуги он просил всего ничего: рюмку еловой настойки и посмотреть, не завалялось ли конфет...

Из уважения к пропадающему таланту, девочки старались Итака не беспокоить, но иногда заходили, чтобы посмотреть на коллекцию вышивки. Ею завесили стены и даже окна. Бисер валялся повсюду: в складках ткани, на одежде, на полу.

Проктор, завидев, что воспитанницы регулярно посещают Итака, строго–настрого запретил им приходить к нему без гостинцев.

Однажды Маргарита навестила пана, когда тот оказался дома. Она принесла ему две конфеты, которые завелись в кармане ещё в санатории, а Матвей, упав на колени, принялся то целовать землю, то ботинки благодетельницы. Добравшись до рогожи, он забылся зелёным, кошмарным сном, и снились ему до самого утра только отец и мать. Маргарита, забившаяся от страха куда подальше, позвала сестёр, и те вывели её под руки. Больше старшая к нему не подходила.

Иногда, чтобы не будить Итака, люди оставляли продукты у порожка. Девочки несколько раз видели, как под покровом ночи их забирал Олег. Если его ловили, то он быстро находил, что ответить: то сам изнемогает, то волчонок голодает, то эпидемия голодянки в Лесу…

Пан Кубусь всё понимал, поэтому иногда сам оставлял еду для Олега. Взамен просил только конфеты, которых у его визитёра, разумеется, не водилось. «Ничего, — улыбался Итак, — в следующий раз отдашь!»

***

Что же связало Итака с Мышкой?

Однажды пан услышал странные звуки с улицы: будто кто–то скребётся в дверь ноготками. Он вышел, огляделся, посмотрел под ноги — но не увидел ни еды, ни конфет. Перед ним сидела маленькая девочка, раскапывающая землю.

От рождения несчастная была подслеповата, поэтому местные прозвали её Кротом и Бурозубкой. Но она умела так тихо ходить, так искусно прятаться, что пан Итак переименовал её в Мышку. Мышка бегала от одного дома к другому, воруя то там, то тут, и вины за собой не осознавала. На просьбы разобраться с ситуацией староста только разводил руками, мол, что поделаешь с ребёнком, да ещё и сироткой.

Пан Итак не прогонял Мышку. Он немного прибрался в своей лачуге и выделил ей уголок. Теперь девочка пряталась у него, когда её ловили за воровством, и приходила тихо плакаться ему в пиджак.

Песковский очень гордился тем, как всё придумал — отдать сиротку Итаку: никто другой — «нормальный» — не принял бы её, а этот так обрадовался, словно чудо чудесное увидел… да, славно всё придумал… но на всякий случай велел прикатить бочку настойки. Ну, в качестве компенсации. Чтобы морок внезапной братско-сестринской любви не рассеялся.

С тех пор они так и жили вдвоём: молодой угасающий мастер и его маленькая сиротка, которая питается одними конфетами. Пить пан Итак, кстати, стал меньше: некогда! Конфеты сами в доме не заведутся! Пришлось усердно работать.

Вот такая история приключилась в деревеньке.

***

— Давай я тебе помогу, маленькая, — сказала Маргарита, подсознательно сотрясаясь от страха перед встречей с Кубусем. — Чего ты хочешь? Ничего? Хм. Давай ещё подумаем. Что тебе нравится? Тоже ничего? А пану Итаку?

Мышка сложила руки, чтобы её секрет остался неузнанным. Маргарита наклонилась и почувствовала два разных запаха, сосуществующих на одних губах — земли и карамели. Когда девочка дослушала пожелание сиротки, улыбка сползла с её лица. Она медленно, словно сомневаясь, отпустила руки Мышки, которая продолжала смотреть на неё и улыбаться. Они некоторое время молчали, а затем старшая девочка крепко–накрепко обняла бедняжку, единственное желание которой — чтобы Итак стал счастливым.

Акт I\17. Укусы

Весть о том, что Олег безвозмездно помог щенку, облетела всю деревню. Его снова стали приглашать на общие праздники, хотя и садили в самом конце стола. Как бы невзначай деревенские вспомнили, что он остаётся единственным врачом на много километров окрест — в этом праве его как–никак и терпели.

Одним субботним утром Олег лениво плёлся через Лес, чтобы посмотреть ногу Себастьянки. Он сотни раз спрашивал у пустоты в своей голове, за что судьба его вечно сталкивает с этой несносной девчонкой, но в судьбу он, как водится у столичных скептиков, не верил. А бывших столичных скептиков, как мы знаем, не бывает.

Вскоре он дошёл — и пожалел об этом.

— Что это у тебя на шее? — девочка насупила брови, поджала губки и уже была готова прикоснуться к большому сиреневому пятну, проследить, как оно перетекает в красные, жёлтые, коричневые синячки. Олег поморщился, поворчал и поднял воротник, скрывая нелепые раны.

Обиженная Себастьянка решила не сдаваться и всё равно прикоснулась к загадочному явлению. В этот момент Олега кто–то позвал и, вместо трепещущей сети вен на шее, Себастьянка ткнула врачу в глаз.

К ним подоспела Оливиа.

— Нечего головой вертеть, — выдохнула ученица знахарки, делая перевязку под чутким руководством своей наставницы. Олег только и мог, что сипеть сквозь зубы, какие здесь ходят клуши, как они воспитывают младших и что за отвратительные советы дают. — Кстати, что это у тебя на руках?

Олег подскочил на месте и раскатал рукава. Пуговица упала, ветхая ткань треснула по шву. Отнекиваясь от любой помощи, врач решил вернуться домой. На пороге он столкнулся с Маргаритой, что несла в руках поднос с кувшином. Девочка оказалась так напугана и взволнована, что бросилась возлюбленному на шею.

Кувшин опрокинулся прямо на Олега, а затем укатился из избы, пару раз отвратительно звякнув на ступеньках. Огромное алое пятно расползлось по одеждам врача и Маргарита смутилась, рассматривая, как проступает силуэт его тела. Себастьянка и Оливиа посмеялись, приводя сестру в замешательство.

Когда Олег снял рубашку, чтобы высушить, как полагается, старшая девочка сначала побледнела, затем посерела, а в конце взгляд её сделался совсем диким.

— Что с вами?! — она театральным жестом обвела выступающие на теле следы.

— Что со мной, слепая ты курица?

— У вас… пятна…

— Два из них у меня с рождения, — сплюнул на пол Олег и, не дожидаясь, пока Маргарита расспросит его обо всём, удалился, чтобы никто его больше не беспокоил бестактными вопросами.

Уйти он решил через окно. Ему хотелось побыть одному — казалось бы, простое человеческое желание! Но не тут–то было: люди подтянулись, чтобы посмотреть, как пан сначала борется со ставнями, затем пыхтит и уходит через поля, щеголяя голой спиной.

— Человеку легко игнорировать деревню, а вот ей человека — почти невозможно, — глубокомысленно изрекла Оливиа, которая взяла на себя труд постирать брошенную рубашку. Маргарита пошла с сестрой в надежде, что прикосновение к вещи возлюбленного заменит ей прикосновение к нему самому и излечит болящее сердце.

***

Олег вернулся к себе затемно. Луна скрылась за тучами. Мирно сопели в дуплах белки, перестукивались олени и пронзительно выли волки. Свеча уже превратилась в лужу воска на грязной тарелке. Вся изба погрузилась в непроглядную тьму.

Несчастный решил выпить чаю перед сном, как вдруг дверь отворилась настежь. Вместе с холодным воздухом внутрь ворвался проктор. Волосы его прилипли к лицу, мягкие черты исказило беспокойство.

— Девочки мне всё рассказали. Кто тебя так?!

Олег как сидел на кровати, сжимая краешек одеяла, так и продолжил сидеть. Только чашка в его руках зазвенела о блюдце.

— Пошёл вон! — срывающимся голосом просипел Олег, потягивая сопли и чай. Проктор намёк понял и, хлопнув дверью, быстрым шагом направился в деревню. Иногда он оборачивался, чтобы удостовериться, что его никто не преследует. Особенно он боялся, что Олег решит догнать его и послать куда подальше ещё раз.

Через несколько минут в хате стало тихо, как и прежде — если не считать ложечек, которые то и дело звенели о края чашек. Сын лесника, который всё это время сидел в тёмном дальнем углу и помешивал сахар в чае, горько усмехнулся.

— А я тебе говорил, что нужно сетку от комаров повесить, а укусы не чесать. Что ты за врач такой, раз элементарного не знаешь?

Олег пару раз назвал собеседника чучелом, убрал чайную пару на стол, затем укрылся до самого подбородка и подумал, что если его просто оставят в покое… это будет… не так уж и плохо… А этот... пусть уж сидит, охраняет...

Акт I\18. Ливень

Уже неделю шёл дождь — в один день небо плакало совсем немного, а иногда размывало все дороги, путало следы, уничтожало ориентиры. В первые два дня девочки вычистили дома до блеска и теперь развлекались тем, что бесстыдно сплетничали о местных и вполне культурно обсуждали, кто и как ловил проктора на день Валентина. Маргарита, в свою очередь, довязывала юбилейный носок, вздыхала и думала о нём. Нет, не о носке. И не о дожде. Об Олеге...

Иногда к девочке заходил проктор.

— Почему мы не можем раздать носки сёстрам, пан? Цвет не тот? — напускала на себя возмущённый вид мастерица.

— Не в этом дело. Они все разного размера.

Тогда Маргарита вздыхала и обещала исправиться. Сейчас она вязала гигантский носок — для Козьмы. Девочка надеялась, что хотя бы он поблагодарит её за старания, в отличие от безалаберных сестёр и деревенских, которые, как она считала, не способны на доброе слово.

Когда Маргарита откладывала спицы, то сразу брала в руки флягу, вертела несколько мгновений, рассматривая причудливую гравировку: русалки–близняшки с переплетёнными волосами наблюдали, как волны плещутся у их хвостов, а вдалеке проплывают корабли. Фляжку подарила в день отъезда мама, зная, что они больше никогда не увидятся. Маргарита силилась вспомнить, сколько ей было, когда вся семья отвернулась от неё: пять? девять? двенадцать? Впрочем, какая разница, пока внутри плещется настойка…

Девочка думала: «Ещё немного — и носок будет готов». Глоток.

Вот, готов. Глоток.

А теперь — окончательно. Глоток.

Последним глотком она заткнула свои бесполезные надежды: нельзя влюбляться в того, кого не знаешь, правда? Глупая. Поняла только сейчас. После пятого, девятого, двенадцатого глотка…

Заметим, что кроме проктора в её каморку никто не заходил: другие девочки, отвлекаясь от сплетен, играли в настольные игры, собирали венки и потеряшки — и им не было никакого дела до мастерицы и её разбитого сердца.

Крупные капли дождя стучали по крыше, а Маргарите казалось, будто прямо по её мозгу, продираясь сквозь волосы, кожу и череп и выкатывались через глаза — слезами.

***

Пошла вторая дождливая неделя. Вечером её навестил Евгений. Маргарита растёрла платком всё лицо, чтобы оно казалось равномерно красным. Уголки губ предательски дёргались. Наставник сначала замялся, а затем сделал вид, что не заметил ничего странного. Он попросил её связать хотя бы два одинаковых носка — конечно, для паночки Песковской.

— Хорошо, — согласилась Маргарита, — только оставьте меня одну, прошу вас.

— Ты и в чужом присутствии можешь позволить себе выпить, — заметил Евгений несколько отрешённо. Да, они знали друг друга слишком хорошо. И проблемы друг друга, к сожалению, тоже.

Маргарита вскочила на ноги. Она почувствовала, как горит лицо — то ли от стыда, то ли от вновь подступивших слёз:

— Вы не расскажете пани Сабине?

— У меня нет выбора, — покачал головой проктор. Маргарита отлично понимала, что его невозможно винить. Кого угодно, только не его, их верного наставника, готового на всё, чтобы защитить честь и воспитать достоинство в подопечных — даже против их воли.

И Маргарита иногда соглашалась на что угодно, чтобы избавиться от странной магии тёмно–зелёного зелья. Магия эта не собиралась её отпускать: с каждым днём становилось сложнее веселиться, выполнять свои обязанности и забываться сладким сном без глотка крепкого напитка.

Но при мысли о пани Сабине в груди Маргариты разливалось жгучее тепло, всплывали странные, почти болезненные, но почему–то наполненные светом воспоминания: как она учит «паночку Риту» писать, читать, вышивать, бьёт розгами по пальцам так, что на белых манжетах остаются следы крови. Вечером, когда гремел отбой, девочка просит Отца, чтобы это закончилось. Только что — «это»? Маргарита проливала в молитвенном зале слёзы горя и счастья от того, как сильно любила эту жизнь, своих сестёр, свою пани, которая её совсем не воспринимала всерьёз… и всё же ждала Дня Радости, когда прежний мир перестанет существовать — «это» исчезнет навсегда.

От воспоминаний Маргариту отвлекло прикосновение проктора. Он положил руку ей на плечо. В отличие от пани, которая в её голове представлялась высокой, холодной женщиной, сложенной из острых штрихов и чёрточек, наставник был здесь, рядом — добрый, мягкий и тёплый. Он внимательно смотрел ей в глаза, ожидая ответ.

Маргарита едва сдержалась, чтобы не отвести взгляд, и сдержанно улыбнулась:

— Как скажете — так и будет. Расскажите пани, мне всё равно; я смиренно приму свою судьбу.

Проктор вздохнул. Он не заметил того отвращения и неприятия, что на мгновение отразилось на лице девочки. Он всегда обходил такие детали своим вниманием.

— Не так важно, кто ей сообщит. Рано или поздно мы уедем, и пани Сабина найдёт способ узнать обо всём, что здесь происходит. Я не смогу тебя защитить от её гнева — или попаду под суд. Кто тогда позаботиться о твоих сёстрах? Ты, отравленная алкоголем, сломленная любовной тоской? Я всегда защищал тебя; просил Матерь о твоём спасении каждый вечер. И как ты мне отплатила за доброту? Нет, не отвечай. Подумай. Дай мне причину снова поверить в тебя, Маргарита.

Маргарита ждала чего угодно, но не таких жестоких слов.

Несколько секунд двое молчали. Воспитанница осторожно, как будто боялась испортить момент или разочаровать наставника, закрыла лицо руками. Сквозь пальцы она видела перед собой проктора, чувствовала себя любимой — пожалуй, впервые с тех пор, как они здесь застряли, — и поэтому ещё больше хотела, чтобы он ушёл.

— Сёстры совсем про меня забыли. Я им надоела… Пан, им больше не нужно указывать, когда вставать, как просить Отца, что надевать. Они стали такими самостоятельными! Не слушают меня, совсем от рук отбиваются. А что, если они сегодня отвергают меня, самую старшую — а завтра забудут вас? Мы ведь для них всё равно, что для меня — пани Сабина…

— Не забудут, — поначалу проктор замешкался, а затем всё же нашёл слова, которые, возможно, утешали его самого, — мы им нужны. Иначе никто отсюда никогда не уедет.

Маргарита кивнула — да, не уедут. А может ли быть такое, что они не захотят уезжать? Что им по душе магия Леса, грубые деревенские жители, запах спирта по утрам, осквернённые молитвы вечером, запах костров и пряных трав? Нет, нет и нет! Девочка никак не могла поверить, что это правда. Как можно променять электричество, книги, чистые кровати на такие примитивные и почти не человеческие радости?

— Расскажи мне вот что: какие отношения связывают вас с Олегом? — прервал размышления подопечной проктор. Выражение его лица было таким, словно грядущий разговор причинял ему физический дискомфорт. — Себастьянка передала, что на валентинов день вы ходили к его избе.

— Ходили, — подтвердила Маргарита без всякого выражения.

— И что вы там делали? Что видели?

— Как немытый человек Леса задирал его. Что, пан, об этом она вам не сказала? С тех пор леший преследует его едва ли не каждый день! Олег — к озеру, а Козьма — за ним! Олег — в избу, а этот — сторожит! Мы должны всех в деревне предупредить, что его жизнь в опасности! Или все уже знают?!

— Постой. Разговор не о Козьме. Тебе–то что до Олега и его дел?

Девочка дёрнула плечом, стараясь скинуть с себя руку проктора. Наставник отстранился. Ситуация, конечно, складывалась непростая. Маргарита чувствовала, что невысказанные слова вставали поперёк горла пана, но он ничего не мог с ними поделать — только снова проглотить. Как всегда.

— Вы мне расскажите, — осторожно начала Маргарита, — за что Олега изгнали? Я знаю: вы с этими варварами на короткой ноге, они всё о нас знают, а вы — о них...

— Да, они варвары по сути своей — не верят в Матерь и Отца; но называть их так — тех, кто дал нам временное пристанище, работу и хлеб, — несправедливо и кощунственно! Мы обязаны соблюдать законы гостеприимства, Рита. Так что попроси Отца, чтобы он послал тебе любовь, которую можно им подарить. Попроси Матерь, чтобы она забрала твою бессовестную злобу. Чтобы ты смогла отпустить своё глупое увлечение!..

— Я молюсь им каждый вечер — чтобы Матерь забрала у меня любовь! Не могу, пан, не могу жить; ищу его взглядом, слышу его слова — как будто ветер специально их приносит. Не могу так; зачем Олег меня так мучает…

Маргарита снова приложилась к фляжке. Проктор не стал её останавливать.

— Первая влюблённость, Маргарита — или то, что ты считаешь влюблённостью, — всегда вдохновляющая и болезненная; период, который нужно пережить…

— А я не хочу его переживать! Хочу быть счастливой здесь и сейчас! Хочу, чтобы мы уехали в Столицу, пан! — топнула ногой девочка. Посторонние звуки исчезли — остался только шелестящий за окном дождь. — Может, мы не будем с ним вместе, зато уедем из этой дыры! Чувствую, что он хочет этого не меньше меня!

Поза, в которой застыла Маргарита, напоминала гарпию из старинных легенд; она была готова растерзать наставника, сделай он неверное движение, скажи он неверное слово.

— Отдохни, Маргарита, — посоветовал проктор, — и подумай над моими словами. А тираду свою забудь. Бунтом ты ничего не добьёшься. В Столице же ни его, ни тебя не ждут — заруби себе на носу!

Бедняжка сложила руки — как бы в прошении к Матери; Евгений положил руку ей на плечо и прочитал короткое прошение Отцу, как полагается, затем ушёл.

Девочка опустилась в кресло, взяла в руки пряжу и, нанизывая петлю за петлёй, унеслась мыслями туда — в библиотеку Академии, где лежат столичные журналы с модными выкройками и красивыми людьми на обложках. Да, там бы она хотела быть…

Слёзы капнули на её старое платье. В этот вечер Маргарита больше не трогала флягу — представляла, как уезжает, и чувствовала опьяняющий по–новому восторг. Она грезила огнями Столицы, но в этом навязчивом мороке не было Олега — чёрного, как пани Сабина, пятна на её сердце, — только свет, радость и смех большого города, который она пока не видела, но скоро увидит. Только бы дождаться выпуска! Уж тогда она проктору покажет, кому и что надо на носу зарубить!

Вскоре ливень закончился, на небе появилась широкая двойная радуга. Странно, подумала Маргарита — осенью обычно её не бывает…

Акт I\19. Стриж

Жил в деревне такой человек — все его звали Стрижом. А как по батеньке, по маменьке — никто не звал да не знал. Слышали краем уха, видели краем глаза, ощущали кусочком души, что непростая история с ним приключилась — потерял он то ли в пьяной драке, то ли в воровских разборках пальцы на левой руке, да ходил, костяшками иссушёнными на поясе щёлкал.

Никто Стрижа без надобности не трогал, но все ощущали: важный был человек! Расправит плечи, потрясёт медной головой — и сам пан Песковский выйдет гостю дорогому угождать.

Был Стриж откуда–то с Севера, но шептались, будто мать его происходила из Лесного народа. Если Козьма, как король Леса, и чувствовал дальнее родство, то никому не говорил. И молчание затягивалось, любопытство народное забывалось.

Прижился в деревне Стриж. Пусть никто не знал ни откуда он, ни на каком языке думал, детишки полюбили старика за весёлые сказки и деревянные игрушки. Взрослые же побаивались: дескать, незнакомцы в деревне — не к добру. А Стриж ведь жил с ними бок о бок десятилетиями, и ничего не говорил о себе.

А говорить о нём продолжали. Вот, например, говорят: Стриж состоял в Секретной полиции. Говорят: Стрижа приговорили к смерти в Столице. Говорят: он продавал людей в рабство… говорят, говорят, говорят… «Ну и пусть говорят, — лукавил Стриж. — Чем метели злее, тем куропатке в снегу теплее».

Раз в неделю Стриж устраивает променад по площади. Этот великий день — среда. Он деткам игрушки, а взрослые ему взамен кто услугу, кто товар. Так и живёт Стриж, всем известный, но никем не узнанный.

— Злая среда, злая среда, — приговаривал Стриж, прохаживаясь мимо огородов. Детишки выбегали ему навстречу и шли по пятам: слушали вкрадчивый шёпот, подбирали каждое обронённое слово. Пытались разгадать эту ходячую загадку в драных ботинках с лезвиями вместо шпор.

— Давно не появлялся ты, брат, — кивнул прохожий.

— Да, брат, спешил к обеду, приехал в среду, — отмахнулся Стриж, улыбнулся щербато и затерялся где–то.

Стриж, разворачиваясь на пятках, ходил вдоль домов, царапая их своими как бы птичьими когтями. Местные выглядывали из окон, здоровались с ним, а он менял их добрые слова на поговорки да лисичек из осины.

— Дядя, видел недавно волка трёхногого? Смешной такой, — спросила румяная девочка и ручками потянулась вверх в ожидании награды за любознательность.

— Двуногий волк всё равно опасней, — Стриж широко улыбнулся.

Девочка ничего не поняла, но на всякий случай улыбнулась в ответ, прежде чем показать матери новую игрушку. Лисичек, надо признать, Стриж особенно любил вырезать: и так и этак подчёркивал глазки, на бочках делал цветы, а на ушках — кисточки. И занимало это у него всю неделю. Ходили предания, что Стриж не ел и не спал, не жил до среды — выжидал. И кто–то шептался, что это его проклятье…

В одну такую злополучную среду на пути Стрижа встретился Козьма.

— Олень, подскажи, какой сегодня день? — передразнил старик.

— Не настолько ты ещё стар, чтобы я тебе за Лес отвечал, — возмутился Король Леса, удивившись непроизвольной рифме. — Разве сам не слышишь, что ветер поёт, брат?

— За ветром, «брат», не угонишься, даже если поторопишься. Не расслышу что–то, — Стриж похлопал Козьму по плечу и протянул небольшую фигурку оленя с изящной позолоченной головкой и красными рожками. — Слышал, пополнение в вашей семье оленьей… не всё спокойно…

— Как говорится: олени бодаются — сил набираются, — Козьма попытался ответить Стрижу в его же духе, но почувствовал себя на чужой тарелке. — К Злате идёшь?

Стриж не ответил. Только побрёл дальше.

Дети старика оставили на полпути к дому, который он посещал каждую среду обязательно. Небольшая хата с покосившейся глиняной крышей, едва припорошённой сеном, и плотно занавешенными окошечками–бойницами. Не дом, а замок — приговаривали местные, но подходить не отважились.

Хозяйку необычного места звали Златой. Ничего златого в её хозяйстве не было, но злачного — хоть отбавляй. Стягивались к ней злые люди, бедные сироты со всех концов Леса, просили хлеба, настойки покрепче и убежища от знойного солнца и всяких долгов. Женщина никому не отказывала ни в крове, ни в крови — принимала всех, спать укладывала. Сама Злата жила на чердаке.

Когда Стриж подходил к её дому, то свистел изо всех сил — и она выходила. За ней волочились по земле длинные волосы. Бледные и дрожащие руки, покрытые ранами от пережитых инфекций, безвольно свисали вдоль тела; белое платье вечно было в грязи. За приоткрытой дверью плакали Лесные сироты и раненые дезертиры, смеялись ленивые и пьяные. Там темно, ух, как темно.

Стриж вновь зовёт её по имени несколько раз, и ка–ак свистнет! И сходит к нему на порожек она — маленькая сгорбленная фигурка с венком из сухих листьев на голове. Вот почему эта среда была злополучной — девчонки предсказали ей непростую судьбу, в которую Стриж, конечно, поверил:

— Смотри, — говорит Злата, — мне детки сплели… говорят, хоронить меня скоро будут…

— Врать — не мешки ворочать, — говорит Стриж, — Принимай дары, голубка.

Старик приносил своей сердечной подруге подарки — лекарства и бинты, еду и питьё, а получал немую благодарность и пустой взгляд. Как он хотел бы его оживить! А оживить нельзя — она продавала лучшие части своей души другим, а о себе совершенно не думала. За то и любили.

Так они стояли до самой ночи, пока не наступит четверг.

Стриж тогда возвращался домой под тот же стук костяшек, лязганье лезвий на ботинках, мурчащую песню. И дома его ждали заморские фрукты, заграничные таблетки, запонки из серебра — всё то, что он забирал у путников с большой дороги и отдавал той, чьё тело уже успело покрыться рытвинами и ранами. В тот день, застрявший между средой и четвергом, он ушёл в Лес и долго торговался с ним, лишь бы тот не забрал его возлюбленную голубку.

Вот такой человек был Стриж. И слава богам, что никто об этом не знал.

Акт I\20. Старые боги

На пороге дома Песковских сидели пан Итак, Мышка и Стриж. Матвей смотрел, как по площади ходят ленивые белые люди, улыбался Лесу, небу, радуге. Мышка прижималась к плечу своего пана, иногда вздыхала и слушала, слушала, слушала, хотя понимала, кажется, очень мало.

— Что такое, пан Итак? — смеялся Стриж. — Разве ты не знаешь, что радуга взойдёт — белый помрёт?

— Этак говорят, — отозвался Матвей и почесал затылок. — Я слышал, что белый, может, и помрёт, да только помирать по–настоящему ему необязательно. Сейчас объясню. Ну, не в физическом, а в фигуральном, так сказать, смысле. Итак... Серые краски сгущают, вот чего. Им лишь бы нас, белых, к пьянству склонять да разврату. Ты видел, как эти бесстыдницы с большими зелёными глазами танцуют, деревья обнимают? Как нам, белым, не повестись? Что с тобой говорить, ты ведь этот, перелётный — стриж. Сегодня сидишь у нас, завтра у них. Ты вообще белый, брат? Белый, а?!

— Конечно, белый, — чирикал Стриж. — В каменном доме живу да не тужу.

Пан Итак несколько раз повторил эту присказку, прежде чем задаться вопросом: «А где же, собственно, Стриж живёт?». Старичок, посмеиваясь, указал на единственный каменный дом в округе — церковь.

— Она же пуста! — воскликнул Итак.

— Пуста — не пуста, да в поле капуста. Ты послушай, браток, какие звуки доносятся — чисто музыка! Приезжий пан этот, как его, Кулагин — будь он неладен, — нам богодельню сделал. Чтобы там таких держать, как мы.

— Как мы? — Матвей ткнул себя дрожащим пальцем в грудь. — Нет, врёшь ты всё, брат. Оттуда песни доносятся самим Матери и Отцу. Правильно пан сделал, что вернул церковь на место. Воскресил. Даже, как его, молельника нам выписал.

— Недолго молельнику осталось твоему. Человек — он как бы создан, чтобы по земле ползать: Земле–Матушке поклоняться, жертвы Отцу–Лесу приносить. Вот твои Отец и Мать — они нас кормят? Поят? А ты в Лес сходи — там и еды, и воды, и шо хошь туды. Эти твои Боги где живут — на небе? Говорят в народе: кто высоко летает — того чёрт седлает. Черти они, браток.

Мышка не совсем поняла суть разговора, но на всякий случай обняла себя за плечи, как в конце прошения Матери. Так её проктор научил. Пан Итак схватил малышку за плечо и увёл подальше от взбалмошного старика.

Матвей несколько раз обернулся, чтобы ответить: «Не брат ты мне, не брат!».

Стриж посмеивался да играл с ножичком. Действительно, говорит, не брат. Олень волку не товарищ, «брат».

Этим ранним утром в храме собрались приезжие девочки в странных шляпах, их взрослые товарищи и даже некоторые деревенские. Последние смущались, памятуя, что их родители знали что–то об этих Матери и Отце. За кафедрой стоял дряхлый простывший старичок, которого Евгений недавно нашёл в Лесу и каким–то чудом убедил заглянуть в их деревеньку. Старичок был отшельник и якобы «богослов». Его голос — неожиданно бодрый — усиливался под каменным сводом и преумножался так, что вся деревня слышала то угрозы, то прошения, то кряхтение.

Старичок пробыл с ними неделю–две и ушёл куда глаза глядят. Горожанам так понравилась идея слушать кого–то по субботам, что они сначала пригласили за кафедру проктора, а затем — Песковского. Проповеди и нотации сменились анекдотами и весёлыми историями, и со временем церковь наполнилась похабными шутками, а не возвышенными песнями–мольбами.

Проктор каждое утро просил Матерь, чтобы она забрала его в тот день, когда он решил вдохнуть жизнь в каменный мешок. Евгений наивно полагал, что без его поддержки дело дальше не пойдёт, пока однажды на пороге не появился пан Песковский со своей свитой — женой и Стрижом.

— Нам без тебя совсем не весело, ваšэм. Приходи сам и девчонок своих приводи, — позвал Песковский.

— Какой я вам «вашэм», — сокрушался проктор, — но, так уж и быть, приду.

Евгений спросил себя, хватило бы ему силы воли отказать, но делегация уже скрылась в неизвестном направлении. А слово, как известно, не воробей — и даже не стриж, пришлось идти.

Местные слушали эн–Песковского, затаив дыхание — как слушали того старичка, — а девочки надвигали на глаза шляпы, чтобы никто не упрекнул их в неоправданном желании вздремнуть.

Елена убеждала проктора, что новоявленный «молельник» выучил речь специально, чтобы помириться с ним, «городским». Евгений только вздохнул. Он слушал что–то про Отца и Матерь, но за ними как будто стояли чужие, неподвластные цивилизации силы — Лес и Земля.

Особые слова звучали под куполом, вызывая нарастающий шёпот общей молитвы, как вдруг распахнулась тяжёлая дверь. На пороге стояла несчастная знахарка Марьяна. Её лицо в целом казалось ещё бледнее на фоне каменных стен, а болезненный румянец — алее. Её глаза забегали в поисках того, за кого можно зацепиться, чтобы рассказать новость. Ближе всего к выходу стоял проктор. Цепкие пальцы Лесной женщины впились в его плечи.

Воцарилась абсолютная тишина, сотня пар глаз уставилась на тучную фигуру в перепачканном травами, специями и кровью фартуке.

— Козьма! Козьма! — Марьяна ещё несколько раз выкрикнула имя Лесного сторожа. Местные оттащили её от проктора, успокоили и посадили на лавку. Женщина продолжала кричать, чтобы все, кто был в церкви — от мала до велика — прониклись её словами. — Лесной король женится! Белого человека, который в Лесу живёт — того–этого — убивают!

Церковь захлестнуло обсуждение неожиданной новости. Эн–Песковский выкатился из–за кафедры в толпу, схватил своих жену и детей. Проктор постарался успокоить девочек, но они так взволновались, что не реагировали ни на строгий голос наставника, ни на его суматошные жесты. Новость коснулась всех, независимо от того, насколько близко они знали Козьму — и знали ли вообще.

Стоит отметить, что тех, кто его по–настоящему знал, новость скорее потрясла. Девочки наблюдали за тем, как проктор сначала побелел, затем покраснел и почему–то позеленел. Совсем как Марьяна.

— Это смешно, это смешно, — повторял он шёпотом, — не может быть такого. На ком? И при чём тут Олег?..

Воспитанницы успокоились только в тот момент, когда кухарка выглянула на балкон с криками «обед». В деревне поумерили беспокойство: голод всех уровнял.

— Неси на стол всё, что есть! — взвыл староста, – Скоро наш лесничий войдёт в свои права! Скоро, скоро у нас будет новый молельник! Наш Лесной король! Сэ епле аφланса параθ, а бачу сэ Алыš Иэрче! Слава Лесу–Отцу!

Проктор вновь тяжело вздохнул. Он в очередной раз повторил, куда ведут благие намерения, наблюдая, как мир вокруг погружается в языческое безумие, и выдохнул только тогда, когда в храме остались воспитанницы, пан Итак и Мышка. Они никуда не собирались — наоборот, ждали, когда же место за кафедрой займёт настоящий «молельник».

Проктор взошёл на положенное место и оглядел собравшихся. Первые прошения застряли у него в горле — но затем, с каждым новым словом, душа Евгения непостижимым образом оттаивала. Мир вернулся ко всем собравшимся. Пока снаружи бушевала истинная страсть, изливалась настойка и бесновался смех, они, спрятанные в гигантском каменном доме, были в безопасности.

Акт I\21. Лесная свадьба

Поздним вечером проктор собрал воспитанниц и строго–настрого запретил им покидать спальни до утра. Девочки как раз просили Матерь о добрых снах, поэтому приказу наставника не сопротивлялись.

Маргарита ворочалась, не в силах заснуть даже после утешительного глотка спиртного, Оливиа читала рядом со свечой, а Себастьянка совершенно не знала, чем себя занять. Неожиданный визит проктора вызвал у неё искренний интерес. Младшая сестра решила во что бы то ни стало выяснить, что же от них пытаются скрыть. Выслушав безучастные пожелания преуспеть и вялые возражения от подруг, юная искательница приключений покинула спальню.

Себастьянка знала, что проктор закрылся в своём кабинете. Она прильнула ухом к двери, чтобы услышать, чем он там занимается: переставляет книги, вздыхает, скрипит пером по бумаге... Затем комкает листы, шёпотом сокрушается Отцу. Когда Себастьянке надоело ждать под дверью чуда какого–нибудь, Евгений как раз решил выйти — и обнаружил лежащую на боку и постанывающую от скуки воспитанницу.

— Пан! Почему ты не хочешь, чтобы мы выходили? Свадьба Козьмы не ладится? — тут же оживилась Себастьянка. — Расскажи, расскажи всё! Мы же его друзья, мы сумеем помочь! Если надо что–то украсить или…

Проктор вздохнул и подал девочке руку, помогая встать:

— Пол деревянный, но в это время года — всё равно холодный, незачем на нём лежать.

— Ла–адно уж, убедил! — девочка пулей проскочила в комнату, озираясь, словно давно там не была.

В кабинете Кулагина книга лежала на книге, бумажечка на бумажечке, чернильница — на пустом столе, перо в идеальной готовности к чистовой работе (хотя им только что писали). Себастьянка прошлась, деловито оценивая обстановку, и уселась на кресло, положив голову на руки. Хоть она и боролась со сном, тяжесть в теле давала о себе знать.

— Панна Рита говорит, что здесь живут дикари. И пишут они перьями. А ты почему перьями пишешь? — Себастьянка потянулась к чернильнице, но проктор умудрился тут же отодвинуть писчие принадлежности в сторону, опасаясь непредвиденной кляксы.

— Люди здесь живут по–другому, не лучше нас, но и не хуже. По–другому. Маргарита никогда этого не поймёт, — вздохнул Евгений. — Зачем ты пришла? Что за цирк устроила?

— Цирк? — захлопала ресничками нарушительница спокойствия. — Просто хотела узнать, почему нас не пускают посмотреть на свадьбу! Разве свадьбы каждый день происходят? — наставник кивнул. — Ну па–а–ан! Ты меня обманываешь!

Настала очередь Евгения вздыхать. Видимая складка между бровями говорила о том, что ему неуютно развивать тему. Он сцепил руки в замок, всем видом показывая, что не намерен комментировать чуждые ему обычаи — и всё равно прокомментирует.

Себастьянка не дала и слова вставить:

— Я просто хочу посмотреть на свадьбу… — захныкала она. Ни тени сочувствия не промелькнуло на лице её наставника. Заметив, что тактика не возымела никакого эффекта, Себастьянка быстро обтёрла слёзы и крепко задумалась, как ей стоит действовать дальше.

Девочка встала с кресла, сначала опёрлась на один дырявый ботинок, потом прочувствовала другим рваный носок. Она сделала шаг. Второй. И двумя пальцами коснулась края рукава проктора. Проктор наблюдал за изображённой нерешительностью с маской каменного спокойствия на лице. Он прекрасно понимал, что его сейчас «прощупывают», как умеют делать только дети, и неумело этому сопротивлялся.

— Я не могу позволить ни тебе, ни кому–либо из вас увидеть то безобразие, что сейчас творится в Лесу. Их «свадьба» не имеет отношения ни к настоящему браку, ни к Отцу, ни к Матери. Лесной «народ» — безбожники, Себастьяна, и для них священен лишь союз человека с Лесом. Хоть я и прошу не называть их дикарями, они по сути — дикари. Ты даже не представляешь, как эти люди живут — вернее, существуют: одеваются, обуваются в то, что забирают у нас! В их домах — нет, это сложно назвать домами, — в их чумах разжигают костры, куда бросают наши книги! Они ненавидят нас и называют «белолицыми»! Нет там ничего, Себастьяна, на что стоило бы смотреть — совсем ничего! Никакой нормальной жизни!..

— Свадьба есть — есть и любовь! Ты же сам говоришь нам, что там, где любовь — там и жизнь…

***

Девочек в спальнях разбудил звон, шум и гам на улице. Воспитанницы не решались нарушить приказ проктора, но могли выглянуть из окна и увидеть, как деревня преображается в свете гирлянд, как деревенские вешают на себя обереги из грибов и ягод. Люди уступают своё место Лесным духам — мажут лица углём и свёклой, надевают поверх каменные и плетёные маски, накидывают бесформенные платья из мешковины и, в конце концов, бредут в Лес — к большому костру.

Преображение деревни завершилось к полуночи — она опустела.

В это время Маргарита пробралась в погреб, где смешала эль с вином. Оливиа сопровождала её, охраняя от потусторонних сил, в которые не верила, тусклым светом фонаря. Его едва хватало, чтобы освещать дорогу, но девочка видела, как Маргарита почти на ощупь откупоривает очередную бочку и подставляет черпак. Утром им, конечно, достанется…

***

— Ладно, не хочешь ты мне рассказывать, что такое жизнь. Расскажи хоть, что за свадьба там тогда! Не вот так — в общем, а прямо как есть! — требовала Себастьянка. По обречённому вздохну проктора она поняла, что добилась своего: наставник сдался перед её напористостью, готовый приоткрыть завесу Лесных секретов.

— Это обряд инициации. Посвящения, если проще. Козьма становится лесником. Лесник для своих сородичей — сакральная должность. Его обязанность — сохранять Лес, а вместе с ним — традиции своего «народа». «Народ» поклоняется Лесным духам и знать не знает, насколько это неправильно. Я уже понял и смирился, что в этом городе и Отцу, и Матери номинально поклоняются, чтобы нас не злить. Средневековье, нет, первобытное время!.. — голос Евгения дрогнул, на его глазах выступили слёзы.

— Не о деревенских история, а о Лесных, — поправила Себастьянка, возвращая мысль проктора в нужное ей русло. У неё почти получилось:

— Козьма рассказывал мне, что судьба Лесного короля — ставить интересы Леса выше чаяний людей. Это само по себе неправильно, но ещё можно понять. Полбеды. Но что он, Мать его раздери, пытается сделать с Олегом?.. И на ком он там женится?!

Себастьянка подала проктору воды.

***

В это же время на другой стороне Леса подливали водку в костёр. Он разгорался сильнее и сильнее вместе с любопытством девочек, всё ещё выглядывающих из своих окон.

— Я был бы не прочь перейти сразу к интересной части, — заявил в это время Олег в самом сердце Леса. На правах «энке» («избранника») ему запрещалось разговаривать с гостями, поэтому он бурчал себе под нос оскорбления и загибал палец каждый раз, когда повторялся. «Идиотами» он окрестил уже как минимум десяток людей, а вот «остолоп» у него пока был только один.

***

— К какой такой «интересной части»? — возмутился Евгений на заявление Себастьянки. Она села на диван, вжалась в сидение и вылупила оба глаза на наставника. Лампа покачивалась из стороны в сторону под песни, доносившиеся издалека. — Нет ничего интересного в языческих традициях; они должны стать историей! Историей!.. Я сам видел, как…

***

Козьма вытянул из живота оленя клокочущие внутренности, превращённые в алую мёртвую кашу. Когда олень затих, песни закончились, а завывания — усилились. Олег закрыл лицо рукой. Остолопом Козьма стал, кстати, именно потому что запачкал «своего энке» кровью. А ещё болваном, глупцом, занозой, мегерой, обалдуем, раздолбаем, ублюдком, сыном собачьим и оленьим, нелюдем, козлом безрогим…

Насчёт «нелюдя» и «безрогого» было спорить бесполезно. Весь в крови, до самого подбородка в оленьих внутренностях, будущий Король водрузил череп на спину так, чтобы были видны массивные рога.

— Хорошая охота! Целых два Великих Оленя, энке Алыš Иэрче, — похвастался Олегу один из гостей. Так как всю церемонию избранник должен был молчать (о чём напоминал себе в десятый раз), ответом стала выплеснутая в лицо незнакомцу кружка грибной настойки. Гость слизал капельки со шкуры, закрывающей лицо, и широко улыбнулся. — И свадьба хорошая! Много счастья ты нам принесёшь, белый человек! Много оленей приведёшь!

— Ты как на общем языке научился разговаривать, пьянчуга подхалимная? — скривился Олег.

— Сэ ачам вэрэну φа энке Иэрче, — заверил его старик, — ты тоже скоро станешь, как мы. Переродишься, как мы. Иэрче привёл тебя сюда. Сэ энке Алыš Иэрче ил макань Иэрче.

Олег почувствовал что–то острое под ребром — это его ткнули вилкой, чтобы не зазнавался и продолжал молчать. «А ещё «избранником» меня назвал, — бубнил в мыслях несчастный, — ну я тебе отомщу, оленины ты кусок, вот только попробуй в следующий раз позвать меня на ужин! Или это у вас типичный ужин? Матерь, покарай его!.. Я тебе отомщу. Тяжело будет переплюнуть такое зверство — но я уж постараюсь!..»

***

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа проктора, внутрь ввалилась чета Песковских, незаметно проскользнула Елена с братом, за ними, словно тень, появилась Злата. Замыкали процессию пан Итак с Мышкой. Похоже, компания была изрядно пьяна: смеялась, обмениваясь словами на цалышвате.

Взгляд проктора подействовал на всех отрезвляюще. Когда же он заговорил, гости и вовсе сделались тише воды и ниже травы.

— Панове, уже ночь. Не могли бы вы объяснится? Нет, лучше не надо. Идите. Это… слишком… противоречит тому, во что я верю, — просипел проктор. В его глазах танцевал огонь.

***

А там, недалеко в Лесу, вокруг огня танцевали люди. Они поклонялись пламени, сгорая в нём, и снова воскресали, корчилась к тёмным небесам. Дым застлал звёзды, делая тени ещё более контрастными и причудливыми.

— Фуфлагон, — выплюнул в пустоту Олег, — говорил, что никаких убийств не будет.

— Убийств нет, только ритуальные подношения, — обиделся Козьма.

— Разница в чём? В чём, объясни мне, разница?! — не унимался гость праздника, содрогаясь от ужаса, когда перед ним поставили миску сырой оленины.

— Только Лесной король может лишить жизни так, чтобы жертва не страдала, — попытался оправдаться леший, пока его не увели обратно к костру. Женщины подошли к нему, увлекая в танце обратно.

— Да–а, ради этого стоит жить, — съязвил Олег, опрокидывая миску. Её содержимое рассыпалось по земле. Девушка, что всё это время молча наблюдала за происходящим, вдруг обернулась к нему. В её ярких глазах, напоминающих весеннюю листву, отразилось странное озорство.

— Твой народ говорит: «не поваляешь — не поешь». Ты поступаешь правильно, энке. С землёй вкуснее, — она рассмеялась и произнесла несколько слов на цалышвате. Проходящие мимо мужчины собрали мясо, уложили обратно в миску и подали Олегу. — Ешь, энке. Я прослежу, чтобы ты получил наказание, достойное совершённого тобой. Такова воля Леса–Отца!

— Дура, — прошипел Олег, — ты хоть понимаешь, что городишь?

Из темноты выдвинулась массивная фигура — это вернулся Лесной король.

— Оставь его, Калина, пока сама не прогневала Лес. Мясо закопайте, Олега отпустите. Он больше не нужен, — теперь голос Козьмы звучал уверенно, словно он наконец нашёл своё место; при этом Олег вспомнил что–то там про «лишить жизни без страданий» и сжался, про себя перечисляя, чем мог разгневать Матерь.

***

На лице проктора сейчас отражались все страдания белых людей.

— Ты это, пан проктор, будешь с нами отмечать? — изображая скромность, поинтересовался Песковский.

— Что отмечать? — холодно уточнил Кулагин.

— Как же так, пан. Такой умный–разумный, а не знаешь, — засмеялась пани Песковская. Остальные жались к ней теснее, не желая объяснять чужаку свои «дикие» и «неинтересные» традиции. — Сегодня сын лешего вступает в свои права. Козьма, средний сын, становится Лесным королём.

— «Сакральная должность», ты сам говорил, — напомнила Себастьянка.

— Именно, — ввернул пан Итак, — знаешь, что будет, когда он станет Королём? Опять дружба пойдёт между нами — его Народом и нашим! Будем снова собираться вместе по праздникам, девок смотреть… танцевать… охотиться… много чего будет. Итак... Помирит нас Король! Неровен час — станем одним великим Народом. Сэ вить азарла, Алыš Иэрче!

— Так он... не женится? — нахмурился Евгений.

— Конечно! А ты что думал — свадьба настоящая? Да этот оболтус скорее с Лесом повенчается, чем найдёт кого–то. Глупый он. Ещё когда наши народы жили, как один Народ, я его на ладошке, помню, катал… вот тогда–то и стало ясно, что он и есть тот самый — будущий Лесной король. Король–одиночка. Никогда с девочками не общался, они его тоже не привечали. Помню… — пан Песковский предавался воспоминаниям, а остальные, рассевшись по углам, живо представляли себе, как дикари живут в деревне, ходят по их земле, живут в их домах, и содрогались. Все, кроме пана Итака, который забылся блаженным сном. Мышка легла рядом, а Злата накрыла их одеялом.

Спустя мгновение в комнату вошёл и Стриж. От него сильно пахло костром. Он оглядел собравшихся и заговорил почти торжественно и разнуздано, словно шафер после десятого тоста:

— Расклеились вы, панове! Народ плюнет — озеро будет, Король плюнет — Лес обиды забудет. Сейчас Козьма нам мосты через озёра наведёт — и всё шито–крыто. Нонешний Лесной король и сам только из Столицы: и тебе, и нам, и им про Матерь и Отца расскажет — лишь бы не про своих!

— Козьма из Столицы? — удивилась Себастьянка.

— Недавно вернулся, — тихо подтвердила Злата. — Учился там по настоянию своего батюшки, дай Отец ему здоровья. Многое, многое изменилось, пока его не было…

— Изменилось? Нет, пусть будет, как тогда... Теперь сын Леса на нашей стороне, — неожиданно грозно произнёс Песковский, — и эти олени будут считаться с нашими интересами, хотят они того или нет! Сначала Лес будет общим, а затем — нашим! Нашим!.. Выгоним их, помяни моё слово! Моё слово — железное!.. Отнимем и поделим по справедливости. А пока — пусть радуются…

— Наверное, я действительно поспешил с выводами, — смирился проктор, — нужно ещё раз переговорить с Козьмой...

— Утром, пан, всё утром, — взмолилась пани Песковская, — давайте отмечать. Утомили всех ваши речи!

***

Утром Себастьянка передала подругам «по большому секрету», что Козьма женился «на Лесе», Оливиа посетовала, что кругом обман, а Маргарита только несколько раз икнула — дескать, правда. Жизнь в деревне продолжилась, как будто и не было никакой «свадьбы». И только в Лесу что–то изменилось: словно в доме появился рачительный хозяин.

Недовольных осталось двое — проктор, который сетовал, что совсем рядом обитают «многобожники–дикари», и Олег, которого вместо попойки обозвали энке, заставили смотреть на бессмысленное насилие, так ещё и выспаться не дали. Ну хоть в жертву не принесли!

Акт I\22. Три парки

Шёлковая нить блестит в свете лампадки. Зелёная, красная, жёлтая… им предстоит самая необычная вышивка. Такому их не учили в школе, такого не объясняли взрослые — такое могло произойти только в их коллективном воспалённом воображении. Может, это не воображение было — предчувствие.

Маргарита сучит нить. Шёлк проходит через её ладонь, оставляя неглубокий порез. Кое–где нить стремится разойтись, расслоиться, разорваться – девочка смачивает её слюной, затем доверяет сёстрам.

Напротив сидит Оливиа. Она смотрит в огонь и совсем не обращает внимания на вращение веретена. Кажется, если бы она обратила — нить бы порвалась, а вместе с ней чья–то судьба.

Себастьянка рядом, перебирает нить. В её руках она истончается окончательно — остаётся только отрезать. Для неё взмахнуть ножницами — милое дело. Маргарита просит не резать, подумать. Оливиа — посмотреть на кафтан, ещё не до конца оформленный, но уже с двумя рядами позолоченных пуговиц. Они так и не выяснили, для кого он предназначается, но продолжают украшать эполеты…

Нити судьбы растянулись над городом, связывая жителей в единое полотно. Скоро в деревню пребудет генерал со своим войском, которому суждено жить, чтобы умереть в Южной войне.

Они, три парки, будут и дальше тянуть нити, слушая вздохи раненных солдат и голодных гражданских, забирая своим безразличным гаданием то больного, то здорового, то слабого, то сильного. Только бы нить не заканчивалась. Иначе как они дошьют мундир — чей–то бурый саван?

Акт II\23. Их никто не ждал

Ещё не поднялось из–за горизонта солнце, а мир пришёл в движение. Сначала Лес неслышно застонал, предупреждая о новых путниках своих шаманов, затем предрассветная тишина сломалась о протяжную песнь горна. Она достигла наших героев, пока они грелись в своих постелях. Кое–кто из них догадывался о грядущем несчастье: это были Маргарита, Оливиа, Себастьянка и их наставник. Последний ещё с минувшего вечера приказал готовить ему парадную форму.

Опасения отдельных личностей быстро стали народной сплетней, что разносилась местными жителями, подобно неведомой заразе. Она отравляла умы тяжёлыми переживаниями о будущем, прежде малознакомыми для людей, уверенных, что Лес их прокормит, а староста — защитит. Взрослые повторяли как заведённые: нет, совершенно не может быть такого, чтобы до них докатилось эхо чужой войны! Дети согласно кивали головами, не зная, что такое «война».

***

Вот — настало утро: вместо щебетания птиц второй раз завыл горн. Когда он притих, Лес содрогнулся от нарастающего шума, похожего на трепетание гигантского сердца под землёй. Удары его становились всё интенсивнее, и знающие люди предполагали, что оно вот–вот разорвётся от боли...

Жители неохотно выглядывали из домов, надеясь, будто если они сильно зажмурятся — их страхи не воплотятся в жизнь. Независимо от их желания, площадь перед домом старосты наполнилась цокотом копыт, топотом ног и, наконец, громогласным приказом остановиться. Пришедшие были одеты одинаково, выбриты одинаково и даже дышали, кажется, единым порывом — сложно определить, кто из них мужчина, а кто женщина, кто помоложе, а кто постарше. В знамёнах и мундирах никто не разбирался, кроме, пожалуй, Евгения, который взял на себя смелость встретиться лицом к лицу с новой напастью.

Вместе с Кулагиным в импровизированную делегацию вошли пан и пани Песковские, сердобольная Злата и коварный Стриж. Последний наблюдал за прибывающим пополнением с нескрываемым интересом. Все задавались вопросом: что же старик забыл в таком благообразном обществе?.. Ответ знал только пан Песковский, который его и позвал, не посоветовавшись с остальными.

***

Воспитанницы ещё не успели сбросить с себя сонный морок, но уже слышали, как Лес то ли стонал, то ли плакал, умоляя сделать хоть что–нибудь. От такого у многих в голове стоял туман, а некоторые даже полагали, что их во сне набили ватой. Вдруг на пороге спальни появился пан Итак, одетый в нелепый мундир, старый и потёртый, к тому же — явно с чужого плеча. За своим благодетелем плелась напуганная Мышка.

— Итак, — объявил посланец, ещё не до конца пришедший в себя после очередной попойки. — Пан Евгений приказал… чтобы вы ложились и ждали… что он придёт и разъяснит... разъяснит... что он там разъяснит?

Взгляд посланца забегал в поисках того, кто сможет напомнить ему содержание их приватного разговора. Маргарита деликатно откашлялась, стараясь заполнить неловкое молчание, и готова были сгладить ситуацию, как вдруг обратила внимание на Чарушу — и все в комнате сделали то же самое: руки девочки упали вдоль тела и во взгляде пропал былой огонёк. Несчастная послушно села на свою кровать, забралась с ногами (ох, видела бы эту невоспитанность пани Сабина!) и, уткнувшись в подушку, горько заплакала. Сёстры стали переглядываться, перешёптываться, сплетничая, что же там, за окном, происходит на самом деле — кто расстроил Чарушу?

— Ну чего же ты, маленькая… — замахал руками пан Итак. — Сегодня, может… и не того… день хороший будет... увидишь!..

— Поживём да увидим, — пробурчала под нос Мышка, — переживём да узнаем.

На секунду эти двое превратились в сердитую старушку и небритого мальчика, внезапно вспомнившего, что он взрослый мужчина. Матвей нелепо вытянулся и в одну секунду окосел. Одна из воспитанниц, Маришка, засмеялась, наблюдая за такими метаморфозами.

— Что? — пан немного нелепо улыбнулся, обнажая щербинку между зубами, и снял кепку, сминая её липкими пальцами.

— Вы в ночной рубашке, — заметила другая, смущённо отводя взгляд. Остальные сделали вид, что ничего не заметили, или соблюдая законы вежливости, или беспрекословно подчиняясь указанию старшего.

Пан Итак смутился, вновь напялив на голову кепку, что совершенно ему не шла. Он снова махнул рукой, скривив и без того неузнаваемое лицо. Заплетающимися пальцами пьяница принялся застёгивать мундир, после чего, потолкавшись на пороге с Мышкой, вывалился за дверь. Скатившись по лестнице, несчастный посланец оказался на улице, где в лицо ему ударил яркий свет холодного утреннего солнца, а ещё — запах пота, окровавленных бинтов, полевой кухни... и почему–то одеколон панны Песковской.

Елена действительно была там и, прижавшись к косяку семейного флигеля, горько плакала. Проктор пытался успокоить девушку, отвести в сторону, закрыть от посторонних глаз — но негде было укрыться от внимания многоголовой толпы.

— Слеза моих глаз, доброта моей души! Елена, что с тобой?! — пан Итак вцепился в руку старостиной дочки. Мышка дёрнула его за рукав, призывая остановиться в безумных размышлениях; Елена, заметив Итака, подняла на него взгляд, полный ненависти. Оттолкнув возлюбленного от себя, она вернулась в дом. Матвею только и оставалось, что тереть затылок в надежде, что ответы на незаданные вопросы родятся в голове сами собой. — Вот–те раз... Чего это она?

— Боится, — деликатно подсказал Евгений, надеясь, что тем самым удовлетворит любопытство своего нового приятеля. Однако пан Итак не спешил с ответом, выискивая пьяным взглядом в толпе то, чего можно бояться — однако эти похожие с виду люди напоминали ему деревья, отнюдь не живых существ. Он не понимал, чего в них можно бояться — только хлюпал носом, втягивая сопли. Вздохнув, проктор пояснил свою позицию. — Панна боится, что люди, заглядывающие в окна её дома, захотят сделать что похуже.

— А–а, понятно, — Матвей кивнул, что вовсе не означало понимание. Собеседник положил руку на плечо товарища, пытаясь привести в чувство:

— Ты бы отоспался, пан. Сегодня тот редкий случай, когда вечер утра мудренее.

— Запел прямо как Стриж, — Кубусь то ли хрюкнул, то ли посмеялся. Он пошарился по карманам, надеясь найти там флягу — Мишка ударила его по рукам, буквально отбивая столь неправильное желание. Трое продолжали стоять на пороге дома старосты, разглядывая, как меняется деревня вокруг. Рассеянное внимание Матвея, который воспринимал происходящее с художественной точки зрения — как перемену пятен или декораций в постановке, — зацепилось за одну конкретную фигуру. — Итак... это ещё кто? Вот, пальцем показываю.

— Ах, ты не знаешь... — Евгений проговорил это с явным сожалением, словно вспомнил, где находится. — Перед тобой — генерал Каюмов, победитель Западной войны, выживший в легендарной «Триментской мясорубке». Ты и про неё не слышал? Тогда ты счастливый человек, пан. Мы потеряли там свыше десяти тысяч бойцов. Выжило только командование.

— А чего так? Оно что, особенное какое–то? — искренно спросил Матвей, протирая глаза. Он заметил, что в краешках образовались жёлтые кристаллы, и теперь обтирал пальцы об одежду.

Проктор взглянул на Кубуся так, словно изо всех сил старался увидеть в нём умного человека — и не мог. Тогда он откашлялся, как бы заминая тему.

— Смешной человек, — влезла в разговор Мышка. Её тихонький смех действительно напоминал пищание. Пан Итак поддержал свою воспитанницу. Теперь они обсуждали, что генерал действительно был смешным — низкорослым, с формой, которая казалась ему совсем не по размеру, и розовыми шрамами до самого подбородка, напоминающими изморозь на зимних окнах.

Став невольным слушателем дурачества своего приятеля, Евгений покраснел от гнева и не сдержался дать ему совет, всё это время навязший на языке:

— Пан, позволь мне кое–что для тебя сделать. Давай я помогу снять тебе мундир, пока никто не решил, что ты военнообязанный. В эти тяжёлые времена тебя могут забрать, и...

— Жень, я поэтому его и надел. Буду как папа — Родину охранять, — лицо пана Итака озарила улыбка. Он искренне верил в то, что говорил, и проктор не знал, что его пугает сильнее: уверенность в своих силах ведомого пьяного человека или недоверие к нему, которое перевешивало хорошее отношение.

— Прошу, не обижайся на меня, пан, но у тебя ничего не получится. Чтобы служить в армии, недостаточно желания охранять Родину. Необходимо отринуть свои желания, а у тебя, насколько мне известно, с этим есть некоторые проблемы, — Кулагин стал подбирать слова, которые казались тяжелее и тяжелее вместе с тем, как изменялось лицо Матвея — становилось более отрешённым и грустным. — Как ты себе представляешь защиту Родины? Ты знаешь, что для этого, прости нас, Отец, приходится убивать?

— Убивать? Это нам не подходит, такого Лес не прощает, — теперь пан Итак полностью осмысленно кивнул. Кубусь снял с себя мундир, оставил его проктору и поплёлся восвояси. Мышка улыбнулась Евгению и побежала вслед за своим старшим товарищем.

***

Суетливость и желание выслужиться пана Песковкого принесли свои плоды: солдаты заполонили буквально каждый уголок деревни — и, как бы не старался проктор, девочки остались совершенно беззащитными перед прагматичной стихией взрослой жизни.

Хелену сразу очаровала солдатская жизнь: она видела в ней слабое подобие историй из романов, прочитанных в Академии, и старалась подтвердить сложившиеся милые стереотипы наблюдением за реальностью. Девочка шмыгала между гостями, коллекционируя недоумённые взгляды, и спрашивала, кто в кого влюблён. Вскоре Хелейна превратилась в героиню местных анекдотов, которые сама не понимала — но Евгений, покраснев, приказал ей такое даже не слушать.

Арина же решила оставлять свои потеряшки в неожиданных местах, надеясь найти повод лишний раз заглянуть в палаточный лагерь. Ей нравилось наблюдать за жизнью, которую она не понимала и не могла понять. Эти люди для неё не были людьми в полном смысле этого слова — так, объектами для творческих экспериментов. И никому малышка не сказала, что в их лицах искала своего старшего брата. Она слышала, как пани Сабина обмолвилась, будто он жив да служит…

Но то были просто детские шалости, на которые командование закрывало глаза. Проктор задавался вопросом, почему так, и ответ не заставил себя ждать.

***

На следующее утро жизнь наладилась и девочкам приказали вернуться к своим обязанностям. Оливиа сразу пришла к знахарке Марьяне, с которой теперь часто виделась: они вместе собирали ягодки, травы да коренья, сушили их, готовили чаи, которые ученице было поручено разливать всем желающим — особенно если они с автоматами. Таков приказ старосты, который, как завелось в деревне, не обсуждается.

Стоя у чана с варевом, Оливиа пыталась унять дрожь в руках, разливая напиток в эмалированные и стальные кружки, бурдюки и миски. Ученица не запоминала лица тех, кто к ней подходил — кроме одного: молодой женщины по имени Карина. Поначалу девочке показалось, что перед ней мальчик–ровесник, но затем она разглядела под грубой формой неожиданно тонкие очертания рук и на секунду поразилась плавности их движений. Этими руками, некогда нежными и хрупкими, убивали — и как же эта мысль потрясла несчастную, стыдливо прячущую свои тонкие порезы на запястьях! Оливии стало неловко за каждую нанесённую себе рану; ей показалось, что она сотворила несусветную глупость. В тот же самый момент она поняла для себя нечто важное, что ей только предстоит осознать.

Когда Карина, не проронившая ни слова, унесла свой чай, на смену ей пришла группа мужчин — в глазах Оливии они вообще ничем друг от друга не отличались. Немая сцена понимания сменилась грубыми просьбами «поторапливаться». Девочка осталась под таким впечатлением от встречи, что до конца дня разливала чай, мыслями уносясь совсем далеко.

..её наставница же впечатляться ничем не планировала и шёпотом оглашала проклятья приезжим. К ней выстроилась целая очередь раненых, ищущих хоть какого–нибудь облегчения и утешения. Одна из женщин в этой самой очереди громко возмущалась, что ей предложили «бодягу» из неизвестных ей трав. Оливиа отвлеклась от своего занятия, надеясь поддержать наставницу, но оды столичной медицине никому из них остановить не удалось. Выдержки лекарки хватило на то, чтобы оставить солдатку, а вместе с ней и раненых охотников на попечении загадочных «ан–ти–би–о–ти–ков». Оскорблённая неверием в Лесную медицину Марьяна плюнула в большой чан с чаем, вымещая на нём свою злость. Оливиа не стала вылавливать этот плевок, быстро превратившийся в желтоватую пену.

***

У других девочек тоже дела шли не как всегда. Себастьянку отправили помогать на полевой кухне, где она несколько часов получала уроки из удивительного мира кулинарии. Как оказалось, картошку девочка чистила неправильно, суп у неё выходил пресный, а отсутствие навыка перегонки самогона — несмотря на юный возраст — якобы делало её самым бесполезным человеком в кругу собравшихся. Весь день Себастьянка бегала за проктором, стараясь убедить его в том, что она больна и потому её должны освободить от работы, а за ней ходили лысые мужчины и женщины, подтрунивая над тем, как она держит нож.

Кончилось тем, что во время обеденного перерыва бедняжка согласилась поиграть с Карольком в прятки и заперлась у него в кладовке. До самого вечера её никто не видел да не слышал. Кое–кому из старших, говорят, стало стыдно за своё поведение, однако не так–то просто найти ребёнка, который всеми силами не хочет, чтобы его нашли.

***

Больше всего досталось Маргарите — по крайней мере, по её собственному мнению. Девушка всю ночь приводила в порядок мундир проктора, чтобы вечером выслушать от незнакомцев занудную речь о том, почему петли, которые она создала своими руками, неправильные, как и чин, которому адресуют погоны. Она так устала, что спряталась в кладовке вместе с Себастьянкой и принялась вязать носки. Носки не будут её критиковать — так она думала, и расстраивалась каждый раз, когда не попадала размер в размер. При каждой неудаче девушка прикладывалась к бутылке.

Хватит с неё тонкостей армейской формы! В этот раз Маргарита, чуть ли не в прямом смысле скрипя зубами, полностью согласилась с местными: надоели эти приезжие!.. Только появились, а как надоели!.. Себастьянка кивала, послушно со всем соглашаясь. В глазах её стояли слёзы обиды и отчаяния.

***

Как справедливо отметил Евгений, утро вечера почти всегда мудренее. Наверное, потому что гости почему–то всегда заявляются вечером.

Стоило солнцу уйти за горизонт, как на пороге кабинета проктора появился странный гость — немолодой пан то ли по имени, то ли по кличке Даукантас. Несмотря на долгий путь, проделанный по пересечённой местности, пришлец был одет с иголочки — в бледно–голубой плащ Отцовской юдоли, чей вычурный капюшон украшала массивная подвеска в виде звезды. Кожаные сапоги старика, уже достаточно стоптанные и точно не новые, позволяли ему практически бесшумно пробраться на второй этаж; однако широко известно, что дети слышат и малейший скрип. Только Даукантас скрылся за дверью Кулагина, как воспитанницы подскочили поближе, прижавшись к стенам и заглядывая в замочную скважину. Наиболее ответственные принесли бумагу и чернила, чтобы записать, коль узнают нечто важное, интересное или просто скабрёзное.

— Лейтенант Кулагин, моё почтение, — поздоровался Даукантас. — Не вставайте, прошу, ещё успеется. Меньше всего я хотел бы тревожить вас, однако причина визита обязывает: срочное сообщение от генерала Каюмова, — Евгений что–то спросил. Девочки ничего не расслышали, занятые шуршанием юбок и шляп. Меж тем посланник продолжал говорить. — Вы правы, абсолютно правы. Называйте меня Вячеслав Даукантас. Без «брат». Заранее благодарю.

Твёрдый и бодрый голос служителя дрогнул в усмешке. Несложно представить, как его лицо искажается улыбкой и мелкие морщины и едва заметные шрамы затягивают его, подобно паутине, делая похожим на мызгаря. То, что действительно привлекало внимание видевших пана — его глаза: большие и добрые, какие бывают у стариков, знающих, что не зря прожили свою жизнь. Обычно такие умирают в окружении своих детей и в мягкой постели. К сожалению, ни постели, ни детей окружающая действительность предложить не могла. Да и проктор отметил, что для полного счастья ему только мёртвого старика на пороге не хватало. За эту мысль он шёпотом попросил прощения у Отца.

Не дожидаясь ответа, Даукантас протянул письмо, написанное отточенным до совершенства почерком:

— Я, знаете, человек неучёный. К тому же, смею заверить, не имею привычки читать письма начальства — в конце концов, нам ли не знать, что за такое безрассудство полагается суровое наказание. Вам это должно быть известно получше меня.

Проктор выхватил письмо, разорвал конверт и впился в каждую строчку. Следующие его слова прозвучали неожиданно громко, так, что девочки в коридорах подскочили на месте, испугавшись:

— Ваш товарищ генерал двух слов связать не может! Не играйте, Даукантас, я догадался, что он пишет под вашу диктовку, — Евгений пробежался взглядом по листу и швырнул его на стол с некоторым пренебрежением. — Говорите со всей откровенностью: зачем вы здесь?!

Ворвавшийся через окно ветер подхватил письмо и оно тут же скользнуло на пол. Даукантас подхватил его, а затем поднёс к пламени. Надушенная бумага вспыхнула и за мгновение превратилась в пепел, едва не обжигая пальцы того, кто так бережно её держал. Началась перепалка, которую воспитанницы до конца не понимали. Наконец, Арья, старшая из присутствующих, решилась приоткрыть дверь, надеясь подслушать, что же происходит на самом деле. По коридору разнёсся обрывок разговора:

— ..лейтенант Кулагин, держите себя в руках. Ах, не можете? Тогда прошу вас вспомнить события двухмесячной давности: как вы считаете, почему ваш отпуск на юге так внезапно прервался? Будьте хорошим мальчиком, осознайте, наконец, что реальная причина в том, что мы проигрываем эту войну, — проктор вновь повысил голос, старик же отвечал ему, как обычно. — ..если вы такой прозорливый, товарищ лейтенант, почему же не отдали приказ эвакуировать гражданских раньше?

Даукантас спрятал руки за спину и сцепил в замок. Несмотря на этот жест, посланец не выглядел ни напряжёнными, ни оскорблённым. Некоторые воспитанницы восхитились тем, как выдержал напор их наставника незваный гость — другим же стало просто жалко Евгения. Чаруша заплакала, жалея проктора, и её отвели обратно в спальню.

— Мы выполняли приказ, но... — каждое слово давалось Кулагину с усилием. — Поймите, всё пошло не так. Похоже, имела место диверсия. Автобус, оставленный под мою ответственность, оказался неисправен. Мы отправили старшего преподавателя за помощью, которую ожидаем до сих пор. Только Матери и Отцу известно, почему нашу просьбу так долго рассматривают! Уж поверьте, я сделал всё необходимое, чтобы сохранить жизни своих подопечных!.. Как бы я не хотел заботиться о них ещё сильнее, но как, Матерь меня раздери, починить автобус? Я же не могу мгновенно построить завод по производству необходимых деталей! — в голосе пана проявились горькие нотки. — Смею заверить, как только мы доберёмся до цивилизации — я предстану перед судом. Если вы, как служитель, сочтёте нужным, я немедленно предоставлю список свидетелей моих преступлений.

Евгений обошёл комнату и сел за стол, понурив голову. Как девочки не старались, они не видели выражение его лица. Арья сжала руку на груди, стараясь унять стучащее о грудную клетку сердце; ей было физически больно от отчаяния, которое обуревало её наставника.

Даукантас подошёл к проктору и по–отечески положил руку ему на плечо:

— Увольте, у меня нет столько времени, чтобы разбираться в ваших психологических проблемах и выносить чужое чувство вины. Смею заверить, что у вас нет ни одного повода, чтобы столь сильно сокрушаться, лейтенант: я считаю, что вы сделали то, что должны были, и в письме, которым вы пренебрегли, генерал выказывает вам почтение и благодарность за проявленную смекалку. Всё будет хорошо, — служитель поднял глаза на огонёк, уничтоживший послание, и увидел любопытных воспитанниц, чьи лица без труда можно было разглядеть через приоткрытую дверь. — Я вынужден принести вам и дурную весть: искренне сочувствую, но помощи вы в сложившейся ситуации не дождётесь ни от нас, ни от своего начальства. К тому же, в ближайший месяц, пока наша дивизия не уйдёт достаточно далеко, вы связаны военной тайной и не покинете территорию деревни. Вы ведь понимаете, что мы не можем допустить малейшую вероятность, что информация о передвижениях генерала попадёт не в те уши? Надеюсь на ваше благоразумие, пан.

Арья, испугавшись услышанного, отшатнулась; вместо неё к двери подскочили другие девочки, толкая друг друга и выясняя, кто более внимательная и достойная быть посвящённой в тайны наставника.

Кулагин, не замечавший суматохи неподалёку, опустил голову и крепко задумался. Несколько секунд он сопоставлял факты, выводил следствия и искал причины — и не преуспел:

— Получается, мы теперь сами по себе. Нас бросили на произвол судьбы.

— Я бы не был столь радикален в выражениях, уважаемый, хотя бы из–за статьи о защите чести и достоинства вашей наставницы, пани Сабины. Более ретивые крючкотворцы могли бы увидеть в ваших словах и оскорбление Матери–Императрицы. Задумайтесь, пока не поздно, — поняв, что сарказм здесь не сработает, Даукантас смягчил тон. — Пан, ваша формулировка, с позволения сказать, не совсем верна. Как только Южный шлейф снова окажется под нашим контролем, генерал немедленно отдаст приказ об эвакуации оставшихся гражданских.

— «Оставшихся»?.. «Как только»?.. — Евгений повторил это несколько раз, будто в бреду. В его голосе, в его позе и дрожащих руках читалась ярость, которую собеседник воспринимал абсолютно спокойно. — Здесь двадцать семь воспитанниц Академии и семьдесят других детей! Вам это совершенно безразлично, не правда ли?! — проктор взглянул в лицо правительственного посланца и заметил именно то чувство, что назвал: безразличие. Проктор ошарашенно перевёл взгляд на дверь и случайно заметил воспитанниц; во взгляде его читалась отчаянная просьба не подслушивать. После этого детское любопытство уже было не обуздать.

— Вы правы, мне до многого нет дела, — не стал отпираться старик. — В отличие от вас, я здесь отнюдь не с гуманитарной миссией. Моя единственная задача — помогать генералу. Поверьте, тут не до сантиментов, — посланец произнёс каждое слово с нажимом. Девочки, видевшие его нисколько не изменившееся доброе лицо, окончательно запутались, кто в комнате стал злодеем. Рената, слышавшая только вторую часть разговора, бросила в сердцах: «Злой человек!»

— Брат, при всём уважении к нашему Отцу, ваша миссия, выражаясь вашим же языком, мне безразлична! Вот что мне не безразлично: поселению угрожает голод! Староста Песковский сказал мне, что ввёл вас и генерала в курс дела, но я не вижу никаких результатов данной беседы... — Евгений в очередной раз вздохнул — на этот раз сквозь зубы. — Отец нас пощади! Только этого нам ещё не хватало! Теперь здесь нечего есть!.. Осталась одна надежда — на договор мира с местными дикарями. Генералу уже доложили, что они слушают только моего ровесника, недавно вернувшегося из Столицы пана Косиаса Яниновича? Нет? Тогда поймите, насколько наше положение отчаянно!.. Не факт, что мы с ними договоримся; не факт, что они с нами договорятся. А вы повторяете — война, война! Хотите повесить на нас ярмо военной тайны!.. Да мы умрём от голода раньше, чем закончится ваша идиотская война! А если не от голода умрём — туземцы нас перебьют!

— Продолжайте, лейтенант. Вымещение гнева на ближних своих, я слышал, положительно влияет на дипломатические отношения, — улыбка Даукантаса не дрогнула, что повергло проктора в отчаяние. Он хотел было высказаться, но жест старика его остановил. — Смею повториться и вас разочаровать: проблемы с туземцами и ваш голод нас совершенно не касаются. Более того, пан Песковский более чем подробно отчитался генералу о продовольственном снабжении поселения. Вердикт начальства: мы реквизируем всё, что будет необходимо для продолжения похода, а вы сами разберётесь со своими проблемами. Не вините Империю в собственноручно учинённом экономическом бедствии.

— Мы ждали от вас помощи. А получили — что? Ненависть? Если лучшие люди нашей страны забирают у нас крохи…

— Вы ведёте себя, как мальчишка. Или, простите за откровенность, круглый дурак. Вам лижет пятки войня — война! — а вы на ней всего лишь товарищ лейтенант, а не прокурор, решающий, кто и какой помощи достоин, — прервал речь собеседника Даукантас. — Решайте, как вы хотите умереть, самостоятельно. Повторюсь: ваши проблемы — не наши. И наши проблемы — не ваши. Уж за последнее можете и поблагодарить своего хвалёного Отца.

— То есть вы отдаёте нас в рабство тем, кто не почитает ни Матерь, ни Отца!.. — Евгений закричал так громко, что стены едва не затряслись.

— По–вашему, это — рабство? При всём уважении к вашему образованию, но данные отношения больше напоминают добровольное сотрудничество, — служитель замолчал на несколько секунд, рассматривая побагровевшего Кулагина. — Впрочем, об этом вам стоит поговорить с генералом. Не в моих полномочиях комментировать сложившуюся ситуацию. Я и так сказал вам больше, чем рассчитывал. Прощайте, лейтенант.

Посланец готовился уйти, как Евгений снова его окликнул. Теперь голос его понизился до шёпота и звучал почти угрожающе:

— Подождите! Я слышал кое–что о вас, пан Даукантас, и мне хотелось бы знать, ошибается ли народная молва, — проктор поднялся со своего места, как марионетка, которую дёрнули за ниточки, и сделал несколько шагов навстречу тому, кого успел возненавидеть. — Если хотя бы половина из услышанного правда, то сразу после войны вас казнят как преступника…

— Даже если меня казнят прямо сейчас, лейтенант, моего мяса недостаточно, чтобы прокормить двадцать семь воспитанниц Академии и ещё семьдесят детей. Не говоря уже о взрослых.

— Вы меня не убедили! — ответил Кулагин, стараясь утихомирить бьющийся в груди вопрос: мальчишка он или дурак?..

— Евгений, скажите, что вы придёте повидаться с генералом, и я оставлю вас наедине с вашей жаждой крови, — подвёл черту Даукантас. Дождавшись, пока собеседник кивнёт, посланец поклонился в знак почтения. — Славно. Он будет очень доволен тем, что вы соблюли субординацию, и обязательно узнает о вашем человеколюбии, достойном самого Отца.

Старик не стал выслушивать ядовитые слова, летящие ему в спину. Когда он открыл дверь, чтобы уйти, девочки ещё не успели разбежаться. Даукантас прошёл мимо них, не обращая внимания ни на одну конкретно — пока его не схватили за полы плаща. Себастьянка, подошедшая позже всех, крепко сжала в кулаке светло-голубую ткань, не отпуская обидчика:

— Вы не посмеете больше обижать нашего пана!

— Конечно же нет, — ответил ей старик, — только он имеет право меня обижать, не правда ли? Теперь отпусти меня. Вот, умница. От имени Отца желаю вам хороших снов, девочки.

На прощание Даукантас наградил собравшихся отеческой улыбкой, которая в иных обстоятельствах могла бы растопить их сиротские сердца — сейчас она внушала им неподдельный ужас. Воспитанницы разбежались, не дожидаясь нагоняя от наставника, оставив на полу писчие принадлежности.

Акт II\24. Люди и звери

С тех самых пор, как армия остановилась в деревне, на улице круглые сутки стоял шум и гам: днём стучали ложки, лязгало оружие, тянулись строевые песни; ночью поднимался стук кружек, гогот и улюлюканье. Лес наполнял запах некачественных консервов, разваренного сена и грибного чая. Когда наступало утро, воспитанницы боялись выходить из своих комнат. Проктору же приходилось постоянно разбираться с обидчиками Себастьянки… а таких было много.

Одним утром, когда Маргарита пересекала площадь в поисках Марьяны, её схватили за руку. Внутреннее беспокойство настолько овладело девушкой, что она уж попросила Матерь о мгновенной смерти, только бы, во имя Великой Мстительницы, не тронули её честь — но на месте потенциального обидчика стоял Кулагин.

— У меня к тебе важное задание, — без церемоний протараторил он, — доставь депешу Олегу.

— Я туда не пойду. Не заставляйте меня, пан, — на лице новоявленной посланницы отразился страх перед тёмным Лесом, а щёки вспыхнули от вспоминаний о высохших слезах, грёзах разбитого сердца и ещё о чём–то, превращающего лёгкое дыхание в тяжесть за грудной клеткой.

— Маргарита, я могу довериться тебе одной. Не только как самой старшей, но и моей главной помощнице.

Проктор похлопал её по плечу, оставив в полном неведении относительно целей и задач. Ох уж эти цели и задачи — в последнее время вокруг только о них и говорили, а Маргарита всё равно ничего не понимала!

У девушки в руках оказалось письмо, запечатанное гербом Академии. Оглядевшись, чтобы никто ничего не заметил, панна накинула на голову капюшон, прошла мимо группы деревенских, бранящихся перед домом старосты, и исчезла в Лесу.

По дороге Маргарита терзалась мыслями: что будет, когда она окажется… перед ним? Что скажет? Ведь их встреча откладывалась сначала по случаю того неловкого «признания» Козьмы, затем из–за Лесной свадьбы…

Стоило же подойти к знакомой тропинке, что вела к одинокой избе, как сердце путницы вновь подскочило к горлу. Она представила, как заходит внутрь и видит его, как признаётся (на этот раз удачно) — и он целует ей щёки, как в тех дурацких книжках с картинками…

Обозвав любимые романы дурацкими, Маргарита постаралась отогнать от себя морок фантазий и не поддаться леденящей обиде от былого. Она знала, что ничего не состоится, как ей мечталось — и каждый вечер просила Матерь, чтобы уехать с сёстрами и навсегда забыть дорогу к проклятому месту, где ей разбили сердце.

Навстречу панне выбежал трёхногий волчонок. Он остановился, выжидая, что Маргарита додумается и сама подойдет к нему поиграть, но девушка лишь шикнула на него. На сей раз, впрочем, щенок не спешил уходить восвояси. Тогда панна, переборов небольшое волнение, потрепала его за ушком, как послушного домашнего пёсика, и только тогда заметила, как он вырос. О, Матерь и Отец — сколько же времени они провели в этой деревне?!

Маргарита до сих пор не знала, как назвали трёхлапое чудовище, но, как настоящая леди, позволила ему сопровождать её на пути через бурелом. Они шли, пока путница не заметила: все звуки пропали, Лес совсем замолчал. Воздух подёрнулся туманом, путающим следы и сбивающим с пути.

Она вздрогнула, когда кто–то положил ей руку на плечо.

— Опасно в Лесу без проводника, — заметил Козьма. Став Лесным королём, он периодически появлялся в разных частях Леса, подсказывая дорогу добрым путникам и отгоняя нечестных, нерадивых, непочтительных.

Теперь голову его венчала не корона, но плащ с ветвистыми оленьими рогами. Из–за них в деревне Козьму стали называть Рогатым королём.

— В таком случае, пан, вы очень добры, раз соизволили ко мне выйти, — натянуто улыбнулась Маргарита. На самом деле улыбаться такому человеку ей совсем не хотелось. — Тут у меня послание для пана Олега. Знаете такого? Конечно, знаете. Вы ведь втянули его в свой мерзкий ритуал!

— Важное письмо, значит? Мы с ним теперь из одного Народа, считай, суть одно; отдавай, коль не шутишь, — хоть Козьма напрямую и не ответил на колкий выпад городской красавицы, а выражение лица его омрачилось.

Маргарита протянула Королю письмо, всем видом выказывая неприязнь. Леший вырвал из её рук лист бумаги и тут же сломал печать. Панна старалась моргать так часто, чтобы не успевали показаться слёзы. В глазах Козьмы юная панна чувствовала только свирепую ярость, с которой он разорвал оленя во время Лесной свадьбы — девушка не видела этого наяву, однако живо представляла, как ей описывали. Ей вообще часто снилась Лесная свадьба — а снами она обманываться привыкла.

— Девочка, если ты мне высказаться хочешь — не томи.

— А у нас есть на это время?

— Да. Я не умею читать.

— Шутить изволите? Вы же в Столице учились, — Маргарита пожала плечами и осторожно забрала письмо. И тоже ничего не поняла. — Тайнопись! Я видела такую на экскурсии в одном краеведческом музее. Кое–что понимаю, но не всё, — панна посмотрела на Козьму с искренним извинением. Впрочем, только за то, что не смогла показаться умнее него. — Если пан Евгений и хотел попросить, то лишь об одном. Вы же… знаете, что в деревне происходит?

— Знаю.

— Тогда скрывать бесполезно: еды нет. Совсем нет. Ни крошечки! В последнее время даже похлёбки наливают вполовину меньше, чем раньше. Помогите нам! Чего вам стоит...

Волк жалобно заскулил, будто понял, о чём идёт речь, и начал ластиться к девушке.

— Куда я денусь…

— Убежите! — то ли с надеждой, то ли с претензией выпалила Маргарита. Щёки её от неожиданной откровенности запылали, хотя вид она сохраняла самый надменный, как будто бы и не опростоволосилась. Даром, что Козьма над ней не посмеялся. Напротив, он стал угрожающе серьёзен:

— Долг хранителя Леса — заботиться обо всех его обитателях. Люди, если ты не заметила — тоже его обитатели.

— Да, и всё же мы… не животные, — чуть тише панна добавила: «Не такие, как вы».

— Ещё какие животные, — Лесной король невесело усмехнулся, словно доля правды в её словах не ускользнула от его чуткого уха. — Идём в кэпер карлак. Бумага нужна, чтоб ответ написать.

Сделав вид, что пропустила мимо ушей Лесной говор, Маргарита решилась спросить:

— Кому же, позвольте узнать?

— И вашим, и нашим. Мы здесь, знаешь, давно и верно связаны...

Когда они добрались до домишка, что Козьма назвал столь необычным именем, Маргарита вздохнула с облегчением и разочарованием: Олега там не было. Сердце девушки снова ёкнуло, замерзло и обвалилось в груди, поэтому она, под предлогом, что хочет подышать, осталась на воздухе. Трёхлапый волчонок бегал вокруг, а панна то и дело гоняла его, заботясь о чистоте колготок. Из забот её вывели слова Козьмы, вернувшегося раньше, чем она успела довести себя до отчаяния:

— Пойдём. Научу вашего генерала — и тебя заодно — азам Лесной дипломатии. А то что вы, правда — как звери!

Акт II\25. Генерал

Поздним вечером воспитанницы собрались в общей гостиной. Старшие перебирали карты с изображёнными на них цветами и необычными символами. Кто–то принёс им весть, что сегодня «удачный день» для гаданий. Ничего (ни приличного, ни скабрёзного) у них не получалось, поэтому Арина с Оливией забрали часть мистического реквизита и последние десять минут от скуки раскладывали один и тот же пасьянс.

— Панна Марьяна хочет отравить генерала, — спокойно сообщила собравшимся Оливиа, — как подло с её стороны.

— Тебе ли обвинять её в подлости, — вздохнула Арина, — или подлость теперь в том, чтобы украсть мысль у своей ученицы?

— Воровство, конечно, плохой поступок, — присоединилась Чаруша, — но если это остановит войну…

— С тех пор, как здесь появились вот эти, — обозначила своё недовольство другая девочка, Жанна, — стало совсем не скучно, просто плохо жить. Даже на улицу не выйти без чужого внимания…

— Почему генерал… или кто он там… не держит их в узде, а? — изумилась Арина. — Кто–нибудь вообще его видел? Может, взрослые наврали, нет там никакого генерала?

— От взрослых чего угодно ожидать можно, — согласилась Анна, — Каролёк его видел… вряд ли он бы соврал. Разве недопонял что...

— Нет там никого! Никакого генерала! Просто пришли взрослые, что старше проктора, и решили не пускать нас домой. И всё! — заявила Жанна, после чего в комнате поднялось бурное обсуждение: есть? нет? а карты что?!

— Если ты никого не видела, это не значит, что его нет, — пробурчала Оливиа, не отвечая никому конкретно, — или в голове у тебя не укладывается тот факт, что карты с тобой не говорят?

— А с тобой? — вмешалась Тереза, приняв фразу на свой счёт. Перед ней лежал перевёрнутый герольд. Новоявленная ведунья никак не могла понять, может ли он быть перевёрнутым или нет, для чего привлекла целую «ком–мис–сию» из трёх старших сестёр. Те тоже ничего не поняли. Девочки не сошлись во мнениях и касательно того, кто такой этот «герольд».

— Зачем мне слушать карты. Скажете тоже... со мной говорят травы, — Оливиа подняла голову, гордая тем, что подвязалась в ученицы знахарки. Одним своим видом она дала понять, что разговор продолжать не собирается. Вокруг неё, как коршуны, столпились сёстры, грустно вздохнувшие: нет, конфликта здесь не получится.

— Кстати, карты заявляют, что кого–то из нас ждёт... возвращение... в отчий дом! — воскликнула Дарина. Подружки засуетились. В разных концах комнаты послышались изумлённые вздохи. Виновница переполоха рассмеялась.

Оливиа помрачнела, стараясь понять, действительно ли это шутка:

— И на кого же ты гадала?

— Не помню… — вздохнула Дарина, а вместе с ней — толпа.

***

— «Если ты никого не видела»… — передразнила Себастьянка, — вот увижу и всем расскажу. То–то удивятся! Подружки, блин! Блин? Нет, оладушек!

Воспользовавшись тишиной после отбоя, девочка пробралась в палаточный лагерь. Она прошла между котлами, спящими солдатами и вот — встала у больших палаток. Осталось самое сложное: узнать, в какой из них остановился «невидимый» генерал.

Все палатки были похожи на одну: в какой–то рождались и затихали голоса, но юная панна не чувствовала в них силу и поддержку, которыми, как ей рассказывала Маргарита, опираясь на знания из любовных романов, должен обладать «отец полка».

Но романы — полбеды. За ту неделю, что войска расположились здесь, Себастьянка и сама прочитала всё о войне, что нашла: ни в одной из книг не было описано, как генералы выглядят…

— Бесполезная трата времени — книжки читать, — вслух подвела итоги размышлений Себастьянка.

— Я бы посоветовал вам читать карты, пусть это гораздо труднее. Иначе заблудитесь, — посоветовал пан Даукантас, как будто бы только что возникший у девочки за спиной.

Озорница подскочила на месте, одним движением накинув на голову капюшон шуршащего плаща. Она надеялась остаться неузнанной — похоже, план её не сработал. Служитель продолжил потешаться над ней, сохраняя серьёзный вид:

— Не поделитесь секретом, кто вам такие смешные плащики шьёт? Обещаю, что наложу на сие знание печать военной тайны.

— Моя сестра сшила, панна Рита, — Себастьянка старалась говорить шёпотом. Она тут же спохватилась, что отвечает не на тот вопрос. — Проктор приказал… ну… сказать генералу… я пришла…

— Молодой лейтенант не лишён чувства ответственности. Увы, чувство прекрасного, конечно, у него хромает.

— Какой ответственности? — изумилась маленькая гостья и тут же вспомнила, что сказала несколько мгновений назад. — Ах да, ответственности! Это же… меня… прислали… Ведите, в общем, к генералу!

— Послали, значит? Кто вас послал? Или у нас теперь два Кулагина? Плачущий Старик, подари нам в два раза больше терпения, — Даукантас видел, как девочка мнётся, ищет взглядом путь к отступлению. — Полно обманывать, перед Отцом извиняться придётся, — он хотел потрепать панну по волосам, но та с гордым видом увернулась от его прикосновения, надув губы и раскрасневшись от стыда пуще прежнего. Служителю пришлось сменил тактику. — Позвольте мне проводить вас домой.

— У меня нет дома, — лицо Себастьянки скривилось, будто она съела что–то кислое. Взгляды девочки и старика встретились: вопреки ожиданиям, она заметила в нём лишь обескураживающее дружелюбие. Оставалось лишь самой устыдиться своей неловкой и неподготовленной лжи. В душе предательски кольнуло…

— Мне жаль, панночка. Что же случилось с вашим домом? — поинтересовался с соучастием Даукантас, присаживаясь на корточки, чтобы рост собеседников хотя бы немного сровнялся.

— Его сожгли вместе с моими родителями, — воспитанница Кулагина, наконец, осмелилась поднять глаза. — Поэтому, если вы добрый, то передайте, пожалуйста, генералу просьбу… пусть он сожжёт наших врагов дотла. Пусть вернёт мне маму с папой! — служитель пару минут помолчал, раздумывая, что ему ответить; Себастьянка не унималась. — Пусть сожжёт, сожжёт их всех! Вот так прямо и скажите! Пусть они сгорят дотла!..

— Мне жаль, — прервал браваду ненависти пан. — Кто ушёл — тот уже не вернётся. По крайней мере — прежним.

— Хорошо! Не хотите — не возвращайте всех! Но моих родителей–то можно вернуть? Или… или вот что! Я с вами поеду! Можно?!

Даукантас положил руку на плечо девочки. На этот раз она не сопротивлялась, лишь вздрогнула, словно боялась, что её ударят, а затем, напротив, уверенно вытянулась по стойке смирно. Служитель задал простой вопрос:

— Как тебя зовут?

— Себастьяна Сминина. Для друзей просто Себастьянка.

— Мы будем друзьями, Себастьянка? Тогда позволь дать тебе дружеский совет... или даже два. Во–первых, ни на какую войну не ходи — там нет любви, а значит, нет и твоих родителей. Ты ведь появилась на свет от самой большой любви — иначе быть не может. Посмотри на себя, какая красавица, — Даукантас дождался, пока маленькая собеседница кивнёт. — Во–вторых, давай скажем твоему проктору, что ты в порядке.

Пан подал девочке руку, как джентльмен для леди в старых фильмах. Конечно, Себастьянка не могла отказаться от такого элегантного приглашения: на секунду она вообразила себя такой взрослой — прямо как Маргарита!..

Но эти двое не успели отойти далеко, как в спины им брызнул свет. Кто–то вышел из палатки. Панночка сильнее укуталась в плащ, чтобы не показывать своего лица и заодно не видеть чужого. Когда зазвучал строгий голос, она вздрогнула и, вместе с тем, обрадовалась...

— Что здесь происходит, Даукантас?

Ошибки быть не может! Строгий тон, неожиданное появление — уж точно генерал!

Акт II\26. Застолье

Когда на небе засияли звёзды, а гадание заладилось, во флигель к девочкам с радостным смехом влетела Себастьянка. За ней, как тень, проскользнул чужак — тот, кто, по мнению сестёр, обидел их пана: старик Даукантас. Воспитанницы смутились и попрятали карты — кто под юбки, кто сразу под матрас. Маргарита отложила вязание, встала и сделала книксен, как об этом читала в книгах, чтобы поприветствовать служителя. Оливиа только перевернулась на другой бок и закрыла голову подушкой, чтобы не слышать и не видеть громкую младшую подругу.

В отличие от кое–кого, проктор слышал приветственный клич Себастьянки. Он вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, и девочки, предчувствуя недовольство наставника, разбежались по своим кроватям, как будто не они только что обсуждали житьё–бытьё в военном посёлке и пророчествовали на картах о любви. Гостеприимностью здесь больше не пахло — только жжёной бумагой и благовониями.

— Пан Даукантас, — поприветствовал вторженца проктор.

— Лейтенант Кулагин, — поклонился правительственный посланец. — Привёл вашу воспитанницу в целости и сохранности. Смотрю, вы ещё не ложились? Так сильно беспокоились за её здоровье?

— Вы правы, не ложился. У меня много работы в последнее время — из–за вас и таких, как вы. За возвращение панны, однако, благодарю, — наставник скрестил руки на груди, давая понять, что не собирается продолжать ночную беседу. Служитель же терпеливо ждал, что ещё скажет «дурак и мальчишка» Кулагин. — Чего вы от нас хотите? Присягу лично товарищу Каюмову? Или пришли мобилизовать маленьких девочек?

— В этом нет никакой необходимости, уверяю вас. В наше время служат сугубо добровольно, — пан Даукантас снял перчатки и спрятал их во внутренний карман плаща. Залюбовавшись чистотой ногтей, он больше не смотрел на лейтенанта. — Я пришёл сообщить, что товарищ генерал благодарит вас за оказанную Короне услугу.

— Корона может катиться на Ту Сторону, если мои девочки пострадают, — Евгений тяжело дышал, сквозь его пожелтевшие зубы пробивалось зловонное дыхание голода.

— Смотрите, как бы не послали на Ту Сторону вас.

Воспитанницы притихли, наблюдая за сценой — кто с содроганием сердца, кто с замиранием; старик, предчувствуя волну детских сплетен, прошептал, чтобы проктор вёл себя потише. Тот, что заведённая игрушка, останавливаться не собирался:

— Я знаю, когда вы врёте, пан Даукантас. И когда об этом узнают все, что бы вы там не скрывали, вас повесят! Как изменника повесят! Поэтому не приближайтесь ни к моим девочкам, ни к панне Песковской! Надеюсь, вам ясно! Приятных снов, пан!

Кулагин удалился в свой кабинет, снова хлопнув дверью так, что любопытные девчонки подскочили на своих местах. Себастьянка весь разговор простояла как вкопанная, а потом побрела к своей постели.

— Спокойной ночи, панове, — Даукантас почти неслышно покинул флигель. Его новая маленькая приятельница смотрела вслед служителю, а затем подскочила к окну, чтобы наметить, куда он идёт. Ей в эту ночь было совсем не до сна: она всё представляла, что папа выжил в том пожаре и стал генералом...

***

Маргарита несколько дней подряд уходила ранним утром и возвращалась к обеду. Каждый раз девушка наотрез отказывалась разговаривать о произошедшем с сёстрами. Воспитанницы упорно добивались хотя бы пары слов о том, чем же она занимается в Лесу, но вскоре оставили её в покое.

Люди оценили дипломатические старания панны: ночью Козьма привёл обозы с мясом, которое утром варили, коптили и жарили. Дым, накрывший деревню, привлёк и других голодных — например, Олега и его волка.

Пан Песковский распорядился закатить пир на главной площади — с сервировкой столов помогали все, даже больная панночка Елена и шебутной Каролёк. Самыми первыми за трапезу уселись девочки, с ними — Олег.

— Не хочешь немного помочь? — спросила незваного гостя пани Песковская, складывая салфетки в виде веера. Она всеми силами пыталась придать трапезе одновременно неуместной помпезности и домашнего уюта.

— Думаешь, я по своей воле здесь оказался? — новоявленный Лесной житель покрутил пальцем у виска. — Когда уеду, так сразу напишу диссертацию по особенностям развития мозга в этой деревне…

— Не выпендривайся, иначе вмиг вспомнишь, из–за чего тебя изгнали. А то сел и возмущается! Ишь!.. И нашим, главное, и вашим… и пожрать, и полениться... — нахмурился староста, натачивая столовый нож об камень. Олега его жест никак не впечатлял. Что его действительно впечатляло, так это то, как быстро можно превратить столовый прибор в холодное оружие.

— Ты работать будешь? Едаков много, — подхватила мысль родителей Елена. То, как Олег злился, вызывало искреннюю улыбку на её потрескавшихся губах:

— Я что, по–твоему, работать сюда пришёл, пигалица?!

Пан Песковский со смирением вздохнул, похлопал обидчика по плечу и удалился к другой части стола, где уже ожидали проктор с Козьмой. Волк виновато заскулил, глядя то на хозяина, то на других гостей. Ему хотелось побежать вслед за старостой — но оставлять свою стаю тоже не хотелось.

— Шарик, и ты? — Олег потрепал своего трёхлапого спутника за холку. Малыш высунул язык и быстро задышал, чувствуя приближение второго хозяина. Первый же прошептал: «Его только здесь не хватало, лентяя…» Козьма выглядел умиротворённым, чего не скажешь о Евгении, заметившего лишнего едока за своим столом.

***

К вечеру приготовления к праздничному пиру завершились. На площади поставили три стола: первый, самый скромный, предназначался для местных; второй — для воспитанниц и их проктора; третий, пышный — для военных лбов, как их прозвал староста.

Евгений не взял в рот ни крошки, хотя смотрел на еду, скрипя зубами. Мысли его занимало происходящее вокруг — чавкающие деревенские и шумные молодые ребята, которым предстояло вскоре маршировать прямиком к театру военных действий.

— Неужели мы действительно так близко к границе… — подумал вслух наставник.

— Хо! Неужто тебя война беспокоит? — вмешался подошедший пан Песковский. Он выглядел вполне довольным, лицо его надулось и покраснело от хмеля. Кружась между столами, он уводил чарку то у одного, то у другого, чувствуя себя при этом по–настоящему рачительным хозяином.

— Единственное, что меня беспокоит — ваше расточительное гостеприимство. Когда наши гости уйдут?

— Скоро, не беспокойся, — вопрос проктора застал пана врасплох.

— Это хорошо…

Когда староста ушёл, Маргарита вновь подошла к проктору с тарелкой, полной разнообразных яств. Она, как и все воспитанницы, умоляла своего наставника поесть, несмотря на его многочисленные отказы.

Взгляд Евгения бегал с одного человека на другого, ни на ком особо не задерживаясь. Руки же крупно подрагивали, из–за чего приходилось постоянно сцеплять их в замок, надеясь через внешнее успокоение привести мысли в порядок. Неудивительно — под одеждой юноша прятал пистолет. Маргарита даже воображала (и тут же мысленно извинялась перед Отцом), что наставник им воспользуется, то есть покажет Лесному выскочке, что его на Той Стороне ждёт...

***

Несмотря на надзор старших, Себастьянка умудрилась выскользнуть из–за стола первой. С тех пор, как она увидела генерала, её не покидало ощущение, будто между ними сложилась особая духовная связь. Правда, в чём данная связь выражалась, маленькая панна сама поняла не до конца.

Нина, подносившая тарелки, вертелась рядом с генералом. Виновником её смущённой улыбки стал не сам отец армии, а его соратник по фамилии Карташов — молодой, уже побывавший в нескольких боях лейтенант, совершенно неожиданным образом повышенный после того, как вызвался в одиночку «прикрывать отход». Что это такое никто здесь в красках не представлял, зато регалиям согласно кивали.

Стриж на этом празднике был совсем невесёлый — хмель ему бил-бил в голову, так и не добил. Ходил старик между палаток да приценивался… пан Итак с Мышкой ходили за ним и причитали, зачем же на душу новое преступление брать, зачем армию обворовывать. Может, Стриж о том и не думал, кто его знает — однако аргументы их слушал и к сведению принимал. Краем глаза он следил за происходящим у генерала и сам себе под нос поговорки выдавал. Произошедшее с Себастьянкой он видел и наутро в красках всем изложил.

Было так: Себастьянка, смешавшись с толпой, нашла Нину, тут же выхватила у неё из рук угощение и побежала, что есть ног, к столу, чтобы побыстрее увидеть его, генерала этого; девочке хотелось верить, что он тоже заметит её, потреплет по волосам и примет, как есть, в свою семью. И войну тогда точно выиграют! И хорошо будет!..

Но, когда Себастьянка оказалась совсем близко к генералу, то несколько смутилась. Она решила приглядеться к нему, прежде чем разочаруется в ожиданиях. Нос, вроде, похожий на её нос. Глаза, вроде, похожие. А шрамы! Шрамы обмануться не дадут — более похожих просто не бывает! Хоть мундир Каюмова всегда был застёгнут до подбородка, но следы огня так просто не скрыть — маленькая панна сразу заметила, что его уши, шея и руки покрыты расплавленной, а затем сотканной случайностями кожей. Не пострадало только лицо, неизменно отмеченное печалью. Казалось, что взрослый и крепкий мужчина может вот так запросто, растеряв регалии и особенно приличия, упасть замертво от того груза, что лежал на его душе.

Изъяснялся Каюмов, если его спрашивали, напряжённо и по делу. Первым не заговаривал. Значит, Себастьянке самой, видимо, придётся произнести первое слово...

Пока девочка раздумывала и приценивалась, она также кружила вокруг стола и слушала разговоры — о том, как идут дела на фронте: «наши» сдают позиции, «силы противника» используют «грязные психологические трюки», но «мы» всё равно «обязаны» победить, «защитить человечество», как и «много лет назад». Потом кто–то объявляет, что «сейчас накроем и точно победим»...

Староста, сидящий рядышком с высокими гостями, общался в основном с женой да с подошедшим проктором. Когда же он обратился в генералу, не только Себастьянка, но и другие гости, что называется, навострили уши.

— Люди говорят, мол, вы не победите, — рассмеялся пан Песковский, в голосе которого вдруг прорезалось некое раздражение и самодовольство от мнимого всезнания.

— Откуда такие сведения, пан? — поинтересовался стоящий неподалёку с Ниной Карташов. Хозяин деревни возмутился:

— От людей, откуда ж ещё!

— Люди есть с этой стороны, а есть с противоположной. Вам пора бы определиться, с кем вы — с героями или с изменниками, — ответил генерал. — Если угодно быть с изменниками, так повесим вас. Даукантас пусть будет за главного.

— Шутить изволите, — староста поправил шейный платок. Жена бросила на него суровый взгляд, а дочери своей пожаловалась: «Вот пустобрёх!»

— Увольте, дорогой пан Песковский, товарищ генерал никогда не шутит, — Даукантас поднял свою деревянную кружку в воздух и люди по обе стороны от него сделали то же самое.

Тут и Себастьянка решилась вставить слово:

— Нет никаких сомнений, что вы одержите победу. Вы поцелованы огнём. А выжившим в огне ни вода, ни медные трубы не страшны!

За столом повисло неловкое молчание. Оно сопровождалось только кашлем замешкавшихся панов. Даукантас перевёл взгляд на ребёнка, и та сжалась, словно маленький загнанный зверёк.

— Есть вещи пострашнее, чем вода и медные трубы, — вздохнул Каюмов.

Печаль в его глазах вдруг стала ещё выразительнее, и Себастьянка сделала навстречу ему пару шагов... Ей стало пронзительно жаль этого человека, который так напоминал ей её саму. Если бы не робость, она бы бросилась ему на шею — как к родному отцу. Проктор встал между воспитанницей и высокопоставленным гостем, не давая совершиться глупости — или тому, что он считал глупостью. К ним подошёл, не выпуская из рук кружку, Даукантас:

— Товарищ генерал, простите эту юную экзальтированную особу. Прошу, позвольте мне проводить её обратно за стол, — старик обратился напрямую к генералу, минуя побелевшего проктора.

— Вас огонь помиловал, сделал своим эмиссаром. Вам уже ничего не должно быть страшно! — Себастьянка быстро поклонилась и сама бросилась бежать. Евгений положил руку туда, где прятал оружие, и взглянул на Даукантаса. Они обмолвились о своём шёпотом, после чего разошлись в разные стороны. Маргарита, наблюдавшая за сценой, сложила руки на груди, чувствуя, как сильно колотится её сердце.

— Дети в наше время совсем обнаглели, — прошептал Карташов Нине и обступившим его паннам. Генерал обернулся на него, и юноша, покачнувшись, постарался принять стойку, да только совсем у него не выходило: шатало беднягу из стороны в сторону. Девушки схватили его под руки, не давая упасть, и рассмеялись, оборачивая неловкость в шутку.

— Дети есть дети, — резюмировал Каюмов. — Вспомните себя в столь юном возрасте: уж кому как не нам, бывшим деревенским мальчишкам, знать, как иногда хочется побыть взрослыми. Верно я говорю? — пан Даукантас кивнул, как будто обращались исключительно к нему. — Им надо всё прощать. Они наше будущее. Им возделывать нашу землю, ту, за которую мы сейчас проливаем кровь. Давайте, что ли, отвлечёмся от темы наших побед и поражений, и выпьем за них — наше будущее!

Акт II\27. Отец

Несмотря на минувшее застолье, наутро палаточный городок стал так же быстро исчезать, как и появился — даже скорее, чем на то рассчитывал пан Песковский, подсчитывающий понесённые убытки. Как передал во всеуслышание Даукантас, генерал остался крайне доволен оказанным гостеприимством. А ещё служитель заверил присутствующих, что его сюзерен запомнит этот пир на долгие годы — особенно ту его часть, когда солдат вынудили в обмен на еду прочистить заброшенную деревенскую канализацию.

После публичного выступления Даукантас подошёл к старосте, чтобы подвести итог:

— Вы из всего пользу извлечёте, пан.

— Когда в твоём распоряжении пятьсот жизней — приходится о них заботиться, — с гордостью отметил Песковский, похлопав себя по круглому животу. Собеседник не впечатлился:

— А если десять тысяч?

Улыбка сползла с лица деревенского барина. Даукантас вежливо попрощался с ним и удалился по своим делам. Ошарашенный староста несколько раз выругался на цалышвате, после чего отправился проверять, не приказал ли товарищ генерал разобрать канализацию, пока его помощник отвлекал внимание.

Проктор стоял неподалёку, беседуя с компанией лейтенантов о делах прифронтовых. Увидев, что Даукантас отцепился от пана Песковского, Евгений раскланялся со всеми, кого счёл нужным, и, забыв о приличиях, побежав за служителем. Беседа у них началась с того же, чем окончилась вчера:

— Вы быстро ходите... для своего возраста.

— Вы слишком медлительны для своих лет, — ответил на колкость улыбающийся старик. — И что же вас снова привело ко мне? Или, с вашего позволения, кто? Маленькая девочка?

— Я слышал, о чём говорят её подруги. Но, помяните моё слово, она не поедет с вами! Я не допущу!.. Это моё решение в качестве её наставника! — Кулагин прикрыл рот рукой, вмиг поняв, как смешно звучат его слова. — Если, конечно, мы не стали жертвой жестокой шутки. Шутки ведь, да?

Оба остановились. Слова Даукантаса звучали жестоко, а значит — правдиво:

— У товарища генерала нет чувства юмора.

Помощник Короны направился к своей палатке.

За прошедшую неделю проктор обучился азам прогулочного шага «по–солдатски», потому практически не отставал от пана, столь бесцеремонно заявившего, как казалось, несусветную глупость. Старик усмехаться, и Евгений почувствовал, как к голове приливает кровь. Он хотел бы забыть о субординации, но воспитание ему такой роскоши не позволяло:

— Не ему решать. В конце концов, он не её наставник!

— Он не её наставник, это верно. Всего лишь наместник Южного предела, товарищ лейтенант, — Даукантас на грубость собеседника, как водится, не обижался. — Впрочем, спешу вас обрадовать: мне надоело мусолить данную шутку. Разумеется, девочка никуда не поедет.

Советник сложил руки за спиной и сбавил шаг. Теперь проктор куда–то спешил, постоянно обгоняя старика и стараясь поймать его взгляд, скрытый за каймой капюшона.

— Я совершенно вас не понимаю! Ради чего, пан, вы смеётесь над всеми нами?! — Кулагин встал перед служителем, но тот учтиво обошёл его, и их своеобразная игра в догонялки возымела продолжение:

— Скажите, чтобы не упаковывала вещи. Этого будет довольно.

— У неё нет вещей! — выпалил Евгений.

— Что гораздо лучше.

В который раз между беседующими повисла долгая и оттого неловкая пауза, продолжавшаяся, пока проктор откашливает скопившуюся от поедания опилок горьковатую слюну. Даукантас хотел дружески похлопать товарища по несчастью по спине — в конце концов, поедание размоченных опилок было несчастьем, — но сдержался. Его побеспокоило другое:

— Ваш лекарь, пан Ольгерт, уже сбежал?

— Олег?.. – переспросил Кулагин, отдышавшись. — Вы правы, он удалился, едва кончился пир. Как вы могли заметить, он живёт за пределами деревни. Путь неблизкий...

— Жаль. Я бы с удовольствием опрокинул полстакана его настойки. Не знаю, замечали ли вы — он своего рода талант.

— Это всё, о чём вы можете думать?.. Стойте! Не отвечайте: что бы я не сказал, вы обязательно переведёте разговор в нужное вам одному русло!

Даукантас развернулся к своему обвинителю. Они одновременно поёжились: лейтенант от холода, а помощник генерала от посетившего его душу чувств и сопровождающих мыслей. Евгений схватил неугомонного служителя за полы плаща — старик тут же грубо вырвал свою собственность из его рук:

— Послушайте, пан, нам необязательно на прощание ссориться. Юная панна во всяком случае с нами не поедет. Как верно давеча отметил генерал, дети есть наше будущее. У нас ни намерения зарубить это будущее на корню, ни места под балласт не предусмотрено. Успокойтесь, Евгений, дышите. Умница.

— Не знаю, шутите ли вы снова, пан, но, поверьте, похищать ребёнка — не в ваших интересах, — прошипел проктор, когда болезненная краснота сошла с его лица.

— Вы проницательны. Это так. Теперь позвольте, товарищ лейтенант, встретиться с нашим общим начальством. Я непременно упомяну вашу доброжелательность и желание выйти на контакт.

Когда Евгений отвернулся, а затем и вовсе, не проронив больше не слова, удалился, Даукантас ещё несколько мгновений смотрел ему вслед. Поза и выражение лица старика стали чуть более напряжёнными. Вдруг из–за ближней палатки не раздался тоненький мальчишеский голосок:

— Дяденька, ты зачем кинжал прячешь? Городского зарезать хотел, что ли?

***

Первым делом советник отчитался генералу о состоянии дел в лагере и предполагаемом темпе продвижения на юг. Каюмов с интересом, не выходящим за пределы устава, прослушал отчёт, не отрывая взгляда от точек, отмеченных на карте. Когда отчёт завершился, Даукантас понурил голову, делая вид, что ему также интересна карта — хоть он и знал её наизусть. Они помолчали, давая друг другу время на раздумья.

— Прибыло послание от совета Южного предела, — сообщил генерал. — Мне пришлось самому его читать.

— Боюсь, что при всём желании не смог бы вам помочь: мне так и не удалось выучить местный язык, — теперь улыбка сползла с лица старика. Он стал самим собой. Каюмов знал это, поэтому ответил непринуждённо:

— Придётся выучить, когда мы захватим Юг.

— Всенепременно, начнём прямо завтра. Но сначала, быть может, вы расскажете, что было в письме? — с надеждой спросил советник. Он перевёл взгляд с расплывающихся перед глазами красных, синих и чёрных точек на плечо генерала, на котором удобно устроилась муха. Она тут же вспорхнула и улетела.

— Временное правительство просит поторопиться. Враг взял крепость в котёл. Товарищ председатель отказывается сдать её врагу. Как гражданин — он заслуживает похвалы. Как стратег — порицания. Как тактик — позора.

Даукантас достал платок и вытер выступивший на виске пот. Каюмов обернулся к нему с выражением, полным решимости:

— Мы должны выступить прямо сейчас.

Молчание не затянулось: служитель осудил нежелание Восточного предела помогать Южному, дипломатические тонкости, вмешательство Когорты в дела армии и Короны, разочарование в отсутствии танков и, в конце концов, качестве местной настойки. Поняв, что дела они обсуждать не собираются, друг прервал его, своего соратника и неуставного друга, жестом:

— Вот ещё что, Даукантас. Передайте старосте мою благодарность за гостеприимство, — продолжил он уже с улыбкой, — и начните выкапывать казённые трубы.

— Вы уверены, товарищ генерал? — советник тоже улыбнулся. — Как стратег и тактик вы заслуживаете похвалы, но как гражданин…

— Тогда оставьте, — согласился наместник, — и не желайте никаких благодарностей. Пусть ими подавятся. Отдыхайте, пан.

Палец Каюмова опустился на пересечение двух серых линий, где кто–то поставил жирную фиолетовую точку. Как ветер за окном переменился, так и ход беседы двух друзей, вдруг вспомнивших о регалиях:

— Мы не сравняемся, — тихо, то есть самому себе, признался генерал.

— Сравняемся. И победим, — пообещал Даукантас. Он поклонился, как полагается по званию, и не двинулся с места. Проведя некоторое время в тишине, друг спросил его:

— Вы ещё здесь?

— Здесь, товарищ генерал.

Они встретились взглядами. Даукантас не спешил приступать к единственной теме, которую они так и не решались обсудить, потому проглатывал слова и начинал обдумывать их снова. У обоих создалось ощущение, будто этому разговору не суждено было случиться — однако он произошёл:

— Вы же понимаете, что юная панна не может быть вашей дочерью…

— Можете быть свободны, Даукантас. Не вынуждайте меня повторяться и тем самым подводить вас под трибунал за неповиновение начальству.

Мужчины распрощались. На улице служитель накинул капюшон, чтобы не стать объектом пристального внимания проктора, который продолжал искать его. Впрочем, солдаты своих не сдавали, и старику удалось ускользнуть от настойчивого лейтенанта в Лесную ночь.

***

Днём деревенька опустела. Армия не стала возвращаться к Имперскому тракту, а двинулась через Лес, надеясь остаться незамеченной противником. Впереди всех скакал генерал, за ним плёлся на необъезженной кляче Даукантас. Лошадь советника недовольно фыркала, вторя его мыслям: всадник размышлял о том, что ему больше не придётся оправдываться перед лейтенантом за поступки, здесь, в глуши, утратившие всякое значение и собственную тяжесть.

Когда поселение окончательно скрылось из виду, старик стал подбирать слова в попытке задать генералу тот самый вопрос, что остался неразрешённым. Впрочем, солдаты бы, наверное, не поняли, и он молчал до тех пор, пока Каюмов сам с ним не заговорил:

— Вы были правы. Она не моя дочь.

— Мне жаль, товарищ генерал.

Уже вечером дикая местность сменилась широкой дорогой, и лошади бодро зацокали по камням. Стояла приятная предзимняя пора, когда мундир уже грел, но уши под фуражкой ещё не замерзали. Путь предстоял утомительный, однако солдат утешала мысль, что когда они пойдут обратно, на карте Империи загорится новая звезда — Южный предел. Каюмова же утешало другое: в своих прошениях к Отцу он теперь упоминал маленькую рыжую девочку, так похожую на его дочь, и внутренне радовался столь внезапной встрече с ней.

Акт II\28. Скорая расправа

Птицы кричали над костром — звали своего чёрного покровителя, жертвенного ворона. Тот смотрел на них звёздами–глазами, улыбался им луной, и авгуры, затаив дыхание, поначалу лишь слушали. Слепые жрецы видели будущее по останкам, по мясу на костях, читали его, как ребёнок слушает сказку: затаив дыхание, спрятавшись от всего мира, как будто иначе старческий голос сказочника исчезнет, а вместе с ним — закончится долгожданная история.

Наконец, пришло время предсказания: пропела стрела — и перебила птице глотку. Старик, замотанный в лохмотья с ног до головы, поднял тушку за голову. Отвалилось туловище, чтобы сложилось на земле кровавое предсказание. Люди вокруг авгура засуетились, принялись тыкать в землю пальцами — видеть невидимое послание, благословлённое Лесом.

Толпа, волнуясь, искала во внутренностях, а слышала в ветре шёпот: «Хищница, хищница, хищница»…

Птицы засуетились над большим деревом, рассекая кромешную темноту. Луна затянулась пышными чёрными тучами. По Лесу прокатилась новая волна смеющихся до истерики голосов: «Страшно, страшно, страшно»…

Наконец, старик положил сырую птичью голову на язык. Окружающие замерли, укрыв свои головы серыми одеждами. Они внимательно наблюдали за своим учителем, пока тот не выплюнул головешку на землю, вынося вердикт.

— Закопайте, — приказал он, — и передайте Лесному королю, что грядёт страшная гостья.

Тогда слова Леса отчётливо расслышали все — и разумные, и неразумные: «Очнись, Лесной король, да защити своих господ и слуг».

В ту ночь Козьма проснулся от злого предчувствия. Выглянув в окно, он заметил большую сову с блестящими, как блюдца, глазами. Но привлёк его внимание не только странный шорох под окнами, но и волчий стон.

Акт II\29. Кошмары

После пира и плясок девочки так устали, что заснули там, куда смогли добраться: одни заняли свои кровати, другие остались дремать на полу, подложив под голову шляпы. В комнате стоял запах свежей выпечки и пряных трав, кое–где перебивавшийся нотками въёвшегося в одежду хмеля. В такой атмосфере заснуть не могла только Маргарита: она ворочалась, сминая отглаженные рюши ночной рубашки, комкая под собой простынь.

Как получилось, что она — и не спит?

Маргарите всё мерещился её визит к дикому Лесному народу: грязные женщины, в экстазе от песен целующие деревья, ведущие мужчин и детей в танец вокруг чёрного костра. Бубны шумели, задавая ритм, связки рвались в попытке за ним успеть. Пламя ласкало полуобнажённые тела. Одежда, волосы и кожа на плечах Лесных красавиц тлела, но их мистерия не заканчивалась даже когда раздавался очередной крик боли.

Свет пламени как будто перекидывается с людей на дома, с домов на деревья — и вот Лес уже охвачен неистовой песней–пожаром. Маргарита и сама как будто бы горела — и не сгорала.

В самом центре костра ей привиделась Себастьянка. Её лицо надулось и покраснело от выплаканных слёз. Рядом стояли две высокие фигуры, подрагивающие вместе с пламенем. Маргарита хотела сделать шаг навстречу сестре — но всем своим существом ощущала опасность для себя; в младшей никакого страха не было, только желание сгореть.

Свирепый Лесной народ обступал их и словно поклонялся им, нетронутыми языками не пламени, как самой смерти.

— Довольно, — строго сказал тогда Козьма, выводя спутницу из транса, — насмотрелась!

Конечно, сейчас Лесного короля не было рядом. А пламя всё росло, оранжевое мерцание заслонило перед гостьей людей, дома, деревья, маленькую плачущую девочку.

Крик не мог вырваться из груди Маргариты, как ей бы того не хотелось — сам воздух горел, заканчивался, испарялся. Таким закономерным девушке казалось, что с пальцев слезает кожа, превращаются в угольки мышцы, чернеют кости…

Проснулась она в холодном поту. Повертела головой — ничего не горит. Себастьянка только перебирает найденные за день потеряшки, не замечая спящих вокруг сестёр и свою кричащую наяву подругу. Когда они встречаются взглядами, Себастьянка чуть–чуть улыбается.

— Довольно, — повторяет несгоревшая, — насмотрелась.

Маргарита неуверенно кивнула и перевернулась на другой бок. Все силы для того, чтобы поучать ребёнка, что пугать взрослых неправильно, забрало всепоглощающее пламя, продолжающее танцевать в продолжившейся полудрёме.

***

Впрочем, ночь сегодня действительно была особенная. Небезмятежная ночь, суетливая ночь, как перешёптывались авгуры Лесного рода.

Олег спал, как говорится, без задних ног (зато, в отличие от многих, в ботинках). Пока вокруг мучились кошмарами, ему снилась идиллическая картина, не вызывающая желания проснуться: только он, его друзья из университета и почему–то трёхногий пёс. До хриплого горла доктор и его преданные друзья, что слушали, как ученики, спорили о сущности идеализма и материализма, степени их влияния на повседневную жизнь, о написанных статьях и ненаписанных, а также свежести груш и крепости пакетированного чая. Иначе говоря, беседа шла своим чередом. Трёхногий пёс одобрительно лаял всякий раз, когда народ склонялся в пользу классической философии, и жалобно скулил при обсуждении современного искусства. Особенно этого самопровозглашённого короля постмодерна, который так популярен был во времена учёбы Олега… как же его, окаянного…

Когда отворилась дверь, на лицах присутствующих отразился ужас. Человек, стоящий на пороге, мало того, что не был приглашён, так ещё и не снял ботинки, пачкая молочного цвета ковёр. Такая вопиющая наглость заставила мурашки бродить по телу вчерашних студентов, ещё достаточно молодых, чтобы следовать за модой и ходить по дому в цветных носках, но уже возгордившихся до того, чтобы поучать, кому во что обуваться.

— Олежа, вставай! — потребовал голос.

— Ещё чего! — сплюнул в чашку соседа Олег. — Сказал же: дай поспать, куёлда!

Гости были так ошарашены произошедшим, что все, как один, превратились в Козьму. Хозяин вечера сжался под давлением тяжёлого взгляда восьми пар глаз. Мелкий тремор рук вернулся, в горле пересохло, в глазах зарябило. Чашка застучала о блюдце.

— Олежа, вставай! Олежа, вставай! — повторяли голоса, то сливаясь в один, то разбиваясь на несколько. Как мелодия, в которой каждый инструмент играет свою партию фальшиво.

— Чего ты от меня хочешь опять, москолуд проклятый, ханыга несчастный, шалопут законченный?! — вопрошал Олег. Слова в горло не лезли, а падали сразу в грудь, где тяжело стучало сердце. — Если я выслушаю, ты дашь мне поспать? Чёрт верёвочный…

Козьма (какой–то из восьми) закивал. Тогда Олег, приговаривая ленивое «ладно», открыл глаза в надежде, что ничего хуже за эту ночь, чем сон, обернувшийся ужасом, с ним не случится.

— Олежа, — позвал Козьма из плоти и крови, — надо поговорить.

— Я слушаю, — с напускным деловым (и истинно сонным) видом пробубнили в ответ.

— Короче, это не волк, а волчица. Теперь у нас не один волк, а четыре.

Глаза Олега окончательно привыкли к темноте. Только тогда он заметил улыбку на лице лешего. За окном скулили три маленьких волчонка, а в избе — один Олег, который не готов был просыпаться из–за такого пустяка.

Акт II\30. Передышка

Октябрьское солнце необычайно ласково светило всем, кто проснулся в столь ранний час. Ни одно облако не спешило налиться чернилами и выплеснуть на землю свои невыплаканные слёзы. Как будто жизнь шла по–прежнему и, более того, ничто не предвещало беды — для всех, кроме Олега: к нему с утра пораньше заявились несколько высоких лбов в сопровождении самого высокого лба — пана Даукантаса. На заднем дворе, не обращая на собравшихся никакого внимания, Козьма колол дрова.

— Благодарю вас, Ольгерт, за радушный приём и оказанное Короне содействие, — с улыбкой произнёс служитель Империи. К этому моменту солдаты вынесли все бочки с настойкой, какие смогли разглядеть среди книжных гор, мусорных берегов и пыльных ураганов в избе отшельника.

— Ответно лебезить не буду, так что проваливайте, — рявкнул Олег.

— Где ваши манеры?

— Подавитесь. Только не здесь, не хватало ещё хату драить.

Улыбка не сошла с лица Даукантаса даже после стольких оскорблений. Напротив, он подчёркнуто вежливо поклонился на прощание. Когда же бритоголовые ушли, Олег хотел вернуться в постель, но теперь его от столь ценных планов отвлёк Козьма.

— А говорят, что ваш народ гостеприимен, — рассмеялся Король Леса, глядя вслед удаляющейся процессии.

— С такими заявлениями скакал бы ты, друг, в свою страну оленью, — мизантроп махнул рукой и огляделся в поисках новых званых и тем более незваных гостей. Никого не обнаружив, он вернулся в кровать, захватив с собой кружку с остывшим чаем. Козьма вошёл в избу.

Олег с явным напряжением и недовольством наблюдал, как Косиас оглядывается в (некогда) своих владениях, где он принимал представителей обоих народов, «переправлял» дурные и благие вести. Новоиспечённого хозяина совершенно не волновала сакральная роль этого места; нет, задевало его то, что «олень» ходил и тыкал пальцем в его вещи, заботился о них, переставлял на своё усмотрение. Иными словами, нарушал худой да бедный, но слаженный быт.

Среди хлама Козьма нашёл толстую книгу в ветхом переплёте и с неаккуратным тиснением на обложке. Он повертел её, рассмотрел каждую начертанную иголкой царапинку, а затем гордо сообщил Олегу:

— Настольная книга моего отца. Получается, моё наследство…

— Пан Старший Олень скончался? Какая жалость.

Маленькая фарфоровая чашка затряслась в руках Ольгерта. Когда он поставил её на блюдце, то отвлёкся от чаепития, поймав на себе недовольный взгляд: видимо, шутка не удалась.

— Речь о моём отце. Ты мог бы вести себя повежливее?

— Напомню, что история не знает ни одного примера тёплых взаимоотношений в межкультурных союзах, — паясничал Олег, не унимаясь; он наблюдал, как темнеет взгляд Козьмы, и хотел добавить ещё одну колкость… пока сердце мучительно не заныло.

***

Утро сменилось днём. За окном пели птицы, вдалеке шуршала дорога и разносился детский смех. В избе стоял свист самовара, шуршание ветхих страниц, причмокивание сухих губ. Жильцы сидели кто в кровати, а кто за столом, и пялились каждый в свою книгу — пока Козьма изучал «наследство», исписанные от руки листы на уходящем языке, Олег вздыхал над анатомическим справочником, который выменял у Даукантаса на одну бочку настойки. На что он выменял остальные — самому меняле решительно непонятно.

Иными словами, снова ничто не предвещало беды. До того момента, как Косиас не решился спросить:

— Помнишь, как мы познакомились?

Зубы Олега заскрипели, по подбородку побежала струйка чая. Врач отложил сервиз в сторону, чтобы случайно не съесть чашку. От злости.

— Давно это было… — Козьма поднял взгляд на того, кого считал своим другом, но затем снова сделал вид, что читает: как будто вселенская мудрость его предков могла затмить реальный гнев.

— Что ты сказать–то хотел, полено?!

— Чего сразу полено–то?

— Надо было назвать тебя щепкой! Как говорит мой народ: Лес рубят — щепки летят!

— Что я слышу: ты видишь разницу между поленом и щепкой! Может, хозяйством начнёшь сам заниматься? Уж не перегрелся ли ты, а, врач? — Лесной король приложил свою большую, грубую руку ко лбу товарища, но тот отмахнулся и даже справочник отшвырнул подальше.

— Ладно, я резко отупел и перестал видеть разницу, — вздохнул Олег, а затем рука Косиаса соскользнула с мокрого от пота лба на глаза. — Ничего не вижу. Руку убери.

— Полно тебе дуться, Олежа.

— Ты сам помнишь, что мне сказал в день нашего знакомства, или напомнить? — Олег выхватил из его рук Короля книгу и принялся искать в ней то ли вчерашний день, то ли счастливое завтра.

Между присутствующими воцарилось недолгое молчание длиной в переворачиваемую страницу. Может, всего одну, а может, что нет.

— Как–нибудь в другой раз напомню, — отмахнулся отшельник.

Из Лесу выбежал на трёх лапках Шарик, за ним след в след — приезжие девчонки и местные мальчишки. Дети пытались изловить волчонка, однако у них ничего не получалось: хитрый он был, чуть что — домой, где его уже ждали двуногие защитники.

Сегодня детей было больше, чем обычно, да и бежали они со стороны реки. За спинами у них гремели вёдра и удочки. Замыкали колонну проктор с молодой панночкой, охраняющие покой дремавшего в седле осла пана Песковского — пьяного, толстого и никого не помнившего. Смеясь и галдя на разные лады, кампания двигалась в сторону деревни.

Олег накрылся одеялом до самого подбородка, стараясь замять разговор:

— Вот они бы свалили — и совсем хорошо стало.

И ничего не предвещало беды, как в дверь снова постучали.

Акт II\31. Ему, наверное, одиноко

Каждую неделю, когда Стриж проходил мимо пана Итака, тот выскакивал, в чём был, и спрашивал, прошёл ли месяц с их прошлой встречи. Иногда Стриж врал, что нет, а подчас говорил, мол, да, именно, и, независимо от времени года — что зима спорится.

«Как так–то?! — удивлялся Итак, если на дворе, например, стояли лето, весна или осень. — Шутки шутишь!».

«Ради тебя — шутки на все три медяка», — смеялся Стриж и отправлялся дальше по маршруту своего променада.

Только знал Стриж, что не просто так спрашивают его; каждый месяц пан Итак берёт Мышку и вместе они уходят в Лес: бредут мимо домика Козьмы, туда, где власть старосты сменяется традициями гордых Лесных жителей, и, пользуясь их негласным гостеприимством, сворачивает на одну из многих троп. Такой никто не ходит, только он — потому что никому больше не надо.

Там, в конце тропы, пан Итак падает на колени. Мышка рвёт цветы, какие вокруг растут, или травы, или просто хворост собирает, и охапку целую бросает на землю, где небольшой холмик насыпан. «Папа, папочка, — плачет Итак совсем как ребёнок, — что же ты… дай мне совет, родненький… как жить–то теперь нам всем!». И плакать он может так несколько минут, а может даже часов.

Никто в деревне не знает, куда уходит пан, а главное — зачем; но все привыкли и не задают вопросов. Только Стриж разделяет с Мышкой и Итаком эту тайну. Но сам Стриж, пожалуй, никогда не появится рядом с этим холмиком — нет, с чего вы взяли, что боится? Просто не хочет…

Он ведь помнит, как шипел, сипел, а затем кашлял пан Николай, отец Итака, перед тем, как упасть на землю прямо в красную лужу; нехорошее чувство посещало старика при воспоминании о досадном случае, а может не случае, а так, происшествии, происшестьице.

Но когда Стриж будет во второй раз проходит мимо домика Итака, то оставит ему молока, пшена и яблок; пусть, что ли, Мишке передаст да сам поест. Негоже ребёнка без отца оставлять, правильно?

Акт II\32. Встреча

Вот растёт болиголов: маленькие белые зонтики, россыпь зелёных листочков — ядовитая, коварная трава, которую не так легко подчинить, но коли подчинишь, так она и боль уберёт, и успокоит. А за ней — чистотел, жёлтые пятнышки. Снимает зуд и боль, лечит ожоги, успокаивает ткани внешние и внутренние. Сердцу с нею приятнее. Кто это рядом? Фиолетовые пёрышки торчат среди листьев — ну точно лопух! Желчь прогонит, жар снимет, покой подарит. Медуница здесь какая! И дышится легче, обволакивает изнутри запах её. И в руку ложится сныть, белые зонтики, тонкие зелёные ножки...

Как же они здесь все собрались? Никому неведомо, кроме одного Леса.

Стебль за стеблем — и уходит Оливиа дальше и дальше от деревни. Но пока собирается букет в руках юной знахарки, она не собирается отступать: борется с тёмными зарослями, пересекает солнечные поляны, густо заросшие бурьяном, прорывается через коварные кусты. Голос земли ведёт её куда–то, шепчет ветер... Казалось бы, что не к добру, но тут встретится то кипрей, то колокольчик позванивает… или горицвет какой…

Марьяна неустанно повторяет: трава идёт к тем, кого любит. Оливиа знала, что земля её точно любит и никогда не предаст. Если куда–то приведёт — туда, значит, надо; туда судьба попасть.

Солнце закатывается, поёт птичка вдалеке, предостерегая. Юная панна идёт, не жалея своих старых и без того натерпевшихся ботиночек. Проктор держит воспитанниц в строгости, и Оливиа немного скучает по своей наставнице из Академии: та позволяла ей раз в месяц выбирать новые туфельки. По праздникам — не одни.

Но скука эта настигала её в редкие моменты. В остальные ей пела трава, шептала земля, рассказывал свои байки Лес. Жили они душа в душу с большой деревней, с её историей. Отчего же Оливиа чувствовала, как падает сердце, когда она делает шаг, другой, третий…

Она могла позволить себе вздремнуть под любым кустом — и знала, что никто её не потревожит — кроме оленёнка, отбившегося от мамы или, может, волчонка. Устав с дороги, маленькая знахарка прилегла, чтобы ненадолго отдохнуть… А открыла глаза и сразу же поняла, что права: звери столпились и смотрят на неё, выжидают, пока девчушка не поймёт — дальше ходить нельзя, дальше опасно, дальше смерть…

Оливиа постаралась успокоить вышедших вперёд оленят своим нелепым человеческим прикосновением. Они не желали признавать в ней свою: пахла городская гостья слишком по–человечески, даже иван–чай не перебивал этот запах, опасный для дикой жизни. Рогатые дети исчезли в Лесу, и путнице оставалось только вернуться назад или побежать за ними.

Она решила рискнуть и бросилась, обещая ни о чём не жалеть, следом.

Последняя золотая запонка с рукава отлетела, потерялась где–то. Оливиа саму себя отругала, что продолжает обращать внимание на такие мелочи, когда Лес кричит ей об опасности. Ветер предательски подул в спину, яркие цветочки подмигивали, зазывая в небытие. Путница видела перед собой предупреждение — волчью ягоду. Потом в босую ногу вовсе впилась крапива…

Один из оленят остановился на широкой поляне. Он вертел головой в попытке отыскать безопасный уголок. Оливиа медленно направлялась к нему, заискивая и подражая Козьме: тот вот так вот руку протягивает, в глаза зверю смотрит, как человеку какому, тихо посвистит, чтобы Лес его слушал или хотя бы за своего принимал...

Только у подражательницы ничего не получалось.

Вдруг шею оленёнка насквозь пронзила стрела. Голова его неестественно наклонилась, по телу пошли судороги, а затем, под тяжестью смерти, оно грузно свалилось на бок.

Оливиа на всякий случай нырнула в высокую траву. Дыхание её прервалось в ожидании, что же будет дальше. В одну руку она взяла тяжёлый камень, а в другую — карманный нож из кармана платья. На лезвии остались запёкшиеся следы крови и невинных цветочков чистотела.

Земля шептала, что смерть идёт. Муравьи суетились, затаскивая в логово труп небольшого грызуна. Оливиа шипела, чтобы они вели себя потише. Её никто не слушал, и девушка не могла больше избегать неминуемой встречи со злом.

— Отставить, — скомандовало зло звонким женским голосом, — я сама посмотрю.

К Оливии спустилась рука в длинной кожаной перчатке. Девушка подняла взгляд, но не увидела чужих глаз, ведь лицо незнакомки оказалось скрыто платками.

Женская фигура, представшая перед ней, была укутана с головы до ног в разноцветные дорогие ткани, а через плечо её перекинут резной лук и дребезжащий колчан, полный стрел.

— Прошу прощения, панна, но в этом Лесу запрещено убивать, — сухими губами произнесла Оливиа, мысленно благодаря землю, что сохранила ей жизнь. — Я вынуждена сообщить местному лесничему о вашем появлении… как только узнаю ваше имя.

Цепкая рука–лапа гостьи, держащая нашу героиню за воротник, разжалась.

— И тебе здравствовать во имя Матери, дитя. Прости мои манеры. Я так давно не была на юге, что забыла, как у вас тут всё устроено, — молодая знахарка не видела, но чувствовала, что ей улыбаются. — Меня зовут Анастасия, а там, в двадцати шагах от нас, ждут мои спутники. Как видишь, я всего лишь заблудившаяся женщина, а они — мои благородные спасители, — голос незнакомки смягчился. — Мы добывали пропитание в этом Лесу. Ваш лесничий не будет возражать, правда?

— Он смирится, если узнает, кто вы. Может быть, — Оливиа спрятала ножичек за спину и гордо запрокинула голову, показывая, что не боится, хотя коленки её предательски тряслись: Лес рассказал ей, что её окружали десятки незнакомцев с луками наперевес. На мгновение перед глазами заложницы предстала такая картина: солдаты шпигуют её спину стрелами, как того маленького оленёнка, стоит лишь отвернуться…

Страх стал новым чувством для Оливии. Ни вгрызаясь в свою плоть, ни прыгая через огонь, ни вступая в спор с Маргаритой — она не чувствовала себя настолько маленькой, беззащитной и наивной прежде.

Анастасия снова удивила маленькую знахарку, скинув платки, покрывающие её голову. Перед Оливией стояла молодая служительница Матери — женщина с убранными золотыми волосами, ухоженным лицом, не тронутым рытвинами местных язв. Изящные платки, оказывается, скрывали грубую походную одежду, не сковывающую движения столичной гостьи; она поклонилась Оливии, словно понимая, кто она и что она. Девушке оставалось только принять этот реверанс и сделать книксен в ответ.

— Вы так воспитаны, юная панна, но, увы, мне не до любезностей. Скажи, дорогое дитя, проходили ли здесь наши войска?

— «Воспитанная панна» ничего не знает. Ей воспитания хватает не следить за незнакомцами, — сообщила Оливиа, сделав шаг назад. Она краем глаза заметила, что человеческие фигуры застыли в ожидании знака.

— Тогда, возможно, ей будет интересно, зачем мы их разыскиваем?

Служительница медленно ходила вокруг, будто лиса, играющая с добычей, и её жертва чувствовала, как остатки смелости уходят во взмокшие ноги, сплетаясь с восторгом: какой красивой ей виделись эти лёгкие блестящие волосы, какой грациозной походка и родным — голос…

И пахнет Анастасия свежей гвоздикой, что, если подумать, не так уж и плохо. Поэтому Оливиа кивает, сдаётся перед опасным очарованием и соглашается со своим проигрышем. Вскоре они вместе бредут в деревню.

Лес снова ропщет.

Акт II\33. Сова

Армия уехала, люди медленно привыкали к возвращению привычного уклада жизни — как вдруг пан Песковский издал указ о возобновлении пятничных торжеств. Идея возникла не случайно: Оливиа привела из Лесу новую гостью, да ещё какую! Только наедине раскрылось, зачем же она прибыла, как староста принялся на все лады лебезить; его дети удивлялись переменам в отце, а жена лишь качала головой, сидя в столовой и подсчитывая потенциальные расходы.

Воспитанницы не понимали, что в их жизни теперь изменится, и проктор им ничего не рассказывал, поэтому они подслушивали тут и там, по вечерам сплетничая: кто она, всеобщая незнакомка? Почему с ней так обходительны старшие?

Себастьянка поделилась с Марушей, что видела, как Козьма приходил к этой «Анастасии Сове» на поклон… Правда это или нет — оставалось на усмотрение Маруши, но та подумала и решила, что правда.

Оливиа старалась держаться в стороне как от слухов, так и от фактов. Она с утра до ночи помогала стряпать припарки и настойки — лишь бы не думать, какую роль в их незапланированном путешествии сыграет приведённая ею незнакомка. Как бы девушка не пыталась сконцентрироваться на мягких листьях и податливых стеблях, заглушая зовущую песнь Леса и его осуждение, ничего не получалось. Перед глазами вставала картина падающего на землю оленёнка… и красивый, забрызганный кровью платок.

Спустя несколько дней в подвал, где Оливиа и Марьяна варили свои снадобья, спустилась Маргарита. Посетительница дождалась, пока знахарка уйдёт, и, демонстративно закрыв изящный носик пальцами, подобралась к той, кто, как ей виделось, должен быть осведомлён лучше всех.

— Мы встретились, когда я собирала цветы для панны. Затем Анастасия назвалась. Я сказала, что пожалуюсь Козьме, потом проводила её в деревню, — Оливиа вздохнула. — Конец истории.

— Тебе что, совсем не интересно, что она за человек?

— А тебе интересно, я права?

Маргарита заметно оживилась:

— Ещё бы! Всем интересно! У неё такие красивые волосы! И черты лица! Я бы хотела иметь такие…

— Хотелки на размер твоих собственных щёк никак не повлияют.

Старшая из сестёр хмыкнула, показывая, что оскорблена до глубины души:

— Хорошо, внешность тебя не трогает, я это давно поняла. Об одеждах что скажешь? Необычные же!

— Либо ты хочешь до меня донести, что она вовсе не случайная гостья, либо просто завидуешь. В первом сомневаюсь — не в твоём стиле. Так что попробуй попросить швей, может, они сжалятся, выпишут из Столицы ткани и поспеют как раз к нашему совершеннолетию, — Оливиа отвела взгляд, стыдясь своего сарказма. По изменившемуся лицу собеседницы она сразу поняла, что перегнула палку в ответ на переполненную чашу собственного терпения.

— Как грубо с твоей стороны! — Маргарита наверняка думала про себя: когда же сестра повзрослеет!.. и ничего подобного не сказала, только убежала вверх по лестнице.

На такие выпады Оливии приходилось отвечать регулярно — настолько, что даже знахарка–хозяйка стала воспринимать её как личную посланницу к спадарыне Сове. Спадарыней женщину назвали местные.

Оливиа сделала вид, что ей всё равно на произошедший разговор, но, как говорили старшие, бережливого Лес бережёт, поэтому на всякий случай опросила сестёр на предмет сплетен, имеющих под собой хотя бы призрачное основание. Собрав достаточно, она решилась поговорить с проктором.

Евгений как раз сидел над бумажками в своём кабинете, а рядом ещё не остыла сургучная печать с гербом Академии. Ученицу свою он принял, велев лишь говорить немного тише. Оливиа не стала уточнять причину такой осторожности, поверив наставнику на слово:

— Пан, мне нужно знать: кого я привела в эту деревню?

— Поверь мне, я задаюсь тем же вопросом, — Кулагин поднял взгляд на Оливию и та, предчувствуя всю важность их беседы, поплотнее закрыла дверь. — Похоже, что мы приютили на груди змею, то есть, прости за резкость, правительственного эмиссара. С одной стороны, мы наконец сможем дать понять, где находимся, и нас подберут по пути на север. Это, я считаю, замечательно. Но то, как ведёт себя эшелон сельской аристократии, наводит на мысль, что до зимы мы такими темпами не доживём вообще.

Маленькая панна втянула в голову плечи, прекрасно осознавая, насколько жестоки прогнозы проктора:

— Почему вы рассказываете мне об этом?

— Потому что ты достаточно взрослая, чтобы я мог доверять тебе.

— Если бы Маргарита услышала что–то подобное, то, наверное, поседела бы, — усмехнулась Оливиа перед уходом. Предчувствие надвигающейся беды крепло в её груди. На секунду она даже допустила мысль о существовании порчи и вспомнила четыре способа наведения, но отринула подобные мысли, впервые за долгое время помянув в своём своевольном прошении к мирозданию Матерь.

***

Среда была самым нелюбимым днём проктора, поэтому на календаре он отмечал её вызывающим красным цветом. Неудивительно: каждую среду он проводил с девочками разъяснительную беседу о нравственности, после чего они заставляли его рассказывать длинную, утомительную сказку: если бы он её записал, то получился бы текст длиной в сто страниц или более…

Вот и сегодня, усадив младших на колени, он пытался связать два слова, лишь бы они его послушали. Не выходило: воспитанницы хотели обсуждать только новую гостью. Со всех концов комнаты скандировали просьбу о том, чтобы пропустить скучную проповедь и перейти сразу к сказке. Проктор, не спавший несколько суток, пытался сообразить, о чём можно рассказать девочкам, чтобы самому не заснуть.

— Как вам идея поговорить о русалках? Нет? Тогда, может, о котятах? — интересовались из толпы.

— О кроликах! — закричала во всё горло Себастьянка.

— О зайцах! — возразила малышка на коленях.

— О слонах! Пан, вы сами видели слонов? — спросила из–за плеча Маруша, битый час заплетавшая наставнику косички на затылке. Он поднял руку в воздух и сёстры присмирели, ожидая некоего объявления:

— Нет, не видел, но рассказать про них могу.

— Вы можете рассказать о том, чего не видели? — удивилась Маргарита и, понизив голос, спросила: «Я не говорю, что вы обманываете, но если вдруг, не допусти Отец, оступитесь — честно ли будет по отношению к маленьким?»

— Вам нужна помощь, пан Кулагин? — послышался женский голос из темноты общего коридора. В комнату вошла Анастасия с большой книгой, которая ещё пахла красками. Проктор ссадил детей на кровать и поклонился; воспитанницы тоже вдруг почувствовали, что не могут упасть в грязь лицом, подскочили и стали делать на разные лады книксены.

— Боюсь, я не совсем понял, называть ли вас спадарыней или панной, но от помощи не откажусь, — согласился Евгений. После произнесённых слов стало так тихо, что дыхание казалось чрезмерно громким. Анастасия засмеялась чистым, звонким смехом, и её страшный образ, созданный слухами и недомолвками, развалился на маленькие кусочки:

— Увольте, пан, в чём разница? Южане такие формалисты!.. Традиции безусловно важны, но мы должны стать свободнее в воспитании молодого поколения — особенно когда дело касается девочек. На них и без того оказывают давление разные матушки и особо участливые сёстры.

— Извините, я не совсем вас понял, — проктор вытянулся, как будто стоял перед генералом. Они с Совой смотрели друг другу в глаза. Её лёгкая улыбка затмевала его тяжёлый взгляд. — То есть вы хотите сказать, что мы должны общаться, не соблюдая приличий?

— Отнеситесь к моим словам спокойнее. Хотя, вероятно, вам сложно перестроиться, пан южанин. Вы же не виноваты, что консервативны до мозга костей.

— У мозга нет костей, — вставила своё слово Оливиа.

— Это крылатое выражение... — начал объяснять проктор.

— Дети — не дураки, пан, как вам, безусловно, известно, — перебила его Сова.

Лицо Кулагина покраснело, голос задрожал:

— Мне известно, что вы слишком много на себя берёте! Не делайте вид, будто умнее всех!

— Увольте, пока меня никто в этом не переубедил. Вы можете стать первым. Вам льстит быть первым, я права?

С лица проктора сошла краска; он махнул рукой и удалился из комнаты, оставив Сову наедине с детьми. Десятки пар глаз уставилась на её голову, покрытую вышитыми платками, и грубую походную куртку под ними. Панна была красива — слишком красива для того, что о ней говорили. Девочки проявляли осторожный интерес, стараясь вести себя скромно и тихо, как учил наставник.

— Знаете ли вы, в каком чудесном месте очутились? Тогда позвольте мне рассказать вам одну замечательную историю, которую я много лет назад услышала от одного дикого южанина, — начала свою речь Сова. Ученицы молча покачали головами, потупив взгляды: смотреть на незнакомку было невыносимо, словно она крючком каким поддевала душу, оставляя в ней борозду, вынуждающую откровенничать. Откровенничать никому не хотелось. Анастасия, зная это, прошла между кроватями и села в уголке, приобняв одну из малышек. Под кожаными перчатками скрывались по–матерински нежные руки, по–королевски белые, хоть и с небольшими мозолями. — Была у Царя Воды дочь. Он долго не мог назвать её, потому что не проявляла она никаких талантов. Тогда решил Царь, что пора ей выходить замуж…

— А разве сейчас «выходят замуж»? — робко поинтересовалась Маргарита. Сёстры уставились на неё так, будто она задаёт глупый вопрос, хотя сами не понимали, как это — «замуж». «За»… «муж»…

— Наша история берёт своё начало до вашего и до моего рождения, девочки. Тогда стратегически важной задачей было родить и воспитать сильных воинов, а не достойных граждан... Предназначением женщины считалось рождение детей, а мужчины — защита своего потомства.

Слушательницы ахнули.

— Давайте продолжим, иначе ваш проктор меня отругает. Так вот, Царь нашёл дочери достойных женихов: за сердце юной безымянной красавицы вызвались бороться Лесной король Тум Свейн, Дождь–Отец и великан Нарви Сильный.

— Лесной король? — пискнула одна из малышек. — Мы видели Лесного короля… он к нам каждую неделю приходит!

— Пан Косиас тридцатый по счёту Лесной король, а в сказке говорится о Туме Свейне — втором Короле, — мягко поправила Сова и публика загалдела: легенда оживала на глазах. — Тум Свейн принёс в дар своей любви сердце духа–оленя. Огромная жертва не тронула души невесты, однако нарушила естественный порядок вещей. Наказанием за содеянное святотатство для Лесного короля стало изгнание из родной деревни. Тум Свейн шатался по миру, пока не обрёл покой в земле: только тогда Лес простил его — и у его Народа наконец появился новый Король.

— Потом с дочерью что–то случилось? — догадалась Нара. Девочки зашикали на неё, призывая замолчать. Дождавшись тишины, рассказчица продолжила:

— В то же самое время Дождь–Отец решил обойти предшественника и наполнил реку так, что она вышла из берегов, потопив ближайшие сёла. Царь обрадовался, но дочь такой подарок не оценила. Оскорблённый Дождь–Отец ушёл из этих краёв. Вот почему на юге такое длинное лето и практически не идут дожди.

— Остался великан! — Чаруша обрадовалась своей проницательности.

— Верно. Великан Нарви Сильный — достойный сын своего племени, пусть и самый слабый из них. Он собрал все силы и построил плотину, сквозь которую не пробрался ни один смертный, и Царь восхитился. Казалось бы — вот он, финал. Если бы! Царь не смог убедить дочь выйти замуж за великана, которого та считала уродливым. Тогда Нарви увёл своё племя в горы, где заложил первый камень города Умуу–Шутем, известного по сей день как Татцельград. — Сова сделала паузу, чтобы маленькие слушательницы прочувствовали сокровенность момента. — Безутешный Царь Воды сказал: «Ты отвергла всех моих женихов. Ни один бессмертный к тебе не подойдёт — значит, будешь со смертным». Как вы уже догадались, хитрая принцесса того и ждала, ведь заранее нашла избранника. Отец её об этом не знал, и построил капище в её честь. Он произнёс: «Первый, кто придёт туда поклониться, станет твоим женихом». Невеста сообщила об этом своему смертному избраннику Хливу и вскоре стала его женой. Сейчас её называют Мать–Вода, а город, который основал Хлив… впрочем, вам это известно.

Анастасия оглядела сестёр. Она потрепала любопытную Себастьянку по волосам, переложила малюток из своих рук в их холодные, холщовые постели без подушек, и поцеловала каждую в лоб.

— Расскажите что–нибудь ещё, — попросила Маргарита, — вы так интересно рассказываете!

— Чем ваш проктор хуже? Он ведь знакомит вас с местными обычаями? Они чрезвычайно интересны…

— Он боится, что мы решим проверить их, — нахмурилась Оливиа, покосившись на Себастьянку, — надо признать, не без оснований.

— Пан Кулагин как ваш наставник делает всё возможное, чтобы вас сберечь. Наверняка он будет просто «счастлив» от того, что я вам рассказала, — рассмеялась рассказчица и передразнила некоего пана, как подозревала Оливиа: Даукантаса. — «Ты делаешь всё неправильно, Анастасия, вырасти уже…»

— Именно это он и скажет, если узнает ваше имя… — тихо предположила средняя сестра.

— Откуда ему знать, воспитанная панна, настоящее ли оно? — по–заговорщически подмигнула Сова. Она поклонилась девочкам на прощание. — Постарайтесь поменьше думать о несущественном, дорогие, и уделять время важному. Например, испрошению милосердия у вездесущей Матери.

Едва столичная особа ушла, девочки повыпрыгивали из–под одеял и принялись обсуждать увиденное и услышанное.

— Ты говорила, что она плохая, — подошла к Оливии Марушка, — а она хорошая. Как мама.

Ответ не заставил себя ждать:

— Она убила оленя. Твоя мама точно оленей не убивала.

— Твоя, наверное, сто убила, а затем тебе сшила одежду из шкур. С такими–то манерами… — покачала головой Маргарита. Сёстры посмеялись над шуткой, Оливиа только фыркнула: нет, ей больше нет дела до того, что о ней говорят.

Себастьянка послушала подруг, слишком устав, чтобы удивляться их ссоре; она накрылась одеялом с головой, лишь бы не слышать и не видеть происходящий вокруг балаган.

Действительно, не такая уж и плохая у Совы вышла сказка. Оливиа ещё некоторое время послушала, что говорят другие, и решила, что не стоит судить людей по первому впечатлению. Вдруг кто–то из них окажется не лешим, а лесничим, не агентом тайной полиции, а доброй рассказчицей…

Акт II\34. Допрос

Тихие шаги в разных углах комнаты заставили Олега проснуться в странный час. Окна и двери были наглухо затворены, но кто–то явно шумел, шуршал, звенел — не как маленькие волчата, не как случайный грызун или таракан.

Глаза его не сразу привыкли к темноте. Когда хозяин избы постарался встать, привычно нащупав ногами тапочки, то разочаровался — их рядом не оказалось. Вот это уже не было «привычным», как и треск лука, когда в темноте натянули тетиву.

— Можете не вставать, пан Ольгерт, — послышался женский голос. — Я не задержусь, если вы ответите на пару вопросов.

— Вы не задержитесь, зато я — задержусь! Вас среди ночи сюда никто не звал, знаете ли, и звать не хотел, — скривился врач. — Объясните, кто вы такая и что делаете в моём жилище. Гостям здесь рады… подождите, не могу вспомнить ни одного такого случая! Так что спрашивайте и убирайтесь, пока не разбудили зверя!

— Как хорошо, что вы сразу перешли к делу! Честно говоря, я надеялась застать здесь, как вы сказали, зверя, — незнакомка опустилась на стоящий рядышком табурет так, словно садилась на трон, и даже его жалобный скрип стал похож на визг фанфар. — Пока его нет, давайте продолжим обмен колкостями. Сейчас мой ход: не знала, что Лесному королю разрешили прервать династию. За это когда–то изгнали Бруни Окаянного, не так ли? И не только его… — Сова зажгла свечу на столе. Огонёк осветил только часть её лица, неприкрытую платками, и от этого силуэт молодой женщины сам собой превращался в странный морок.

Олег хотел ответить, но дверь распахнулась и на пороге появился сам Лесной король. Он тяжело дышал после бега; лицо его полностью скрывала темнота, а свет играл в капельках пота, застывших на лбу, висках и кончике носа.

Двое, зашедшие вместе с Совой и до сих пор не подающие никаких признаков присутствия, нацелили свои стрелы на Козьму. Один жест командирши — и они спрятали оружие.

— Что–что ты там сказала про мою династию?! Думаешь, узнала от кого–то сплетню и всё, знаток нашего народа? — леший отыскал взглядом Олега и только после этого плечи его расслабленно опустились. — Ты вообще кто такая? Живо отвечай: наш Народ гостеприимством не отличается!

— Ах, так?! «Наш народ»? — хмыкнул Олег, перебивая. — Твой народа, увалень! Мой народ — там, в Столице!

— И что же тогда вы здесь забыли в таком случае? — поинтересовалась Анастасия, продолжая допрос. — Не отвечайте, я знаю и клянусь — слышите? Клянусь! — никому не рассказывать. Теперь же настала пора наладить дипломатические связи. Ваше оленье величество, мне нужна информация, взамен которой я принесу любой дар, какой вы сочтёте достойным.

— Оставь Олега в покое. Вот достойный дар.

— Как мало вам нужно для счастья, — женщина встала в полный рост и совершила реверанс, но даже в полутьме можно было заметить: он нужен лишь для того, чтобы скрыть её улыбку. — Я думала, вы потребуете жизни моих подчинённых, словно ваши предки. Вы на них не похожи: на редкость хорошо выглядите и пахнете. Значит, ездили в Столицу учиться? Похвально, похвально. Возможно, вы первый из всех Лесных королей, кто в принципе задумался над вопросом образования. Кого за это стоит благодарить — вас или вашего отца?

Сова возвышалась над хозяевами избы, укутанная в свои разноцветные дорогие тряпки. Олег заметил на ней ботинки из оленьей кожи. Козьма оскалился недоброй улыбкой и давил тяжёлым взглядом — лицо Анастасии оставалось всё таким же непроницаемым:

— Напомни, что тебе, женщина, от нас нужно.

Чужое присутствие, в свою очередь, давило на Олега; он чувствовал, что напряжение перерастает в подступающую к горлу тошноту. Его руки и ноги обливались потом. В груди упало сердце — вот–вот и оно разобьётся о грудную клетку. Врач представлял, как стирает с себя кровь и рвоту в попытках не задохнуться…

— Я знаю, что около трёх дней и восьми часов назад сюда заезжал пан Вячеслав Даукантас. Корона требует его голову.

— Допустим, знаю такого. В чём обвиняется? — Козьма натянул на голову шкуру, надеясь, что мёртвая оленья морда скроет его ошарашенное выражение лица.

— По трём статьям.

— Статьи, статьи… Галиматью своим городским рассказывайте! Ещё раз повторяю: в чём обвиняется?

— Данная информация, Лесной король, вас совершенно не должна волновать, но из уважения к вашему статусу — сообщу: кража детей в Столице, работорговля на юго–западном фронте, фальшивомонетничество…

Пользуясь тем, что Сова встала к нему спиной, Олег босиком рванул вперёд и спрятался за спину Козьмы. Его крупно трясло от давно позабытого чувства… что же это? Страх ли? Уважение ли?

— Чем скорее мы обменяемся информацией, тем скорее я оставлю вас в покое, панове, — обещала столичная гостья. — Я ведь разговариваю с Королём, а короли должны соблюдать дипломатический паритет, верно?

— Покажи руки, — приказал Козьма, пользуясь тем, что его признали — пусть и в весьма издевательской форме.

Когда Анастасия исполнила просьбу, между её пальцами блеснуло маленькое лезвие. Леший выбил его из рук женщины, а Олег подобрал, спрятав в карман сорочки.

— Старик взял десять бочек настойки: три на шишках, четыре на винограде, три на пиве. И семь банок елового варенья, — перечислил Король с самым серьёзным видом. — Как видишь, никакой ощутимой помощи закоренелым преступникам мы не оказали.

— Лесной народ — и не помогает убийцам, обманщикам и ворам? Удивительное заявление. Как жаль, что мне не хватит времени, чтобы его проверить. Может, в будущем… — взгляд посланницы скользнул на Олега. — Вы же северянин, пан: вас выдают столичные повадки. Что же такой человек забыл в глуши?

— Сердце своё забыл. Невозможно побывать на юге и остаться прежним, — буркнул Козьма. Эмиссар не обращала на него внимания:

— Пан Ольгерт, если вы так испугались казни за то скабрёзное объявление, вывешенное в Отцовской Юдоли, то бежали зря. Отделались бы штрафом, — с каждым словом Олег выглядел всё более радостным. Когда же Сова вновь обратилась к Королю, радость его вновь сменилась разочарованием усталости. – Так вы утверждаете, что Даукантас ничего более не взял?

— Точно так.

— В какую сторону, вы говорите, он отправился дальше?

— Странный вопрос. Конечно же на Юг — вместе со своими войсками и генералом Каюмовым.

Посетительница не спешила уходить; она будто ждала, что Козьма продолжит, но, когда поняла, что он замолчал надолго, учтиво поклонилась в знак признательности:

— Благодарю вас за сотрудничество, панове. Увидимся на праздничном пире в честь моего отъезда. Да снизойдёт Дождь–Отец на земли Лесного короля, да осветит их Солнце–Мать, да станцуют посланцы Ветра, да уродится великий урожай. И пусть Лес накормит свой Народ, чтобы Король взрастил семя в достойной женщине.

Козьма отошёл от выхода и рукой указал куда–то в темноту леса. Он хотел даже поклониться, но Олег его дёрнул, останавливая; ещё чего, всяким странным женщинам кланяться. Удумал, дурак!

Сова удалилась, за ней поспешили её люди. Шаги исчезли, стоило гостям минуть порог. Когда ощущение присутствия чужаков тоже испарилось, Король выругался на Лесном наречии, а Олег медленно подошёл к столу и разлил по стаканам грибную настойку. Странное чувство не покинуло его, а, напротив, только распалилось, стоило вспомнить, сколько унёс запасов Даукантас. Впрочем, от мысли, что в Столице его простили, становилось как–то легче…

Акт II\35. В Столице вечно пьют кофе

Когда Анастасия Сова объявила о своём скором отъезде, сердце Маргариты подскочило к горлу и тут же опустилось в пятки; она комкала подол своего накрахмаленного платья, а в голове прокручивала одну и ту же мысль: «не успею». Оглянувшись на подруг, девушка не заметила особого трепета: напротив, Себастьянка с самым серьёзным видом пожелала эмиссару «скатертью дороги», а Оливиа вздохнула с облегчением. Если с Себастьянкой было всё понятно — маленькая ещё, решила для себя Маргарита, — то реакция средней сестры вызывала недвусмысленное удивление.

Как можно не жалеть об отъезде спадарыни Анастасии? Даже мысль об этом страшила старшую из воспитанниц: она всё думала, что Сова с её столичной осанкой и изысканными манерами могла чему–то их научить, причём чему–то непременно важному: как заваривать чай, держаться в свете, подать себя…

О, как спадарыня напоминала Маргарите городских барышень из любовных романов! Но не тех, где женщина оказывается в беде; наоборот — где героини берут дело в свои руки и побеждают куртуазные сплетни, оказываются ослеплены софитами и, в конце–то концов, закрепляются в высшем свете.

Даже в грубых перчатках движения Совы оставались изысканными, под платками можно было заметить её взгляд — лёгкий и кокетливый, а походка… что походка... да что же там за походка!..

И местные признавали в спадарыне красавицу. Пан Итак, как выдавалась минутка, наблюдал за гостьей и дивился её красоте и чистоте; правда, длилось это не долго — пока Мышка не принесла ему письмо следующего содержания: «Прошу прекратить похабные действия. Доброжелательница». Матвей, конечно, не дурак был и намёк понял, и всем, кому надобно, о намёке рассказал, поэтому вскоре за правительственной посланницей закрепился ещё и слух о ясновидении. Небольшая мистическая сплетенка, подмечала Маргарита, только на пользу женщине.

Бывало, что Каролёк засматривался на Сову. Пан Песковский как–то пошутил в разговоре с проктором, что его сын научился писать только из любви. Евгений при этом закатил глаза, ведь именно он научил писать сына старосты... на свою голову. Сам староста хмурился и объяснял, где в его словах шутка. И так каждый день.

Привычки Совы, которые Маргарита находила очаровательными, доводили «простых людей» до истерики: однажды спадарыня рассказала Злате, что мыть голову нужно каждый день — если не для таинственной госпожи Гигиены, то для красоты волос. Тогда Злата заперлась в ночлежке и плакала, комкая длинные косы и подол волочащегося по сырой земле платья. Положение спас только случайно зашедший Стриж, сказав, что «наша сребровласка и без всяких штучек красивая».

Стриж старался с Совой дел не иметь, но именно он одним утром принёс ей небольшой мешочек со странными зёрнами. Маргарита тогда ходила неподалёку, стараясь примелькаться спадарыне и попасть в её фаворитки; Анастасия выбрала не её, а другую девочку, чтобы отнести таинственный мешочек на кухню. Старшая девочка тогда услышала и запомнила одну фразу: «В Столице вечно пьют кофе».

***

Часто Анастасия завтракала в полном одиночестве, хотя иногда спускалась за общий стол — и непременно садилась напротив проктора. Евгений здоровался с ней и тут же уходил в себя, всем видом показывая, будто не расположен к беседе; Сову это ничуть не смущало:

— Пан, поверьте мне, правильный кофе создаёт нужное настроение на весь день.

Кулагин, на секунду отринув мрачные мысли, поддержал беседу, о чём сразу пожалел:

— Правильное настроение, значит? Так вы это называете? Нет, спасибо, если я захочу с самого утра ходить со скорбным лицом, то обойдусь ощущением вашего присутствия в моей жизни!

— А ради чего вы хотите ходить со скорбным лицом? И, что важнее, ради чего вы уже с ним ходите? Почему бы просто не попробовать улыбнуться? Мой дорогой, девочкам так нравится, как вы улыбаетесь! Они признавались мне в нежных чувствах к вашей персоне…

Евгений подавился водой — потому что чай он не пил с тех пор, как впервые услышал про «особое настроение чая». «Благодарю, Отец, что хотя бы от воды не придётся отказываться — воду ведь она не пьёт!» — с облегчением вздохнул Кулагин про себя.

Спадарыня подула на свой напиток так, что по тёмной глади прошли круги, и поставила стакан напротив проктора:

— Пейте, пан, не торопитесь. Вы, как и другие уважаемые жители этого гостеприимного места, правы: я не тороплюсь уезжать. После нашей с вами беседы у меня появилась причина задержаться…

— Какая же?

— В Столице всегда пьют кофе. А вы, насколько мне известно, родом оттуда. Хочу, знаете ли, вернуть вам вкус к жизни, — она тихонько посмеялась собственной шутке, но Кулагин, как обычно, юмора не оценил.

Зато Маргарита, что сидела неподалёку вместе с сёстрами, окончательно запомнила, что «в Столице всегда пьют кофе».

***

В обед, когда Евгения не было рядом, Сова тоже пила нечто, сваренное из того самого мешочка; как поняла Маргарита, то и был кофе. Если спадарыня не закрывалась в своих покоях, то приглашала кого–нибудь из девочек составить ей компанию; и как же счастлива стала героиня нашего романа, когда очередь дошла до неё!

— Попробуйте кофе, — улыбалась ей Сова. — Эти зёрна вырастили в Восточном пределе по специальному заказу Короны. Он называется…

Маргарита сделала небольшой глоток, но, ощутив на языке грубые большие зёрна, застревающие между зубами, закашлялась и забила себя в грудь кулаком. Неприятной горечью они оставались на языке, отпечатывались на нёбе, скатывались в глотку.

— Вы в порядке? — Анастасия переняла кружку.

— Что вы, очень вкусно! Но к такому нужно привыкнуть, — юная панна постаралась широко улыбнуться, подобно своему новому кумиру, и выпрямиться как, по её мнению, делали столичные барышни. Девушка пыталась убедить себя, что не распробовала напиток, а этот бесценный Материнский дар должен обязательно встретиться ей во взрослой жизни. Она жевала зёрна, чтобы привыкнуть к их вкусу.

Пусть первое знакомство с паном Кофе не задалось, Маргарита решила, что обязана примириться с ним и, подворовывая вечером по зёрнышку, жевала его до полного растворения, повторяя про себя: «В Столице всегда пьют кофе».

***

Вечером Сова предпочитала держать строгий пост и усердно благодарила свою «Немилосердную Госпожу». Никто точно не знал, во что верят в Столице, и Маргарита на всякий случай составила список всех известных ей духов, чтобы выяснить наверняка. А после, по её мысли, у них с эмиссаром обязательно найдётся такая тема для разговора, что Сова удивится и заберёт умную девочку с собой в Столицу (а куда же ещё?!). Быть может, даже удочерит…

Ах, как прекрасны станут их светские вечера! Читали бы этих, как их… кого там сейчас модно читать? Маргарита поначалу хотела спросить у Олега, другого образованного субъекта, но при мысли о нём её сердце то ныло, то кололо, и вариант отпал сам собой.

С утра до ночи девушка заучивала фигуры танцев, говорила со «столичным» акцентом, вызывая смешки у сестёр, непонимание местных и тем более — проктора. Она зубрила все географические названия, которые встречала, и фантазировала, как они с Совой прогуливаются, пьют крепкий чай… Нет, разумеется, они пьют кофе. Ведь в Столице пьют, видимо, только его.

Сегодня, кстати, снова настала её очередь нести кипяток спадарыне.

Маргарита старательно держала осанку, ходила по воображаемой линии и несла поднос так, чтобы фарфор не звенел о железо. От себя она добавила к большой чашке кипятка маленькую расписную сахарницу и блюдце.

Перед ней любезно открывает дверь Каролёк, преследующий объект первой любви. Впрочем, на глаза «любви» он старался всё–таки не попадаться, помня о предупреждениях пана Итака.

— Кипяток, спадарыня, — с явным акцентом сообщила Маргарита, оставляя поднос на прикроватном столике, и поравнялась, как какая барыня со страниц любимых романов.

Сова не сразу ответила ей; Маргарита решила, что хозяйки комнаты нет на месте, но затем разглядела её в полутьме — простоволосую, сидящую в самом тёмном углу с руками у лица, шепчущую прошение в потолок… или, точнее, небольшой картине в позолоченной раме. Маргарите неведомо, как это называется. Она решила, что случайно подслушала благодарение Отцу.

Когда спадарыня поднялась, Юная панна увидела на её губах улыбку.

— Дорогая, я так счастлива вас видеть. Но что же вы молчите? — спрашивала Сова, накидывая на волосы один из платков и обвивая ими тонкую шею. — Если кто–то заставляет вас говорить с ужасным акцентом — устройте ему или ей показательный выговор.

Теперь гостья суетится, ищет взглядом более удобное место для чаепития, о традициях которого она столько читала в книге… но не находит, и молча краснеет за совершённые, как ей кажется, ошибки. Значит, нужно найти больше книг о столовом этикете…

Сова заливает зёрна кофе кипятком. Маргарита даже расстроилась, что объект её поклонения не обратила внимания на заварник, который девушка отыскала у пана Песковского в закромах.

— Вы ведь обращались к Отцу... Или Матери... или Создательнице, да? — предположила Маргарита тоненьким голосом, избавившись от акцента. Похоже, что вера в Отца — единственный козырь, что у неё остался, самая жирная точка соприкосновения между реальностью и грёзой.

— Разумеется. Ваш проктор проделал огромную работу, пытаясь оживить местный молельный дом, но, как видите, истинно верующие вынуждены ютиться по своим углам. О таком нас предупреждают и в Книге Матери, и в Книге Отца, — Сова опустилась в кресло. Она задерживает взгляд на лице Маргариты, и той показалось, что её оценивают. — Как вам, несомненно, известно, мы все ходим под Создательницей, но те, кто портит кофе, ходят под Неизведанным, — взяв кружку в руки, Анастасия рассмеялась. — Извините меня. Я не привыкла, что гости видят меня… такой.

Лицо столичного эмиссара как будто вытянулось, взгляд поник. Маргарита действительно не ожидала, что само её восхищение окажется в накрахмаленной рубашке и, что важнее, грубых походных штанах. Как же эти две вещи разнились с образом леди! Решив, что у столичных свои причуды, маленькая поклонница не стала хвататься за сердце:

— Вы хотите, чтобы я ушла?

— Если вам не о чем мне рассказать, то извольте.

Набравшись смелости, переборов странный страх, сковавший тело, и трясущиеся руки, девушка совсем тихо спросила:

— Что такое Неизведанный?

— Как наша Создательница... хотя гораздо более хитрый, — серьёзно ответила златоволосая женщина. Что–то в её образе Маргарите подсказало, что углубляться в эту тему не стоит. Отринув внутреннее предупреждение, она всё равно тихонько спросила:

— И вы… в Столице… поклоняетесь ему?

Теперь Анастасия рассмеялась, окончательно вгоняю свою посетительницу в краску:

— Если бы ваш проктор услышал данное предположение, то наверняка бы написал жалобы во все инстанции, что я учу детей плохому, — смахнув выступившие на глазах слёзы, Сова вновь смерила взглядом девушку перед собой. — Нет, вы путаете причину и следствие, зачин и конец плохой шутки. Я ценю вашу любознательность, хоть и не ведаю её пределов, — спадарыня закрыла глаза, голос её при этом стал мягким, как песня, и Маргарита выдохнула, почувствовав, что нащупала ту самую жилку взаимопонимания. — На юге мы наблюдаем удивительное единство противоположностей: люди могут одновременно верить в Матерь и Отца, но соблюдать традиции предков и взывать к ним за помощью. Абсурд… мы, скептики, верим в единого Создателя земли, неба и всего существующего… — слушательница, подобрав юбки, уселась за противоположный край стола, ловя каждое слово, хоть общий смысл беседы и ускользал от неё. — Знаете, в вашем возрасте я совершенно ни в кого и ни во что не верила, пока сама Создательница в лице Матери не заговорила со мной. Лучший момент в моей жизни… в самых худших обстоятельствах. Верить в неё… особая миссия, которая требует полной самоотдачи. Она даст тебе всё — если ты отдашь ей всё: и я не про вещи! Про самое важное: сердце и разум.

— Научите меня верить. Я готова выучить хоть сто Книг! Стоять на коленях всю жизнь! Только заберите… отсюда. От этих… «не–скептиков»!

Та мягкость, которая присутствовала у Совы, угасала, а на смену ей пришло непроницаемое выражение: грустное — или пустое? Собеседница не могла прочитать эмоцию ни по её лицу, ни по движениям:

— Когда я была чуть младше тебя, мама взяла меня на именины своей доброй приятельницы, панны Лизетты. Тогда было модно проводить роскошные званые вечера под видом скромных именин, чтобы не привлекать внимание милиции нравов. Панна Лизетта оказалась очень влиятельной дамой, близкой ко двору, поэтому заподозрить её в госизмене казалось почти невозможно... Блестящая репутация — а какая блестящая гостиная! Я не видела столько золота даже в тронном зале Её Высшекровия. Особенно запомнились витражи, изображающие Матерь, Отца... а посередине — двуликая Создательница! Гостей они совершенно не интересовали: слишком много сил уходило на сплетни, танцы и закуски, — Сова выглядела воодушевлённой, и Маргарита её не прерывала, хотя упоминание Императрицы и нагнетало девичье любопытство. — Представляете, золото — от пола до потолка! Только моя мать привела меня туда не затем, чтобы любоваться памятником уходящей эпохи. Подробности вам вряд ли будут интересны — оставим их; из всего великолепия я запомнила только три вещи: запах кофе, предательство… и лик Создательницы.

Маргарита задерживает дыхание.

— Там я впервые познакомилась с политической элитой Столицы и даже, сохрани их Плачущее Дитя, с нынешней правящей четой, тайно проникшей на бал. Император был так умилителен в своих панталонах!.. Но мама отвела меня в сторонку и заставила смотреть на показательную расправу над заговорщиками, во главе которых стоял знаменитый в своих кругах Старший Брат и… вы уже догадались: панна Лизетта. Мама сказала мне, маленькой девочке: «Скоро ты станешь орудием Короны».

— И сейчас вы, я так понимаю…

— Орудие Короны. Не более того, — Сова поставила чашку на поднос и по всей комнате вновь разлился аромат кофе. — Мои желания, мои мечты, мои устремления — непозволительная роскошь. Я всего лишь клинок в руках, что меня выковали. В Столице, дорогая, у каждого своя роль, своя судьба… точно так, как обещала нам Создательница. Мы ли выбираем Создательницу или она выбирает нас? Мне неведомо. В тот день…

— Вы не выглядите счастливой… — позволила себе замечание Маргарита, тут же спохватившись. — Простите меня, спадарыня, я не хотела вас оскорбить…

— О, вы правы в той же мере, что и не правы: я не выгляжу счастливой, однако я счастлива. Есть такие люди, которые получают огромное удовольствие от тяжёлой работы. Мораль истории не в том: мне не дали выбора, кем быть, как жить и кого любить, а у тебя этот выбор есть. Зачем же ты стремишься отказаться от него?

Маргарита краснеет, поскольку не понимает ни слова из высказанной претензии.

— Мой вам совет: никогда не пытайтесь поставить «столичный акцент». Вам ужасно идёт милая буква «р», короткая «о» только украшает, несколько провинциальный лоск «аканья» создаёт непередаваемое очарование...

Услышав о «провинции», юная панна молча поклонилась, принося безмолвные извинения; она прокручивает в голове последние слова Совы так, словно только что унизилась. После девушка берёт с собой поднос и почти формально благодарит свою невольную наставницу за пищу для размышления. Прежде чем покинуть покои Совы, Маргарита решает задать всего один вопрос:

— Почему в Столице вечно пьют кофе?

Сова рассмеялась:

— Вы не поняли? Потому что жизнь там такая же горькая; особенно если не добавлять сахар.

Девушка больше не спрашивает ничего про сахар и с мнимым достоинством выходит из комнаты. Хотя её щёки пылают от стыда, а руки трясутся от страха — в груди разливается тёплое чувство. Она поняла кое–что важное. И, возможно, не про акцент…

Акт II\36. Мировая печаль

Крепость, у стен которой остановилось войско генерала Каюмова, называлась Танче Куляну, но для краткости её называли просто Жемчужиной Южного предела. Только пан Даукантас знал, что на самом деле это никакой не предел, а самая что ни на есть «Мировая печаль». «Вселенская», — хотел пошутить генерал, когда с ним поделились столь «ценной» информацией из словаря дикарей. Даукантас знал, что паясничать над таким местом не дозволяется никому; хоть про себя и согласился, что «вселенская» звучит куда зычнее.

Время шло и вскоре, как по волшебству, к ним прибились эти самые дикари — чумазые отпрыски Леса, не знающие ни общего языка, ни столичных манер, ни тем более удобства ношения сапог. Женщины их ходили прямо так, босые и простоволосые, а бёдра их покачивались, как борта каравеллы; повезло, думал Даукантас, что они не в море — иначе бы сравнение такое звучало ещё пошлее.

Генерал поначалу велел закрыть их и не пущать, но старая гадалка с засаленными космами всё же добилась аудиенции хитростью: пробралась ночью, замотавшись в полог, как болящая. Даукантас тогда был в отлучке, поэтому особенно удивился следующему приказу генерала — позволить тем, кого он ещё недавно клеймил «ходячим невежеством», провести некий ритуал. Хотя, думал пан, на решение Каюмова вполне могли повлиять из ставки командования; председательница его, немолодая одноглазая и однорукая Артемия Чарнас, отличалась какой–то свирепой нежностью к Лесным чужакам. Хотя всем на самом деле ясно, что они — то есть «белолицые» — здесь настоящие чужаки.

Генерал почти всё время проводил в ставке. Даукантаса — хоть и верного друга, но всё же простого интенданта — до дел не допускали. Вынюхивать ему, впрочем, Каюмов не мешал, и пан был в курсе всех творящихся дел –– и чем больше он узнавал, тем слабее становился дух его. Помощник Даукантаса, Светослав Гордин, видел по глазам старика, как тому тяжело мириться с разбалтывающейся дисциплиной и пустыми «заигрываниями» с потенциальными противниками, однако вопросов не задавал; хотя, может, если бы задал, то старик всё высказал, что накопилось за месяцы путешествия. Оставалось только понять, облегчило ли подобное его думы.

Когда же «серолицые», то есть Лесные жители, развели большой костёр да стали вокруг него плясать, Даукантас, разумеется, вызвался контролировать, чтобы ритуал прошёл чинно да «без особого непочтения к Матери с Отцом». Гордин не знал, насколько полезен пану, и стал помогать, то есть встал рядом и принялся слушать едва различимое ворчание начальника.

Не прошло и часа, как интендант шепнул ему:

— Отец, дай нам сил выдержать свалившуюся на нас напасть да выкуй из души моей такое оружие, что будет разить врагов моих не хуже, чем слово моё…

Гордин поначалу стушевался, не зная, что сказать: он впервые слышал такое эмоциональное прошение из уст служителя; а когда сообразил, единственное, что пришло ему в голову — повторить слова генерала:

— Пан, приказано молчать.

Старик отмахнулся от Светослава, смотрящего на костёр и извивающиеся вокруг него тела. Чем дольше длилась пляска безумия, тем сильнее бравого помощника завораживало творящееся действо, хотя понимал он в чужеродных обычаях поменьше своего товарища.

Даукантас сначала пытался найти в толпе кого–то скучающего, чтобы почувствовать сопричастность в долгих и, как ему казалось, бессмысленных плясках в поклонении несуществующим сущностям; взгляд его тем острее становился, чем больше души касались произнесённые магические слова. Речь шла о некоем духе, «древнем, как сама Земля»; о таком Даукантас слышал. Хоть служитель и пытался задавить зачатки интереса, но всё же пытливый ум уцепился за действо и никак не жалел старика. Пан наблюдал, как вой людей обретает форму — что ветер; что гремят они — как кости; что шуршат — как лопата, с усилием вонзающаяся в землю, и рассыпающая повсюду её промёрзшие комья.

«Говорят, он был Старшим Братом в Вильгельмовой обители, — шептались в армии, — а затем с позором ушёл, за что его вечно будут преследовать ищейки Короны. Или нет? Ох уж этот наш пан Даукантас! Никогда о себе ничего не расскажет, зато другим съязвит не хуже, чем столичный богатенький щенок. Что? Я сравнил его со щенком? Да брось! Трёхногий побитый жизнью волк — вот он кто!»

Интерес быстро растворился в доводах разума. Чтобы не заснуть, старик принялся считать воображаемых собак: почти волков, своих одиноких сородичей. Когда он вспомнил все породы, которые знал, перешёл на воображаемых людей. Разбудил его только тихий, как выстрел артиллерийского орудия, шёпот подошедшего генерала:

— Даукантас, вы спите?

— Так точно, товарищ генерал, –– отчитались ему.

— Вам не стыдно, пан? — спросил Гордин, продолжавший стоять рядом, не шелохнувшись; почувствовав на себе взгляд командира, юноша вздрогнул всем телом, как марионетка, и, откланявшись, покинул стройные ряды вояк, скрывшись где–то в темноте. Каюмов проводил его взглядом, а затем встал на освободившееся место, чтобы круг не разомкнулся:

— Поймите же, пан, не я отдаю здесь приказы. Сказано сближаться с местными, пока они не подняли восстание, не устроили стачку, бучу…

— При всём уважении, товарищ генерал, но с тех пор, как вы «нашли» свою «покойную» дочь, вы день ото дня наблюдаете мистическое там, где его нет и быть не может, — Даукантас прочистил горло, словно ставя точку в разговоре; он не хотел дерзить, но всё же позволил себе это и вовсе не удивился отсутствию мук совести. — К тому же я не вижу радости на лицах наших солдат.

— Я тоже, Даукантас, но мы и не давали клятв заставить их улыбаться.

— Жаль.

Друзья помолчали, прислушиваясь к творящейся вокруг мистерии. Каюмов несколько раз пытался начать разговор — его энтузиазм разбивался об непроницаемое выражение лица Даукантаса. И всё же он рискнул:

— Что же, по–вашему, обрадует солдат?

— Превосходная еловая настойка пана Ольгерта, товарищ генерал.

Обменявшись ни к чему не обязывающими любезностями, они вернулись к изначальной теме разговора. Игнорировать расползающееся в разное стороны кострище становилось сложнее.

— Развести огонь под стенами крепости — ужасная затея, — согласился Каюмов. — И почему Совет не отговорили...

— Потому что единственный, кто мог их отговорить, не стал этого делать. Он теперь бредит знаками судьбы.

Зрители разошлись — шаманы продолжали танцевать, собирая пепел в бурдюки и другие ёмкости, что находили вокруг. Голые мужчины и женщины, чьи волосы догорали на ветру, не боялись зимнего мороза: ноги у них покрывались алыми корочками, а на локтях и коленях появлялись коричневые и серые отпечатки золы. Даукантас наблюдал за всеми и одновременно за каждым — но чувствовал, как сильно начинает колотиться кровь в висках, наращивая боль, знакомую до физиологической радости, разливающейся в груди — неестественной и неотступной. Старик знал, чему суждено случиться, и отдал бы многое, чтобы такого не произошло.

— Удивительно, товарищ генерал, что кто–то верит в позабытых духов в наше время. Ведь севернее… в них никто не верит... — начал размышлять Даукантас, чтобы не чувствовать, как мысли стремительно завязываются в узелки, создавая иллюзию нормальности — по крайней мере до тех пор, как прозвучит «вольно».

Приступ оказался сильнее: лицо генерала расплылось, растворилось и стёрлось, а его слова будто потеряли всякий смысл, звуча как полузабытая песня; голос, сменивший его, был таким родным и одновременно совершенно незнакомым, глубоким и ясным: «Зря. Впрочем, пусть сама всевидящая Фрио, мать Леса, судит вас всех».

Даукантас стоял на ногах, хоть и чувствовал лёгкость тела и тяжесть под коленями; он видел: генерал качает головой, а затем уходит как бы на пепелище. Пламя разгорается вновь, притягивает взгляд, танцы обгорающих тел гипнотизируют — но теперь, когда пелена спала, настало время собирать ставку командования. И Каюмов как будто говорит: «Вы нужны мне, Даукантас. Не задерживайтесь». Вслед за ним прямо в огонь следует целая рота солдат: кому не хватает руки, кому ноги, а из кого просто вываливаются большие ломти мяса.

«Иду за вами, пан», — слышен голос Гордина вдалеке. Уже непонятно, где это далеко, кто вокруг — и неясно, что реально, кроме крепких объятий со спины. Служитель обернулся, чтобы проверить, кто за ним, и впервые за долгое время помянул в искренности Отца — и перед ним стоял отнюдь не Он, а женщина со светлой кожей и без единого волоса на теле и на голове, с глазами разного размера, перекошенными налево, и длинными ноздрями, разрезающими лицо. Пухлые вишнёвые губы с отпечатком пепла растягиваются в уродливой улыбке. Горбатая фигура тянется к нему, обнимает и тут же разрывает своими тонкими руками. На мгновение губы охотницы и её жертвы почти соприкасаются.

Краем глаза старик наблюдает за генералом: тот останавливается, обернувшись, и машет рукой –– а хромающие ряды солдат продолжают уходить в никуда. «Он не победит, — просипела женщина. — Ведь он не взял с собой маленькую ведьму, которую я для него выбрала».

Даукантас пальцами пригладил бороду и почувствовал, как по подбородку стекает кровь. Мысли его звучали так же отчётливо, как и слова: «С вашего позволения, я не буду комментировать высказывания, лишённые всякого основания. Я, знаете, человек столичный. В нас воспитывают скепсис. Я вам не верю. Совершенно. Поэтому, если вы не против, то я, пожалуй, пойду».

Руки её разомкнулись. Вездесущая Фрио осталась стоять на выжженной земле, со всех сторон прикрытая, как щитами, ветками вечнозелёных елей, а Даукантас двинулся, без всякой надежды, в сторону кострища. Он потянулся дрожащей рукой вперёд, в сторону генерала — тот исчез во вспышке пламени, разрезавшей окружающую тьму. «Возможно, ваши «боги» совершенно справедливо забыты», — отметил про себя пожилой служитель, прежде чем сгореть.

Когда служитель пришёл в сознание, то обнаружил себя, а точнее своё тело, сидящим у общего костра. Дыхание его стало частым от волнения. Перед глазами плыла действительность сиречь реальность, такая эфемерная и почти несуществующая. Гордин стоит неподалёку с небольшой флягой воды и терпеливо ждал, пока начальник одумается. Вид у подручного был напуганный и нахохленный одновременно.

Кругом сновали Лесные жители, тут и там забирая оставленное скучающими солдатами имущество; интендант ушёл и от них, и от Гордина в свою палатку, где безуспешно пытался заснуть до глубокой ночи.

Наверное, в этот момент в ставке готовились к тяжёлому наступлению; если, конечно, закончили обсуждать тела местных красавиц. Даукантас чувствовал, что приступ не пройдёт незамеченным, и в какой–то момент решил не спать — ему показалось потрясающе логичным, что «завтра» встретит его неприятным стечением обстоятельств независимо от того, приготовится он к такому или нет.

В ушах стояли слова матери Леса: «Он не победит».

–– Удивительно, как складывается судьба, — Даукантас вытер нос ладонью и посмотрел на неё: ни капельки крови. –– Если товарищ генерал действительно не победит… нет, бред какой...

Мгновение потребовалось, чтобы шорохи превратились в крики, облака — в дым, а луна — в горящий снаряд катапульты. Услышав суматоху снаружи, старик приподнялся на локтях — голова его предательски закружилась. Он нащупал нож на поясе и, вынув его из ножен, несколько секунд просто рассматривал, вспоминая о его предназначении.

В голове вновь раздалась чужая мысль: «Он не победит».

К несчастью, улицу застлал дым. Свои бежали на чужих, а чужие — на своих. Человеческие тела смешались в огненном танце, звучал бубен, обвалился с небес град из камней. Даукантас скатился с кровати, прижавшись лицом к земле, и вновь попытался встать, преодолевая подкатывающую тошноту, ломоту в костях и неожиданную слабость. Так он выбрался наружу, где морозный воздух освежил застоявшийся рефлекс самосохранения.

Интендант тут же кинулся в палатку генерала. Самого Каюмова там не было, зато на столе сидело то существо, что так истязало его много часов, а быть может что и несколько минут.

— Он не победит, — напомнила уродливая Фрио, — но и не умрёт. К твоему счастью.

Позади раздались шаги; одного моргания оказалось достаточно, чтобы один кошмар сменился другим, и пришло чудовищное осознание — Каюмова нет, но Даукантас здесь не один. Едва различимые шаги, тихое повизгивание тетивы, шорох одежд — и в затылок старика смотрит дуло винтовки.

–– Значит, ищейка Короны нашла меня, чтобы наказать за доброту. Отрадно знать, что я умру не генералом, но в генеральской палатке. Иронично, не находите?

Время тянулось медленно. Неужели это и есть смерть? Или просто предсмертное переживание? Или мозгу не хватает кислорода? Или приступ пустил корни и терзает ум образами прошлого?..

Даукантас попытался вдохнуть полной грудью — из неё вырвался сиплый выдох. Он ловил ртом воздух, пока кровь наполняла пищевод. Последнее, что он видел перед собой — горящее небо, кровь, брызнувшую изо рта и, отчего–то, давно забытое, однако любимое лицо, обрамлённое мягкими золотыми волосами.

..когда же Вячеслав очнулся, небо оказалось пронзительно голубым. Наверное, потому что оно не было небом — лишь шатром палатки.

— Думаю, я умер, — прошептал одними губами служитель.

— Думайте поменьше. У вас очередной припадок, — безрадостно сообщил Каюмов. Генерал сидел за столом и заполнял перьевой ручкой типовой бланк, предназначенный интенданту. — Розен принял пост, так что примите свои таблетки и отдыхайте, –– теперь, когда они оказались вдвоём, можно было отбросить формальности. Даукантас усмехнулся собственной мнительности: конечно, он не надеялся на милость Отца после всего сотворённого, и успел свыкнуться с пронзившей болью и последующим мгновением пустоты.

Приступ, видимо, не до конца отступил, потому что Даукантас чувствовал на себе взгляд уродливой женщины; в её горячих руках –– холодная губка. Дыхание её на вдохе –– ветер, на выдохе — пламя. Радовало лишь то, что мышцы, столь напряжённые после судорог, расслабились.

Акт II\37. Недостойный

С тех пор как Козьма унаследовал титул Короля Леса, он мог не появляться в своей избе неделями. Неудивительно, ведь Королю приходилось слушать, запоминать, решать непростые проблемы своего Народа: невысоких, серолицых, солнца невидящих, в чём–то наивных, а в остальном упрямых и принципиальных людей... живущих на деревьях и под ними, испокон веков читать не умеющих, грызущих корни и собирающих ягоды. Словом, как иногда ругался Олег — замечательных людей!

Сначала Лесной народ вызывал у Олега только раздражение. Козьма убеждал его, что такое состояние продлится недолго. К сожалению, время, как любое абстрактное понятие, растянуло «недолго» до масштабов месяцев — и дикие, грязные, суеверные незнакомцы стучались, ломились к ним в дом, чтобы увидеть своего предводителя — хотя бы верхушку его рогатой накидки!..

Но никак не Олега.

Изба лешего превратилась в резиденцию лесничего, которого искали, преследовали и молили о невозможном мрачные исполины. Олег при этом был вынужден слушать выбитую в извилинах Лесного народа присказку: «Да снизойдёт Дождь–Отец на земли Лесного короля, да осветит их Солнце–мать, да станцуют посланцы Ветра, да уродится великий урожай. И пусть Лесной король накормит свой народ и взрастит семя своё в достойной женщине».

Олега «достойной женщиной», разумеется, никто не считал, а значит с ним не считались вообще. С одной стороны, это неудивительно — хотя бы по законам бытия, женщиной Олег быть никак не мог. С другой — его порой не считали даже за человека. Как бороться с подобной напастью и вернуть себе человечность оставалось решительно непонятно, и каждый раз, когда в окно стучались, в бывшем отшельнике сама собой закипала агрессия, зубы начинали скрипеть, а руки — искать что потяжелее.

Врач пользовался любой возможностью убежать. Если деревенским нужна помощь — он мог остаться на ночёвку, попойку и Создательница знает что, лишь бы не видеть лица дикарей, пачкающих их — его! — избу, кровать и того, кого он нехотя — и так же скрипя зубами — но считал своим другом.

Если проктор нашёл время прочитать лекцию о несправедливости жизни, вздыхал Олег, надо слушать — всё лучше, чем возвращаться к холодным стенам, безразличным книгам, болтушке из опилок... и вдруг ставшему непривычным одиночеству.

Волчья семья поддерживала хозяина в любом начинании — волчица, волк и три щенка буквально ходили за ним по пятам. Как несчастный не пытался отвадить или прогнать их, оставить в Лесу, ничего не получалось — они неизменно находили путь домой и грели кровать человечьего вожака, пока Козьма решал очередную бытовую потасовку в чаще. Или учил кого–то читать. Или слушал душещипательную пьяную историю... или не пьяную.

Сон у Олега тоже испортился: стоило закрыть глаза — и перед ним возникала череда незнакомых, однако пугающих его рож в полной боевой раскраске. Чем больше он думал о них — людях Леса, танцующих в языках пламени и поющих свои песни ветру, деревьям и земле, — тем больше находил, что они глупы: не знают гор и моря, не ведают философии и физиологии, не ищут ответ на вопрос о сущности Создательницы. Не то чтобы Олега заботила Создательница — хотя он чувствовал некоторое утешение от мысли, что не утратил возможности размышлять о высоких материях.

А этот «Народ» и не подозревает, какова жизнь за пределами капищ, по каким законам она протекает. И вообще, нужно ли им о чём–то задумываться.

Это он, белый человек — с чистым лицом, глубокими синяками под глазами и высохшей кожей, волновался, чтобы река превратила его жёлтую сорочку в кипенную, а в чай не попали неспящие в тепле мухи; чтобы волосы не лезли в глаза, а библиотека пополнялась для абстрактных потомков. Может, ему и стоило задуматься о потомках...

Рядом с Олегом, как обычно, сопела вся стая; преданный друг, а точнее подруга, грела вечно мёрзнущие стопы хозяина. Волчицу оставили Шариком. Её партнёр стал сначала Леди, потом, после определения половой принадлежности, оказался Бродягой. Щенята остались Матерь знают кем: безымянными серыми комочками, уткнувшимися в мамин тёплый живот в поисках молока.

И эти Лесные жители, что ничем не лучше волков, надеялись, что Король приведёт им кого–то, кто заменит Мать, считал иногда Олег. Он старался быстро отгонять эти назойливые мысли; некультурно представлять себя, мужчину, в такой роли.

Волчата же рычали, отгоняя духов его сна и дурные мысли. Существуют ли духи сна? Олег посмеялся над собственными предрассудками. Потому что он — врач. Он — скептик. Он — из Столицы, поэтому по умолчанию лучше каких–то дикарей.

Шарик по–волчьи осклабилась. Обиделась на мысли? Врач постарался успокоить её поглаживанием, но его движения оказывались резкими и, к тому же, против шерсти. Тогда она отвернула грустную морду к щенятам и стала лизать им уши; её Бродяга же оставил выводок и медленно отошёл к двери — и почему–то завилял хвостом.

Возникшая тишина окончательно вывела Олега из дрёмы. Злой то ли на себя, то ли на волков, то ли на бессонницу, он громко, чтобы слышали все в радиусе хижины, произнёс:

— Вернулся, шалопут! Сейчас мы ему устроим такое! Сам напросился! Этого хочешь, да, углан?! Чтоб все не спали, раз ты не спишь!

К огромному удивлению, за дверью послышался бабий рёв. Из окна было видно две тени — одну маленькую, держащуюся за туловище, другую же — повыше, побольше, потучнее.

— Доктор, спасатель наш! — кричала женщина. — Помоги невесте! Невесте помоги!

— Помочь? Невесте? Замуж взять, ага? — Олег скривился. — Гоните меня больше! От этого желание помогать естественным образом прибавляется, знаете ли. Давайте, гоните. За этим же пришли, проклятые?!

Маленькая фигура ревела нечеловеческим голосом, отправляя свои ругательства и молитвы попеременно то «врачу», то Лесу, что её не слушал: слишком занят был песнями вдалеке, слишком увлечён попойкой верных сынов и дочерей.

— Жене помоги! — умоляли его в два голоса, один на Лесном, другой на общем.

Олег открыл дверь (хоть и к собственному вящему удивлению). Роженица проклинала ветер, землю и Лес, и в этой самоотверженной, понятной всем речи врач нашёл что–то удивительно родное. Когда её маленькое тело с огромным животом ввалилось в избу, он сделал шаг назад, но не чтобы отстраниться: просто с кровью он работать мог, а грязи за порогом не выносил.

Здоровая женщина опустила свою соплеменницу на пол. Раскрашенная, со спутанными тёмными волосами и маленькими светлыми глазами, девушка цеплялась за жизнь, за живот свой, за будущего малыша. Или двух малышей… Олег наблюдал, как заворожённый, и из размышлений его вывел приказной тон гостьи:

— Быстрее, быстрее, экими, помогай!

Самопровозглашённый хозяин дёрнулся, озираясь вокруг, будто внезапно проснулся:

— Коль хочешь быстрее, дура, заткни подругу свою!

— Она не говорит на общем. А ты, экими, должен добрее быть!

— Я вас впустил и остался должен! — Олег развёл руками. — Что дальше? Коллекторов пришлёте за долгом?

Олегу стало много чего непонятно в сложившейся ситуации, а Надежде, похоже, только слово «коллекторы»; за их праздной беседой уходило бесценное время и жизнь Веры. Несчастная продолжала кричать. Волки присели рядом с ней и жалобно заскулили, охраняя потомство. Своё — чужое ли… Лес сближал живых в горестях и напастях, связывая единой нитью жизни.

Из короткой беседы, которую Олег наутро едва помнил, он выяснил имена женщин — вполне себе простые: роженицу звали Верой, а её подругу–переговорщицу — Надеждой. Как их угораздило оказаться в доме Лесного короля никто объяснить не смог: Надежда всё списывала на волю Леса, а врач смеялся над ней — причём весьма нервно.

За водами пошла кровь. Её вытекло неприлично много. Медлить было нельзя, и Олег, не раздумывая, решился потратить последние стерильные иглы, чтобы организовать пе–ре–ли–ва–ни–е (ему пришлось несколько раз объяснять Надежде, что это не колдовской обряд и не заговор — просто медицинская необходимость). Он колебался, испрашивая повитуху стать донором и, не имея возможности объяснить, кто это, снова удивил сам себя... вонзив иглу в свою худощавую и трясущуюся руку.

***

Спустя несколько часов на свет появились два малыша: крепких, весьма здоровых — насколько мог судить по внешним признакам врач. Он оставил их своей невольной помощнице, которая превратилась за эти несколько часов в настоящую медсестру: могла и нитку отрезать, и шов антисептиком залить, и чай навести.

Когда всё закончилось, Вера так и заснула: вся в крови, обессиленная и уставшая; Олег предлагал ввести ей морфий, чтобы справиться с болью, но Надежда отговорила его решительным криком, выхватила ампулу и разбила об пол. Как позже объяснит Козьма — местное суеверие: таблетки нужно только из рук Короля принимать, а колоть ничего да никак нельзя. После объяснения Олег как стоял, так и застыл, ожидая, что сейчас и на него бросятся с кулаками — но не бросились.

Неприятность с ампулой вызвала обоюдное неловкое молчание. Надежда накрыла подругу одеялом — и Олег хотел возмутиться, что его вещи так «бесцеремонно экспроприируют», но вместо этого выдал уставшее: «Ладно, сегодня спать не буду, но до завтра постирайте и верните».

Затем врач и его «сестра» сели пить чай.

Как оказалось, отец Надежды работал купцом — продавал шелка в Южном пределе. Он наполовину происходил из Лесного народа, на другую же — из «белолицых». Он учил своих дочерей вести дела как на Лесном наречии, так и на общем языке. Впрочем, за связь с Народом «свои» же белолицые растерзали его, ограбили и убили — во главе с бесом, гремящим костями, с птичьим позывным: «Как там бишь его... Стриж, что ли...»

Оставшись сиротой, Надежда взяла сестру и насовсем ушла к Лесному народу. В этот раз она привела свою подругу, которой авгуры пророчили смерть, к Королю — в надежде получить помощь, воззвав к «своей» крови. Но кровь, как оказалось, у Короля и его сожителя одна:

— Ты хороший человек.

Олег отхлебнул чай из грибов и лесных трав и взял время на раздумья, гоняя веточку между языком и нёбом; после ответил:

— Ты же сама видишь, что нет.

Врач в который раз поразился неожиданному открытию о себе самом и впредь решил молчать, чтобы не позориться ещё сильнее. Слова Надежды тронули его:

— Это ничего, это бывает, что добрые люди становятся злыми на время. Не вини себя, эким.

— Скажи: если я такой «хороший», почему никто со мной из ваших не разговаривает? А в дом мой всё равно захаживают, как к себе.

— Не злись на нас, эким, и трагедию не ломай, — Надежда подняла усталый взгляд. — Мои братья и сёстры просто не говорят на общем языке. Какой им толк с тобой гуторить?

***

С тех самых пор Олег стал важной частью Лесной общины. Женщины ходили к нему за советом, хоть и не слова не понимали, мужчины — за настойкой, а старухи и старики — посмотреть на «Залесное» диво, которое взял в плен их Король. Иногда забегали дети — вот с ними врачу приходилось сложнее всего. Кто–то (возможно, Надежда) подсказал их родителям, будто Олег «грамотный» — и теперь ему приходилось совмещать бытность врача и учителя: проснулся, потянулся, вылечил свой грипп, чужую оспу — и вперёд, объяснять дошкольную программу.

Когда Козьма интересовался у детей, что нового они сегодня узнали, те улыбались во весь беззубый рот и без ложной застенчивости тараторили на общем:

— Гад, мерзавец, негодяй, обормот, шантрапа!

Олег своими учениками очень гордился, иногда посылая их к неугодным «городским» пересказывать свежие уроки. Жизнь в избе пошла совсем по–иному, хоть врач и задумывался иногда: а что, если бы он тогда не открыл дверь?..

Акт II\38. Неужели она вернулась

Ставка собиралась в небольшим зале без окон, завешенном длинными полотнищами с гербами Империи. Генерал Каюмов и его ближайшие помощники ожидали правительственного эмиссара с позывным Сова. Все думали о разном, только генерал — о том, зачем они собрались: война — серьёзное дело, играть в прозвища здесь так же глупо, как разменивать роту на мелкую победу (что и произошло накануне). Даукантас отмечал, что война дело, безусловно, серьёзное, но если генерал не прекратит причитать, солдаты заснут, и серьёзность эту поддерживать будет некому.

Безусловно, интендант мог бы занять его место. Солдаты любят старика. Но ведь они ничего не знают о его прошлом — а Каюмов знает и каждый день находит в себе силы прощать. Каждый день он закрывает глаза и видит ободранных женщин и детей на корабле, отправляющемся через перешеек Медыки прямиком в Столицу. Помнит, как накрывали банду работорговцев, которую прикрывал старый вор, по стечению обстоятельств скрывающийся в обители под надзирательством самого Отца.

Даукантас теперь — незаменимый помощник, потому что друг. Безусловно, остальные помощники тоже хороши: Никита Салин, первый снабженец, всегда накормит солдат, кузница Лизы Робинской обеспечит их оружием, а Генрик Розен выдаст необходимые секреты. Вероятно, если в императорской семье кто–то играет в шахматы, то Розен знает, какой рукой победитель ставить шах. Ни одного из них Каюмов не подпускает достаточно близко, а старика слушает.

На собрании, где Даукантасу не находилось места, обсуждали грядущую осаду древней крепости под названием Авор. Как утверждал генерал, начать осаду сейчас — преступление против здравого смысла (таких преступлений за последнее время Корона совершила немало). Закончив ругаться, собравшиеся решили ждать эту правительственную птицу Сову в полнейшей тишине, которая продлилась недолго, ведь сама собой возникла новая тема для обсуждения. Солдаты, сколько их не муштровали, начинали лениться и терять бдительность. Салин, пожалуй, кормит их слишком хорошо. Генералу и самому становилось уютно, и о войне как–то после вкусной еды думать не хотелось. Робинская времени не теряла — утомила их своими бесконечными советами по доспешной моде. Тут уж как воевать, когда ремень набекрень?..

Обменявшись шутками и утомившись ожиданием, советники ни в чём не определились и вскоре разошлись. Мысли Каюмова блуждали и ставка теряла всякий смысл. Всё сводилось к тому, что, безусловно…

Генералу нужно отдохнуть.

Признав простой факт, Даукантас, единственный думающий в целом лагере неспящих, совсем отчаялся. Сова всё не прилетала, а война затягивалась. Марш–бросок превратился в вальс–перевал. Ничего хорошего, ничего.

За стеной кабинета Каюмова разворачивалась пьяная драка. Ему казалось, что он может расслышать, как Генрик Розен угрожает написать письмо чьей–то матушке. Всё это напоминало ему университетские попойки, нередкие в военной академии, и, к тому же, меткие.

Впрочем, молодость прошла. Шрамы нарисовали свой уродливый узор на окрепших мышцах, опалил волосы огонь, растоптал ботинки шаг завоевателя. В хорошем сне генерал видел себя головой бесчисленной королевской армии. В отличном сне Каюмов видел свою пышную свадьбу на пепелище отвоёванных у варваров земель. В ежедневном сне он видел…

Маленькие ручки, дрожащие от холода, и осунувшееся лицо. Голод не пугает, говорила ему мать. Голод мотивирует, говорил ему отец. Сейчас они в могиле, а его дочь, маленькая рыжая девочка, только и делает, что каждую ночь плачет от голода... ведь погибла от него же.

От мыслей о дочери генерала спасали только мысли о войне. О том, что однажды наступит час, когда придётся лечь в землю, прикрывая сквозную рану флагом Империи — и навсегда уснуть. Тогда он увидит их: родителей, жену и дочь… сто тысяч убитых, обречённых при осаде оплота Серое брюхо, переправе через Любяну, резне под Рюджиной…

Пока Каюмов мучался сном, Даукантас страдал от его отсутствия. Старик прокручивал в голове видение, полученное в приступе — и как же подозрительно точно складывался узор его судьбы! Ведь к ним послали не кого угодно, а именно Анастасию Сову — бестию, каких поискать днём с огнём. Служитель просил своего друга и благодетеля написать в Столицу письмо в попытках объяснить такое назначение, но ответственные за почту стали безответственными: слишком уж они оказались пьяны; да и сам Даукантас, чего перед Отцом таиться, быстро пьянел.

Его друг, конечно, тоже письма писал. С недавних пор — сам. Садился за дубовый стол, сворачивал ветхие карты Южного предела и принимался за работу. Почерк его — резкий, высокий. Карандаш ложится то в одну сторону, то в другую, прижимая лист к самому столу. Письмо запаивается печатью с гербом Империи, но кто адресат?

Нет, писал он вовсе не ради Даукантаса и не для ставки; писал для маленькой рыжей девочки из деревни, которая предрекла ему удачу. Когда–нибудь он возьмёт её с собой, как талисман, и покажет завоёванные земли. Конечно, когда счистит с души нагар множественных кровавых расправ.

За стеной его боевой товарищ провозгласил, что видел мать Генрика Розена в гробу — пирующие перестают хохотать и расходятся. Генерал усмехается, потому что хотел бы сказать «советнику по тайнам» то же самое.

Акт II\39. Остаёмся зимовать

На юге зима наступала как–то неожиданно. В последние дни осени деревья стояли, одевшись в листья, и облака не стремились уйти с небес. Звёзды ещё проглядывались на рассветном голубом небе, но солнце, как белый диск, уже не давало тепла и светило безразлично, бесполезно и безропотно. Ветер не бегал между деревьями, не дул в трубы, как у них на Севере. Воспитанницам казалось, будто они застряли между двух миров — осенью и зимой, комедией и трагедией.

В этот погожий день полагалось отдыхать. Приготовления к грядущим зимним праздникам завершились, все закрутки сделаны, погреба пересчитаны, животы набиты. Заняться оказалось решительно нечем. При свечах девочки вышивали, обмениваясь последними новостями и ленивыми сплетнями.

Себастьянка случайно протыкала иглой пальцы в попытке вышить без пяльцев контур маленького кролика, которой нарисовала ей углём на канве старшая сестра Анна. Чаруша причитала над сложностью вышивки, о которой попросила её молодая панночка Елена. Татьяна подбирала нити к новой работе. Оливиа занималась совсем другим делом — украшала фартук знахарки–хозяйки мухоморами и листьями крапивы, чтобы затем напечатать рисунок с помощью марли и кипятка.

Анна слышала, что скоро новый год. Девочки безмолвно согласились, не отвлекаясь от работы. Спустя некоторое время Чаруша добавила, что Лесная девочка, приходящая в деревню за маслом, недавно поведала ей на неграмотном общем, будто Песковские «скоро свадебку устроят». Публика оживилась, но Оливиа попросила не мешать: ритуальный узор должен быть сплетён при полном внешнем и внутреннем спокойствии. Снова стало тихо и, как вздохнула Чаруша, «скучно».

Себастьянка подумала, что хотела бы отпраздновать свадьбу свою здесь, в этом тихом месте, благословлённом Отцом и Матерью, но постеснялась сказать о своих мечтах вслух. Даже ей, маленькой и вечно голодной, было ясно, что если война не закончится, то мечтам не суждено сбыться…

И не только её мечтам. Все здесь о чём–то мечтали. Особенно Маргарита, тоже раз за разом колющая себе пальцы.

Собравшиеся, не сговариваясь, попросили Отца укрепить нравственно и телесно воинов, защищающих границу, и на безрадостной ноте вернулись к своим делам. Маргарита начала мурлыкать мелодию, и Танюша замычала, подхватывая слова:

Дева бедствующих дней,

Снизойди до нас скорей,

Защити всех воинов бравых,

Защити всех, кто в тылу,

Пусть и на Лесной народ

Твоя милость снизойдёт.

Любую жертву попроси ––

Мы готовы принести.

Чаруша не высказалась, что стихи ей решительно не понравились, но Анна безмолвно с ней согласилась: ни рифмы, ни слога, ни выражения. Маргарита всё поняла и объявила, что отныне они всегда будут работать в тишине, и Оливиа порадовалась такому исходу. Девочки уткнулись в свои полотна — мухоморы и крапиву, зайцев и оленей…

Себастьянка поникла. Ей нездоровилось, поэтому события окружающего мира воспринимались что дивный и несбыточный сон о спокойствии, которого так не хватало. Вот если бы боги — уж неважно, Отец и Мать или Лесные духи, — услышали её молитвы! Она бы отдала что угодно, перетерпела любую боль — лишь бы увидеть генерала и в этот раз, набравшись смелости, назвать его папой...

Её тревожил уколотый до крови палец и лёгкое головокружение. Глаза подёрнулись слезами. «Ой!» — вскрикнула девочка: она почувствовала, как в животе набухает боль и, достигая пика, вырывается, словно острие меча; как расходится кожа и бурлят внутренности.

Слёзы размывают картинку перед глазами. Моргнув, Себастьянка проваливается в темноту. Когда девочка придёт в себя, то увидит перед собой проктора и Сову.

— Вы ничего им не рассказали?

— Не успел, — оправдывается Евгений.

— Я подозреваю, что успеть вы не планировали.

— У них для таких разговоров есть наставницы, — в голосе наставника зазвучало смущение. Себастьянка не может вспомнить, когда слышала его таким нерешительным.

Сова покачала головой. Проктор покинул комнату, не обернувшись и не смотря на лицо подопечной. Веснушки сияли на нём вместе с нездоровым румянцем — выскакивающим красными пятнами на щеках и на ключицах. Столичная гостья предупредила, что впереди долгий разговор. Себастьянка не слушала, о чём ей говорили — только надеялась, что это Матерь с Отцом услышали её молитвы.

Акт II\40. Олени

Иногда Козьма, не взирая на непогодицу, ночевал в Лесу. Снились ему тогда преимущественно серьёзные, взрослые сны, но бывало и так, что приходили воспоминания из детства: как с ним нянчилась старшая сестра Калина, а в другой раз — как они вместе заботятся о младшем брате Атанасе. В те времена их отец давал детям всю полноту как свободы, так и ответственности, позволяя принимать у себя гостей да просящих. Люди шли к трём малышам за советом, иногда — за приказом, уважая их будущую власть.

Чаще всего просьбы Народа вертелись вокруг бытовых проблем — то им требовалось рассудить, кто увёл чьего оленя, то разделить добытый кровавым ремеслом скарб между разбойничающими, то указать, из какого источника нужно носить воду. И в первом, и во втором, и в третьем случае Козьма прислушивался к матери, к отцу, к Лесу и отвечал, как ему нашептали. Иной раз Народ, вдохновлённый речами своего Короля, требовал от его наследника невозможного: разогнать тучи, умножить мясо, «заговорить» стрелы. Как ни старался Пейрин отвадить от Козьмы мистические притязания, подопечные не давали ему этого сделать, повторяя: «Если наследник не позовёт духов на помощь — ничего не получится».

Козьма хорошо запомнил своего первого просителя: низенький седой мужчина по прозвищу Ложка. Дело такое: старик решил построить дом, но так увлёкся работой, что потонул в деревянных баклушах. Он просил призвать духов на помощь в уборке. Ну мелочь же! Козьма, конечно, помялся и согласился: правда, духов не стал просить, а сразу молодёжь, чтобы та помогла Ложке с его ложками.

К Калине приходили редко — побаивались: дети говорили, что она злая, а взрослые подначивали, будто «добра из девки не выйдет». Калина держала осанку, говорила громко, а приказывала чётко, смотрела с высоты своего роста как бы сверху вниз. И брата своего, чем больше к нему обращались, тем больше дразнила: Ложке, например, велела весь мусор в дом после уборки обратно снести. Чтобы наверняка Козьма духов призвал, а не жульничал!

В наказание за такое баловство отец запер обоих в юрте, как только все приказы исполнились, и велел кругу матерей не пускать шалунов наружу до следующей лунной ночи. Калина тогда встала на колени и стала молить духов, чтобы те растопили сердце Короля, и он сжалился, а Козьма просто лёг спать. Выспался плохо: мешал бесконечный бубнёж. По этому поводу они до сих пор не помирились.

Вспоминать о дурном даже во сне лешему не хотелось, а вот о хорошем — это пожалуйста. Вернёмся же на десять лет назад...

Несметное количество братьев и сестёр похоронило семейство, прежде чем родился младший — Атанас; и тогда заплакал Пейрин, их отец, несмотря на своё прозвище — Сильный. Когда–то Пейрин славился ростом и силой, равных которым не было ни в одном из близлежащих кланов. Голову его венчала копна спутавшихся волос и простых украшений: бусин из дерева и костей, заколки чужестранные… если у отца выдавалась возможность подремать на солнышке, птицы садились прямо ему на голову и давай тащить кто что горазд. Тяжелее копны была только накидка, обволакивающая его с ног до головы, с массивными оленьими рогами. Сколько ни пытался Козьма напялить на себя пейринову «корону» — сразу падал под её тяжестью, и старики смеялись над ним, умиляясь бесплодным попыткам походить на именитого родителя. Смеялись, потому что знали — юноше суждено его превзойти.

В иных племенах ходили легенды, будто пришёл к Народу пастух, водящий оленьи стада в одиночку; вот этим пастухом для них и являлся Пейрин. Как шуръ племён, Лесной король часто покидал их в попытке найти ответы недоступные человеческому уму: о чём поёт ветер, шепчет Лес, шумит вода…

Научившись ходить, Козьма преследовал отца хвостиком по всему Лесу — и каждый раз матери находили его в новом месте. Как только наследнику исполнилось то ли пять, то ли шесть, то ли семь — а наверняка знает один Лес, — Пейрин стал брать старшенького с собой на долгие вылазки и показывать, как правильно служить предкам и Лесу.

Лес был пышнее, а трава казалась зеленее в свете апрельского солнца. В детстве всё кажется фактурнее, потому что взгляд не искушён тысячей и одним видом, мозг не скучает от рутинной и бессмысленной работы. Пейрин учит сына собирать грибы, ягоды, травы, а ещё слушать и слышать духов. Козьма преуспевает — едва лёгкий летний ветерок нашепчет ему, где заплутали путники, молодой леший мчится на помощь. Толковый он больно, жаловалась мать Янина, как бы беды не вышло. Пейрин обнимал жену за плечи, целовал ей ключицы и убеждал, что растёт гордость их рода: Козьма понимал высшие силы с полуслова, связывал между собой знаки, оставленные водой, читал по птицам небо и по камешкам — землю. Радовалась семья, присягали ему молодые сюзерены от других родов. Были и те, кто завидовал таланту наследника.

В первую «взрослую» весну единственной обязанностью Косиаса оказалась игра в молчанку: ему не хватало терпения, чтобы слушать и видеть, прежде чем действовать. Калина всегда ждала отца и брата в длинном доме, недовольно надувая щёки: почему этот балбес, а не она?..

Ведь Калина росла, а вместе с ней — сила, сокрытая в её крови. Она без жертв читала историю рода, понимала и записывала за всем, что говорили ей предки, прятавшиеся тысячелетиями. Со временем девушке запретили покидать дом: если её нога ступала на холодную землю — значит, беда спешит; и каждый в кругу это знал, и каждый стелился перед ней, лишь бы провидица не оступилась. Стоило ей разозлиться, как мамка и авгуры бросались, вымаливая у высших сил прощения — и боясь их вспыльчивости и решительности.

Вместе с Козьмой Калина расшифровала последнюю часть Песни Леса. И тогда всем стало понятно: толковым детям — толковую жизнь.

***

Пейрин Сильный отличался необычным взглядом на мир. Прозвище своё он получил, решая споры силой: не было никого, кто кидал коз дальше, чем Пейрин; не было никого, кто бегал быстрее, чем Пейрин. Однако также не было никого, кто разговаривал на общем языке и читал, как Пейрин, поэтому племя следовало за ним, куда бы он ни пошёл.

Свои навыки Король передавал детям — как мог. Один из таких прекрасных дней учения Косиас запомнил на всю жизнь.

Козьма не знал, когда отец разглядел в нём дар, но хорошо запомнил, как они вместе уходили в дальнюю дорогу, разыскивая предзнаменования и помогая попавшим в беду сородичам, питались, чем Лес пошлёт, и ночевали под открытым небом.

Они продирались сквозь Лес: мужчина в оленьей шкуре с ветвистыми рогами и мальчик верхом на олене, держащийся за молодые рожки. Когда твой зверь–хранитель умрёт, наставлял отец, сними с него шкуру и сделай из неё плащ — так он всегда узнает тебя, на этом свете и на том.

Молодого оленя звали Бегун. Он побеждал в оленьих скачках до тех пор, пока хозяин–конкурент из деревенских не подстрелил ему ножку. С тех пор Бегун служил медлительным и кротким наставником Козьмы. Будущий Король первое время возмущался такому подарку, но затем привык ко всем его особенностям. Мудрость решений своего отца, правда, наследник постигнет нескоро.

Ребёнка садили на оленя, едва он начинал ходить, поэтому к десяти годам Косиас уверенно держался в седле — и даже не подскакивал, когда Бегун спотыкался о мощные корни растущих здесь дубов. Необычная часть Леса, спокойная часть Леса. И пахло здесь почему–то всегда как будто после дождя.

— Далеко ещё идти, отец? — спросил Козьма, поглаживая по шее своего ездового товарища: тот вертел головой, возмущался, потому что чувствовал скрытую за смирением перед Королём детскую обиду. Да, соглашался Бегун, он больше не самый быстрый. Но когда–то он был таким. И заслужил немного уважения от сорванца!

–– Скоро придём, –– на общем языке ответил Пейрин. Он уже всё придумал в обход решения матерей: его дети будут получать знания в Столице, как когда–то его собственный учитель, и защитят племя от надвигающейся бури «прогресса» белолицых, и заткнут за пояс тех, что смеет командовать в их Лесу.

Наследник закивал. На самом деле общий язык казался ему грубым, несуразным, и ни от кого, кроме отца, он ничего подобного не слышал. Почему Пейрин не хочет говорить с ним на их языке? Козьма не понимал, Калина не понимала, племя почёсывало затылки.

— Скажи мне, Косиас, — начал Пейрин свою ежедневную пытку знаниями. — Как называется твоё животное?

— «Мойо шифотное»? — повторил сын. Спустя несколько попыток он всё–таки изобразил букву «ж», чему несказанно обрадовался. — Бегун!

— А к какому виду принадлежит Бегун? Мы вот с тобой, например, люди… а он?

— Не знаю, — отмахнулся Косиас. — Тоже человек!

— Нет, — покачал головой Король. — Олень!

— «Олен»? — мальчик засомневался, правильно ли повторил данное слово. Общий язык давался ему с трудом. Небо говорило с Козьмой ясно, как и сейчас, признавая если не короля, то принца, язык же отказывался поворачиваться в ритме варварского всеобщего. — Отец, пошли домой, дождь будет через три минуты!

— Облака с тобой говорят? Или Лес? Эх! Не спеши занять моё место, сын! Ещё успеешь…

Смех Пейрина быстро угасал, сменяясь хрипом усталости. Он сплёвывал зелёные комочки из горла на землю, и они тут же впитывались, словно ничего и не было. Козьма наблюдал за отцом с раздражением, которое не мог скрыть: сам же говорил, что люди не плюют дома! А что же Лес, если не их дом?!

— Скажи мне, маленький предсказатель, кто такой Бегун, и мы пойдём домой.

На небе — ни облачка, и где Козьма увидел дождь? Такая мысль оставалось для Лесного короля неведомой и даже смешной. Видимо, сын в очередной раз хотел его поразить, лишь бы не учиться…

— «Олеш»! — выпалил Козьма, продолжая стоять на своём. — Я уже сказал, Отец, пойдём домой!

— Олень, — настаивал Пейрин. В его душе раздражение переросло в недовольство.

— «Олешь», «олешо», «олеша», — Косиас перебирал слова, ни одно из которых не подходило; маленький Король ворочал языком в произвольном направлении, выдавая звуки похожие на те, что в общем языке, и пытался угадать верный ответ. — «Оле», «олен», «олежа»!

— Олень! — выпалил Пейрин и занёс руку для удара. Козьма крепко зажмурился, но так ничего и не почувствовал: вместо того, чтобы выместить гнев на ребёнке, Король повалил дерево. Оно глухо упало на землю, захлопнув лежащий перед Бегуном капкан. Козьма, наконец, спокойно выдохнул, посмотрев на отца с благодарностью и восхищением.

–– Я предупреждал, чтобы они не заходили в наши земли! –– прорычал Лесной король, не замечая, как возвращается к своему языку. –– Плоскомордые, белолицые, тупые твари городские!

Дождь–отец, как и предрекал Козьма, пришёл плакать по своим детям. Пейрин погладил сына по голове и отпустил тихое «молодец», после чего приказал вести Бегуна домой. Сам Лесной король остался, чтобы поискать другие ловушки, расставленные в преступной близости от границы между этими городскими и Народом.

Дождь застучал и в нашу длинную ночь. Когда Козьма вернулся в свою избу, на улице начинался настоящий шторм; а под наваленными на кровати ватными одеялами и шкурами сопел, дрожа, Олег. Всё–таки прав оказался отец — зверь–хранитель навсегда остаётся рядом с хозяином. Видит его, слушает и помогает, хочет того или нет.

Акт II\41. Любопытная история

На улице стремительно холодало и сидеть в большой зале стало решительно невозможно. Проктор отважился ждать пана Песковского в его гостиной, заодно оценив качество местного чая; правда, вскоре к нему присоединилась Сова и вечер оказался испорчен.

— Когда я слышал о пубертатном периоде, то и не подозревал, как тяжело придётся, — скривился Евгений, выуживая из чашки лимон. Он рефлекторно искал отдельную пиалу для него, но всё не находил — а лимон продолжал горчить чай.

— Мой дорогой, вы даже не представляете, как удивлена я сама! То, что сейчас прозвучит, должно остаться сугубо между нами… — Анастасия обворожительно улыбнулась. — Прошу, отодвиньте кружку. Что вы в неё так вцепились? Расслабьтесь, пан, иначе непременно обожжётесь.

— Как я мог забыть, что во всём виноват чай!.. Видимо, он создаёт неверное настроение! — гаркнули ей в ответ. — Вам сказать нечего или вы интригу держите? Сейчас не время для интриг! Тем более — дешёвых!

Сова чуть наклонила голову и сбавила тон:

— Я просто не уверена, что вы, лейтенант, адекватно воспримите моё послание; ведь вы так молодо выглядите, словно и сами не вышли из пубертатного возраста!

— Точно издеваетесь!.. Я недавно встретил своё двадцатилетие, — Евгений постарался занять удобную позу. Смущённая улыбка заиграла на его губах. Кажется, будто ностальгия растопила его сердце: вдруг вспомнились запах бабушкиных пирожков (прямо из печки!), ежегодные материнские письма, надушенные самыми дешёвыми духами, праздничная зарплата… — Как быстро летит время. Я так занят, что совсем забыл о собственном дне рождения!

— Как хорошо, что я вам напомнила. Вижу, даже достигнув таких седин вы совсем не готовы к тому, что я хочу до вас донести. А мне пора и честь знать. Задержалась я с вами, добрый человек.

Кулагин, в это время пребывавший в мечтах о скором повышении, не заметил, как его собеседница взяла плащ, прихватила зачем–то лимон — и ретировалась. Будто проснувшись ото сна, юноша повертел головой в поисках ответа на свой вопрос: кто виноват в пубертате и что с этим делать? Вместо ответа он наткнулся на испещренные неровным почерком листы бумаги, оставленные Совой.

Делать нечего — пришлось читать.

«Он схватил её своими сильными руками».

Тут Евгений одобрительно кивнул, потому что подозревал, что полгода зарядки не прошли зря.

«—О, нет, отпусти, — взмолилась Сова.

—Я люблю тебя, — ответил проктор. — Не уезжай.

— Долг зовёт, — девушка опустила глаза. — Вы можете поехать со мной, если хотите.

— Пожалуй, это будет уместно, — согласился наставник. — Сначала мне нужно взять с собой Себастьянку и Маргариту. Они умеют стирать и готовить.

— Они будут отвлекать нас от нашего дела!».

Здесь герой чьего–то глупого романа тяжело вздохнул, потому что денно и нощно любил другую, а причина, по которой Сова смеялась над этими строчками, оставалась для него непонятной и в какой–то мере оскорбительной.

Дальнейшее чтение вызвало у проктора лишь приступ столичного стыда. Сначала он смял бумагу, намереваясь как минимум найти маленькую авторшу и сделать ей выговор, сопроводив затрещиной… Если так подумать, то какой выход у него был?! Но слова Совы воззвали к совести, и Евгений просто вздохнул: «Девочки такие девочки. Вот бы они так же усердно читали Материнскую Песнь, как судачат между собой».

***

В то же время Себастьянка зачитывала собравшимся зевакам новую часть своего хита «Проктор и Сова: история любви». И панночка Елена Песковская, дослушивая кривую постельную сцену, пребывала в некоторой фрустрации относительно предпочтений городского гостя. О таких постельных забавах она и подумать не могла! Надо же: спать без подушки…

Сам проктор тоже был не в курсе, поэтому равновесие сил во вселенной быстро восстановилось.

Акт II\42. Игры, в которые играют дети

Потеряшка закатилась под кровать. Себастьянка пошарила рукой, Чаруша — ногой, а Танюша залезла по пояс. Оливиа принесла швабру — только так девочки смогли достать маленький стеклянный шарик, который Анна украла из шкатулки Златы, когда приходила её навещать.

Местные дети с недоумением смотрели на воспитанниц, но цветное стекло собирали: Каролёк выменял у Шишки такой же маленький шарик, но розовый, и погнал его палочкой по Лесу. Когда же шарик закатился в норку недовольного ужа, мальчик в голос стал звать Лесного короля. Король то ли из занятости, то ли из вредности не ответил, и Каролёк решил, что он прячется: видимо, обиделся с тех пор, как его взяли за рога!

Когда сын старосты совсем отчаялся, Лесные дети достали шарик, умилостивив ужа пищей, найденной в дороге. Они, смеясь и переговариваясь на своём тарабарском, перебрасывали шарик друг другу, пока не попали в птичье гнездо. Тогда они перемазали руки липкой глиной и полезли вверх по деревьям. Карольку стало скучно наблюдать за ними, поэтому он оставил игрушку незнакомцам, а сам побежал обратно к своим, чтобы рассказать, будто бы Лесные отпрыски землёй деревья мажут и так веселятся.

Надо сказать, дети здесь вообще любили лазать — особенно туда, где их не ждут. Деревенские часто подглядывали за «серолицыми», смеялись над ними, гонялись с рогатками. Воспитанницы наблюдали за неприглядной войной и качали головами. Ох уж эти простые, понятные всем игры! Нет бы повышивать, например…

Впрочем, и вышивка не всем нравилась: Себастьянка от одной мысли хныкала.

Мальчишки иногда гонялись друг за другом, передавая зёрнышко. Кто его уронит — тот проиграет. Оливиа заметила, что в таких играх легко смухлевать, и энтузиазм деревенских поугас. Каролёк фыркнул, решив вернуться к своему прежнему развлечению, которое ещё никто не раскритиковал.

Себастьянка присела на порог и, зевнув, уставилась в Лес. Она подумала про то, что Козьме, наверное, одиноко бродить целыми днями вот так... Задумавшись, девочка встала, отряхнула юбку и пошла к околице, надеясь, что предчувствие приведёт её к новому приключению.

Навстречу ей примчался со старым стеклянным шариком Каролёк — а за ним бежали лохматые Лесные дети. Вслед им кричал что–то на их языке Козьма. В одной руке у него была маленькая Шишка, в другой — карапуз Листок, а за спиной — Олег. За оравой гнался пан Итак с целью выяснить, осталась ли у врача настойка. За Итаком едва поспевала сердитая Мышка с кулаками наготове: опять, опять он за своё!..

Всеобщая чехарда привлекла внимание пана Песковского, который кинулся следом за Итаком, но быстро запыхался, покраснел и превратился в глыбу необъятного размера. Присев на ближайшую бочку, он потребовал у окружающих воды, а от проходящего мимо Стрижа — выяснить, что происходит, почему за сыном гонятся — и не–мед–лен–но!

А дело было в том, что Каролёк решил поиграть с Лесными в потеряшек и закинул шарик через окно в избу Лесного короля, подозревая, что никто его там не будет искать; шарик попал в кружку, из которой пил Олег. Шишка и Листочек, едва заслышав брань на общем, разбежались, и только пановий сын остался стоять как вкопанный.

Когда дети насмеялись, а взрослые устали, Каролёк достал маленький шарик, переживший столько приключений, и с торжественным «на!» отдал его Себастьянке. Девочка с благодарностью приняла такой подарок: добрая заварушка всяко лучше, чем вышивание!

Акт II\43. Шрамы

Всякий раз, когда Оливию просили «потерпеть», она старалась не говорить о том, что и так терпит — её руки в крови. Или ноги. Или туловище. Она старалась не думать, что сейчас умрёт от ощущения, зародившегося у неё в груди многие годы назад, когда родители оставили её у высоких ворот Академии: это тяжёлое чувство, тёмное чувство, обрушающее сердце вниз, в пятки, заставляющее подгибаться колени и дрожать руки. Она не могла справиться с дыханием, перехваченным чьими–то у горла невидимыми пальцами, не могла пошевелиться от страха, когда засыпала, пока не видела свою кровь.

Девушка просыпалась в холодном поту после очередного кошмара, «обрабатывала» раны и надевала нижнее и верхнее платье. И накладные рукава из плотного хлопка. Благо, платье её достаточно длинное, чтобы не приходилось надевать ещё одни подштанники.

Оливиа пыталась справиться с собой, когда признавалась Евгению, Марьяне и кому угодно, что не так уж и хочет жить. Они улыбались, смеялись, трепали её по шляпе со звонкой выцветшей подвеской и уходили, обещая, что девушка всё перерастёт — оставляя её наедине с собой и своей пустотой.

— Скажи, — спрашивала Оливиа у знахарки, — каково себя чувствовать на своём месте?

— Скажи, — спрашивала она у проктора, — каково нести ответственность?

— Скажи, — спрашивала она у Лесного короля, — каково любить кого–то, кроме себя?

На каждое «скажи» находились отстранённые ответы.

— Скажу, — обещала Марьяна, — поймёшь, когда займёшь моё место.

— Скажу, — обещал Евгений, — поймёшь, когда повзрослеешь.

— Скажу, – обещал Козьма, — поймёшь, когда полюбишь.

А что, думала Оливиа, если я никогда не смогу никого полюбить. А что, думала Оливиа, если я никогда не вырасту. А что, думала Оливиа, если я навсегда останусь здесь, в этом Отцом благословлённом городке... И от этой мысли девушка улыбалась всем троим, а вечером помешивала крепкий яд — отходной путь, — и на душе становилось чуточку спокойнее.

Продолжалось губительное чувство до тех пор, пока в жизни её не появился таинственный незнакомец из Леса; Оливиа и раньше замечала, что за ней следят — прокладывают ей путь в высокой траве, спасают от диких зверей и оставляют знаки, выводящие домой. Но однажды они встретились — девушка, укутанная в шаль, одолженную наставницей, и он, высокий мужчина с разрисованным до нечеловечности лицом и одетый в затхлые шкуры.

Оливиа поначалу не придала никакого значения их встрече — она прекрасно знала, что Лесные обитатели наблюдают за всеми: и деревенскими, и городскими; но этот взгляд, живой и трепетный, запал ей в душу. Она протянула руку к своему хранителю — а он убежал в самую чащу. Пришлось девушке одной возвращаться во враждебный ей мир холодных условностей.

В деревне прибавлялось несчастных людей: дезертиры из армии, запомнившие путь к забытой Матерью деревне, клянчили на пропитание; бегущие от скорби, гнева и нужды рабочие и крестьяне, случайно нашедшие нужный путь, давили на жалость, думая, что здесь их уж точно никто не найдёт. Староста негодовал, Стриж паясничал, Итак ворчал — радовалась таким гостям только Злата. Стриж всё цыкал: надорвётся голубка — и поминай как звали…

Весь сброд к Злате потянулся, а ей хоть бы хны. Оливиа всё думала над участью этих людей, как над неразрешимой загадкой, но вышеописанное происшествие заменило ей любое другое переживание. Теперь она размышляла так: будь незнакомец дезертиром и проходимцем, — стал бы он для неё таким же особенным, как странный человек из Леса?

В жизни Оливии кое–что изменилось: она стала чаще отлучаться в чащу, задерживаться там допоздна, высматривая в темноте огоньки. Однажды ей померещилось, что таинственный герой её оказался совсем рядом… то лишь показалось.

Быть может, она была бы не против почувствовать его человеческое тепло. На всякий случай девушка прятала шрамы ещё тщательнее, обвязывая их ажурными манжетами. Нельзя допустить, чтобы он увидел её такой, нельзя, чтобы он подумал, будто она испорчена... Влюбилась, что ли? Нет, думала Оливиа, влюбляться — участь Маргариты; а она станет безразлично наблюдать, как исследователь, и подмечать про себя всякое человеческое в непохожем на неё существе.

В тот вечер, когда он вновь позволил себя увидеть, Лесной житель выпрямился во весь гигантский рост, и девушка разглядела его сильные руки, покрытые кровавыми мозолями, узоры, нанесённые синей краской, обводящие рельеф тугих мышц, короткие тёмные волосы, выбивающиеся из–под жёсткой ткани плаща…

Задача «не влюбиться» оказалась с треском провалена.

Оливиа вошла в Лес и следующим утром — ей казалось, будто он непременно придёт, но, впервые за долгое время, почувствовала себя одинокой. Она наконец поняла, что значили слова наставников. Её внутренняя боль снова осталась предоставлена самой себе на долгие, долгие дни и ночи... а во сне к ней заглядывал юноша с оленьим взглядом.

История с починкой автобуса затягивалась: где же им взять детали? Проктор не скоро увезёт их домой. Впрочем, где теперь их дом?.. Девочки расстраивались, Оливиа же вздыхала с надеждой. Значит, если на то будет воля Матери и Отца, влюблённые ещё встретятся в Лесу. Она расскажет ему про свои шрамы и не снесёт больше ни одной раны: не ради себя, так ради него.

Акт II\44. Добрые вести

До новолетия оставались считанные дни, но в воздухе стояли исключительно осенние ароматы: мокрого дерева, прелого листа, пожухлой травы. Таков юг, оправдывал духов природы Песковский, таковы Лес и его видимая Воля.

Утром Лизочек принесла неожиданную весть — очередной загадочный незнакомец, чудом обнаруживший деревню, передал ей большой бумажный конверт с письмом. Оно было написано знакомым почерком: «Мирный договор тчк Победили тчк Да здравствует Корона тчк». На радостях Лизочек затрясла пухлыми руками, Песковский бросил бумазейку в воздух и тут же принялся целовать жену. Конечно, никто из них и не подозревал, как изменится привычная жизнь с победой, отметила их дочь; тем не менее, она знала, что сейчас люди радовались любым новостям.

Хуже уже не будет, буркнула в ответ Елене Лизочек.

Конечно, не будет, согласился Песковский — да и генералу легче! И победу вон одержал, хоть и сбежал с фронта! Человек же хороший!.. Чего бы и не порадоваться — за хорошего человека–то!

О такой новости нужно сообщить всем, думал пан — немедленно! Он позвал старейших жителей деревни, послал дочь за проктором, а сына за Козьмой и его Народом. Посланцам строго–настрого велели вести себя с чужаками как с гостями, то есть повежливее, чем обычно: обойтись без эпитетов «Лесные дикари» и «столичные фифы».

Евгений, узнав цель собрания, возрадовался больше остальных, напялил свой старый белый мундир с вышитыми хризантемами и чуть не устроил парад; местные, памятую про неудачу с храмом, только у виска покрутили да разошлись.

Деревенских слово «срочно» не волновало, а вот «накрытый стол» так возбудил в них кровь, что женщины и мужчины, даже не накинув верхнюю одежду, выбежали под проливной дождь навстречу урчанию желудков. Стриж как бы невзначай поплёлся за ними.

Когда пришёл Козьма, дом старосты стал, что называется, полная чаша. Свечи, зажжённые по всей кухне, аромат свежего елового варенья и пряного пирога с корицей грели душу, особенно учитывая чёрные тучи, сгущавшиеся над поселением. Чёрные, непробиваемые тучи…

Козьма сел за стол, помолился духам Леса и поблагодарил их за еду. Люди, стар и млад, обнялись. Проктор даже предложил немедленно рассказать благие новости всем, но осознав, что пирога на остальных не хватит, а на улице льёт, как из ведра, отказался от этой затеи.

Каролёк, уже совсем юноша, сел во главе стола и произнёс свой первый в жизни тост. Отец с гордым видом поправил ему шарф, завязанный на манер «галстуха», а Лизочек запричитала; Козьма похвалил сорванца за скорость — и зашумели салфетки, зазвенели и застучали чашки.

Как пришла Сова никто и не слышал, но, так как радости не было предела, — её немедленно включили в список почётных гостей.

Кто принёс торт и куда пропал его самый больший кусок — хозяева не заметили (то был секрет Каролька и Себастьянки). Отвлекаться на такие мелочи у собравшихся не было желания: нужно праздновать важную победу, несмотря на то, что на улице громыхал костям Дождь–отец, раскатным громом резвились его дети–грозы.

Деревенские молились, чтобы их не затопило, и грелись у камина, а на верхнем этаже воспитанницы гадали на сухих цветах. Никто не знал, что значит «тчк», однако от этих трёх букв становилось как будто бы теплее на душе.

Когда в очередной раз грянул гром, Олег отложил в сторону книгу, так как вспомнил о необходимости полить заморский кактус, привезённый в подарок любезным путником три года назад. Надежда, перебирающая книги по размеру и цвету, спросила, что такое кактус — от неё тут же отмахнулись. Сделав про себя вывод, что ему пора прекратить с собой разговаривать, Олег вылил в горшок остатки грибного чая.

Лесной народ шептался, что ливень накануне празднования Великой Зимы не к добру, авгуры слали вести соседним племенам, а семья Короля, как и его Круг, прятались в яме и просили Лес, чтобы их Козьма вернулся домой поскорее.

Акт II\45. Любовь, любовь

С утра под окнами пана Песковского замяукала кошка; тот поручил Карольку разобраться. Сначала пановий сын пытался ловить пушистую проказницу сам, но к нему быстро присоединились и другие мальчишки с девчонками из деревенских. Столичные гостьи фыркали, наблюдая за чужим весельем — однако, стоило старшим сёстрам отвернуться, как младшие включились в игру.

Кошка, поняв, что от неё не отстанут, забилась под крыльцо дома старосты и терпеливо ждала, пока двулапые уйдут. Карольку же быстро надоело ждать, поэтому он исчез раньше всех. За ним последовали его преданные друзья, а затем и недруги.

Юлианна попыталась достать кошку руками. Она только запачкала юбку и, расстроившись, вышла из игры; за ней выбыли Лина и Даша. Остались только заводила–Себастьянка, скучающая Чаруша и малышка Таня. Последняя неторопливо прохаживалась из стороны в сторону по скрипучему крыльцу и канючила:

— Почему–у ки–иса не выхо–о–оди–ит…

— Сейчас вытащим! — пообещала Себастьянка. — Я тебе её прямо на шею посажу, хочешь? Ага, хочешь! Только найди взамен потом мою потеряшку!

Таня согласно закивала. Чаруша прошлась к кромке Леса, схватила палку подлиннее и быстренько, не оборачиваясь, побежала обратно к подругам. Ей начинало казаться, что всё бесполезно: кошка пятилась и пятилась, а палка длиннее не становилась.

***

Самое главное, в доме старосты всё было отлично слышно — и пану Песковскому казалось, будто он сходит с ума:

— Боги, когда выползет эта проклятая тварь! — жаловался он жене, хватаясь за голову. — Моя дочь наконец–то вступает во взрослую жизнь, а демоница нервы мои тратит! Все, Лизочек, все нервы!

— Я слышу то же, что и ты, мой дорогой. Но подумай, солнце моё: может, проблема вовсе не в кошке? И не в детской игре? — женщина выглянула в окно и помахала девочкам, которые всем видом старались показать, как серьёзно относятся к поставленной задаче: Себастьянка скрестила руки на груди, Чаруша подняла над головой палку, Таня сделала сердитое, то есть серьёзное лицо.

— В кошке... Не в кошке... В чём же тогда проблема?! — пробасил Песковский. Пан вскочил со стула, засучил рукава и свирепо огляделся, словно тот, кто виноват, действительно существовал и находился с ним на одной кухне. Стол, тарелки и праздничные угощения подскочили вместе с его пузом.

Лизочек развела руками:

— Ты мне скажи: кто в твоих бедах виноват?

Песковский пожал плечами:

— Лесной народ! Вечно околачивается, где не надо…

— А конкретнее?

Пан почесал второй подбородок, но правда всё не шла:

— Олег? Когда он уже заживёт по–человечески! Вечно…

Лизочек громко откашлялась, прерывая мужа.

— Кошка! — прошипел староста. — Конечно же кошка!..

— То есть тебе кажется, будто дикари построили твой дом, а потом Олег запустил кошку, чтобы она срывала празднование Великой Зимы? — женщине ничего не оставалось, кроме как вздохнуть. Она понимала, насколько абсурдны её слова и что муж примет их за чистую монету. Так и получилось:

— Именно так! То, что я хотел сказать. Спасибо, Лизочек! Как всегда вовремя! Ты у меня самая, знаешь ли, умная.

Чета Песковских рассмеялась. Пан оторвал руками большой кусок пирога, а пани налила джема в миску с хрустальными розочками. Она никогда бы не подумала, что судьба её прекрасной дочери — выйти за некоренного, но думать о том отказывалась: иначе бы непременно обвинила бы тот же Народ, того же Олега и даже ту же кошку...

***

Козьма крепко зажмурился и про себя, как учили его в Столице, посчитал до двадцати. Не помогло.

— Свяжи покрепче, — попросил мужичок по прозвищу Скряга.

— Только чтобы поменьше крови, — взмолился хозяин кухни.

— Так мы никого не убьём, — возмутился Каролёк.

Лесной король, четверо взрослых мужчин, две девочки и сын старосты окружили одну птицу. По традициям, свадьба — единственный день в году (кроме, конечно, похорон), когда разрешено употреблять в пищу дичь. У Лесного народа таких дней не было вообще — мол, птицы грязные животные… нет, гадать как бы одно, а вот употреблять их в пищу!..

Из раздумий Короля вывел Олег:

— Вы все дураки. Это не свадьба, а помолвка. Разницу знаете? Или на пальцах вам, остолопам, объяснить?

Каролёк вздохнул:

— Не стать мне мужчиной…

— Это ещё почему? — поинтересовались Агафья и Лина. Они переглянулись, затем осмотрели Каролька с ног до головы и не нашли ни единой причины усомниться в его половой принадлежности. Золотые патлы и карие глаза маленького пана вызывали в них чувство, схожее с первой влюблённостью. За осень Каролёк вытянулся, возмужал, но пользоваться расчёской так и не научился.

— Себастьянка сказала, что кто мяса не ест — тот не мужик…

Взрослые нервно засуетились. Мяса они тоже не ели.

— Сила не в том, чтобы убить кого–то и съесть, а в том, чтобы с этим жить… — многозначительно сказал Козьма.

Олег тяжело вздохнул. Он слышал эту тираду тысячу раз — птица, пусть даже не живая, вообще–то, ничем такое времяпровождение не заслужила.

***

Утро Оливии не отличалось от предыдущих — она встала, умылась, оделась и пошла к знахарке. Марьяна с утра была не в настроении, в чём не было ничего удивительного, но вот истинная причина её расстройства ученицу удивила:

— Недоброе задумали наши охотники и охотницы. Кабы кого не убили.

— Не бойся, панна, они никого не убьют, — заверила Оливиа. — Силёнок не хватит.

— Слово даёшь? — улыбнулась во все три зуба женщина.

— Забери мой зуб, если подведу, — вздохнула девушка, помешивая варево. Панна подошла к котлу и попробовала кипящую воду своим маленьким, сморщенным пальцем. Кожа свернулась, образовывая причудливые узоры, порозовела, и белые её ошмётки посыпались в воду. Можно было подумать, что они варят суп, но нет — чай. Особый чай — специально для столичной гостьи.

— Я лично отнесу спадарыне свежую порцию, — вызвалась Оливиа.

— Она пьёт–пьёт да всё не травится, — покачала головой Марьяна. — Нужно нам, девочка, что–нибудь ещё придумать.

— Не беспокойтесь. Скоро уже, скоро.

Они наблюдали за тем, как шипит в чане яда одинокий чайный лист. От мысли о том, что Сова скоро улетит в свои дальние края, только навсегда, на сердце Оливии появлялась смутная радость. Знахарка была счастлива, что нашла достойную преемницу.

Чтобы скоротать время, Марьяна с Оливией затянули старую песню на Лесном наречии, которую разучивали дождливыми вечерами, перебирая собранные травы. Юная панна снова почувствовала себя на своём месте: особенно когда в глубине сердца родился смутный образ её загадочного Лесного хранителя.

***

Девочки полагали, что ничего не скроется от Совы, и даже не подозревали, насколько правы. Знал только Евгений.

Портные вились вокруг Кулагина, тут и там штопая его парадный мундир. Сегодня он выглядел не просто как младший лейтенант, но как мужчина, бравый воин, не видевший бритвы сто дней, а сна — и того больше. Анастасия сидела за туалетным столиком, наблюдая за примеркой в зеркале, и пила мутный чай из фарфоровой чашечки с эмалированными цветами.

— «Ведьмы бьются — люди трясутся», так говорят в ваших краях? — осклабилась Сова. — Ни дня без попытки меня отравить, лейтенант.

— При всём уважении к вашему таланту детектива и экстрасенсорным способностям, спадарыня, вы не предоставили никаких доказательств покушения на вашу жизнь, — усмехнулся проктор. — В наших краях говорят: на нет и суда нет.

— Вам нужны доказательства покушения? — улыбнулась Сова.

— Нет, доказательства того, что ведьмы существуют.

— Если я начну разбираться в этой истории — боюсь, кому–то финал её может не понравиться, товарищ лейтенант, — лицо спадарыни переменилось, а между бровей пролегла неглубокая серая складка. В покрасневших от противоядия глазах читалась усталость.

Портные, кажется, закончили. Мундир, украшенный серыми, красными, жёлтыми цветами обещал не развалиться в сей же вечер, а значит швеи сделали всё, что могли, и проктору было не в чем их обвинить.

Благодаря духам столичной гостьи в деревне стоял потрясающий аромат лучших домов Столицы, и Евгений, скучавший по дому, мечтал совершить какую–нибудь глупость — причём немедленно. И, к удивлению Совы, совершил:

— Я позвал вас по срочному делу, спадарыня, — лейтенант поклонился и подал даме руку. — Не хотите ли сопроводить меня на танцах?

***

Как только воспитанницы услышали про новый праздник — тут же начали к нему готовиться. Маргарита предпочла не отрываться от своих дел: то вязала, то прикладывалась к бутылке, подаренной Олегом в качестве компенсации за разбитое сердце.

— Похоже, ты единственная, кто не нашёл себе дружка, — паясничала Тереза. Она примеряла новый воротник к старому платью. Серый подол выглядел ещё более мрачным рядом с белоснежным треугольным воротником–стойкой. Старшие девочки помогали подружке собраться к торжеству, искали по закромам старые украшения — подарки от местных обормотов и воров.

— Тереза, чего–то тебе не хватает, — заметила Даниэла. — Может, какого–то колье…

— Видела я на днях одно колье, — вздохнула Моника. — Только оно у Златы лежало. Прямо на окошке. Не вру! Такое красивое, с совятами. Солидное. Вот такое тебе надо, Терезочка!

Сёстры вздохнули. Сначала вдохновенно, затем от мысли, что кому–то нужно пойти в этот злополучный дом и деревенским в ноги кланяться. Только Маргарита настолько тосковала, что могла беспрепятственно войти в мрачный дом Златы и выйти из него без тяжёлого шока — во что же девушка превратила своё жилище…

— Я добуду тебе колье, — пообещала Маргарита.

— Ой, как хорошо, что самая одинокая из нас не отбивается от коллектива! — наигранно да с придыханием обрадовалась Тереза.

— Чего только не сделаешь, чтобы вас не видеть, — огрызнулась старшая из сестёр. Когда она уходила, то чувствовала, как за спиной гаснут улыбки.

***

Злата радовалась гостям до тех пор, пока они не съели её розовое варенье. Радовалась и после, но совсем чуточку и как бы не от всего сердца.

С раннего утра к ней заходили те, кому не лень. Вот Борис, видный жених — потому что грамотный слесарь. С большими мозолистыми руками. Предлагал ей пойти на танцы — так она, дура, не поверила своему счастью и отказалась.

Затем был Денис — коротышка, быстрее всех взбирающийся на деревья. Деловито доложил, что пошёл бы с сестрой, но формат торжества предполагает невесту. И ему Злата отказала.

Божидар прискакал, конём хвастался — нет чтобы согласиться, но панна от запаха в обморок свалилась. Местные расценили это как безоговорочное «нет».

Тогда приходили братья Васил и Никола, поцелованные Лесом близнецы, и, пока убеждали её пойти с ними по очереди, чтобы на праздник «поглазеть», съели всё варенье. Тогда–то и грянула буря — Злата обещала, что всех гостей проклянёт, и заперлась на чердаке.

Орава женихов, ругаясь между собой, ускакала к соседкам, взяв себе полнокровных девиц взамен одной малахольной. Иногда — под честное слово, иногда — под обещание венчаться в этой или следующей жизни. «Никто всё равно не проверит!» — заверял Божидар.

Постояльцы Златы тоже засуетились — подыскивали лучшие лохмотья да разведывали в деревне невест, желая посмотреть на праздник и попрошайничать на нём. Им–то не рады: оборванным, злым, голодным… случайным прохожим…

После всех отказов кто–то вновь постучал. Злата постаралась не откликаться: она в тот момент пересчитывала оставшиеся банки и причитала, что зиму они так не переживут, нет, не переживут... А больше её, кажется, ничего не могло взволновать. Когда неизвестный громко, во всю силу лёгких, свистнул так, что у окружающих уши заложило, несчастная выглянула из окна и тут же улыбнулась одними своими бесцветными глазами:

— Стриж, мой милый, я тебя только ждала!

Стриж сидел на гнедом коне, украденном из повозки самого пана Песковского. Конь, конечно, сильное название для этой худой, измученной трудом клячи, которая поверить в свою свободу не могла: скакала тут и там, пытаясь сбросить всадника на потеху собравшимся.

Злата, завидев это, спряталась обратно, но одним глазком решила на всякий случай подглядеть. Вокруг собирались люди опасного вида: ножи блестящие — что зубы золотые.

— Посмотрите на неё: два часа умывается, два часа собирается! Прыгай, говорю, под алтарь пойдём, — завёл песню Стриж.

— Куда пойдём?! — вскрикнула Злата.

— Будешь женой королю–разбойнику! — подхватила толпа. — Да здравствует король–разбойник!

— Ах, правду всё говорят! — воскликнула новоявленная невеста, прежде чем упасть в обморок. Разбойники переглянулись, затылки почесали, подхватили её да понесли. Не под алтарь, конечно, а только на танцы — там уж чем Лес не шутит!

И по всей деревне распространялось это загадочное явление: любовь...

Акт II\46. Царское венчание

Панна Елена сидела за туалетным столиком и уже двадцать минут занималась укладкой вуалей, скрывающих лицо. Она не хотела спускаться к гостям, как того требовали традиции, и родители соврали о плохом самочувствии дочери. В качестве доказательства решили позвать врача. Такого, какого нашли.

— Я учился в Столице, но по специальности — подолог, — сообщил несколько смущённо Козьма.

— Не страшно! Зато ты — Лесной король, — отмахнулся пан Песковский, совершенно не понимая, в чём проблема.

В то же время Елена рассматривала своё отражение: кожу, натянутую на череп, вылезавшие из глазниц золотые яблочки, синие, коричневые, красные подтёки на исколотой плоти…

Козьма ушёл, как только почувствовал на себе жгучий взгляд полумёртвых глаз панны. На посту утешителя его сменил Олег. Он сел на её пышную кровать, украшенную цветами, и молчал, пока не спросят. На этом его полномочия сегодня, кажется, заканчивались.

— Тятенька мой сказал, что пора во власть вступать, — прошипела панна. — Но почему мы обязаны венчаться только с инородными? Среди своих мало завидных женихов, что ли?

Первый барьер — тишину — они преодолели. Оставался второй — естественное стеснение. От такой напасти Олег знал только одно средство: настойка. Даже предчувствуя, что ни родители брачующейся, ни её няньки, ни Козьма — и особенно Козьма, — такого не одобрят, Олег и Елена негласно пришли к соглашению, откупорив одну бутылку на двоих. Пили прямо из тонкого горлышка, украшенного стеклянными русалочьими хвостами. На солнце бы стекло переливалось, как брызги воды… наверное, красиво… если бы не настойка.

— Тебе нужно выйти за иногороднего для продолжения рода, правильно понимаю? Чем тебе твой воздыхатель не пара, пигалица? — пробубнил Олег, опуская голову на руки.

— Меня обещали дикарю. Я и дикарь? Вздор! Никогда!.. — кивнула Елена. — С тем же успехом, что за Атанаса, я могла бы выйти за козла!

— Козёл уже занят, — Олег икнул, — остался только баран.

Панна накинула на лицо траурную вуаль и попросила потуже затянуть корсет — дышать ей в этот благословенный день не хотелось.

Из окна она видела своего жениха — Атанаса, младшего брата самого Лесного короля. Жених отличался крупным ростом, крутым нравом и силой, равной которой не было по ту и по эту сторону Леса: он открывал бочки зубами, смеялся басом, от которого подпрыгивали стаканы на столе, ломал ножи об колено и при этом оставался обаятельным. Елена смотрела на него весь вечер — то с интересом, то с тоской, то с грустью, представляя семейную жизнь. Даром, что папенька договорился: дикарь переберётся к ним, а не наоборот.

Но ничего. Истинная любовь должна победить. Как в добрых сказках, которые рассказывает сам Лесной король. Как в историях, которые шептала ей на ухо мать: про вечные чувства, неопровержимое добро и несокрушимую справедливость... Осталось только узнать, что за там за любовь такая — вечная–то.

— Подливай мне весь вечер, — попросила Елена, — он будет долгим.

— Хочешь заработать алкоголизм, дура ты?

— Если так я не буду видеть лицо своего суженного, то да!

Олег вырвал бутылку из рук панны и несколькими жадными глотками опустошил. Девушка наблюдала за происходящим с несвойственным ей смирением: было радостно, что именно Олег, знающий все тяготы положения, составит ей компанию в проклятый день, и сердце понемногу успокаивалось...

***

Когда панна спустилась — празднование шло вовсю. Гости сидели за столами и улыбались друг другу, передавая настойку. Олег считал всех и тщательно запоминал, кто да сколько выпил — то есть кто да сколько ему остался должен.

Панна улыбалась широко, словно улыбка могла замаскировать сильную боль в груди. Она надеялась провести вечер с друзьями, но сидела во главе стола со своей семьёй — отцом, матерью и Карольком, единственным, кто испытывал к происходящему неподдельный интерес. Юноша вертел головой в разные стороны, рассматривая своих и чужих — деревенских, упивающихся до соплей, и заблудших Лесных людей, диких и разрисованных в соответствии с неизвестной ему традицией. Традицией, правда, объяснялось всё только для маленького Каролька — остальные знали, что Лесной народ просто не знает общего языка и общается так, как может.

Тятенька и маменька Елены сидели, потупив взгляды, и скромно принимали поздравления из рук грязных незнакомцев. Невеста уверенна, что слышала такую фразу: «Вот и начало конца!» Да, когда Козьма обещал помощь, никто и подумать не мог, что всё таким образом обернётся; однако таково решение старейшин с обеих сторон.

Зубы пана Песковского так скрипели, что подчас люди прерывали свои тосты, чтобы удостовериться как чувствует себя староста. «Вот и наступила зима», вздыхала Лизочек, уложив голову на плечо мужа. Ей самой не нравилось, что в их маленькую деревню забрели до ужаса невоспитанные люди.

Великая Зима, которую в Столице связывали с новолетием, действительно пришла в тот день. Для Елены она превратилась в похороны её юности.

***

За другим столом расположился Пейрин Сильный, разливающий настойку всем желающим из своего громоздкого деревянного кубка с высеченными на нём оленятами, кронами деревьев и еловыми шишками. Такова традиция, от которой воротили нос деревенские: мол, совсем не–ги–ги–е–нич–но! Хотя слово это вошло в их обиход благодаря проктору и доселе не волновало.

Слева от Пейрина расположилась его жена Янина — скучающая старуха, жующая засушенные корни можжевельника. Она смотрела на всех и вся ненавидящим взглядом, изредка выкрикивая слова на Лесном наречии, чем привлекала ненужное внимание. Тогда муж гладил ей руки, успокаивая.

С начала пира бывший Лесной король наливал то себе, то жене из бутылки, вручённой «любимым родственникам» лично Олегом.

— Он же тебя отравить хочет, — тихонько предупредил Козьма отца, показывая пальцем в сторону упомянутого субъекта.

— Кто, белолицый? — усмехнулся Пейрин. — Хорошо–то как! Глаза мои больше его не увидят, уши не услышат…

Рядом с родителями сидела, взгромоздившись на крупного лося, Калина. Несмотря на мороз, она болтала обнажёнными ногами, как ни в чём не бывало, да посмеивалась:

— Я бы на месте твоём, Козьма, боялась, что отец наш со света тёмного за вами обоими вернётся.

Если мимо проходили белолицые, то непременно засматривались на таинственную гостью. Признаться, не зря: на лбу у неё выбит знак рода, на ладонях и ступнях — Лесные законы. Всё тело в письменах, а взгляд острее, чем инструмент, их наносивший.

Старшая сестра уже давно сменила мать на посту Хранительницы племени и едва ли уступала в силе или влиянии Лесному королю. Когда она говорила — и семья обязалась молчать. Прочие же Лесные жители — ещё и задерживать дыхание.

— Белые люди, — встрепенулась Янина, – тупые белолицые, сухокожие твари с плоскими мордами, кровь мою погубить решили! На свадьбу позвали — травить старухино сердце! Сожрёте меня, сыновей моих сожрёте! Вытянулись морды у вас, как у лошадей, на которых вы ездите! Покайтесь, покайтесь! Сын мой несёт вам спасение!

Не столь важен был смысл слов Янины, как то, что они воспринимались деревенскими как проклятия, каковыми и являлись; пан Песковский, устав от жалоб, решил наведаться к новым родичам и узнать, что же стряслось. Обратился он, конечно, сразу к Козьме:

— У панны Янины всё в порядке?

Король знал, что пан Песковский не понимает цалышват, поэтому, широко улыбнувшись, весьма вольно перевёл слова матери:

— Она желает всем Великой Зимы, а нашим семьям хорошей свадьбы.

Когда староста уходил с ответным пожеланием приятного вечера, Лесная семья в голос смеялась.

***

— Елена, выпрямись, — командовал отец.

— Елена, возьми ложку в правую руку, — командовала мать.

— Стакан держи ровно, алкоголичка, — просил Олег.

Вечер её протекал монотонно, в однотипных пожеланиях доброго брака. Изредка панночка оглядывалась на Лесной народ, пожирающий первое, второе и третье голыми руками, лакающий суп из мисок, и представляла на что будет похожа её брачная жизнь; нет, прежде данную тему никто в семье не желал даже поднимать, словно соглашение с Лесным королём существовало даже когда его старательно пытаются забыть.

Панну передёргивало всякий раз, когда она слышала полуживотный рык чужестранных желудков. Как же ей смиряться с подобной дикостью?!

Лесные жители предпочитали общаться между собой, а деревенские с деревенскими. Только дети приходили к Олегу и просили стянуть со стола что–нибудь вкусное или необычное независимо от того, на чьей половине находились родители.

— Что они там едят в своём Лесу? — спросила громко Елена, выказывая пренебрежение. Чем больше высокомерия скапливалось в ней, тем более точёными и подчёркнуто правильными становились её собственные манеры.

— Вершки и корешки, — вскипел пан Песковский, — замолчи и улыбайся. Нам нужен союз с Лесным народом. Нам нужно что–то есть! Необходимость... Традиции… они не просто так, пойми... Традиции учат нас избегать очевидной опасности… и…

— Пока они вызывают только стресс, — закатила глаза Елена. — Ты знаешь, кто мне мил, папенька. Сил моих ждать уже нет… — возмутилась молодая невеста, стукнув слабыми кулачками по подлокотникам отделанного шелками трона. Тогда Лизочек, приобняв дочку за плечи, ненадолго отвела её в сторону. Песковский повозмущался подозрительному поведению жены, однако чарка коньяка разрешила его сомнения.

За столом вновь стало громко и весело всем, кроме панны и Олега. Но, подслушав такой разговор, даже ему стало интересно, чем закончится вечер.

***

Когда Лесные женщины и мужчины устали пить, они принялись танцевать. «Сегодня день поклонения богине огня Фрио, — сообщил один из Лесных посланцев, изо всех сил ворочая языком на общем, — отнеситесь к этому с пониманием». Елена еле сдержала нервный смех, а Каролёк подскочил на месте от любопытства. Маменьки рядом не оказалось, поэтому юноша выбежал из–за стола, чтобы присоединиться к веселью.

Песковский переспросил у новоявленного дипломата: «Отнестись... с пониманием? Да нас о таком не предупреждали!» Дикарь несколько долгих секунд молчал, почёсывая косматую щёку, и убежал в обратном направлении, так и не поняв слова пана: наверное, он просто тупой, раз ответил на приказ, отданный Лесным королём!

— И где жених мой… — картинно вздохнула Елена.

Олег громко хмыкнул. Уж он–то знал свадебные традиции дикарей. По совокупности причин ноги держать его уже отказывались. Врач пытался присесть на освободившееся место Каролька, но Песковский гаркнул, что оно занято его ладонью. Олег отмахнулся и побрёл в Лес, устав следить за тем, как ситуация накалялась.

— Традиции, дочка, важны и нужны, чтобы поддерживать традиции…

— Вы уже заговариваетесь, тятенька. Впрочем, в правильном направлении, — Елена рассмеялась, зная, что её отцу сложившаяся ситуация нравится ничуть не больше, чем ей самой. Весь вечер пронизал тонкий фарс, словно плохую пьесу, которая наверняка скоро закончится. Закончится же?

***

Костёр разгорелся, Лесные жители завели хоровод. Деревенские, кто давно жил на земле и помнил времена теснейшего соседства, присоединились к незнакомцам. Побросав ботинки, ремни и платки, они стали частью праздничной агонии. А кто–то это заметил, отставил чарку в сторону. И принялся подбирать оставленные сокровища…

В то же время Козьма почувствовал неладное. Лес нашептал ему, что Олег в опасности: задремал под одним из голых кустов. Пришлось волочь его обратно. За столом новоиспечённые сородичи, кто не шарахался от запаха чужеродного перегара, продолжали подливать. Олег вместо «спасибо» ругался: чувырлы, малохольные растяпы… Калина наблюдала за открывшейся сценой и широко улыбалась:

— О, честнейший из белолицых! Жаль, что ты уже пьян слишком: я бы согрела твои следы…

— А тебе–то что? — спросил, сдерживаясь, Козьма.

— Хотела выпить с достойным, кто тонко чувствует травы и чья душа обращена в Лес! Ветер поёт мне, что не судьба: и достойный подчас превращается в капризного неумёху…

Лесной народ оживлённо галдел, раззадоренный огнём. В крови его пели звёзды, в голове гудело дыхание самой земли. Люди обнимались, целовались, выли свои длинные песни пламени, а оно танцевало вместе с ними.

— Сегодня мы прощаемся с осенью, но в неприятном браке осень никогда не кончается, — покачала головой Калина. Старик–отец ударил её под бок и одобрительно подмигнул, указав на свою престарелую суженную. Они вместе посмеялись.

Олег неожиданно протрезвел и заявил, что хочет хворосту в муравейнике да с натрия тетраборатом. Пока остальные удивлялись кулинарным причудам столичного родича, Козьма проворчал, что «у нас в Столице то большой деликатес», а сам аж побледнел.

К столу подошёл Атанас и обещал в честь своей свадьбы принести им столько хворосту, сколько увезёт его олень. На этом конфликт разрешился. Правда, Калина тяжело вздохнула. На её лице отразилось пренебрежение ко всему происходящему: помимо связей с внешним миром Атанаса, был ещё один мост, который старейшины хотели навести…

— Это традиции, дитя моё, — Пейрин похлопал дочь по плечу. — Хранительница племени обязана выходить за сына Хранителя деревни. Таковы законы, писанные не нами, а значит людьми, что мудрее нас. Пусть белолицые думают, что им выгодно, пусть хотят нас контролировать — но ты сама знаешь: мы хитрее…

— Если белолицое чудовище умрёт, никто не заметит. Помни об этом, девочка, — хмыкнула Янина. — В конце концов, брату твоему не так повезло: он останется среди них совсем один… среди… дикарей! Мой бедный, бедный мальчик!..

Калина смачно плюнула в стакан. Лесные жители, находящиеся по обе руки от Яниновичей, замолкли. Пейрин тоже разочарованно плюнул в кубок:

— Говорили мне: мать чернолицая — к недобрым бракам детей…

— А мне говорили, что ты шаболда, отродье белолицое, дурак последний, осёл столичный! — стукнула по столу сухими кулачками Янина. Они обменялись со стариком вопросительными взглядами и взялись за руки. Козьма, пронаблюдав эту сцену, про себя улыбнулся и подошёл к Олегу, но тот послал его за соседний стол и приказал принести дичь. Ну, делать нечего. Придётся нести.

***

Время шло к полнолунию. Огонь практически погас. Восторженные возгласы породнили людей: разные столы скрестились, чтобы совместно испить настоечный нектар.

Воспитанниц к тому моменту Сова, будто птица–мать, увела в гнездо. И от этой мысли Елене, которая видела в детях очаг цивилизации, стало совсем скучно наблюдать за дикими танцами. Мир вдруг снова стал понятным и манеры утратили всякое значение.

Песни обрядовые переходили в похмельные. Деревенские садились у стихающего костра, заводили причитания полузабытым Лесным духам, снимающим боль, тошноту и духи знают что. Рядом с ними устраивались Лесные жители. Они вяло поддакивали неизвестным им песням, узнавая знакомые слова, и все были довольны.

Панна выпила не одну чарку, когда к столу подошёл Козьма.

— Ты, Король, я смотрю, не торопился, — хмыкнула панна. — Хоть под утро с женихом познакомь, иначе выйдет конфуз: невеста есть, жених тоже, а общения между ними никакого. Ускачет обратно на мамкин загривок — как с таким брак строить, м?

Пан Песковский вспылил:

— Прояви уважение, деточка! Они кормили нас, грели нас, снабжали добрым советом… — староста перечислял это без всяких чувств, как заученную речь; конечно, втайне он надеялся, что за пьянкой Лесные жители забудут, зачем собрались. Вероятность этого, учитывая появление Козьмы, стремилась к нулю.

— Разговор есть, — прервал тираду Король. — При всём уважении, пан, это личный разговор.

***

Леший отвёл панночку Елену к озеру. Чем дальше они отходили к Лесу, тем тише становились весёлые песни, свадебные сплетни и радостные пожелания долгих и благих лет молодожёнам. Безмятежность нарушалась только постукиванием мельничного колеса о дно озера неподалёку (но это, так сказать, инженерный просчёт) и шёпотом бесед под луной.

На полузатонувшем пирсе сидели Стриж, Злата, пан Итак и его Мышка; все четверо поприветствовали подошедших, а затем притихли, прислушиваясь, о чём же там разговаривают панове. Особенно внимательно слушал Итак: сердце в его груди неистово заколотилось, стоило Елене оказаться рядом. Пан успокаивал себя не словом, но пагубной привычкой.

Козьма знал, что их разговор, независимо от исхода, в два счёта облетит деревню и половину Леса, но на всякий случай понизил голос до шёпота. Заговорил он не сразу, а лишь после того, как панночка хотела возразить его привычке долго молчать:

— Сначала выслушай меня, затем проклинай. Ни ваша, ни наша сторона по–настоящему не хочет этой свадьбы. Понимаю твоё беспокойство... — заметив, как панна поджала губы, Лесной король несколько смутился. — Наверное, ты спросишь, можем ли мы расторгнуть помолвку…

— Твоё легендарное чутьё оказалось всамделишним, — Елена провела по воздуху рукой, словно повелевая продолжать, и её собеседник тут же подхватил оборванную речь.

— ..Свадьба считается заключённой после первого поцелуя. И вам с Атанасом вовсе не обязательно целоваться сейчас, у всех на виду. Познакомьтесь, узнайте друг друга — а затем… мы что–нибудь придумаем...

— Ты предлагаешь подыграть безобразию? Подыграю, у меня же совсем человеческого достоинства нет! А что сестра твоя? Вы ведь её за Каролька венчаете! Дикость, Козьма, это ди–кость! Раньше думать надо было! Раньше предлагать! Сейчас, когда всё взаправду — что мне твои слова! Вздор, чепуха! — Лесной король, как ни старался перебить разгневанную сноху, никак не мог подловить момент; она бушевала, как стихия, привлекая внимание собравшейся компании. Подобное, по всей видимости, входило в её планы, потому как за драматической паузой последовал не менее драматический возглас. — Значит, кого первого сегодня поцелую — тот и будет женихом? Итак! Пойди сюда!

Собравшиеся у озера застыли, раздумывая, стоит ли им вмешиваться в разговор или остаться на правах безучастных свидетелей. Решение за всех принял Итак: пан медленно встал в полный рост, вытянулся, гордо выпятив грудь, и зашаркал мокрыми ногами по земле. Он отвесил шаткий поклон Королю и тупо уставился вперёд, где шумел праздник. Тогда Елена схватила холостяка за плечо и быстро коснулась своими губами губ напуганного мужчины; на несколько секунд мир как будто замер. Елена, сама не до конца осознавая, что натворила, картинно ойкнула и прикрыла рот рукой. Итак остался стоять, как кукла, но плечи его сами собой поникли.

С лица Лесного короля вдруг исчезло всякое сочувствие; эта перемена заставила мурашки пробежать по тонкому и слабому телу Елены, словно по воде, которую всколыхнул летящий камешек.

— Олег был прав: дура ты, — мрачно заключил Козьма, — не видать теперь нам союза как своих ушей. Панов поздравляю! Особенно тебя, Итак: станешь мужем. Может, и пить бросишь. Одна польза вашему народу… хоть второй пока не предвидится.

— Я же совсем не того хотела! Постой, постой! — надрывалась панночка, сменяя гнев и самоуверенность дрожащей мольбой. Она не знала, как правильно поступить, но гордость, застилавшая прежде глаза, оказалась уязвлена всего двумя словами, брошенными в сердцах Королём.

Козьма не обернулся на мольбы молодой девушки. Итак протянул руку, чтобы коснуться им новой невесты, но та отдёрнула свою руку как от огня и побежала следом за своим сорвавшимся деверем. Стриж присвистнул, Злата вздохнула; от чего же они знали, что вот так дело и кончится?..

***

Проктор первым осознал, что праздник проходит не по плану, и окончательно в том убедился, когда к нему подошёл Козьма; Король, шипя сквозь зубы на своём цалышвате неизвестные слова, которые вполне могли оказаться оскорблениями, велел передать панам, чтобы «сворачивали праздник».

Евгений не хотел сообщать таковую новость старосте, но подошедшая Елена, вся в слезах и с выражением вселенского горя, не оставила ему выбора: сама боялась, а никому больше якобы секрет свой доверить не могла. Пока проктор раздумывал, как лучше поступить, песни и пляски резко прекратились: Лесные жители отошли в темноту, оставив деревенских наедине с загадкой своего поведения.

Староста вздохнул с облегчением, а затем осознал, что их ждёт. Мнимая радость сменилась безграничной усталостью. Пан Песковский велел прекратить пир и отнести в погреб всю пищу, какую возможно, на грядущую зиму.

Как только гости разбрелись и проктора больше не мучила совесть невыполненного обещания, публично сообщили, что коль панночка поцеловала одного простака, то быть им супругами. Евгения оповестили, что теперь задача провести свадьбу остаётся на нём как на единственным уполномоченном властью на много миль окрест. Он с трепетом влез в новый мундир, собрал девочек в хор и организовал в храме настоящее празднество: городские украсили его цветами и лентами, а сами заняли места у стен, с пиететом выжидая, когда же увидят невесту и жениха. Особенно всех взволновал жених, имя которого до поры до времени держалось в секрете.

Пана Итака обрядили по–простому: принесли ему свежие вещи — так он все и надел, даже два пальто. Вышло, как пошутил староста, больше похоже на пугало, но Лизочек поправила его: жених сам по себе пугало.

Когда Итак вошёл в стены храма, то половина зрителей напряглась, вторая же вздохнула с облегчением; по толпе прокатился шёпот, мол, возьмётся за ум… с такой женой...

Пан быстрым шагом прошёлся к алтарю и вручил невесте букет из цветов, собранных буквально по дороге. Мышка наблюдала за разыгранной сценой с неприкрытой злобностью; когда Злата спросила у девочки, что случилось, та сердито спросила: «Такая у меня будет мама?». Злата смутилась и не ответила.

Итак встал напротив своей невесты, облачённой в чёрное. Увядающей, сухой невесты со счастливой улыбкой на лысой голове: хоть она и выслушивала всю ночь от маменьки с тятенькой, что обрекла деревню на лихую годину, чувство внутренней победы, сменившее вину, её подспудно утешало.

Изначально проктору обещалась помогать Маргарита, но накануне она пропала, и на посту девушку сменила сначала Оливиа, а затем Варвара; девочка держала перед клириком книгу Материнских песней и после каждой прочитанной строки добавляла: «Пусть исполнятся заветы Матери». Если так будет, значит, таинство совершено: уходящие звёзды никому не разболтают, наступающая зима не нашепчет, кому не надо, и брак сложится удачно.

Когда собравшиеся (в основном сам проктор с воспитанницами) вознесли хвалы Матери, поблагодарили Отца и даже помянули добрым словом «собравшихся в храме в особый день», торжественность сменилась формализмом. Варвара больше не упоминала Матерь, а просто записывала на отдельном листочке реплики, словно составляла протокол собрания. Сначала она записала вопрос проктора:

—– Готовы ли вы, Елена Песковская, видеть Матвея Кубуся в роли своего мужа с этой минуты и до конца дней ваших?

Панночка кивнула. Проктор продолжил:

— Готовы ли вы, Матвей Кубусь, принадлежать Елене Песковской до конца дней ваших?

Пан кивнул. Руки новобрачных соединились. Клирик прочистил горло, явно стесняясь своей роли, но тоном, не терпящим ни возражений, ни колебаний, закончил:

— Скрепите союз поцелуем. Благослови вас Творец в лицах Матери и Отца. Теперь до скончания земных веков вы — одно.

Воспитанницы на всякий случай закричали поздравления, к ним присоединились деревенские; только староста и его жена стояли в стороне. Вид у них делался минута от минуты мрачнее.

При подготовке праздника проктор учёл всё — кроме появления невиданных гостей. Когда снаружи послышался страшный грохот, словно нечто тяжёлое навалилось на ворота храма, он про себя перебрал все варианты, включая вторжение Лесных жителей, и выхватил из ножен вострый кинжал; стоящие рядом гости отошли, а кто–то запричитал — мол, не благословил Лес!.. Беда пришла! Надобно бы развенчать...

Истина оказалась куда проще: в церковь ввалились два мокрых тела, окроплённых кровью. Сначала люди не поняли, что происходит, и очнулись от странного оцепенения тревоги только когда проктор приказал:

— Это Даукантас, помогите ему! Кто на спине? Каюмов? Неужто!..

Акт II\47. Предательство

Молчание вскоре сменила суета: поднялся гвалт, соединившийся в долгий стон о том, что Лес их проклял за «иноземные обычаи», а затем гости забегали туда–сюда, сбивая и топча друг друга. Злата постаралась закрыть собой подопечных проктора, а Стриж — саму Злату. Песковские наблюдали за сценой без всяких чувств, словно раздумывая, не выйдет ли излишняя эмоциональность боком, если их захлестнёт беспощадная стихия паники.

Пан Итак продолжал сжимать руку Елены. Невеста сама удивилась, как поддалась всеобщему настроению: на глаза её навернулись тяжёлые слёзы, тут же покатившиеся по впалым щекам. Она то открывала рот, то закрывала его, как выброшенная на сушу рыба. Доносящиеся слова о Лесном проклятии сбивали её с толку и вызывали в груди тяжёлое чувство вины за совершённую ошибку. Ошибку ли?..

Кулагин поспешил к Даукантасу. Только он один, вероятно, и заметил, что на плечах старика лежит безвольное тело, перемазанное грязью и кровью; тело генерала, изнывающего от лихорадки. Мундир его треснул по швам и весь напитался мерзостью. По плечу стекала густая кровь, капала на плечо Даукантаса и оттуда скатывалась на пол храма. Девочки, свидетельницы святотатства, просили про себя Отца, чтобы тот очистил место от всякой скверны… Хоть Даукантас и носил одежды служителя церкви, даже ему не позволялась подобная наглость: пачкать кровью обитель!

В отличие от городских, Даукантасу в сей момент времени был безразличен акт свершившегося кощунства. Пусть он твёрдо стоял на ногах, но тело его предательски дрожало на вдохе и выдохе, как после длительных и изнурительных походов. К стоптанным ботинкам, голенища которых оказались перевязаны шнурками, налипли колючки и комья болотной жижи. Полы его длинного плаща истрепались, обнажая пожелтевшую от потов сорочку.

Взгляд старика устремился в алтарь, где свершалось таинство, вовсе не из желания разделить радость праздника: гость как будто искал нечто, не нашёл и тут же скис. Руки его безвольно повисли вдоль тела, выпуская генерала, и тот, как бездуная кукла, упал на холодные плиты. На изрядно покрасневшем лице не дрогнул ни один мускул. Когда проктор попытался привести Даукантаса в чувство пощёчиной, то увидел в его глазах страх, в приоткрытых губах — непроизнесённый крик.

Служитель сжимал кусок мешковины, в которую укутал тело, возможно, одного из самых преданных сынов страны; генерал тяжело и сипло дышал, шипя в закусанную губу, чтобы не закричать во всю мощь грудной клетки, из которой торчал черенок кинжала.

Сколько они прошли — знал только Лес. Люди, окружившие неожиданных гостей, могли о том только подозревать. Паника улеглась и самые смелые принялись помогать генералу, поднимая его на ноги: до них никак не доходило, что жар и боль съели его сознание, а потому тело отказывалось повиноваться.

Осознав, что спину его больше не тяготит горячее прикосновение смерти, Даукантас сделал несколько шагов вглубь храма; он вытянул руки перед собой, как слепой, но так и не дотянулся до того, что хотел. Проктор взял старика за плечо и хорошенько потряс. Тогда несчастный ожил и, более того, вернул себе прежнюю манеру держаться:

— Панове! Мы не в состоянии просить у вас многого: вы были с нами столь гостеприимны, о чём Корона, я уверен, не забудет во век. Взгляните на нас сейчас! Нам снова нужна ваша помощь…

Присутствующие так удивились словам пана, что замолчали, раздумывая, чего от него ожидать. На Песковских дружно напала икота, которую проктор списывал на семейную ипохондрию. Удивлению не было предела.

***

Многие Лесные жители исчезли, едва наступил рассвет, но те немногие, что остались, шептали дурные предзнаменования, бросаясь в ноги своему Королю. Козьма отмахивался от них, покуда мог, но до его ушей всё равно долетали странные слова: «Фрио прислала вам дар». Принесённые ветром слова никак не покидали и старосту, который прокручивал детали неудавшейся помолвки и твердил, как дочь его подвела.

Единственным, кто согласился осмотреть Даукантаса и Каюмова, оказался Олег. Причина такого радушия скрывалась в желании сбежать от осуждающих разговор его новой Лесной семьи и обсуждения деревенскими его образа жизни; точную причину вынужденного затворничества знал только он сам и ни с кем ею делиться не планировал. А совесть болела...

Обоих путников уложили в гостевой спальне в доме Песковских; проктор на время переселился во флигель к своим подопечным. Евгений в глубине души знал, что уже не вернётся на прежнее место: слишком въелись в нос и задержались в мозгу запахи спирта и разложения. Однако, испытывая к генералу глубочайшее почтение, Кулагин считал своим долгом охранять раненного и часто по такому делу бывал в доме старосты.

Бывало, за Олегом увязывались Лесные жители: кто посмеяться, кто поучиться. В тот день дикарка Надежда смачивала руки своего наставника, пока тот бродил взглядом по телу больного и не закрывающимся его ранам. Руки врача дрожали от беспокойной ночи, но швы получались ровные, и Надежда на разный манер нахваливала своего учителя: даром что никто того не понимал.

— Если вы не против, я, пожалуй, не буду мешать работать… — предложил проктор, на что получил сухое «валяй». Когда он ушёл, Олег только покачал головой: виноваты в том похмелье поровну с усталостью. Обе напасти отступали при виде извлечённых из тела осколков. Кто–то хорошо подготовился, бил наверняка. И спасение Каюмова походило на чудо больше, чем ровные швы.

— Так ты будешь зелёнку брать или нет, экими? — Надежда держала в протянутой руке небольшой пузырёк. Олег посмотрел на неё ошалелыми глазами и покрутил пальцем у виска. Тогда она стала перебирать склянки, которые они принесли с собой, и перечислять их длинные, утомительные названия.

Кулагина на посту бдящего сменил Козьма. Как и предполагают традиции Лесных похорон, он на всякий случай опустил все портреты в комнате лицами вниз, чтобы те «не видели» потенциального покойника.

— Где вас, охламонов суеверных, берут, — разозлился Олег. — А ещё в Столице учился! Поднимай обратно, тупица!

Тогда Леший поставил портреты как было и заодно смахнул с них вековую пыль. Очевидно, пан Песковский в последние десять лет не сильно заботился о гостевой спальне; порядки здесь, покуда мог, наводил проктор, но и ему не удавалось оперативно следить за чистотой.

— Ты хлоргексидин ищешь? — поинтересовался как бы невзначай Козьма. Он старался сохранять спокойное выражение лица и души, хотя прекрасно знал, что Олег искомое не найдёт. Недавно Лесной король лечил гингивит брата и случайно забыл сообщить об этом…

— Нет, — покачал головой Олег. — Только бутыль. В нём настойка.

Козьма чуть не подавился — было бы чем.

— Отдохнуть тебе надо, экими, не настойку хлестать, — сказала Надежда. Лесной король тихо поблагодарил её за это. Олег сделал вид, что не услышал, и жестом приказал собирать вещи.

Козьма хотел помочь соплеменнице в этом, но женщина оттолкнула его руки. Кажется, она гордилась порученной работой. Когда помощница поняла, что сделала, тут же упала в ноги и поклялась двенадцати богам, что отрежет себе ладонь. Олег дал ей подзатыльник и велел выметаться, потому что больше к инструментам сегодня он прикасаться не намерен, а руку приращивать — вообще вне его компетенции.

Как бы врач то не скрывал, в горле его стоял плотный ком, никак не желавший исчезать в глубине живота. Проглоченная тошнота становилась привычной спутницей жизни.

— Осмотри его, — бросил в пустоту Олег. — Я вернусь после обеда. Не мешало бы мне вздремнуть. Тебе, конечно, тоже.

Козьма послушал да обещал не задерживаться.

***

Едва Себастьянка услышала о беде, как тут же подбила Оливию сходить с ней к генералу. Про себя она упорно называла сурового человека отцом. Подруга сначала улыбнулась такой наивности, а затем что–то кольнуло в её собственной груди. Если она ничего не путает, упомянутое чувство называлось совестью.

Пробраться в дом оказалось просто, но вот преодолеть стража гостевой спальни!..

— Тебе нельзя, — затараторил Каролёк, — приказ Лесного короля!

— Да что ей Лесной король, — Оливиа упёрла руки в бока и с укором посмотрела на сына старосты: тот сжался, но пост не сдал. — Пусти уже.

После этих слов уши старостиного сына так покраснели, словно их успели надрать. Он хотел было возмутиться, предвосхищая длинные нотации взрослых, как взгляд его встретился со взглядом Себастьянки. Каролёк вдруг вспомнил совместные игры, разделённые вместе глупости и даже то, как обмазал грязью ей рану…

Тогда сын мальчишка стушевался. Он заметил, как пристально смотрит на него и Оливиа. Нет, опуститься до уровня Себастьянки он при такой девице не мог! Тогда мальчишка театрально вздохнул, трагически воздел руки к небу и пролепетал что–то про горе на кривом Лесном наречии.

Оливиа восприняла кривляния как глупость и оттолкнула Каролька в сторону, позволяя подруге пройти. Себастьянка же на долю секунды поймала себя на мысли, что не такой уж он и плохой, этот Каролёк. Девочка резво забежала в просторную комнату и крепко–крепко зажмурилась, стараясь не представлять, что увидит перед собой, но не удержалась и вскоре открыла глаза. Реальность оказалась не так страшна — дрожь страха сменилась тяжестью безнадёги. Воздух со свистом выходил через толстые швы на груди генерала, хотя сам он выглядел так, словно на несколько минут прикорнул между рабочими совещаниями. Пальцы его иногда подёргивались во сне, из лёгких выходил зловонный красный кашель. «Он умрёт», — шепнул на ухо Себастьянке голос, который та всячески от себя гнала с тех пор, как Даукантас с Каюмовым очутились на пороге храма. На всякий случай посетительница всё же убрала волосы под платок, помня о недавно услышанном суеверии: мол, духи на «пустую» голову наваливаются…

— Не умирай. Тебе ещё предстоит битва на Кленовом пятаке. И стояние на Сепате. И… — Себастьянка пыталась вспомнить хотя бы одно географическое название. Злой шёпот продолжал стращать: «Бесполезно, всё бесполезно». — И ещё… парад в Столице... ведь мы победили! Злые мятежники, которые сделали такое с тобой, разгромлены! Они больше никому не причинят зла!

— Не мятежники. Она... — вырвалось из груди Каюмова едва различимое сопение. Себастьянке пришлось наклониться поближе, чтобы различить свист слов и сбивающееся дыхание, но детское воображение никак не помогало составить из звуков слова. Тогда девочка решила изо всех сил изображать взрослую, хоть голос её дрожал. Наигранная взрослая спросила себя: как бы поступила Маргарита? Наверняка собрала всю волю в кулак! Так и Себастьянка — заговорила уверенно, пытаясь задушить страх:

— Давай, вставай! Вставай, вставай! Чего же ты лежишь и молчишь? Когда я долго лежала и ничего не делала, мама говорила: подъём, подъём, кто спит — того убьём! А тебе умирать никак нельзя! Нет, тебе ведь ещё надо отомстить! Убить её! Вот эту её, которая такое сделала! Госизмену сделала, вот как это называется…

На груди генерала, там, где прежде висели медали, снова расцвёл красный цветок. Себастьянка сидела напротив, задержав дыхание. Вскоре у девочки от такого напряжения закружилась голова.

Злые слова, сказанные только что, укололи её собственную совесть, и слёзы покатились по щекам. Нет, никакая она не злая! Никакая она не взрослая! Совсем не такая, как сёстры… и Маргарита бы про смерть не сказала… она ведь тоже добрая...

Хлопнула дверь, а значит кто–то зашёл. Себастьянка сначала ожидала увидеть Оливию, но нет: на пороге стоял пан Даукантас, который больше не выглядел тем потерянным стариком в центре перестроенного храма. Напротив, он не хромал больше. И голос его совсем не казался жалким:

— Панна Сминина, пойдём со мной.

Себастьянка обернулась на голос, затем лишь замотала головой, не желая верить в реальность происходящего. Она коснулась своей маленькой дрожащей рукой большой и шершавой руки генерала. Каюмов выглядел сейчас совсем как мальчишка; удивляло девочку его удивительная схожесть с ней самой. На секунду она допустила, что вот так же умрёт, сражаясь за Родину… или за что ещё принято сражаться…

Даукантас тоже удивлялся, но другому: он закрывал глаза и видел траурную процессию, растянувшуюся от горизонта до горизонта, провожающую Каюмова к Матери и Отцу — никак не одинокий холмик в Отцом покинутом месте. Виделась в том ему особенная несправедливость; а что же тогда справедливость? Кинжал, предназначавшийся самому Даукантасу, и их нелепое спасение. Наверняка солдаты думают, что их командир самым вульгарным образом разбился о скалы. И пусть думают. Всяко торжественнее...

— Он умрёт? — не дожидаясь дальнейших формальностей, спросила Себастьянка. Старик передёрнул плечами, сам удивившись, сколько негативных эмоций испытал в сторону маленькой девочки, не выказывающей должного почтения доброму человеку, лежащему перед ней. Если бы не рыжая бестия — увлёкся бы Каюмов бесплодными и бесплотными мечтами? Если бы ему не приходилось задумываться над письмами, никому не отправленными, над прошлым, тешиться мыслями о том, что невозможно вернуть — потерял бы он бдительность? О, как же подобные мысли подпитывали гнев Даукантаса!

— Нам остаётся только молиться Отцу с Матерью, — дипломатично ответил старик после затянувшейся паузы. Он прочистил горло, а затем медленно прочитал коротенькое прошение Отцу: «Отец всепрощающий, окажи милость твоему верному созданию». И мысленно прибавил: «Если ты существуешь».

— А если Матерь с Отцом не слышат?..

За дверью послышался топот. Проктор спрашивал у детей, что происходит, а те старались соврать ему поубедительнее, будто бы ничего. Даукантас на мгновение чуть прищурился и поджал губы:

— Они всегда нас слышат. Не всегда их ответ нас устраивает.

— Вы же в это не верите, да? А говорите, что верите. Зачем же!..

Старик опешил от подобного вопроса: как смеет она сомневаться!.. Но, что важнее, откуда ей знать, что он сомневается.

Себастьянка оглядела Даукантаса; да, он казался таким же самоуверенным. Девочка не решилась дальше спорить, ведь знала, что сначала ей предстоит доказать: да, генерал её отец, и она такая же сильная! И служитель может сомневаться в чём угодно, даже в Создательнице — но не в Себастьянке.

Старик жестом пригласил девочку выйти и та, представляя, как поступила бы Маргарита, сделала реверанс, прежде чем с важным видом удалиться. Пока они шли прочь из импровизированного лазарета, Даукантас удостоился боязливых взглядов, Себастьянка — печальных слов, а Каролёк получил подзатыльник. Потому что никто, кроме Олега, не смел нарушать приказ Лесного короля и покой больного.

Акт II\48. Ночлежка

Неделю до венчания Елены с Итаком и полнедели после Маргарита ходила сама не своя: сердце её то падало в самые пятки, то уходило к горлу, мешая дышать. Она давно нашла для себя средство — волшебное зелье, позволяющее на время забыть о многих бедах. Правда, потом ей приходилось просыпаться в новом месте: сначала — в погребе панов Чегодаевых, затем — у Олега, в сторожке Итака, а в конце концов — на кухне Песковских. Девушка причитала: «При всём уважении, лучше бы панове не возвращались с войны! Какая сейчас из–за них суматоха началась!»

Старшая из сестёр перестала возвращаться в общую спальню. Девочки только и делали, что смеялись: «была такая правильная, а стала!..» Евгений объявлял выговор между своими делами, покуда мог, но терпение его оказалось не безграничным. Однажды Олег сам явился на прокторов порог и заявил: «Эта алкоголичка кидает камни в моё окно! Разберись, иначе негораздка твоя вместе с камнем в обратную полетит!»

Маргарита подслушала их разговор, правда, ничего не поняла. Настроение у неё в тот день осталось хорошее, она даже смогла вернуться к вязанию: носки получались и разного цвета, и размера, что больше её ни капельки не волновало. Бывшие подруги предпочитали обходить свою пропащую сестру стороной — только Оливиа приносила ей гадкий горячий суп да приговаривала, что не мешало бы протрезветь. На это Маргарита только хлопала ресницами и смеялась. Веселья она не чувствовала, только облегчение от проходящей тошноты. Должно быть, Оливиа специально суп таким варила, про себя думала старшая, чтобы наказать её — и всё же выпивала юшку до дна. Вместе с горечью проходила и головная боль.

Себастьянка стала побаиваться свою подругу: говорила как будто бы сквозь зубы, то краснея, то бледнея, и убегала к своему генералу, изображая мать–наседку. Маргарита посмеивалась: бесполезно же!.. никто не оценит такую жертву. Зачем? Почто?..

Раз за разом девушка находила себя у избы Олега, чтобы тихонько постучаться к нему в окно. С недавних пор они даже не могли поговорить наедине — а ведь такие разговоры после ухода Совы и становились отдушиной для несчастной!.. Теперь с Олегом жили ещё несколько Лесных дикарей, подающих ему по первой просьбе и тапочки, и настойку, и причёсывающих жёсткие волосы, и ласкающих потрескавшиеся руки. Он, конечно, делал вид, что такая забота — сама собой разумеющаяся, потому что искренне так считал.

Маргарита, устав скитаться от дома к дому, одним вечером явилась в общую спальню, попросила Матерь о скорой кончине и, уткнувшись в угол лицом, задремала, обнимая себя за плечи. Во сне она видела шпили Столичных башен, Анастасию Сову и отчего–то Олега, но никто и ничто её не смущало больше, чем необходимость вскоре проснуться. Проснувшись, она занялась вязанием из вонючей козьей пряжи, подаренной Козьмой — остальная давно закончилась.

Тем несчастным утром едва рассвело, как на пороге возник проктор. Маргарита в тот же час закончила очередной носок уникального размера, но, так как была обыденно пьяна, не замечала ничего необычного. Она и наставника–то не сразу заметила, а его возмущения — и подавно.

Девушка знала, что иногда Евгений вместо чтения нотаций наказывал своих подопечных, и не хотела становиться свидетельницей такого зрелища. Видимо, время её пришло. Маргарита осознавала, что она это заслужила, хотя и не вполне помнила почему. Словно мешок на голову, ей на плечи накинули чужой плащ глубокого бордового цвета, расшитый совиными перьями и мелкими белыми цветами, прежде чем выволочь то ли за ухо, то ли за локоть на улицу. Что ухо, что локоть болели одинаково сильно — но не так, как душа.

Солнце брызнуло Маргарите в глаза и она перестала видеть, куда её ведут. Неведение её быстро развеялось, когда она оказалась в большом тёмном помещении, плотно набитом людьми и пропахшем пылью, кровью и потом.

— Панна Стради, — позвал проктор пустоту, — я привёл вам помощницу.

— Навсегда? — вторил голос из глубины помещения, заполненного зловонными телесами, только и ожидающими, как бы наброситься на гостью: плащ можно продать там–то, ботиночки там–то, а с телом поможет… как там бишь его...

— На неделю, — скомандовал наставник.

Маргарита испытала возмущение, затем тошнотворное безразличие: куда её привели? Какая в сущности разница? С недавних пор она позволяла обходиться с собой, как с затравленным цивилизацией Лесным ребёнком. Девушка видела перед собой усталые взрослые взгляды, меняла кровавые простыни за генералом и Даукантасом, плакала над разбитым сердцем, наблюдая, как её любовь уходит в Лес. Это продолжалось так долго. А может, что память совсем её подвела, и прошёл всего миг…

Когда глаза привыкли к темноте, Маргарита осознала, что находится в доме Златы: в последний месяц он превратился в настоящий притон, где прятались дезертиры, неимущие и молодчики Стрижа. Сам Стриж, впрочем, и сам квартировал где–то тут.

— Панна, проктор просто пошутил. Мне не место здесь… — слабым голосом запротестовала Маргарита, собирая остатки своего достоинства. — Я лучше пойду…

— Всякая птица к своей стае летит, голубка, — посмеялся Стриж. — Думала, сможешь грешить, а гнезда не ворошить? Ну–ну! Не зря тебя Женька твой здесь оставил. Присаживайся, в ногах правды нет. Своя ты здесь, не чужая точно.

— Так в Столице говорят, — слегка оживилась Маргарита, вспомнив напутствия Совы. Вскоре взгляд её снова потух. Несчастная заплакала, прикрывая глаза ладонями. Солёные капли скатывались между пальцев, падали на фартук, оставляя серые следы на белоснежном подоле.

Гнедые руки Стрижа уволокли гостью внутрь ночлежки, за длинный стол. Во главе его сидела та самая Злата Стради. Волосы её были скромно распущены, а грязное розовое платье надето поверх другого, расшитого золотыми цветами и бисером. Маргарита слышала о баснословном богатстве покойных родителей Стради, но не могла в него поверить. Сейчас же, вспомнив о своих наставниках в Академии и даже о Сове, Магарита почувствовала полное бессилие перед обстоятельствами. Они её бросили. Все они… и слёзы от таких мыслей сами собой вновь наполнили её глаза.

В центре стола стояло большое блюдо, на котором лежали несколько орешков и нарезанная брусочками сырая картошка. Маргарита, думая, что её никто не видит, стаскивала по брусочку со стола. Осуждать её оказалось некому. Местные обитатели не обращали на еду никакого внимания: они пили — все с одной чарки, передавая её по кругу. Пойло их давно скисло и завоняло, но люди давились им так, что текло по бородам на белоснежную скатерть, выстиранную нежными руками панночки Златы. Хозяйка никого не ругала, напротив: хвалила, если не упивались вусмерть. По вечерам девушка рассказывала истории, услышанные в деревне, или придумывала сказки. Последние с особенным пиететом слушал Стриж.

Маргарита не желала видеть, как прозрачная хозяйка улыбается всем, просит вести себя повежливее, вытирает рты подходящим к ней чудовищам, пляшущим на её добродушии. И только Стриж гоняет недобрых — кого пословицами, кого ножом. В наблюдении за подобным, как казалось Маргарите, безобразием, прошли первые несколько часов — а часы те немедленно сложились в дни.

Гостья незнакомого мира, предоставленная самой себе, бродила по особняку в поисках выхода. Занавешенные окна оказывались заколочены, а пьяные и уставшие тела не давали ей проходу. Среди всего безумия вертелась Злата, рассказывая истории о богатстве своего рода, ныне разложившемся на поддержание этих беспутных, как повторяла про себя Маргарита, жизней. Девушка чувствовала хозяйкину печаль и поначалу горько плакала вместе с ней. Панна сразу это заметила — и предложила плакать у неё на руках; но воспитанница, собрав мысли в кучу, отказалась, посчитав себя достойной лучшей утешительницы. Остатки человеческого достоинства теплились в ней даже в те моменты, когда окружающие пытались «помочь»: приносили еду, воду, говорили шаблонные слова… чем же они могли помочь нежному девичьему сердцу? Маргарита отсылала всех: «нет, благодарю»; «спаси вас Матерь»; «сохрани вас Отец». Ни Отцу, ни Матери Маргарита не молилась: испытывала такую головную боль, что забывала и о них, и о себе. Она хотела лишь одного: чтобы проктор забрал её. Или Сова. Не эти деревенские, нет. Ей ведь совсем не место здесь, правда? Её место — среди Столичных барышень и вельмож, а не грязных, утративших себя маргиналов…

В какой–то из дней Маргарита поняла, что не может встать: голова сильно кружилась. Заключённая старалась найти стену, чтобы облокотиться, но то и дело отталкивала кого–то, роняла что–то, мешала кому–то. Когда девушка стащила за собой свечу, ночлежные забили огонь ногами. Никто не обратил внимания на обгоревший паркет.

Маргарита старалась задремать, лишь бы окружающий кошмар поскорее закончился; когда же у неё появились силы, то вместе с тем пришла и большая обида на проктора, что не выслушал, а сразу бросил сюда. И мысли плавно перетекали одна в другую: поступила бы так Анастасия Сова? Или постаралась понять? А если бы постаралась — удалось бы ей прислушаться?

Из размышлений юную панну вывел насмешливый голос Стрижа, а точнее то, что он пытался сказать своим бравым молодцам и девчонкам по другую сторону сна:

— Сова сюда не сунется. Не посмеет! А коли посмеет — то пожалеет. Таков закон нашего мира: хочешь жить — надо бы оперение сменить...

Маргарита тихо заплакала, прикусив ладонь, чтобы не зареветь в голос. Надо было хоть своим ходом, хоть чужим — но бежать из захудалого городка! Может даже ползти в Столицу! Лишь бы не здесь… не с этими грубыми людьми, которые не достойны её общества. Да, она будет держаться — ради самой себя!

Чья–то рука из темноты протянула девушке графин с жёлтым пойлом, разбавленным водой — она по привычке отказалась. Внутренний голос шептал ей: не ешь здесь, не пей. Не твоё это место. Не твоё.

В какой–то момент тела легли на пол и засопели. Среди храпа послышался стук каблуков. Причитания. Маргарита не открывала глаз.

— Молодая птица у старой должна учиться.

Голос исходил из глубины. Слева, справа, сверху, снизу. Ах, если бы девушка видела в кромешной тьме дальше своих ладоней!.. Она даже чуть задремала, слушая хаотичное мурчание, рык и храп окружающих.

Когда её окатили ледяной водой, Маргарита вскрикнула, затряслась, вскочила на ноги. Больше всего ей хотелось сбросить с себя платье, чтобы не чувствовать грязное, липкое прикосновение ткани к покрытой потом и пылью коже. Кто бы это мог быть? Уж точно не Сова! Проктор!..

— Если я ещё раз увижу тебя пьяной — оставлю здесь навсегда.

— Она неплохо справлялась со своими обязанностями, — пролепетала Злата вслед. — Правда, никаких заданий я ей дать не успела…

Когда Маргарита покинула вышла из ночлежки, то принялась с новыми силами помогать старшим по хозяйству, а носки, наконец, начала вязать одного размера. Она регулярно жертвовала их Злате, которая, поражаясь такой доброте, приглашала благодетельницу в свой дом — и никогда не дожидалась. Домашние хлопоты давались старшей сестре легко и непринуждённо, а младшие девочки по одной, но приходили советоваться, словно и не случилось сей позорной истории.

С проктором Маргарита разговаривать совсем перестала, зато к написанию писем вернулась; в её груди теплилась надежда, что один из бесполезных дезертиров или бедняков донесёт её письмо до ближайшего постомата, где бы он ни был, и скоро воспитанниц заберут домой. Они теперь вились вокруг неё, благодарные за носки и заботу, что весьма кстати...

Акт II\49. Тревожный приступ

Утром Песковский позвал проктора на совет старейшин. Правда, когда тот подошёл, старейшины уже разбрелись, и за столом остался только Козьма. Всё, что открылось гостю — слова Короля: «Этой зимой вы сами по себе, мы — сами по себе. Мне жаль». Лизочек кивнула: «Нам тоже».

Буквально через несколько мгновений к ним присоединился пан Даукантас, словно он ждал, когда Лесной хозяин уйдёт. Лизочек подала оладьи с вареньем, но никто, кроме старосты, к еде не притронулся. Евгений пожертвовал свою порцию в ночлежку, а сам осторожно, чтобы никто не видел, сгрёб крошки со стола и попросил кувшин воды — решил позже их размочить, как доберётся к себе. Главное — чтобы не увидели девочки...

— Теперь наш генерал, значит, «военный преступник», — вздохнул Кулагин, закрывая лицо руками. — В наше время от героя до врага — одно покушение…

— Я в вашем умении связывать факты никогда не сомневался, — ответил ему Даукантас. — Наверняка вам интересно, паны, кто подставил нашу Империю под удар в тот момент, когда она нуждалась в нас больше всего...

— Опять! Даукантас! Кулагин! Как мальчишки!.. Говорите о своей политической ерунде в другом месте, — не выдержал пан Песковский. Он ударил кулаком по столу, да так, что тарелка оладушков перевернулась и упала на пол. Лизочек вздохнула, Даукантас на всякий случай чертыхнулся, а проктор крепко зажмурился, словно перед ним произошло нечто потрясающе жестокое. — Подумайте, нет, ну вы подумайте!.. Всему, что мы строили, придёт конец... Вот так, значит... Конец. Ко–о–онец… Пан Даукантас, вот вы нам, как служитель вашего Отца, скажите: есть у нас шансы — чи нет?

— Не смею говорить за Отца, панове. Сообщите, когда Он вам ответит. Буду чрезвычайно признателен и счастлив нести Его слово в мир! — Даукантас с чрезвычайной заинтересованностью принялся разглядывать собственные пальцы. Песковский покраснел, напоминая бочонок с порохом за мгновение до взрыва:

— Ну ты!.. Шельма!

— Как скажете, уважаемый пан. Позвольте напомнить, что взаимный обмен любезностями не решит накопившихся противоречий, — старик медленно, опасаясь, что староста на него кинется, поднял оладушки вместе с тарелкой и поставил её на край стола.

Проктор крепко зажмурился и про себя попросил Отца, чтобы тот даровал сил от всякого искушения, и накормил страждущих. Даукантас, пусть и являлся тем самым страждущим, к еде не прикасался. Он продолжил свою речь:

— Вы, видно, хотите обсудить железную дорогу, которая пройдёт по вашим землям. Немудрено, что она вас так сильно беспокоит: по плану, который я видел своими глазами, деревня ваша останется в полной неприкосновенности… Не отрицаю, что её найдут, но вам, уважаемый пан, от того станет только легче. Цивилизация, знаете ли…

— Цивилизация, — Кулагин потёр переносицу. — Вспомните, Даукантас, с чем мы здесь имеем дело. Вы уверены, что цивилизация сделает этих людей счастливее?..

— Речь разве о счастье, дорогой друг? — служитель сделался откровенно насмешлив. — Какой вы всё же идеалист! Счастье бывает разное. Для многих счастьем будет облегчение быта...

— Вещайте, вещайте, — махнул рукой пан Песковский. — Я понял, что вы, видимо, были в курсе всей ситуации и замалчивали неприятные, так сказать, подробности. Ну–с, что могу сказать — зря, зря... От того, что Лесные дикари исчезнут, в Лесу станет просторнее, спору нет, но что мне с моими людьми делать… Мы же так... Что ж делать?..

— Жить дальше, многоуважаемый пан. Наслаждаться жизнью, — предложил Даукантас, скрывая за улыбкой насмешку. Он перевёл взгляд со старосты на Лизочек, затем на проктора. Женщина не проронила ни слова, тщательно обдумывая сложившиеся обстоятельства. Евгений закрывал лицо руками и потирал виски большими пальцами, точно у него раскалывалась голова.

Тишину нарушил негласный председатель собрания:

— Нет, всё пропало! Пропало!..

Кулагин перебил его:

— При всём уважении, пан Песковский, не понимаю я вашего пессимизма и понимать не хочу, — голос Кулагина осип, словно внутри что–то надломилось. Юноша едва подбирал слова, чтобы не сорвать на окружающих накопившуюся усталость, и они оценили это понимающим молчанием. Ко всеобщему удивлению, Евгений, выдержав некоторую паузу и оглядев голодным взглядом оладьи, вполне спокойно, словно ничего не произошло, обратился к служителю. — Даукантас, пройдёмте в мой кабинет. Нам многое нужно обсудить. Дело касается одной моей воспитанницы.

***

С той встречи новости стали передавать в закрытом кругу на кухне Песковских и, на удивление, те не утекали за его пределы. В круг входили староста с женой, проктор, Лесной король и пан Даукантас. Последний шутил, что он самый старый, а стало быть, что и умный. Он утешал себя этой мыслью. Хотя быть старым ему не то, чтобы нравилось.

В описываемый день новости были самые что ни на есть печальные, требующие долгого и вдумчивого обсуждения.

— Железная дорога — это плохо. Нам такое не нужно! — в конце каждого собрания резюмировал староста. С каждым новым витком обсуждения голос его становился всё безрадостнее, словно счастье жизни покидало его. Ни оладушек, ни варенья на стол с первого собрания не ставили, только размоченные крошки. Проктор уже настолько привык к их бедственному положению, что не стеснялся своей скудной миски. Другим, как он видел, приходилось хуже.

— О, хуже железной дороги — только причитания о железной дороге, — не скрывая своего безразличия к чужому беспокойству, Даукантас едва скрывал раздражение.

— При всём уважении к вам и вашей миссии, но идите к лешему с вашими шутками, — устало ответила Лизок, полностью разделявшая беспокойство мужа.

— Этого мне ещё не хватало, — огрызнулся Козьма.

— Панове, давайте вернёмся к проблеме, которая касается всех нас, — прервал обмен любезностями Кулагин. — Пан Даукантас, послушайте, как жестоко звучат ваши слова! Вы говорите: железная дорога — благо. Оглянитесь вокруг: она разобьёт коммуну, уничтожит Лес — дом для целого народа... Как у вас язык поворачивается считать данную трагедию благом?!

— Моё мнение такого: если народ не хочет адаптироваться — пусть погибает. Здесь нечего спасать, — Даукантас почувствовал на себе пристальный взгляд Козьмы, который уже несколько минут разминал пальцы, то сжимая, то разжимая кулаки. — Смиритесь, уважаемые: такова участь менее развитых обществ — бороться, ассимилироваться… исчезать. При всём уважении к Лесным жителям, но железная дорога значительно упростит их, то есть и вашу, дорогой Король, жизнь. Представьте, что вам больше не придётся грабить случайных попутчиков, чтобы выжить! Сколько появится рабочих мест…

— Мы или уедем, или умрём здесь жестокой голодной смертью... А выбросы угля, которые будут идти из труб тепловозов?.. — Лизочек схватилась за голову. — Что вы, Даукантас, такое несёте? Как будто и сами не из этих мест! По говору всё слышно!

— Тепловозы давно никто не использует, панна. В моде электропоезда, — служитель закинул ноги на стол. С его ботинок на сероватую скатерть капала грязь, растекающаяся до края миски с «кашей» из опилок.

— Неважно! Нужно уезжать!.. — перебил огонь начинающейся ссоры староста. Козьма застыл в нерешительности, прежде чем шёпотом уточнить: «Уезжать?» Голос его сорвался на злобное шипение, грозящее перерасти в нечто большее, если бы Песковский не продолжил. — Подальше. Буду с вами откровенен… наше поселение стоит здесь, так сказать, со времён первой экспансии юга… какая цивилизация, прямо–тко загнули! Сами видите: люди мы бедные, всё сами… выращиваем, ищем, строим... Цивилизация… думаете, нам нужна ваша цивилизация?! Как бы не так! Одни голодные рты да дармоеды в вашей цивилизации! Тяжело… тяжело будет убедить людей покинуть землю, за которую сражались наши предки. Необходимо… да, необходимо...

— Если дело в нас, панове, то я бы хотел вас заверить, что и сам был бы рад облегчить вашу ношу и уехать. Но, как видите, пешком мы с девочками далеко не уйдём. Шутка ли! Мы можем договориться со Стрижом, пусть найдёт инструменты. Я не хотел его привлекать, однако если вы поставите вопрос ребром… — проктор знал, что его предложение не придётся по духу собравшимся, а потому оттягивал момент, как мог. — Если он согласится помочь, мы возьмём с собой ваших детей. Всех. Даже… Лесных.

— Наши дети не такие, как ваши, — прорычал Козьма. — Вам неведома душа Леса, вы оградились цивилизацией. Вы уничтожаете свои души, хотите покуситься на наши?!

— Какие души, Козьма? Главное, что там безопасно, — Кулагин с надеждой взглянул на друга. — Ваши дети будут защищены, с одной стороны, Имперской армией, с другой — Имперским законом. Да и, поверь мне, наша Академия — прекрасное место! Вокруг леса и горы. Есть насыпной остров посреди озера. Они будут чувствовать себя почти как дома!

— Ничего ты не понимаешь, проктор, — вмешался пан Песковский, жестом разводя соперников. — Косиас прав. Это наша земля. Мы здесь родились… мы здесь и ляжем в землю... вместе. Увозите своих девочек, но наших детей… трогать не смейте.

— Ваши дочь и сын тоже должны умереть ради глупых домыслов родителей?! Вряд ли ваши предки умирали за то, чтобы их потомки с позором окончили их род! — Кулагин перестал сдерживаться в выражениях. На его глазах выступили слёзы, оставляющие прозрачные борозды на щеках.

— Лейтенант, я такого не ожидал! Теперь вы на моей стороне. Славно. Но спаси нас всех Отец! — Даукантас осмотрел собравшихся, а затем обратился напрямую к Кулагину. Служитель говорил так, словно искренне недоумевал собственному вопросу. — Пан, напомните, что мешало вам раньше обратиться к пану Стрижу? Ваша гордость, не правда ли? Теперь вы обвиняете окружающих в эгоизме и манипулируете ими, взывая к их чувствам. Или, может, вас смущала репутация пана, отпетого разбойника, вора и мошенника? Но разве не его репутация помогала вам прокормить столько голодных ртов эти несколько месяцев? Задумайтесь, не пора ли отказаться от юношеского идеализма в пользу консервативной прагматики?

— Да, я идеалист и вёл себя как идеалист. Вы это хотели услышать? — Евгений переводил взгляд с одного человека на другого в поисках поддержки. Собравшиеся настолько удивились тому, куда завернула их беседа, что не находили никаких слов. Если деревенские ещё выглядели, словно не до конца осознали масштаб обсуждаемой трагедии, то Козьма за эти минуты на глазах превращался в отягощённого бременем власти юного старика.

— Ваша хвалёная интуиция дала сбой, — Даукантас сделал вид, что ему срочно нужно проверить, насколько тесно затянуты его наручи. — В данную секунду меня интересует только одно: поддерживает ли кто–либо из собравшихся отношения с правительственным эмиссаром, «улетевшим» несколько дней назад?

Староста хлопнул себя по лбу. От пота звук получился громким.

— Значит, птичка не просто так появилась в наших краях... Знаете ли, не хорошо… ой, как не хорошо… следовало догадаться, панове, кто она, и выпроводить по обычаям… — Песковский хрипло засмеялся, Козьма же на его словах поник. Король знал, что хотел сказать староста, и, хуже всего, что в глубине души данный вариант не казался ему недопустимым. — Каюмов ведь корнями происходит из вашенских, Козьма. Теперь, похоже, ответственность легла на тебя, дорогой Король… Ты так молод… Значит, надежды у нас нет… та, другая Корона нашла нас. Теперь… эти белые плосколицые варвары заберут у нас землю, обложат налогами… да мы и денег–то у себя не держим… откуда бы...

Пан рухнул на стул, предусмотрительно выставленный женой.

— Вы рано сдаётесь, душа моя. Уж тогда–то мы встретим их во всеоружии. Может, мы и умрём. Но они умрут скорее — и в муках! — заметила Лизочек. На собраниях она всегда почтительно обращалась к мужу, словно отодвигая семейную иерархию. Она ни разу не помянула недобрым словом выбор дочери, пьянство своих подчинённых и грехи окружающих; словно все для неё становились одной семьёй, прощающей друг друга, монолитным неделимым сознанием.

— Оставьте, мы же не будем никого убивать!.. — то ли спросил, то ли воскликнул Козьма. Он хотел вставить ещё одно слово, когда Песковский грубо перебил его, повысив голос:

— Ты думал, что власть — высаживать цветочки и спасать из капканов зайцев… Не осуждаю, не осуждаю. Твой отец всегда хотел «городского» сына. С тех пор, как сам вернулся… из тех краёв. Рассказывал мне, да… ничего хорошего, Король, там нет... Твоя мать против, а он хотел… Вот, получил, а нам расписываться теперь! Таково бремя власти, Король! Либо они нас — либо мы их! Только мы… должны сплотиться. Уж не знаю, как буду держаться с вами, серыми, за руку...

В тот вечер не удалось договориться ни о чём. Когда присутствующие разошлись, уже рассветало.

Проктор переоделся в ночную рубаху и, взяв с собой крепких деревенских девчат и парней, отправился к автобусу. Кажется, скоро им придётся уезжать. В салоне есть свободные места, объявил Евгений во всеуслышание. Деревенские, не знавшие, чего ожидать, почесали затылки, посмеялись и сообщили, что с земли своей и от Леса своего не отступят ни на шаг. Но это мы ещё посмотрим, заверял их лейтенант. Вечером к нему подошёл Стриж с одним интересным предложением...

***

Чета Песковских долго не решалась созвать новый совет. Вестовые со скучающим видом пинали камни у порога, а Каролёк подбрасывал шарик из цветного стекла в воздух. И никакого беспокойства на лицах жителей, и ни тени сомнения, что завтра наступит, а духи их не покинут. Благо, что Лесной король теперь часто бывал в той местности и приносил ягод и грибов — жалко ему становилось детей, выпрашивающих корку хлеба...

Козьма почти перестал ходить в Лес, окончательно обосновавшись в избе, которую так бесцеремонно занял Олег. В последнее время сам Олег делал вид, что не замечает Короля, и проводил время с книжками. Если заходил кто из Лесных, то садились у ног экими и внимательно слушали его шёпот — как заклинание какое или проклятье. Со временем у них собралась приличная коллекция книг по хирургии, в частности, полевой.

Олег обращал внимание на своего сожителя в редкие моменты, когда ему что–то требовалось: например, выменять свежий чай у Стрижа. Когда Козьма сознался, что забыл, то получил по голове справочником. Тяжёлый он. Хотя бы головная боль заглушила шёпот Леса...

Лес не молчал, нет; он думал.

Даукантас промывал раны, как ему и советовал Олег. Когда он заканчивал со своими, принимался за генеральские. Каюмов, шептало предчувствие, не жилец. Но, с другой стороны, у Даукантаса не было никакого, даже более слабого доказательства своей непричастности к государственной измене, чем слова умирающего. Приходилось просить Отца продлить мучения старого друга. Только бы услышал...

Воспитанницам дали выходной, и они, столпившись у дома панны Марьяны, ждали, когда ведьма подкинет им костей для гадания. Или сварит крепкий снотворный чай, чтобы не чувствовать нарастающего в воздухе напряжения. Оливиа помогала панне отойти от предсказания, которая та увидела в котле. Травы шептали им обеим недоброе...

На другом конце Леса Калина ждала вестей от Короля. Ей чудилось всякое, поэтому, на всякий случай, она вырезала на стопе своё имя — и посоветовала другим матриархам сделать то же самое. Когда Атанас спросил, что же такого увидела Хранительница, та сердито прошипела себе под нос: «Бойня».

Акт III\50. Быки и олени

После очередного тяжёлого разговора в доме старосты Козьма вернулся в родные места. Родители встретили его с распростёртыми объятьями, как и брат. Калина же оттягивала момент их встречи, показательно удалившись в самый дальний угол длинного дома. Всем своим видом Хранительница показывала, насколько обижена на своего именитого соправителя.

В Лес тем временем нагрянули первые южные морозы, ударившие обухом по болящим и недужным: они стали жаловаться Королю на непреходящую боль и мучения, насылаемые предками. Козьма клал руки им на головы и повторял: «Лес вас слышит. Идите с миром». В очередной раз прошептав своё «заклинание», леший столкнулся с тем, что задержал взгляд на просящем; тот смотрел на Короля, даже не моргал, но, кажется, ни словечка не понял. Тогда Козьма, замяв неловкую паузу покашливанием, повторил на цалышвате. После этого радостный «исцелённый» отправился по делам, напоследок коснувшись ног своего Короля в знак крайнего уважения. Они, несчастные, уже привыкли, что тот ходит в ботинках; а сам Козьма так и не привык, что его ноги трогают с таким почтением.

Лесной Король сел на пороге дома и стал наблюдать за окружающими, подмечая про себя, что жизнь не кончилась, несмотря на камень вины, застывший под рёбрами. От раздумий его отвлекли голоса на поляне, куда не доставало солнце, но где кружились первые снежинки. Нет, не снежинки сбили юношу с толку, а дети:

— Сэ! — поздоровалась чумазая девочка.

— Сэ но! — ответил ей чумазый мальчик.

Приятели крепко обнялись и разбежались в разные стороны. Лес простирался от горизонта до горизонта, но для них он был что дом родной. Где уронил подстилку — там и кровать, где поженился — там и предки благословили. Дети не боялись потеряться — всё равно рано или поздно столкнутся со своими —, то есть «своей кровью», сэ бат. А если с чужими — те наверняка из маленькой деревни, а там все сэ зэ, то есть «друзья». Ну, пока не вырастешь. Потом понятно, что они сэ вуланар, то есть «те, кого надо сжечь».

Дети не боялись Леса и любили его той безусловной любовью, с какой младенцы ищут материнского прикосновения; каждая секунда на открытом пространстве вызывала у них панику, и с тяжёлым чувством предательства они шли рассказывать Королю, что на них, дескать, упал лучик света, а потому предки недовольны. Козьма поначалу старался вникнуть в такие переживания — со временем они стали неотъемлемой частью повседневности. Король клал руки и «прощал» свой Народ от имени Леса направо и налево, а Лес, в свою очередь, всё прощал ему; как ещё объяснить то, что за время царствования тот ни разу его не попрекнул? Ни виной, ни стыдом, ни горестью? Зато попрекнули люди из деревни...

Глядя на детей, Козьма вспомнил, как был таким же. Отец не мог дозваться его по полдня, а затем таскал за ухо вокруг долгого дома. Когда Пейрин отпускал сына, мать начинала пытку нотациями, мол, духи боятся шума. Король (тогда ещё будущий) знал, что её слова не более, чем вздор: иначе бы сами духи не шептали ему, когда разразится непогода, где пострадает существо и чем заболеют стада. Конечно, тогда всё было по–другому, вздыхал Лесной король — и людей было куда больше. Сейчас даже некому присмотреть за болеющими и страждущими! Хранительница велела детям поучиться у лекарей, так те со свойственной им непосредственностью увиливали от занятий доступными и недоступными способами. Что сказать — дети!..

Лесной народ всегда — одна большая семья.

Лесной народ теперь — здесь, всего под одной крышей.

Хотя, по правде говоря, крыш всё–таки две: в одной обитал Лесной король со своим Народом, а в другую складывали провизию и хворост — готовились к «настоящей» зиме. Козьма увиливал от всеобщих обязанностей, считая, что люди, пожившие в Лесу больше него, лучше знают, что им нужно. Он постоянно отлучался вместе со своим экими, объясняя это просто: кумы эким олгэн бут.

Козьма бы и дальше замыкался в своих размышлениях, если бы к нему вдруг не подошли родные — отец с матерью и Атанас. Они постояли на пороге молча, вычитывая духам присказки, чтобы те отпустили их; когда закончили, брат с отцом присели поближе к своему Королю, а вот мать осталась на передвижном кресле. Если уж она и хотела быть ближе к семье, то виду не подавала.

— Братишка, я сегодня столько интересного узнал! Представляешь, белые люди не на лошадях ездят, а на быках. Дико, да? Вот приспособились же! — глаза Атанаса горели желанием поделиться своим открытием; он залез в карман, затем в другой, и принялся искать нечто, так его восхитившее. Козьма знал, что брат хочет ему показать. Он видел, как тот утром строгал деревянных животных, расписывал им глиной рожки и копытца, а затем прятал поближе к сердцу, читая защитные заклинания. Одним из таких животных как раз был бычок.

— Готовишь дары невесте? Славно, славно, — закивал в знак поддержки Пейрин. Он хотел уже спросить, из какого она клана, как сын смутился и затараторил, не дослушав:

— О, отец, мать, Король! Если бы невесте! Девочке из деревни. Во время свадьбы подошла ко мне одна и спросила, умею ли я деревянные обереги делать. Ну, я и сказал: «Умею!». А она: «Умеешь бычков вырезать? Многоногих, толстозадых, с рожками». А я: «Конечно!» — поняв, что вся семья уставилась на него, а показать пока нечего, Атанас сильнее засмущался. — Но я не для себя. Для Маттея нашего.

За спиной собравшихся заскрипели доски — то Калина тихо, как кошка, выслеживающая добычу, подобралась поближе, чтобы подслушать разговор. Она бросилась на младшего брата с грацией животного и как бы в шутку прикрыла ему глаза. Они с Атанасом, что дети малые, посмеялись, прежде чем сестра отстранилась. Девушка осталась стоять на сотканных коврах, которые устилали весь дом — лишь бы не ступать на сырую землю, а то, по преданиям предков, быть беде.

— На ней ты, брат, и женишься. Я слышу: шумит Лес, — Калина улыбнулась, но по её лицу никто не мог сказать, серьёзна ли она или подтрунивает.

— Врёшь ты всё, — Атанас потёр пальцем висок, стирая каплю пота.

— Не вру, — обещала сестра, скрещивая пальцы за спиной. Атанас посмотрел на Козьму, надеясь, что он рассудит.

— Врёт, — подсказал Лесной король.

— Так я и знал, — засмеялся горе–жених. Наконец, он нашёл то, что искал во множестве своих карманов; с победным «во!» он достал несколько деревянных фигурок: два оленя и три бычка. Козьма смерил взглядом поделки и про себя отметил, что Атанас действительно никогда не видел быков. Калина же, читавшая умные книжки, засмеялась в голос.

Бычки или не бычки, но фигурки получились по–своему очаровательные — хоть сейчас в приданое! С золотыми и серебряными рожками. А мордой похожи кто на кабана, кто на лису. Зато с бочками полными, с глазками добрыми. Красивые, словом, выходили у Атанаса бычки, и он ими даже гордился, а потому смех Калины вводил его в смущение.

— Так зачем ты ради плосколицей столько трудишься? Как прикажешь мне в хроники это заносить? — Калина задала вопрос с явным пренебрежением, совсем не раздумывая, что смутит брата. Любой ответ вызвал бы на её лице стойкую гримасу отвращения. Козьма знал то и молчал, а Атанас нет: во–первых, она — Хранительница, во–вторых — всё–таки сестра.

— Сказал же: Маттей вступился. Сказал, что хорошая девочка, хочет с ней… дружить, — Атанас стал быстро прятать поделки, боясь новых комментариев в свой адрес. — Её друг болен. Надо ей духов позвать, в общем…

— Духов зверей неведомых?

— Нет! Сказал же, нужны обереги!.. — слова младшего брата потонули в смехе Калины и возмущениях старой матери:

— Мой сын — и вдруг помогает белолицей швали! Позор, позор! — Янина ударила кулачками по полу, как бы привлекая всеобщее внимание. До того, как Атанас успел сознаться, что «не подумал», Козьма положил ему на голову руки и прошептал: «Лес тебя слышит. Сиди с миром». Калина, заметив, что никакого трепета Король в такие моменты не чувствует, лишь усмехнулась формальности, превращённой в шутку.

Отец прикрикнул: «Тише ты! Детей распугаешь!». От подобного Козьма поёжился, как от холода: он старался забыть о той части культа предков, которая настораживала его взращенное Столичной философией чутьё. Предки всегда наблюдают за потомками и родственниками по боковой линии; а забыть он пытался, что сейчас вместе с ними здесь дюжина детских душ, их братьев и сестёр.

— Знаю я, о каком друге речь. Генерал, которого тот старик на закорках тащил через весь Лес, поил землю нашу кровью его. Видела я раны эти. Умрёт — так Дождь–отец мне в Утренней сказал, — Калина усмехнулась, довольная своим предсказанием.

— Ха! Пусть помирает, нам–то что. Не нужен нам никакой такой генерал; командующий должен быть один: мой сын! — Пейрин с надеждой посмотрел на Лесного короля. Козьма сразу отвёл взгляд. Теперь оба наблюдали за чумазыми детьми, бегающими вокруг долгого дома. «Я тебя осалила!» — кричала девочка. Мальчик не растерялся и тут же стукнул подругу в ответ по голове; та не растерялась. Игра продолжилась как ни в чём ни бывало.

— Полно тебе, отец. Нашёл предводителя! Ты, верно, шутишь, — Калина смерила взглядом братьев, прежде чем вернуться к своему трону.

Когда она ушла, Атанас вздохнул с большим облегчением. Мать почесала дряблый подбородок, никак не различив, что произнесла её дочь. Пейрин вздохнул: «Слишком ты изнеженный стал, Король». Поняв, что над семьёй сгущаются тучи, младший брат решил вернуться к незаконченному разговору:

— Так вот... Если мне не верите, так спросите самого Маттея! Он девочку–то заметил… Говорит, ходит по Лесу и ничего не боится. Водит других мимо нас неведомыми тропами… даже сторожевые ничего не замечают! — Атанас явно смутился, полагая, что речь сестра вела о незнакомке. Он как будто пропустил ту часть разговора, что шла о генерале — или просто прослушал, не находя в ней ничего полезного.

— Ещё скажи, что она Лес слышит. Что за вздор! Косиас, прикажи брату молчать! Чтобы не морочил голову ни себе, ни людям! Я всю жизнь вас учила истине: белолицые тупы, слепы и глухи! — Янина быстро перевела взгляд с Атанаса на Козьму. Лесной король издал один–единственный звук, но осёкся, решив не разгонять тему; вид у его матери был грозный. Да и отец хмурился всё сильнее. Только семейного спора им не хватало.

— Я знаю, о ком говорит братишка. Есть у них одна такая особа — Оливиа. Среднего роста, сгорбленная, с переломанным носом. Вот она… я бы сказал, не без чутья девка, — Козьма отвёл взгляд в землю, зная, что слова его не будут услышаны так, как он того хотел; остальное добавил шёпотом: «Может, Маттей и будет с ней счастлив».

— Опять! Мой храбрый герой, он опять?! Что он делает, да что же?! Оправдывает белолицых! Сколько можно, Косиас! Они тебя совсем испортили! Ты послушай, что говорят!.. Только и слышно в последнее время, что вопросы, вопросы, сплошные вопросы! Люди думают, что ты нас не любишь, огорчаешь Лес своими заигрываниями со сволотой!.. Он терпит, он милостив, да, но любому терпению рано или поздно приходит конец. Помяни моё слово, ты нас всех подведёшь!.. Солнце, Звёзды и Луна нам свидетели! — Янина потянулась к старшему сыну. Муж перехватил её руку. — То да сё говорят! Когда уже ты возьмёшь бразды правления в свои руки? Долго мы ещё здесь будем сидеть? Зима близко; оленям нужна свобода!.. Повзрослей, Король! Послушай сестру свою! Хоть одну правильно воспитала!..

— Дело говорит, — мрачно заметил Пейрин, оглядывая обоих сыновей. Продолжил он на общем, чтобы Козьма его понял. — Повзрослеть бы вам.

— Мама, не гневайся, послушай меня. Как ты не понимаешь, что люди в деревне такие же, как мы. Но если Лес милостив к нам, то к ним — нет! Они умрут, мама, без нашей помощи, — Козьма говорил тихо, стараясь не привлекать излишнее внимание сородичей к себе. — Сначала мы поможем им, затем они нам. Вспомни законы добрососедства...

— Ну что за бред! Ты сам–то часом не одержим, сынок? Может, они порчу какую навели? Кланяйся Хранительнице и моли об исцелении!

Почувствовав неладное, вокруг семейства собирался Лесной народ. Янина замолчала, не желая прилюдно стыдить сына; неестественная краснота её лица сменялась бледностью. Она прошептала несколько проклятий в адрес «белолицых» и отвернула лицо к стене.

Старик жестом велел Народу сплотиться вокруг своих детей. Атанас занервничал и спрятал свои фигурки в складках плаща. Он чувствовал себя некомфортно в центре внимания, хоть и понимал, что его дело маленькое: он — просто нашкодивший ребёнок.

— Зайдите под крышу. Скоро пойдёт дождь, — приказал Козьма, не скрывая своей усталости и некоторой обиды; нет, не на других — на самого себя. Он вдруг задался вопросом, действительно ли правильно поступает, так много времени уделяя деревенским. На него смотрели такие же голодные глаза, готовые растерзать даже животину, что окажется рядышком — кроме, конечно, оленей. Но ни один олень, как бы Козьма не молил духов, не мог ему подсказать, прав он или виноват, и чувство тяжести вновь забилось в груди, вызывая боль и волнение.

Народ послушался приказа своего Короля, словно представлял собой одну голову, размноженную во множестве тел; даже Янина и Пейрин, почтительно потупив взгляды, выполнили приказ — будто и не было ссоры. Проклятья растворились в воздухе сами собой.

Атанас поднялся, отряхнулся и представил, как забивается в самый дальний угол, чтобы продолжить познавать столярное мастерство, когда Козьма остановил его:

— Не бери в голову слова матери, братишка. Оливии понравятся твои обереги, вот увидишь.

Народ проходил мимо своих предводителей, расталкивая их. Спустя несколько долгих минут на крыльце остались лишь Король с его братом. Дождь застучал по крыше дома, размывая тонкие дорожки белого снега. Из дома донеслись протяжные песни, просящие Дождь умилостивиться и уйти.

Несколько призадумавшись, Атанас задал вопрос, который вертелся у него на языке:

— Ты благословляешь меня?

Леший оглянулся, тепло улыбаясь; брат, напротив, был серьёзен.

— Да, благословляю.

— Чьим именем? — Атанас и сам удивился, как именно произнёс эти слова. Молния блеснула на тёмном небе, освещая удивлённое лицо Короля. — Хотя стой, не отвечай. Ерунда. Благословение есть благословение!

Младший, окрылённый словами Козьмы, зашёл в дом, но остался в притворе, где никто не мог помешать ему делать новые идолы; он всё фантазировал, что незнакомка, узнав, чьи работы принёс Маттей, согласится стать и его женой...

Лесной король постоял немного на пороге, а затем, покрыв голову, отправился в чащу Леса. Он хотел услышать совет, в котором так сильно нуждался — но его неизменный советчик, друг и наставник отчего–то молчал.

Акт III\51. Досадно

В Столице тогда шёл крупный белый снег и лежали сугробы. Здесь, на юге, снег таял в воздухе, достигая земли и тут же превращаясь в лужи. Даукантас, стоя на пороге покинутой всеми церкви, наблюдал за природой, прислонившись к дверному косяку. Люди попрятались по домишкам, генерал лежал в своём импровизированном лазарете и лишь изредка надрывным тоном просил воды или звал жену; ему же, Даукантасу, нет места более ни в его, ни в чьей бы то ни было жизни. Старик давно раздумывал над тем, чтобы уйти: убежать и присоединиться к пиратам где–нибудь на Кайновых островах; или затеряться среди беженцев Южного предела; или уйти в дальнюю братскую обитель и замёрзнуть насмерть в ледяной пустыне, исхоженной праведниками.

Он ведь не такой, как они. Не праведник. И далеко не добряк.

Даукантас медленно откинул капюшон с тремя лучами, каждый из которых устремлён к небу и горизонту; на обратной стороне лучей вышиты глаза и капли, символизирующие, что Отец видит и оплакивает всех своих подопечных. Никаких чувств от ношения подобных изображений старик давно не испытывал, но на всякий случай осторожно сложил капюшон на ближайшую лавку, сел напротив и стал думать. Думы его бесполезно описывать: они состояли из сплошных сожалений — воспоминаний о бурной молодости, о разжаловании из армии, о первом сворованном ребёнке… Нет, со времён своей первой службы он никого не убивал. Он же и правда не убивал! Да, совсем никого! Просто продавал детей тем, кому они оказывались нужнее. Например, пану Вайло, чья жена вся извелась в борьбе против женского недуга; силенциариям Миколашу и Марине, не желавшим нарушать целибат; камер–фрейлине Сове…

Тут сердце его пропустило удар. Он не желал вспоминать позорную для себя историю, но совесть продолжала ныть в груди. Служитель медленно снял с себя увесистый медальон Вильгельмовой обители, которая так и не стала родной, и почувствовал ощутимое облегчение: словно никто более его не обличал. Вскоре камень из груди перестал рваться наружу и упал куда–то в пятки: всё–таки жизнь в обители по прошествии времени не казалась невыносимой. А может она и не была такой… или рассудок снова смазывает воспоминания, оставляя в них только патоку, способную утешить сердце?

На последнем собрании в доме старосты Даукантас сказал, что скоро уезжает. Очередная ложь. Куда? На коне до ближайшего пункта — двадцать дней пути! Ни одна местная кляча столько не протянет. Лучше ему будет просто уйти пешком и умереть… впрочем, откуда такие мысли? Желание жить затрепетало в нём с новой силой. Сняв наручи, украшенные именами экзархов, старик сел перед ними на колени. Вот и всё, подумал он. Больше ничто в нём не выдаёт служителя Отца.

Нет, постойте. Осталась ещё пряжка. Отстегнув её от ремня и перевязавшись по–крестьянски, Даукантас тупо уставился на знак плачущего глаза. Раскаяние! Главный символ Отца — раскаяние. Нет в мире такой силы, которая заставила бы человека каяться, злился про себя несчастный; уж сколько не пытайся искать совесть, так она продаётся направо и налево! Ничего не поделаешь!..

Даукантас хотел швырнуть пряжку куда подальше — и не смог; прижав её на несколько минут к груди и по привычке поцеловав стальной глаз, бывший служитель опустил его на скамейку рядом с остальными вещами. Теперь его ни здесь, ни где бы то ни было ничего не держало.

Старик подошёл к чаше, наполненной водой для омовений, и посмотрел на своё лицо: ну да, поседел сильнее, вот тут заплыл… Видимо, от хорошей жизни, как шептал внутренний голос.

Даукантас достал из ножен маленький нож, который держал для крайнего случая, и отрезал клок своих волос. Затем ещё один. Сбрил щетину. Теперь его едва ли узнают. Если, конечно, не найдётся свидетель…

Нож сам собой остановился у горла. Даукантас слегка надавил на дряблую кожу и почувствовал жжение, какое бывает от царапины. На ноже отпечатался красный след. Бывший служитель вогнал клинок немного сильнее, но тут же отдёрнул его: больно. Вот чего он всю жизнь боялся! Боли!.. Слабак.

— Я так и знал, что найду вас здесь, — послышался голос с улицы. Дверь заскрипела. Свидетелем малодушия Даукантаса — вот шутка! — стал проктор. — Вы как всегда в своём репертуаре: завалились на праздник в чём Отец позволил, а к отъезду готовитесь с полною внимательностью! Молодец, ничего не скажешь. Надо же! Я столько сказал, а вы всё молчите. Не извиняйтесь, я понимаю. В таком месте всегда хочется думать о высоком. Отец учил нас забывать обиды… — Кулагин прочистил горло, спрятав смущение. — Я не злюсь на вас. Отец бы хотел, чтобы мы простили друг друга.

— Вы за этим пришли? Рассказать мне, чего хочет Отец? — раздражённо спросил Даукантас, не оборачиваясь. На лице его застыла гримаса из раздражения и усталости.

— Нет, вовсе нет, — Евгений и сам расстроился, что не угадал тему их предполагаемого разговора. — Я договорился с Козьмой, чтобы он выдал вам оленя. Не самый удобный транспорт, но чем располагаем… Позвольте попросить вас, Даукантас, как праведного служителя: доставьте мои письма на ближайший почтамт. Туман войны улёгся. Если есть хотя бы крохотный шанс, что они дойдут… В общем, не злитесь. Это вредно для души.

Даукантас не успел ничего ответить, как проктор снова оставил его в одиночестве. Взглянув на себя в отражении на воде, служитель отметил, что его тело покрыто сетью зарубцевавшихся и свежих шрамов; никто не заметит одного свежего пореза. Старик спустился с алтаря, не задумываясь оделся и снова отошёл к воротам церкви.

Дождь не прекращался. Только Отец и знает, почему проктор решил найти своего заклятого друга в такую дрянную погоду.

Акт III\52. Попойка

Свадьба отгремела несколько недель назад. Пан Итак теперь жил с семьёй старосты, а Мышка так и осталась сторожить их лачужку, постоянно ожидая визита своего старшего друга. Когда Итак был не в силах приходить, она сама пробиралась к нему: если он спал — устраивалась рядышком, если бодрствовал — садилась напротив и слушала его удивительные истории. Жизнь их совсем переменилась. Соседи теперь приходили в мастерскую пана и подкармливали Мышку; сиротка всё равно несла еду и питьё своему благодетелю.

Чета Песковских относились к такому с пониманием, а Елена часто устраивала скандалы. Нужно признать, что она не могла смириться с тем, что ей приходится делить свою просторную комнату с кем–то ещё, и часто выгоняла супруга. В такие моменты тесть с тёщей жалели его, хоть и не от всего сердца: вечно пьяные и запутанные разговоры молодожёнов в лучшем случае вызывали у них смешки, в худшем — усталость. По той же причине Кубуся никогда не пускали на общие собрания. За глаза староста называл его своим самым бесполезным подопечным. Однажды он бросил в сердцах: «За что мне!.. Ещё один ребёнок на плечи!».

Пан Итак намёк понял и вернулся в свою будку — неважно, навсегда или на время, Мышка радовалась ему, надеясь, что больше они не расстанутся. Вскоре к ним нагрянул Стриж, разодетый во всё новое, со своими ребятами.

— Стриж! Чего ж ты стоишь!.. Сам знаешь, что в ногах правды нет! Давай, падай, падай, брат! О, это Олега?.. Настойка–то. Проходи, не стой на пороге, — зазывал пан Итак, хлопая по скамейке рядом с собой.

— Так–то оно так, да всё, я посмотрю, у тебя никак, — Стриж сделал кривой реверанс, едва не завалившись с ног. Его спутники дружно и без всякой злобы засмеялись. Они заполонили всю сторожку, да так, что Мышке пришлось ютиться в самом дальнем углу. — Ты мне скажи, чего к батьку не пошёл–то? Как пить дать — пора и честь знать!

— Да ты никак подслеповат стал!.. Вон как льёт! — улыбка не сходила с лица Итака. — Зато ты пришёл! Радость какая! Сто лет не виделись!

Стриж громко высморкался в рукав, после чего взглянул на своего собутыльника с искренним сожалением:

— Ты бы к батьку лучше сходил. Не дело покойников закапывать глубже, чем закопали–то… — старик успел передать одному из молодчиков бутылку, и та, под довольное улюлюканье толпы, выстрелила пробкой в потолок. Смех, смех, смех!

— Да ну тебя! Покойников поминать грустно... Давай радоваться. Мне знаешь, что Женёк недавно сказал?

— Нет, не знаю. Не моего полёта птица.

— А вот сказал, что надо всегда радоваться! Таких, радостных, Папка любят. Нет, не Папка, как его… Отец. Вот я к своему не пошёл, а к этому с утра сходил. Записку написал, оставил у алтаря. Хай зайдёт молельник какой да почитает! Интересно же, что будет, — обрадовался Итак, принимая чарку из рук давнего знакомого; он сделал два глотка и потянулся за добавкой.

— Слова взрослого мужчины, — усмехнулся Стриж. — Пей да не робей, Итак. Давай, давай. Забывайся — тебе полезно!

***

Елена никак не желала принимать пьянчугу обратно. На третий день без мужа она поймала себя на мысли, что одной ей живётся гораздо легче, спится так и вовсе прекрасно. Лизочек, конечно, причитала, что зятя совсем в доме не любят, но и сама его не привечала; староста же ругался, что дармоед их только объедает. Пусть, говорит, деревня его кормит.

И деревня его кормила. В сторожку пана Итака снова стала ходить Злата, принося невесть откуда взявшиеся продукты, заглядывал и Лесной король; последнему как–то особенно жалостливо стало наблюдать за Кубусем.

— Такой шанс тебе выпал, Итак! Давай, трезвей и на поклон собирайся. Подумай: у тебя будет семья! И у Мышки твоей, — покачал рогатой головой Козьма. Девочка покачала головой вместе с ним, видимо, не желая, чтобы данную мысль развивали. Пан же икнул: «Итак!..»

Чаще всех, по старой привычке и доброй памяти, бывал у Кубуся Стриж. Правда, приходил он в разное время и при самых загадочных обстоятельствах: то среди ночи, то в непогоду. Приходил, разливал настойку и много молчал. Матвей не возражал: лишь бы наливали!.. А вот Мышка, видимо, устала от посетителей и зло отмалчивалась, словно посылая на приходящих проклятья. Некоторые из людей Стрижа и впрямь поверили, будто девочка — ведьма, и больше не приходили.

— Суровая ты, малышка. Жуть какая! Глаза как у совы, а зубищи–то… чёрные! Ты смотри, пан, не обманывайся: думаешь, что милого зверька приручил, а то ласка настоящая!.. Шкурка, правда, поистрепалась вся. Нет, дорого уже не продашь… — Стриж засмеялся — что доска заскрипела.

Явно задетый услышанным, пан Итак несколько раз помотал головой и посмотрел на собутыльника, словно впервые его увидел; узнав же, поник. В тот вечер они были втроём и все несправедливые слова говорились только в сторону найдёныша.

— Итак, — голос пана дрогнул, — зачем ты пришёл?

— Да смотрю, что ты опять к бате не торопишься.

— Потом схожу, — Кубусь несколько расслабился: теперь, когда разговор шёл не о Мышке, он снова надел на себя умиротворённое выражение. — Ты чего всё за батю моего беспокоишься? Скучаешь, да? Он же другом твоим был…

— Был да разуныл, — передразнил Стриж. — Хороший человек, твой батя — вот что. И хабар всегда честно делил. Только честность–то его и сгубила. Как ласка никогда не станет мышкой, так и, знаешь ли, разбойник никогда не станет хорошим человеком…

— Хороший у меня батя, — глаза пана Итака намокли. — Хороший... Не порочь тут память его, а? Давай лучше… выпьем. Есть за что!

— Есть, конечно есть, — согласился старик. — Это ж, получается, десять лет, как его не стало, — Стриж подпёр рукой подбородок. — Знаешь, я тебе сейчас же секрет и открою! Хочешь? Вижу, что хочешь! Так вот, пан Итак, слушай внимательно: жалко мне тебя… вот какой бы ты румяный и толстый стал на старостинских харчах! Нет же… Упрямиться будем–с...

— Итак, началось! — всплеснул руками хозяин лачуги. — Наливай, не жалей меня! Справлюсь!

Стриж медленно разлил настойку по гранёным стаканам, затем взял один из них и взболтал мутную жидкость, рассматривая сквозь неё резьбу, украшающую всю хижину изнутри; ах, какая красота!.. была бы, будь старший Кубусь жив.

Вскоре они решили разойтись. Стриж отчего–то не хотел.

— Завтра придёшь! Молодцов своих приведёшь! Нормально, нормально... Не помру до твоего прихода! Может, даже к отцу сходим... Батя, отец… давай не будем его батьком–то называть, ладно? Не такой он был. Хороший был… — на глазах сына выступили слёзы.

Стоя на пороге, Стриж сообщил своим совершенно будничным тоном:

— Пан Итак, я ведь батька твоего прирезал. Ты уж не злись…

Мышка выбежала из–за печки и замахала руками: что такое он говорит!.. А пан Итак смотрел полными слёз глазами на своего собутыльника и, кажется, стремительно трезвел. Стриж подготовился к любой реакции и на всякий случай положил руку на заточку, как вдруг ему ответили:

— Иди, иди… Злата там вся извелась… Завтра приходи. А лучше послезавтра. Ух, Стриж, что же ты наделал…

После этих слов Матвей вновь заплакал — очень уж ему Стрижа жалко стало.

Акт III\53. Вот тебе моё тепло

В двух шагах от старостинского дома росли высокие кустарники. Они облетели ещё осенью, но и ветви их создавали достаточно тени, чтобы за ними прятались дети. Сегодня, правда, там обосновались люди повыше: Козьма, Олег и Атанас. Где–то поодаль маячил взволнованный Маттей. Иногда он выглядывал из–за деревьев, чтобы проверить, как там их план, работает или нет.

— Эх, братишка! Жаль, что ты не Лесной король, — подтрунивал Козьма. — Лесной король получает всех, кого хочет.

— Действительно, — фыркнул Олег, не до конца осознавая, с чем согласился; он не считал нужным учить цалышват, полагая, что это его поклонники должны входить в положение кумира, а не наоборот. Поэтому они с Атанасом переглянулись, абсолютно не понимая друг друга. Козьма уверил брата, что так Олег пожелал ему удачи.

Как же колотилось сердце Атанаса!.. Такой огромный, думал юноша про себя, а такой боязливый. Ещё и слово маменьки нарушил, сам пришёл в деревню; ну чего ему стоило умерить любопытство и остаться со своими!.. Великан обернулся, чтобы проверить, не струсил ли Маттей, но тот жестом показал, что «следит за спиной», то есть желает всяческих удач. Маттей боялся деревни и белолицых ещё сильнее, чем Атанас.

Вот, наконец, из дальнего дома вышла невысокая девушка в тёмном платье и широкополой шляпе. Её воротник и рукава обмотали кусками серой ткани, видимо, чтобы не запачкались в работе. В руках незнакомка несла большущий чан, накрытый крышкой — вероятно, обед, состоящий из одних трав да воды; больше в деревне и не осталось. Сердце подсказало Атанасу, что лучше бы он принёс ей какого кушанья, чем деревянных идолов, и ладони его вспотели от мысли, что придётся вернуться в страшную деревню… ещё и слово маменьки опять нарушить...

На пороге старостинского дома играли Себастьянка и Каролёк. Уж эти двое знали, кто прячется в кустах, и не подавали о том виду, увлечённые перекатыванием между досками стеклянного шарика. Когда тот становился достаточно грязным, парочка по очереди обтирала его слюной и снова катала по земле.

Атанас же и подумать не мог, что их так быстро разоблачили. Мысли его оказывались заняты совсем другим. Женщины, думал он, конечно, должны делать первые шаги, но, во–первых, он не знает, принято ли так у белолицых; во–вторых, не уверен, что его избранница уже стала женщиной; в–третьих, то досадная ошибка: всё же девушку первым избрал себе Маттей… А он, Атанас, так, на побегушках…

— Не дрейфь, — советовал Олег. — Чем скорее ты отдашь своё барахло, тем скорее мы уйдём греться. Чего ты ждёшь, околотень, а?!

— Он тебя не понимает, — шёпотом напомнил Козьма. Тогда Олег повторил сказанное, коверкая цалышват ужасным акцентом. Лесной король не выдержал и прыснул со смеху, а затем перевёл брату, что ему «надо взять оленя за рога».

— Больно красивая она, брат. Боевая, видимо. Вот бы такую невесту… — повторил Атанас. Он быстренько попросил у Леса сил и поднялся во весь свой гигантский рост.

Девушка, то есть Оливиа, бросила короткое «привет» и не планировала останавливаться, как вдруг вспомнила, кто перед ней.

— Я принёс целый бык! — сообщил младший брат на ломанном общем языке. Он надеялся, что избранница поймёт его слова сердцем. Ну или брат высунется из кустов, как какой добрый дух, и поможет перевести.

Тут к ним подбежали Себастьянка и Каролёк. Причём девочка искренне улыбалась, словно знала о происходящем, а вот парень выглядел весьма недовольным:

— Опять двадцать пять за рыбу деньги! Некуда ставить скоро будет барахло ваше языческое в тятенькиной спальне!

Атанас ничего не понял, но на всякий случай осклабился.

— Благодарю вас, — поклонилась Оливиа, насколько ей позволял тяжёлый чан. — Вы оказались не таким, каким я себе представляла. Прошу прощения, если наша просьба доставила вам неудобства.

Атанас вынул своих «идолов» и протянул детям. Оливиа забрала синих, зелёных и красных бычков и оленей и передала подруге. Та рассматривала их с искренним восторгом, как игрушки, и лицо её, прежде несколько усталое, в миг просияло: значит, Оливиа не забыла!.. Вот они какие, обереги Лесного народа!..

Атанас наблюдал за этой сценой несколько смущённо, потому что чувствовал себя огромным и совершенно лишним. Когда рыжая девочка с громким «спасибо!» набросилась на него с объятьями, великан едва не вынул нож, подозревая, что сей боевой клич нужен для ритуального умертвления. Поняв, что опасности нет, он снял с малышки шляпу и потрепал по волосам.

— Эй, отдай шляпу! — без всякой злобы попросили его. — И спасибо тебе! Ты очень хороший человек! Кем бы ты, конечно, ни был… — с этими словами Себастьянка пересчитала свой деревянный табун и отдала одного оленя, самого (по её мнению, красивого) создателю.

Оливиа обратилась к Лесному гостю до того, как уйти:

— Держите. Он принесёт вам крепкое здоровье. Я просила Матерь о том всю ночь; надеюсь, вы меня поймёте.

Лесной великан стоял как вкопанный, совершенно ничего не понимая, наблюдая за тем, как все расходятся. Особенно его поразил ответный дар. Откуда же такая белолицая знает о правилах вежливости!.. Жаль, конечно, что не поделилась добычей из кастрюли…

В глазах Атанаса прорезались слёзы. Его юношеское сердце затрепетало. Это был успех, о котором он не мог и мечтать. Козьма порадовался за брата, а Олег почему–то прикрыл лицо рукой и запричитал, что Король уж мог бы и сам с таким пустяком справиться.

Когда вся компания вернулась в Лес, к ним подбежал Маттей. Он скакал вокруг Атанаса, выпрашивая всякие подробности — младший брат отмалчивался, находясь под впечатлением от встречи с белолицыми. Ему стало интересно обсудить увиденное: дома, одежду, большую кастрюлю… С кем угодно, кроме Маттея.

Младшему брату стало ясно, почему Козьма так часто пропадает в деревне.

Акт III\54. Неусвоенные уроки

Последние несколько недель тянулись мучительно и безрадостно: сначала в деревне закончилась еда, когда Козьма объявил, что Лесной народ отказывает в помощи — надежда. Чтобы поддержать своих воспитанниц, проктор организовал совместные утренние прошения к Отцу, на которых полагалось быть всем — и беседы, которые называл разговорами о важном. Немногие девочки действительно слушали, а тем более проникались его словами. Себастьянка так беспокоилась за названого отца, что находиться за стеной от него казалось ей невыносимой мукой — девочка с нетерпением ждала, когда же мука эта окончится. Оливиа считала празднословие признаком приближающихся тяжёлых времён и решила больше никогда не думать, будто хуже не станет (потому что тогда непременно становилось). Маргарита демонстративно доставала любовный роман и читала шёпотом, перебивая наставника. Проктор поначалу требовал безусловного послушания и тишины, но тело его быстро ослабело, как и голос. Вскоре он превратился в бледного призрака самого себя.

Если раньше девочки слушали его из уважения, то теперь — скорее из сострадания. Только Маргарита вскоре перестала его жалеть и продолжала свой бойкот. Пару раз Евгений звал её на помощь — она объявляла, что занята. Однажды протестующая заметила, что Кулагин стал ходить, опираясь на стены, и горделиво прошла мимо.

Сёстры решили, что Маргарита просто достаточно повзрослела, чтобы считаться проктору равной; маленькие стали тянуться к ней ещё сильнее, старшие же побаивались. Девушка, в свою очередь, оттачивала манеры, подражая героиням прочитанных романов, и предпочитала гордое одиночество. Нет, никто не увидит её слабость. И тем более её не увидит Кулагин.

Именно желание одиночества привело Маргариту в столовую тем злополучным днём. Она тихонько постучалась, предупреждая о своём присутствии, а затем вошла и заняла место ровно посередине залы. Уже начав чтение, девушка услышала тихонькое, но мучительное «вжик–вжик».

Первое время Маргарита старательно делала вид, что ничего не происходит, но когда стало понятно, что пытка стамеской не закончится, деликатно откашлялась, как бы намекая на свою грядущую просьбу. Ни кашель, ни его деликатность не впечатлили работающего, потому девушка вознамерилась выяснить, кто так нагло отвлекает её от столь важного дела, как чтение.

Вскоре Маргарита нашла источник звука: он прятался за дверью кладовой, примыкающей с одной стороны к столовой, а другой — к кухне. Предупредив о своём грядущем визите постукиванием, Маргарита распахнула дверь. Перед ней сидела, взгромоздившись на мешки, туго набитые мусором, Оливиа, и карманным ножичком строгала длинную палку.

— При всём уважении, сестра, не могла бы ты трудиться потише? Я пытаюсь читать, знаешь ли, — попросила Маргарита с некоторым пренебрежением: от того, что младшая столярничала, ей почему–то стало не по себе. Живо всплыли в голове картинки из учебников истории, описывающих охоту на ведьм. С другой стороны, девушка мысленно пересчитала возможные занозы — решив, что им несть числа, она передёрнула плечами от омерзения, как будто бы от холода.

— И тебе привет, — отозвалась Оливиа. — Уж извини, что труд тишины не любит.

— Ты говоришь, как они, — обводя рукой предполагаемую улицу, хмыкнула Маргарита. — Поручи кому–нибудь из своих Лесных подхалимов заняться… чем бы ты там не занималась. А сама найди более благородное увлечение, которое не будет мешать другим!

— Нет уж, — Оливиа сохраняла невозмутимое выражение. — Тогда я стану такой, как ты.

— Что плохого в том, чтобы стать умной и красивой?

— Ничего. Я же не сказала, что боюсь стать умной и красивой, — Оливиа хотела было добавить: «Ведь я уже умная», но смолчала. И не зря: на Маргарите и так лица не было, а после такого она бы, наверное, обмерла от культурного шока. — Давай не будем друг другу мешать. Просто отойди в какой–нибудь дальний угол и сделай вид, что ничего не происходит.

— Ты так шумишь!.. — старшая сестра топнула ножкой в тщательно напомаженных туфельках.

— Я извинилась, чего ещё ты от меня хочешь? Чтобы я ушла? Понимаю. Но я не уйду, — теперь терпение Оливии действительно подходило к концу.

— Почему бы тебе и не уйти? Сходи к проктору, например. У него теперь всегда тихо. Кто бы за ним поухаживал, пока Себастьянка носится с генералом как с писаной торбой!

— Тебе не нравится, что она ухаживает за раненым, я правильно поняла? — Оливиа не подняла взгляд на собеседницу, потому что знала: они могут наброситься друг на друга и ничем хорошим это не закончится.

— Мне вообще всё равно! И на него, и на неё, и на всех! — выпалила Маргарита. — Но за проктором всё–таки поухаживай!

— Сама иди поухаживай, коли такая умная. Видишь, я ему трость строгаю? А ты только и делаешь, что причитаешь. Помощи от тебя ноль. Может пора бы взять судьбу в свои руки? Попроси Матерь, она облегчит гнев в твоей душе… или что там Она обычно делает.

— Побольше уважения, юная панна. Не смей Матерь порочить! — Маргарита наморщила носик. — Мне есть о ком заботится и кроме проктора!

— О ком же? О себе? — слова Оливии разнеслись по кладовой, словно пощёчина. Взгляд Маргариты забегал. На несколько секунд лицо её из красивого вдруг стало совершенно уродливым; она поджала губы и снова превратилась в фарфоровую бездушную барышню. Оливиа нарушила молчание — гнев старшей сестры это не остановило. — Прости меня. Я не хотела тебя задеть. Но подарок на глазах у проктора тоже делать не буду…

— Делай что хочешь. Матерь тебя осудит, не я! — Маргарита развернулась на каблуках и ушла, прихватив книгу. С таким вздёрнутым носом она напоминала скорее карикатуру на саму себя, подумала Оливиа. Смутное ощущение беды зародилось в её груди.

***

На следующее утро девушки снова встретились в столовой. Оливиа села совсем рядом с Маргаритой, та никак не отреагировала; должно быть, ей очень больно, перешёптывались за соседним столом, прямо за их спинами — остаться совсем одной. Бедняжка.

— Прости меня, — повторила Оливиа.

Маргарита подняла на неё глаза и натянула холодную улыбку. «Ничего страшного не произошло, сестра; давай забудем», — произнесла девушка, показательно попросив Матерь позаботиться о её душе и принявшись за завтрак в виде размоченных опилок. Оливиа хотела было что–то сказать, хоть и поняла: её не слушают и слушать не будут.

Когда на пороге появился проктор, из последних сил сохранявший осанку, чтобы не подводить девочек к мысли о немощи, Маргарита не обернулась и не взглянула на него; Оливиа помнила, что ещё несколько месяцев назад старшая из сестёр была его надеждой и опорой, а что теперь?

Когда завтрак закончился, Оливиа заметила, что Евгений не притронулся даже к крошкам. Маргарита тоже это видела и виду не подала. Дождавшись, когда другие воспитанницы уйдут, средняя сестра достала из–под стола трость и без слов преподнесла наставнику. Тот посмотрел на неё с некоторым непониманием, но подарок принял. Вскоре к ним подошла и Себастьянка, без слов набросившаяся на Кулагина с объятьями. Он, не раздумывая, обнял её в ответ.

— Я так боюсь за вас, пан, — причитала Себастьянка, — и за генерала боюсь. Когда же кошмар закончится?

— Скоро, скоро закончится, — утешал её проктор так, словно сам в сказанное верил. — Главное — это заботиться друг о друге.

— А если кто–то не хочет, чтобы о нём заботились? — вклинилась в разговор Оливиа. — Мы же не можем заботиться насильно?

— Почему же? Можем, — наставник улыбнулся. Его слабая улыбка быстро угасла. — Так ты о Маргарите... Будем просить Матерь, чтобы та её образумила.

Оливиа поняла, что в носу у неё щекочет, а глаза начинают слезиться. Ей вдруг стало жалко их: и проктора, и Себастьянку, и Маргариту, и других сестёр. Что это, спросила девушка сама себя: неужто сентиментальничает?.. взрослеет, стало быть?

Средняя сестра почувствовала, что тоже должна обнять проктора, и не стала делать этого; отвесив поклон, Оливиа вернулась в каморку рядом со столовой и плотно закрыла за собой дверь. Никто не долен увидеть, как она плачет. Никто...

Акт III\55. Чудесное исцеление

В комнате было темно — Даукантас плотно занавесил окна на случай, если генерал придёт в себя и ослепнет от яркого солнца. Впрочем, вероятность такого сценария, как он считал, близилась к нулю: вокруг бездыханного тела столпились плакальщицы, зовущие мученику смерть — на всякий случай, как утверждал пан Песковский.

Себастьянка выглядела среди них печально, как вдова. Девочка старалась проводить с генералом каждую минуту. Она просила Матерь и Отца, затем, по совету Козьмы, обратилась к неизвестным ей Лесным духам — но и они сообщали ей о чьей–то приближающейся смерти. Юная ведунья сразу подумала, что речь об её названом «папе», и заранее расстроилась. Тем не менее, она ухаживала за его телом, которое сложно было назвать живым: протирала раны, накладывала компрессы... Даже выучила сложные слова «кро–во–те–че–ни–е», «ге–ма–то–мы» и «при–пар–ки». Выполняла советы Козьмы, Олега и панны Марьяны по кругу. Ничего не менялось. Когда же она про себя допустила, что Песковский прав, отпевая ещё живого генерала, и тот скоро отправится к Прародителям, девочка спала сорок часов подряд. Когда она, мучаясь, заставила себя проснуться, то разучилась плакать.

Даукантас и Себастьянка сменяли друг друга у постели генерала. Обычно служитель молча заходил, садился на колени, читал короткое прошение Отцу и целовал сухую руку Каюмова. На плачущих вокруг он не обращал никакого внимания; они же, в свою очередь, внимательно наблюдали за тем, что делает жрец Отца, и негласно учились у него тому, что называли ритуалами.

Вокруг кровати лежала всякая ерунда: подвески, ленты, камешки, стеклянные шарики, сшитые куклы… всё то, что приходило к Себастьянке во сне, и о чём она спрашивала у Козьмы. Духи, о которых рассказывал ей Лесной король, никак не помогали. Никто не помогал — и ничего не помогало.

Огоньки свеч плясали, хотя никакого ветра в комнате не было. Когда приходил Даукантас, он прогонял плакальщиц, открывал окна и двери, чтобы проветрить. Гарь, говорил он, генералу точно не понравится. Себастьянка, чем дольше находилась рядом с раненым и меньше — с сёстрами, не обращала на эти слова никакого внимания. Она часто начинала беседу, роняя слова как бы невпопад. Например:

— Создательницы не существует.

Старик настолько удивился, услышав подобные слова от восьмилетки, что улыбка сама собой осветила его лицо. Ага, думал он, как ты заговорила. Но привычный насмешливый тон сменился неожиданными для самого служителя словами:

— Разочаровываться в твои годы — не к добру это, молодая панна…

— Мне всё равно, что вы скажите. Создательница ему не помогает. Она не слышит. Значит, её нет, — сказала девочка. — Матерь и Отец глухи к нам… Вот пусть кто угодно придёт, хоть сам Лес — лишь бы папа жил! Всё, что вы хотите сказать, пан, совершенно неважно. И то, что делаете — тоже. Хоть замолитесь!.. да я сама замолилась!.. Не слышат.

— Как скажешь. Ты же умнее меня. Умнее всех. Вот и продолжай умничать, — старик смочил руки в воде, оставленной на тумбочке, и смочил ноги и руки генерала. Себастьянка развернулась на каблуках и вышла из комнаты.

Как же ей стало вдруг обидно!.. Вроде назвали умной, а вроде унизили. Да какая она умная! В свои–то годы! Ан–нет, пан кого угодно умным не назовёт. Да и додумалась она до такого, что глупый и не придумает! Все верят в Отца и Мать, а она не будет! Вот принципиально перестанет. Они ей не помогают. Значит, не верить в них — дело чести!

Побродив немного по дому, заглянув к сёстрам, Себастьянка не смогла найти ответ на то, почему же сердце её так тяжело; она вернулась к генералу и Даукантасу и присела на краешек кровати больного. Плакальщицы бы назвали такое поведение юной панны плохой приметой — она того и добивалась.

Двое сидели некоторое время в тишине. Удостоверившись, что сердце генерала бьётся, Даукантас на всякий случай прощупал собственный пульс.

— Не беспокойтесь, — показательно зевнула Себастьянка. — Духи Леса расскажут, когда придёт ваш час. Просто слушайте.

— Ты отыскала другой авторитет. Такой скорости мышления можно только позавидовать, — служитель присел рядом с ней. Кровать жалобно скрипнула и прогнулась. — Когда–то я тоже… утратил веру. Казалось, что ни Мать, ни Отец не слышат мои прошения…

— Врёшь! То есть врёте! Вы же Отцовский посланник!.. Как можете лгать!

Себастьянка заглянула в глаза старика. То искреннее, что отразилось в них, снова сменилось озлоблением, а потом и безразличием. Девочка закрыла рот руками и прошептала свои извинения, которые явно не тронули сердце посланца.

Пан поклонился. Его начинали пугать перемены в девочке с двумя рыжими косичками и горящими веснушками, которую он когда–то знал совсем юной, интересной особой со страстью к приключениям. Сейчас она скорее напоминала ему огонь, накрытый стеклянной крышкой. Такую крышку легко разбить.

— Всё это, — старик обвёл руками обереги, вернее, кучу мусора на кровати, — бесполезно, малыш. Проси Матерь и Отца — может, они тебя всё же услышат… Чудеса происходят не тогда, когда мы их зовём, а тогда, когда необходимы больше всего.

— Не верю, — помотала головой Себастьянка. — Опять врёте! Мне Лес сказал, что вы много врёте!

— У тебя хороший информатор, — Даукантас прикрыл лицо рукой. Он не стал больше ничего говорить. Его собственные слова отразились в его голове, вынудив вспомнить те моменты, когда, стоя под сенью Вильгельмовой юдоли, он вместе со всеми умолял Отца о здравии своего экзарха… И тот восторг, сопоставимый с произошедшим чудом. Тогда неверие его пошатнулось — но не рассыпалось. Может то, что он считал неверием, на самом деле было попыткой верить?

«Чуда не случится», — сказал себе жрец Отца, при этом скрестив руки на груди в попытке обратиться к Прародителям. Просьба его на забытом древнем языке вызывала у Себастьянки не по годам скептичную ухмылку. Даукантас и сам готов был разрыдаться, представляя, как глупо выглядит в сей момент — и продолжил просить.

..ничего не произошло — ни через секунду, ни через другую. Казалось, что вот–вот! Нет, должно быть, то просто воспоминание. Может, экзархи и возвращаются с той стороны, но никак не рядовые смерти.

Даукантас отвернулся, когда послышался тяжёлый кашель. На простыне не отпечаталось ни одной кровавой капельки. Девочка подскочила на месте, засмеялась и захлопала в ладоши — а старик принялся звать на помощь всех, до кого мог докричаться. Он громко помянул Отца, сам удивившись, насколько искренне звучит его благодарность. К спальне сбежались несколько воспитанниц, заслышавших переполох. Среди них была и Чаруша, громко ойкнувшая: «Не может быть!». Лицо её налилось краской. Все обрадовались — она одна устремилась прочь.

На полочке рядом с кроватью стояли несколько вырезанных деревянных фигурок, принесённые из Леса. В пламени свечи блестели их украшенные глазурью глазки.

Акт III\56. Отъезд

Конечно, праздники пошли совсем не те, что раньше: даже новость о чудесном исцелении генерала не заставила деревенских забыть о голоде, и улыбки на их лицах выглядели душными и натянутыми. Генерал стал для них чужаком, обузой. А он, как заметил Стриж, и был им чужим: приехал, побряцал медалями — и появился со странными ранами на груди. Словно и резали его, но странно: кому понадобилось такую ровную дырку делать и каким инструментом.

Вопросы эти мучили всё же одного Стрижа; остальных же мучил запах разбавленной настойки, разлитой из одной бутылки на всех, и вина перед проктором, что сидел, опираясь на трость, в углу. Не смогли они его принять достойно, девочек его не уберегли. Какое уж тут знаменитое Лесное гостеприимство.

За праздничным столом Даукантас не выпил ни грамма, но гости того не заметили. Во всеобщей суматохе пусть краткого, но долгожданного веселья никто не заметил исчезновения старика, кроме старосты: тот всё ещё помнил их недавние разговоры и таил злобу за случившееся. Чего это он не спустился переговорничать? Возгордился, что ли, своим столичным происхождением?

Иными словами, за столом собрались все, но каждый был погружён в свои тяжёлые мысли. Настоящего праздника не получалось.

***

Козьма объявил, что Лесной народ не станет помогать «белолицым», но по просьбе проктора привёл из Лесу лучшего оленя: статного, с золотыми рожками и послушным норовом. Даукантас, подгадав момент нетрезвости старосты, попросил самую лучшую упряжь. Пан Песковский счёл это безумием трезвого человека — и на всё согласился: с утра, скрепя сердце и скрипя зубами, он приказал конюхам провести ревизию в конюшнях, чтобы оленя запрячь. Особенно Песковскому стало обидно, что злиться приходилось на одного жалкого старика, а вот на проктора и Лесного короля как–то не получалось.

Получив желаемое, Даукантас перестал разговаривать с окружающими и сосредоточился на предстоящем путешествии. Он выторговал несколько больших сумок у Стрижа, не желая уточнить, где он такие замечательные сумки–то нашёл; попросил у Златы платок, чтобы согреваться вечерами, а у Итака забрал настойку. Последнее староста не только одобрил, но ещё и благословил «во имя Леса»; поймав уставший взгляд проктора, на всякий случай прибавил: «и нашего, кхм, Отца».

Хотя Даукантас и не объявлял, когда желает отправиться, все деревенские и так знали: на рассвете следующего дня. Они приходили в конюшню, где старик ходил, разговаривая подчас с самим собой или промурлыкивая эпиграмму на Отца, и прощались с ним. Тогда путник в лучшем случае подчёркнуто отстранённо благодарил, в случае же худшем, то есть в задумчивости, желал «такой же доброй дороги» и возвращался к своим делам. Он выглядел очень воодушевлённым готовящейся поездкой, пусть и молчал о том. Только Евгений знал, как служителю не терпится покинуть надоевшие лица и вернуться к тому, что он звал цивилизацией.

— Пусть Отец укажет вам путь, — послышались добрые слова. Даукантас бросил торопливое «взаимно, взаимно», но, поняв, что от него не отвяжутся, обернулся, чтобы проверить, кто потревожил его. Напротив света восходящего солнца стояли Маргарита и Себастьянка.

— Я теперь знаю ваш самый главный секрет, а вы знаете мой, — сказала младшая девочка с большим воодушевлением. Даукантас несколько секунд смотрел на неё, не в силах понять, о каком секрете идёт речь, но руки его сами собой превратились в кулаки. — Что я в Создательницу не верю!

— Вы только осторожнее. У вашего наставника доброе, но слабое сердце, — подыграл старик. — Берегите его, панны. Да поддержит вас Отец, который, как и вы, Немощное Дитя.

Из столовой послышалось, что проктор подавился. Себастьянка спрятала улыбку за сложенными ладошками; затем покрутилась и зашла то с одной стороны, то с другой. Ей никак не доставало сил начать разговор.

Маргарита тоже не спешила: она стояла рядышком, комкая в руках вышитый платочек. Он едва–едва не выскальзывал из её холодных, как у статуи, пальцев. Взгляд старшая из сестёр отвела куда–то в сторону, словно желая как можно скорее покончить с затянувшейся неловкостью.

— Идите да веселитесь, панны. Нечего вам здесь делать, — несмотря на вежливость, Даукантас не горел ни вежливостью, ни терпением, чтобы продолжать беседу. Он заметил, что Себастьянка тычет в оленя пальцем, словно проверяя, настоящий ли он; когда девочка поняла, что её заметили, то широко улыбнулась. — Ты наверняка ждёшь ещё одного моего секрета. Что же, дай–ка подумать… — Даукантас почесал подбородок, как будто раздумывая над сложной логической загадкой. Он видел перед собой пару сияющих глаз и не мог устоять. — Боюсь, тебе он не понравится. Только если ты обещаешь никому не рассказывать... — девочка закивала, раскрыв рот от любопытства. — Детей я терпеть не могу.

Себастьянка ахнула. Чтобы показать степень своего удивления и любопытства, она потянула косички и прикусила одну из них зубами. «Я никому не скажу», читалось на её лице. Явно ошарашенная таким ответом на серьёзный вопрос, младшая сестра побежала к дому, пару раз обернувшись, чтобы посмотреть на лучезарную улыбку старика, к которому так привыкла. На глазах её даже выступили слёзы: так обидно стало от шутки!.. всё, не будет она больше его благодарить! Никогда!

Маргарита осталась наблюдать за стариком, то и дело отводя смущённый взгляд в сторону. Она была бледна, из–за чего румянец на щеках казался неестественным и болезненным. Старшая сестра ожила от мистического оцепенения только когда Даукантас сам с ней заговорил:

— Тебе чего, панна?

— Пан, извольте выслушать. Сожалею, что нас достойно не представили друг другу. Меня зовут Маргарита Громова, — девушка сделала ловкий книксен, которому позавидовала бы иная фрейлина. — Будьте покойны, наш разговор останется сугубо между нами. Я знаю, дорогой пан, что проктор передал вам свои письма к нашим многоуважаемым наставникам и наставницам; прошу вас принять ещё одно, возможно, самое важное. Если в вас осталась хоть капля человечности, отдайте его первым. Только не вскрывайте, молю! От того зависит благополучие моё и сестёр. Я верю, что вы, как глашатай милосердного Отца, сделаете правильный выбор… — она снова поклонилась, словно прося благословения, и подняла глаза, полные слёз, на старика. — Я знаю, что в прошлом вы совершили немало тёмных дел. Сделайте же одно светлое — и Матерь пустит вас к её ногам. Я уверена…

— Ничего не могу обещать. Да сохранит тебя Плачущий Старик и всё такое, — долгие просьбы раздражали Даукантаса. Он взял письмо и тут же засунул к себе в карман. Маргарита едва не бросилась к ногам служителя, но тот сделал шаг вперёд и, наклонившись, прошептал ей почти на ухо: «Иди, как будто нашего разговора не было. Иначе не видать тебе никакой секретности».

***

Олег проснулся в прескверном настроении: сначала Надежда пыталась разбудить его по нелепому поводу, как–то связанному с Козьмой, затем его доморощенная прислуга разбрелась неизвестно куда и как. Ближе к обеду в избу ворвался Даукантас собственной персоной. Не извинял его даже подчёркнуто уважительный поклон.

— Я уезжаю, пан, — объявил старик с видом назойливого почтальона. — Вам стоить знать, что более мы не увидимся. Не утруждайтесь, я знаю, что данная новость подняла вам настроение: мне тоже...

— С чего ты взял? — перебил Олег. — Ты хорошо мне платил и, к тому же, рассказал много интересного о Столице. Если бы ты знал, как наши разговоры скрашивали моё бедное существование в этой промозглой дыре!

— Действительно, пан. И за какие ошибки Матерь и Отец сослали вас сюда.

— Не издевайся. Кто–кто, а ты должен знать. Твои проклятые Матерь с Отцом и виноваты! — в голосе отшельника послышалась горькая усмешка. — Вот скандал–то был, а?

— Вы лучше меня знаете: в Столице что ни день — новый скандал. Поверьте, никто и лица вашего не вспомнит, дорогой Ольгерт, — хотя Даукантас и стремился перевести беседу в другое русло, Олег схватился за его слова и с неожиданным оживлением спрыгнул с кровати, босиком преодолев расстояние между ними:

— О, эта пигалица Сова мне припомнила!..

— Для ревнительницы веры она неожиданно плохо работает с возможными союзниками. Какой просчёт, — теперь горечь прозвучала в словах старика. — Опустим этот разговор, пан. Я пришёл с вами прощаться.

— Надолго?

— Вероятно, навсегда. Но вы не отчаивайтесь и не скучайте: скоро сюда прибудут и другие представители цивилизации. Я вижу, как вам тошно среди дикарей… и сочувствую, если моё сочувствие что–то значит.

— Какой же ты прохиндей, прохвост и бестия, — Олег отошёл за тапочками и, обувшись, перекатился с пятки на носок, словно проверяя, где они протёрлись. Почувствовав дырку, он тихо выругался.

— Не без этого, конечно, — согласился Даукантас со своей привычной улыбкой. Хозяин избы окинул его удивлённым взглядом, ожидая хоть какой–то реакции и, не получив её, несколько сконфузился. — Мой вам совет: поезжайте в Столицу, пока здесь не заварилась каша.

— Как будто меня там ждут, — отозвался Олег с искренней надеждой.

— Не ждут. Но каша вам не понравится.

— Да и как я уеду? С кем? — хозяин избы слышал ровно то, что хотел. — В сущности говоря, ты прав: нужно валить. Желательно как можно дальше. Может, если слухи про поезд — правда…

— Правда. Руководит строительством наша общая подруга, которая спуску за отрицание её любимой Матушки никому не даст.

— Тьфу на неё. Тогда не получится, — несмотря на дыру в тапках, Олег стал быстро ходить по комнате, шлёпая отходящей подошвой. — Вот ты гусь! Жох! Вы все, служители религий, те ещё штукари по части пустой болтовни…

— Идею я вам подал. Действуйте на своё усмотрение, — Даукантас вновь поклонился. — Передайте Лесному королю мои лучшие пожелания. Можете опустить часть про Отца: я знаю, что он, хоть и не дремучий язычник, а из нашей сомневающейся породы…

Олег хмыкнул. Он отвернулся, чтобы не видеть, как старик уходит. Когда дверь протяжно скрипнула, время для него как будто остановилось. Кровь застучала в висках. Тогда, с загруженной до предела путающимися мыслями головой, бывший столичный житель вдруг ринулся на улицу с одним–единственным словом: «Стой!».

***

Маргарита послушалась Даукантаса и вернулась к обязанностям как ни в чём ни бывало. Она отказывалась «праздновать» с деревенскими непонятно что и ослушалась проктора, отказавшись следить за сёстрами, которые теперь особенно её избегали: видимо, история про их с Оливией разговор поставила их перед фактом, что средняя сестра поднялась до звания старшей.

Вместо послушаний Маргарита решила помочь пани Лизочек счистить с дома старосты наледь; когда девушка закончила, солнце уже вошло в зенит. Присев отдохнуть за небольшим столиком, оставленным до весны, она устремила взгляд в Лес. Поначалу её внимание привлекли огоньки, которые быстро сменились фигурами: пан Даукантас на олене скрывался в чаще, а за ним, в носках разного цвета и размера, бежал, спотыкаясь, Олег.

Сердце Маргариты вновь облилось кровью, но на сей раз — от надежды, что скоро их спасут. Спасут же?.. Олег наверняка убедит Даукантаса в правильности доложить начальству о творящихся беззакониях. В конце концов, как может такой человек, знающий столько о Столице, не проявить благородство!..

Акт III\57. Промах

Быть Лесным королём — значит беспрекословно подчиняться воле Леса. Если он отказывается говорить — выяснить, почему молчит. Шла вторая неделя бесплодных скитаний Козьмы: ни одна веточка за это время не шелохнулась, ни одной птицы не пролетело в ясном небе, ни одной тучи не родилось. Зима приближалась. Прятались животные — все, кроме людей.

Дождь застал Козьму в длинном доме. Пришлось остаться на ночлег со своим народом. Как назло, в тот вечер у Лесного короля чрезвычайно сильно заболела голова. Поначалу он отказывался от ритуалов, что предлагала Калина, но затем, не выдержав спазмов под сводом черепа, согласился. Сестра помазала его голову цветной глиной, пропела Песнь Леса и, поцеловав в макушку, уложила его голову к себе на колени. Он почувствовал её тепло, словно материнское, и прижался посильнее. Только тогда сон посетил Лесного короля.

Как ни старались матери племени задабривать боль песнями, она лишь разрасталась: вскоре из одного виска она распространилась в другой, затем в затылок и отдалась в шею. Когда же глаза Козьмы стали слезиться от света, он понял, что слушать завывания, в иной ситуации кажущиеся песнями, стало совсем невыносимо — и решил уйти подальше ото всех в надежде, что одиночество излечит боль. Утренний свет, хоть и по–зимнему тусклый, продолжал резать глаза, а запах сырой земли поровну пробуждал аппетит и тошноту. «Так продолжаться не может», решил про себя Козьма и, опёршись ближайшее дерево, прислонился к нему лбом, стараясь надавить на голову как можно сильнее: так боль вроде бы концентрировалась в одном месте, не разбегаясь импульсами по всему телу.

Олег бы сказал, что это мигрень. Козьма же понимал, что Лес наконец позвал его — и хочет сказать нечто важное.

Воздух разрезал пронзительный свист — и рокот разлетающихся птиц, прежде как ни в чём ни бывало зимовавших неподалёку. Чёрные, серые, красные птицы со временем превратились в точки на небе, подсказывающие путь, подобно звёздам в ночи. Козьма пошёл в Лес, отдаляясь от своих сородичей, и навстречу ему выходили олени и волки: они не обращали никакого внимания друг на друга, а сразу устремлялись прочь. Лишь один волк остановился: то Шарик, прибившийся к стае, чтобы принести пропитание своему хозяину Олегу. Он остановился рядом с Козьмой и стал лизать ему руки.

Никто не знает, сколько они так простояли, прежде чем Лесной король осознал: боль нарастает и зовёт в путь. Он отпустил Шарика, безмолвно приказав волчице вернуться в избу, и та его послушалась. После этого сердце Козьмы сделало несколько сильных ударов — как будто упало в пятки: кожу прошил ледяной пот, а в душе зародилось чувство… напоминающее страх потери.

Спустя несколько километров, пройденных в полном одиночестве, Козьма вдруг остановился. Потеря стала ощущаться на физическом уровне, как опухоль, разрастающееся в груди и мигрирующая выше, к источнику боли. Боль к тому моменту становилась совершенно невыносимый. Лесной король завыл, не смея больше терпеть. Он ещё не вполне осознавал, что именно потерял, но чувствовал, как уходит из–под ног мир, кружится Лес и белеет над головой небо, а затем краснеет, чернеет и совершенно исчезает. Тело его согнулось пополам, а рука сама собой приникла к месту пульсации на лице. Когда же несчастный смог посмотреть на свою руку, то понял, что сжимает кусочек мяса, который ещё несколько секунд, а может минут или часов назад являлся его собственным ухом.

Лес снова заплакал, и у Козьмы сильно закружилась голова. Единственная мысль, одолевшая даже боль, звучала так: «Отец–Лес, пусть всё закончится». В воздухе снова просвистело что–то — и Король упал на живот, кутаясь в оленью шкуру и молясь всем духам этого места, чтобы его не нашли, не заметили. Почему–то он сразу понял, что происходит.

Козьма крепко зажмурился и стал глубоко и сипло дышать. Он скорее почувствовал, чем увидел, как к нему подошли несколько человек. Один сказал остальным:

— Вам стоило подумать, прежде чем стрелять. Теперь он сдохнет, а стерва опять начнёт возмущаться. Оставьте его.

Люди ушли. Шаги Лес воспринял на свой счёт. Земля зашуршала. Завыл ветер. Небо затянулось густыми тучами, путая время суток. В небе появились птицы: они смотрели, как Король пытается встать, но спотыкается о своё тело и скользит на собственной крови. Крылатые посланники не верили своим глазам: Король сражён!.. Своим криком они звали Лесных жителей, звали ветер и дождь, звали Богов — те долго раздумывали над ответом. Козьма приказал птицам:

— Летите к Народу. Скажите, что пора уходить. Чу!

Птицы разлетелись с шумом, подобным раскату грома. Гром сопутствовал им, но у Короля не осталось времени ждать: он поднялся, как мог, и побрёл туда, где плач раздавался громче всего. Остальным Козьма велел молчать. И Лес, привыкший отдавать приказы, послушался его.

Отталкиваясь от стволов деревьев, Лесной король побрёл, сам не зная куда — в голове стоял звон, шум, гам. Раненный и скованный страхом, он совершенно не понимал, куда ведёт тропа — и в то же самое время верил, что Лес своего защитника не бросит. Даже если тот подвёл.

Когда к рукам вернулась чувствительность, Козьма как бы между делом ощупал рельеф лица. Лоб, впадина, глаз… он попытался моргнуть, но один глаз как будто отказывался закрываться. Кое–как, ногтями, Лесной король снял со щеки прилипший кусок кожи, оторвал и выбросил. Боль не усилилась, зато страх сменился отчаянием.

Предупредить, предупредить, шептал Лес.

Не туда, не туда, кричала интуиция.

Король Леса закрыл оставшийся глаз и сосредоточился на ощущениях. Духи звали своего защитника к горизонту, плакали ему и просили остановить творящееся безобразие. Но сердце, вновь отошедшее к пяткам, подсказывало, что в деревне происходит неладное.

В этих местах Козьма играл совсем маленьким, поэтому ориентировался наизусть. Вот здесь они с отцом тогда, давно ещё, нашли капкан… вот здесь он предсказал свой первый дождь...

Король шёл так, почти не касаясь пальцами деревьев, как будто бы видел их, пока темноту не разорвал яркий свет: будто солнце ударило ему в лицо. Когда единственный глаз привык, то удалось разглядеть и пятна в кругу света, снующие туда–сюда с лопатами и прочими инструментами наперевес. На сгорбленных спинах и в больших громыхающих тачках они переносили длинные блестящие рельсы. Шпалы, видимо, положили ещё вчера.

Наощупь Лесной король нашёл обратную дорогу. Она привела его в избу, где началось его царствование и ждал, видимо, самый преданный друг. Ввалившись внутрь, Козьма не открывал единственного глаза, не в силах поверить, что с его лицом что–то не так; он прикрывал рану, как мог, надеясь услышать голос, ставший привычным. Первые несколько секунд молчания прошли как целые часы; наконец, он заговорил:

— Олежа, вставай! Нам нужно всех предупредить! Быстрее, быстрее! Где ты? Отзовись! Нам скоро некуда будет вернуться! Или уже некуда... — после этих слов, осознав, что ему не отвечают, Король попытался открыть глаз. Сознание сильно повело, но, собрав силы, Козьма на коленях дополз до кровати. Конечно, Олега там не было. Тапки его лежали в разных концах избы. Плащ тоже куда–то исчез. На столе стояла большая, ещё не остывшая кружка.

Когда осознание, что Олега здесь нет, посетило Короля, он достал из–под кровати их общий ящик с инструментами и нашёл несколько пузырьков для дезинфекции. Он промыл руки и постарался освободиться от запёкшейся на лице крови и грязи. Время приходить в себя закончилось: Лес снова своего сюзерена к себе.

Акт III\58. Старые друзья

За столом собрались староста с женой, проктор и Козьма.

Когда Козьма рассказал, что происходит по ту сторону Леса, Песковский усомнился в своей трезвости. Так как до того не было никаких сомнений, что все земли принадлежат им, пан озадачился произошедшим и даже расстроился. Мысли Песковского унеслись так далеко, что мольба проктора не смогла вернуть его к реальности:

— Вы единственный, кто может помочь остановить творящееся безумие.

— «Безумие», мда...

«Безумием», конечно же, проктор, как и все за столом, считали то, что чужаки начали валить Лес ради железной дороги. Победа генерала, которая ещё недавно казалась предвестником перемен, действительно что–то изменила — но это никому не понравилось.

Евгений, чаявший, что железная дорога соединит их со Столицей, поначалу обрадовался: скоро, видимо, их с девочками эвакуируют! Козьма запугивал: там одни бандиты, готовые любого побить… или что похуже. Теперь Лесной король был страшен не своими словами — самим видом: половина его лица осталась такой, какой и была, но другая съехала вниз. Косматые волосы как будто терялись в трещинах–ранах, а немигающее око уставилось и смотрело пустотой куда–то вперёд, далеко–далеко. Всё это едва ли можно было разглядеть за повязками и глубоким капюшоном, скрывающим явное уродство.

Евгений не придавал большого значения словам Козьмы, и разговор раз за разом возвращался к исходной точке. Только староста становился всё более задумчивым и отстранённым. В десятый раз проктор продолжил объяснять, как ему казалось, прописную истину:

— Панове, вы слишком сгущаете краски. Очевидно, что после блестящей победы Каюмова понадобится не фигурально, а в прямом смысле присоединить новые территории к Империи. Вопрос строительства железной дороги решился бы рано или поздно, причём непременно положительно. Вот увидите, от неё вы, пан Песковский, только приобретёте! Торговля наладится…

— Евгений, уж чья бы корова мычала, а твоя бы молчала! Знаем мы, что вы там, в городах своих, по–своему с ума сходите, да только мы так, знаешь ли, не хотим! Как–то без вас справлялись, а вот… — вспылила пани Лизочек. — Коли так хотите уехать, так езжайте. Забирайте девочек и вперёд — к железной дороге! Не держим мы вас!

— Вы не хуже меня знаете, пани, что в Лесу не рады ни нашим, ни вашим, — попытался оправдать свой напор Евгений. Козьма только хмыкнул: всё правда.

— Вот и сидите, не выступайте! — приказала Лизочек.

— Женя, ты смотри, чтобы тебе титул врага народа за вольнодумие не присвоили, — Лесной король откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. В отличие от Лизочек, которой хватало сил и терпения повторять одно и то же, и силы, и терпение Козьмы уходили на то, чтобы сдерживать головную боль. Этот укол в сторону проктора он отпустил как бы между делом, не задумываясь об истинном значении слов. Но шпилька попала в цель: Евгений сначала позеленел, затем побледнел, не в силах больше краснеть.

Первым «взорвался» Песковский.

— «Враг народа»! А ведь генерал у нас теперь, как мне доложили, тоже враг народа! — фыркнул староста. — Небольшая цена за то, чтобы наплевать на проблемы… Проблемы… Закрыть дыру возмущений символической жертвой, хе–хе… Я бы… если бы всё дело в этом… то бы… разрешил! А теперь… Ну что я им… знаете ли… скажу?

— О чём вы, пан? — Евгений переглянулся с женой старосты. Лизочек лишь пожала плечами.

Собравшиеся, кроме Козьмы, вновь посмотрели из окна на толпу на крыльце дома. Все, от малышей до глубоких стариков, ждали, что же сообщат им руководители. Только руководители и сами запутались в том, что хотели бы сообщить, а о чём благоразумно промолчать.

Дело в том, что до сей поры маленький посёлочек Н. никого не волновал. С тех пор, как его основали (а минуло от дня того всего три с половиной века) и до указанного времени судьба затерянных поселенцев никого и не интересовала. Руководящий аппарат, состоящий из избранного старосты и его предшественников, соответственно, никогда не сталкивался с колёсами Имперской бюрократической машины; а вот проктор сталкивался, более того — для деревенских он был плоть от плоти Столица; с ним почти перестали общаться, опасаясь «заразиться» непонятной заразой многоумия.

Когда Песковского родители обучали грамоте, они совсем забыли ему рассказать о необходимости писать отчёты в Столицу — и тогда Власти окончательно забыли о его народе, и его народ благополучно забыл о властях.

Сейчас же эти люди, воспитанные безвластием и народным единством, не знали, что их предводитель должен сказать Империи, видимому захватчику. Они даже не вполне понимали, с чем им предстоит столкнуться, потому что никогда не видели ни поездов, ни железных дорог, ни правительственных эмиссаров — и перечисленные слова звучали для них пугающе, как пугает ночь, темнота и пустота. Никто ведь не знает, что скрывается в них и за ними, верно?

Песковский в который раз тяжело вздохнул и покачал головой. Предчувствие ему подсказывало, что ничего умного он с такими настроениями не придумает, а ссорой делу не поможешь. Но и тему для мирного объединения он не находил. Более того, в старосте закипала праведная ярость: да как эти вот вообще посмели ступить на его землю!.. Его, Песковского! Ладно — беженцы, сам Лес, да и Мать с Отцом, велели их жалеть; но эти?.. Распахивать его земли! Терроризировать угрозами его людей! Да он бы им!.. Кузькину мать бы показал!

Правда, чтобы показать кузькину мать, надо было бы понять, как.

В дом тихонько кто–то проник. Конечно, то была Злата. Она куталась в свои платки и выглядела озябшей, хотя на улице стояла безветренная и вполне сносная для декабря погода. Тело её мелко дрожало, на лице не отражалось никаких эмоций. Проктор подскочил, желая уступить место даме, но Злата не обратила на жест вежливости никакого внимания:

— Пан Песковский, мы заждались. Скажите что–нибудь. Скажите, что это наша земля, и мы никуда не уйдём. То не мои слова, так все говорят. Понимаете, нам ведь и идти некуда… пусть они узнают… — девушка поёжилась. — Словом, я вам народное настроение передала. Вы тут уж решайте, слушать или не слушать. Вы люди учёные, а мы… так…

Собравшиеся на улице, включая беглецов и бродяг, скандировали: «Наша земля, наша земля»! И она, земля, тряслась от человеческих голосов. Заржали кони, завыли волки — даже ветер поддержал их воинственный марш. Злата, не кланяясь, бесшумно вернулась к «своим». Только шелест её платья выдавал, что в этой исхудавшей фигурке ещё теплилась жизнь.

Проктор упал обратно на стул и закрыл лицо рукой. «Дайте подумать», попросил он, и собеседники безмолвно согласились. Единственная мысль, которая тревожила его, раскручивалась всё сильнее: неужели Евгений действительно сделался врагом народа, решив переждать бурю войны в условно безопасном месте? Неужели только он виноват, что его подопечные оказались в опасности?.. Неужели поезд — констатация, а не решение всех проблем?

— Надо выходить, — сказала Лизочек, обращаясь сразу ко всем.

— Чтобы что? — пан Песковский наблюдал за разворачивающимся за окном бунтом. Кто–то из местных заметил его искажённое отражение в окне, уловил тревогу и стал успокаивать других словами, будто скоро всё решится — хотя народный пожар от ветра распалялся лишь сильнее. Вскоре кричалка «наша земля!» звучала у каждого присутствующего в мыслях, перебивая собственные думы.

В столовую заглянула Елена.

— Матушка, что происходит? Почему так кричат? — спросила она, заламывая руки. Взглядом она кого–то искала. Все знали, кого: пана Итака.

— Ничего не происходит. Возвращайся в комнату, — приказала пани Песковская, не желая продолжать разговор с дочерью. Та быстрым шагом вернулась к себе и громко хлопнула дверью — так громко, что Козьма поморщился, окончательно превращая своё некогда цельное лицо в отражение в кривом зеркале.

Они ещё немного посидели, каждый в своих думах, пока пан Песковский решился прервать молчание:

— Да, Лизочек, тут ты права. Не выйдем — они всё по камушкам разберут. Даже храмик…

— Не надо храм! — запротестовал Евгений.

— Тогда нас самих, — староста, который казался ещё более грузным, чем был, тяжело перекатываясь с одной ноги на другую, пошёл первым; за ним решительным шагом направился Козьма; поплёлся следом и проктор. Последней покинула тесную кухню, затушив свечи, Лизочек. Она острее других чувствовала, что из Лесу к ним выходит опасность, и решила не нагнетать обстановку, сказав про себя: «Пусть будет, как будет; Отец нас не оставит».

***

Когда из дома вышел сам староста, народ замолчал, но стоило показаться Козьме, как люди ахнули. Король скинул с себя капюшон и то, что за ним, неприятно поражало воображение собравшихся. Половина лица Короля гноилась и стекала вниз, казалось, прямо по костям. Правый глаз покрылся настолько мелкими ниточками–сосудами, будто яблоко залило кровью. Бровь Лесного короля была рассечена глубокими горизонтальными порезами. Повязка полностью пропиталась красным и прилипла к коже, не скрывая края раны. Такое зрелище пробрало даже Евгений, который считал, что прежде видел достаточно.

— Гой вы мо́лодцы да молодцы́! Отомстим за Короля! — пронесся в толпе голос Стрижа. Забряцали оружием его «друзья», зазвенели ножи в их руках. Люди принялись с новой силой звать и славить короля. Кто знал Лесной — те заговорили на Лесном, и со временем гул голосов перерос в яростный человеческий вопль, острый, как кинжал в руках Отца.

Песковскому не пришлось ничего говорить, потому что гнев, как огонь, перебрасывался на остальных, и вскоре вся деревня скандировала попеременно «Наша земля!» и «Смерть захватчикам!». Продолжался митинг, правда, не долго: народный гнев обратился молчанием так же резко, как и вспыхнул. Стриж забегал, жестом показывая, что надо бы поостеречься.

Пан Песковский хотел начать свою речь — и не успел: всеобщее внимание привлекла делегация, выходившая из Леса.

Возглавляла её Анастасия Сова собственной персоной. Рядом с ней шли двое: высокий худощавый мужчина с вытянутым лошадиным лицом и женщина в длинном тёмно–сером походном платье и широкополой шляпе — форме Академии. За ней спешили несколько девочек, включая Маргариту; последняя потупила взгляд и не поднимала его.

Процессия чинно шествовала из Леса в компании нескольких вооружённых милицаев. Они как будто вышли на променад и не ожидали оказаться в таком странном месте. На лице тонкой женщины залегла глубокая складка, её губы превратились в одну линию.

— Вы прожили несколько месяцев в этом беспорядке, Маргарита?

Ей тихонько ответили:

— Да, пани Сабина.

Акт III\59. Переговоры

Люди в деревне сдавленно замолчали, наблюдая за развитием событий.

Взгляд Евгения блуждал с одного посланца на другого. Когда его слабые глаза сумели распознать присутствующих, проктор потянулся к старосте и сообщил: «Спадарыню Сову сопровождают пани Сабина Вишнивецкая, а также пан Светослав Бойко, мои коллеги».

Староста лишь отмахнулся от слов, что звучали в качестве предостережений. Он причмокнул толстыми губами, раздумывая, как поприветствовать гостей — и стоит ли, но его опередили.

Первой заговорила Анастасия Сова:

— Доброго дня, панове. Приветствую, пан Песковский. Я пришла предложить вам сделку на условиях мира для вящей пользы и взаимовыгодного сотрудничества. Прошу выслушать меня: от нашей встречи зависит благополучие всех собравшихся. — Сова поклонилась, как полагается кланяться победителям. Кого она при этом ощущала победителем, разумеется, все знали. — Во время предыдущей нашей встречи произошло досадное недоразумение. А именно — вы мне солгали. Все вы. Подобное преступление, согласно Кодексу чести, карается как минимум дуэлью, но Корона готова проявить милость…

— Говори быстрее, — сдавленно прохрипел Песковский. Он закашлялся, Лизочек постучала его по спине. Впрочем, не помогло. Но Сова терпеливо ждала тишины, прежде чем продолжить: ей требовалось всё внимание публики:

— Прежде всего, я очень сожалею, пан Янинович, о возникшем между нами недоразумении. Корона готова оказать Вам любую помощь, включая реабилитацию в Столице. Ваши преступления будут прощены, а Лесной народ вольётся в ряды полноправных граждан Империи. Разумеется, после пяти лет отработок в Лесной или горнодобывающей промышленности…

Окружение безмолвствовало. Только Стриж где–то игрался, гоняя по дощечке кости.

— Засунь свои извинения куда подальше и отправь обратно в Столицу. Олег был прав насчёт тебя, — отозвался Козьма громче, чем следует, будто выступал с трибуны перед многотысячной толпой. — Говори, зачем к нам сунулась. Думаешь, я до тебя не доберусь? Думаешь, мы не доберёмся? Мы доберёмся. И мало при этом никому не покажется. Так что бежали бы вы отсюда… Или считаете, что слишком мало горя испили люди от вашей братии? В крови нашей желаете искупаться?

— Мы обратно сторицей вернём, — тихо и неуверенно продолжила речь Лизочек, хватаясь сильнее за мужа.

— Пан Янинович, к чему эмоции? Вы ведь Король, а я — Имперский эмиссар. Или хотите закончить как Пейрин Ничтожный? Какое совпадение, что ваш отец унаследовал это имя, — улыбка на губах Совы стала шире. — Мне ничего не стоит казнить вас, но я предлагаю решение, которое поможет сохранить культуру вашего народа для исследователей и, тем паче, для потомков.

— Ясно, мы для вас просто трофей, — Козьма сделал несколько шагов навстречу Сове. Староста положил руку ему на плечо, стараясь вразумить; тогда Лесной король так и застыл, одной ногой стоя на земле, а вторую оставив на крыльце.

— Трофей? Возможно. Приз? Определённо. О, вы даже не представляете, как я заинтересована в вас. Когда мне рекомендовали поехать на юг, я и подумать не могла, какие реликты мне встретятся на пути… — Сова сделала шаг навстречу, поравнявшись с Козьмой. — Поверьте, никто не сделает вам более выгодного предложения, чем я. К сожалению, мои спутники куда менее очарованы вашей первобытностью…

— Довольно, — перебила женщина, которую представили, как пани Сабину. — Пан Евгений, выйдете вперёд. Не жмитесь. Вы обвиняетесь в превышении должностных полномочий. Вас полагается отстранить от выполнения служебных обязанностей и немедленно доставить в Академию для дальнейшего разбирательства.

— При всём уважении, но у вас нет ни юридических полномочий, ни морального права для подобных действий. Даже если бы и были, моя совесть чиста: я предстану перед судом и расскажу, как всё было на самом деле, и что вы оставили нас одних посреди дороги, зная, что позади — война! — громко, как мог, ответил проктор. Его слова взволновали людей. Евгений осмотрелся в поисках поддержки — и неожиданно получил её: сотни взглядов устремились на Сабину. Каков бы ни был проктор, но он успел стать своим. Кое–кто даже теперь готов был, невзирая на опасность, броситься на одиноко стоящую женщину по одному его приказу.

— Вы клянётесь предстать перед судом, когда получите официальное «приглашение»? — упорствовала Сабина.

— Всенепременно. Матерь и Отец мне свидетели.

— Оставьте, панове, пустые обвинения и самодеятельность, — вмешалась Сова, — пани Сабина, во время своего первого пребывания здесь я инспектировала условия содержания детей и могу назвать их удовлетворительными в сложившейся ситуации. В знак доброй воли, пан Кулагин, я выступлю на стороне защиты. Разумеется, при одном условии: отныне вы беспрекословно переходите под начало пани Сабины.

Проктор с надеждой взглянул на своих подопечных, что жались на крыльце; несколько девушек постарше, что прежде ушли в Лес на поиски Козьмы, вились вокруг Сабины и с какой–то особенной гордостью показывали свою принадлежность к её своре. Среди них была и упомянутая Маргарита; и Анна, и Чаруша, что так много времени проводили с наставником прежде. Он хотел бы их окликнуть — но имена встали как кость в горле.

Страх сковал душу Евгения; слова больше не лезли в глотку. Он старался растереть свои замёрзшие пальцы, но никак не получалось. Дрожь внутри стало не унять. Мысленно проктор перечислял одно имя за другим — это не помогало ему вернуться к реальности.

— Подумайте, пан Кулагин. Я никуда не тороплюсь. Лишь не хочу заставлять ждать своих спутников, — Сова сделала шаг назад и снова отпустила лёгкий полупоклон Козьме как Королю. У пани Сабины её поступок вызвал усмешку. И девушки, стоящие рядом, в голос захохотали.

Спутник Совы наконец вышел из её тени и также поклонился.

— Не ожидал вас здесь увидеть, Бойко. Когда мы с вами последний раз разговаривали, вы обещали прислать помощь за неделю. Неделя затянулась, — на лице Евгения отразилось подобие радости, которая вскоре сменилась недоверчивым удивлением. Он продолжал тянуть время перед ответом Сове, раздумывая над её словами.

— Вы не так поняли, — тихо и вкрадчиво сообщил Бойко. — Я, конечно, обещал, но знаете, обстоятельства, они, как бы так сказать, меняются быстрее, чем…

— Ты понимаешь, что он там лепечет? — перебил Песковский. Его голос всё ещё был низким и хриплым, словно после долгого крика.

— Не больше, чем вы, — вполголоса ответил проктор.

— Паны, нам необязательно выяснять отношения дракой, — Сова перевела взгляд на Песковского, словно только что заметила его. — Повторюсь, мы пришли к вам с конкретными предложениями. Боимся, что второго шанса не предвидится. Поэтому давайте преступим к переговорам как можно скорее. Позвольте мне, в признание своей вины, обработать раны пана Яниновича. У нас есть настоящие антисептики и антибиотики. Матерь мне свидетельница, я готова отдать вам в услужение собственные руки в подтверждение искренности намерений.

Ветер пел свою песню. Народ молчал в ожидании решения своих представителей. Проктор, Песковский и Козьма переглянулись, прежде чем пропустить «дипломатов» в дом. Особо любопытные жители пошли за ними.

Девочки, наблюдавшие за сценой из окна, тоже хотели было выбежать на улицу, проследить за ходом переговоров, но Оливии хватило духу отговорить их от этой затеи. Она встала на пороге и широко расставила руки, закрывая собой дверь.

— Никто никуда не пойдёт до приказа проктора, — уверенно сказала Оливиа, и младшие с разочарованным вздохом вернулись в свои постели. Более старшие же решили просто не ссориться. Кто–то начал молиться Матери. Оливиа же села у двери и принялась внимательно слушать: авось что и услышит.

Себастьянка подошла к ней и, подмяв под себя широкую юбку, села на соседнюю кровать.

— Пан Светослав мне всегда не нравился, — скривилась Себастьянка.

— Он никому никогда не нравился. В этом его проблема, — согласилась Оливиа.

***

Стриж остался стоять, как говорится, «на стрёме». Панна Марьяна сидела на крылечке рядом. Они тихонько что–то обсуждали, когда к ним подошёл подозрительный человек: он выглядел, пах и вёл себя совсем не как житель деревни. Легко догадаться, что это один из посланцев Лесного народа. Причём одет он был в то, что явно стащил с плеча белолицых: просторную рубашку, несуразный маленький жилет, штаны, порванные у лодыжек. Видимо, сразу понял Стриж, переговорщик.

— Мне нужно поговорить с Песковским, — сказал гость с выдающимся акцентом. — Где Эким Лес?

— Боюсь, пан сейчас слишком занят, — покачала головой Марьяна. — Не хочешь помочь бабушке перебрать яды? Видишь ли, у нас как раз подходящие гости…

— Некогда, бабушка. Война, — путник показал на своё оружие, заточенную до состояния копья палку. — Хранительница созывает знамёна. Будет беда бедовая. Нужен Эким Лес.

Стриж оглядел просителя с ног до головы. Меньше всего он был похож на переговорщика, и всё же отправился, несмотря на риск осуждения родным племенем и своим народом, в самое логово белолицых. Видимо, и правда что–то случилось.

— Сильно же вас прижало, родненькие, — Марьяна вздохнула. — Помочь вам, что ли? Спасти вас, а?

— Довашкаешься, Марьяна. Сколько не говори, что сладко, а во рту будет гадко. Верно говорю, а, серенький?

— Верно говоришь, старик, верно. Сам глуп, других наставляешь.

— Во! В корень зришь. Нет больше ни их, ни наших. Пришла беда — отворяй ворота! Теперь всё одно: белый, серый… даром что не чёрный!

Акт III\60. Презумпция вины

Вскоре переговорщики уселись за стол. Песковский, как самый большой и важный представитель общины, оказался во главе. Рядом с ним расположился проктор. Лесной король садиться отказался и хмуро наблюдал за собравшимися, скрестив руки на груди, из дальнего угла.

— О вашем Лесном упрямстве ходят легенды, — любезно отметила Сова.

— Недолго они будут ходить среди плосколицых, — хмыкнул Козьма.

— По правде говоря, я надеялась увидеть за столом переговоров Лизавету Песковскую как наследственную главу общины, Лесного короля как лидера, наделённого сакральной властью, лейтенанта Кулагина, чьи интересы сегодня будут затронуты непосредственно, и генерала Каюмова.

— Произносить его имя у тебя, конечно, язык отвалится, — просипел отважный человек из толпы. Чтобы показаться, впрочем, смелости ему не хватило, и реплика повисла в воздухе.

— Зачем вам генерал? — проктор, всё это время избегавший смотреть на Сову, поднял взгляд, пытаясь храбриться. Когда Анастасия улыбнулась ему в ответ, Евгений вновь уткнулся в стол, нервно постукивая по крышке пальцами.

— Я нахожу ироничным, что герой Южной войны прячется в этом Создательницей забытом месте.

— Ваша Создательница, Отец и Мать, допустим, покинули это место, — начал оправдываться Песковский, — но наши Лесные боги не оставляли нас даже в самые тяжёлые времена. Не оставят, уж поверьте, и теперь. Что вам на самом деле нужно, Сова? Деньги? Рабы?

— Что вы, всё не настолько прозаично… — Сова перевела взгляд с Песковского на Лесного короля. — Нам нужны рабочие. И срочно. Не беспокойтесь, мы предлагаем полный соцпакет. Вам ведь знакомо это слово, верно? Тёплая постель, доступ к чистой воде и горячей пище, дружный коллектив…

По толпе прокатился шепоток: кто–то спросил, что такое «соцпакет», и понеслось активное обсуждение, которое грозило перерасти в настоящую драку, если бы Король не заговорил; а Короля принято было слушать даже серолицым:

— Так всё–таки рабы.

Люди закивали, уверенные, что Король их вразумляет.

— Вас в университете научили риторике, пан? — Анастасия продолжила сверлить взглядом проктора, и Козьма вздрогнув, поняв, что не может прочитать выражение её лица. И всё же леший ответил:

— Я вообще–то колледж закончил. Знаете такое слово?

Пан Песковский засмеялся. Его смех повис в тишине.

— Панове, не усугубляйте. Давайте… вернёмся к насущному… Насущное ведь важнее, хе–хе…

Сову вновь перебили. На этот раз — проктор:

— Вы сказали, что мои интересы будут затронуты. Как? Уж не хотите ли вы немедленно эвакуировать нас отсюда? Мы ведь очень, очень долго этого ждали. Настолько, что перестали ждать. Хватит пустых слов. Нужны дела. Вы обещали!..

— Обещали? Тебе? — переспросил Бойко, всё это время скрывающийся в толпе. — Ну, думаю, что да… Эвакуировать вас надо, стало быть… Негоже девочкам среди скотов неразумных спать… Образование нужно… Опыт жизненный… правильный такой…

— Змея, вот змея!.. Женя — мой гость! Обращайся к моему гостю уважительно! — проревел Песковский, ударив кулаком по столу. Присутствующие вздрогнули, засуетились; все, кроме двоих: Лесного короля и Совы. Козьма стоял неподвижно, словно каменное изваяние. Сова слегка покраснела, настраиваясь на дальнейший разговор.

Староста что–то пробурчал и продолжил смотреть исподлобья на присутствующих.

Взгляд Песковского был тяжёлым, одурманенным то ли алкоголем, то ли ответственностью, которой он прежде никогда не ведал. «Реальная власть», говорили они. «Спокойная и безбедная жизнь», обещали родители.

***

Дальнейший разговор превратился в настоящий гвалт. Чаруше пришлось закрыть уши руками, чтобы не слышать того, что не предназначалось для детских ушей. Но дети, как им и положено, всегда слышали то, что не должны были, и мастерски пропускали наставления взрослых.

Вдруг на макушку Чаруши опустилась чья–то рука. Она сразу поморщила носик от резкого запаха пота и, кажется, мазута. Хотя откуда бы взяться мазуту в такой глуши? Если только…

— Летела бы ты отсюда подальше, воробушек, — наставил девочку строгий голос, — что надо, то тебе сороки на хвостике принесут да в рот положат. Ступай.

Чаруша хотела бы возразить, но слишком испугалась; она растолкала взрослых и кинулась к лестнице, где её уже ждали подруги. Стоило ей зайти в спальню к остальным девочкам, как её схватили за руки и усадили на самое почётное место, на сундук.

— Нас спасут? — неторопливо спросила Светлана, поправляя посеревший воротничок, чтобы панове не наругали.

— Там Сова, да? Слышу её чириканье! — заторопила подругу Лина.

— Совы не чирикают, хотя эта и может, — мрачно отметила Оливиа.

— Ура! Скоро, скоро будем дома! — захлопала в ладоши Карина, не давая Чаруше вставить ни слова.

Девочки закружились, танцуя друг с другом, и совсем не обращая внимания на то, что пыталась сказать их подруга; реальность потеряла всякий смысл, едва на горизонте замаячила надежда.

Оливиа отошла подальше от источников шума, потирая ноющие виски. Она чувствовала себя постаревшей сразу на пять, нет, восемь или даже десять лет. Пока проктор был внизу, а Маргарита куда–то запропастилась, ей только и оставалось, что повзрослеть, ускорить свой шаг в неизвестность. Кажется, это называется прыжком веры.

Чаруша была готова пуститься в пляс с остальными, но Оливиа схватила её за руку, притянув к себе.

— Они говорили про нас? — тихонько спросила девушка, делая вид, что поправляет звенящую звезду на шляпе.

— Да, но я не поняла ничего… их перебивают постоянно… э–ва–ку–а… э–ва–ку–а–ца… — Чаруша заговорила громко. Оливии пришлось её одёрнуть.

Вдруг стало тихо, как в настоящем храме. Хотя тишина длилась всего несколько мгновений, Оливии казалось, что та заняла целую вечность. Зажмурившись, девушка решила, что увидит, в чём дело, только тогда, когда у неё не будет иного выбора.

— Маргарита! — воскликнула Себастьянка, перебивая мысли Оливии. Девочки радостно зашумели; их танцевальные пассы превратились в объятья.

Оливиа сделала шаг навстречу потерянной подруге и остановилась, решившись сразу подойти. Маргарита оделась в самое лучшее платье, расшитое вручную, а её воротничок, манжеты и рюши были накрахмалены и отутюжены. Всё это Оливию и беспокоило...

— Дорогие сёстры, я к вам с новостями! — восторженно начала Маргарита. — Милостивая государыня велела проложить железную дорогу, по которой нас и эвакуируют! Но есть и плохая новость: пока она не готова, нам придётся побыть в специальном лагере. Не бойтесь, там можно учиться, а работать нас никто не заставит!

— Что учиться, что работать — всё то же самое, — возмутилась Лина.

— Там так хорошо, сёстры! Кровати уютные, кормят вкусно. Горячим!

— Да хоть чем, — Леандра погладила живот. Он жалобно заурчал в ответ. — Поскорее бы туда попасть!

Вот так радость надежды и превратилась в реальную радость.

Оливиа, хромая и подбирая юбки, чтобы добраться побыстрее, поспешила к Маргарите, когда та отвернулась, задрав нос.

— Мне твои дремучие аргументы о единении с природой не интересны, — заявила старшая сестра.

— Значит, ты посланница? Сова тебя надоумила? Пойдём, надо поговорить, — Оливиа кивнула на дверь. Маргарита хмыкнула, но всё же согласилась на диалог. Себастьянка, не спрашивая ничьего разрешения, последовала за ними.

***

— Панове, наши предложения вы выслушали. Пришло время принять решение, — поторопила Сова.

— Сколько времени у нас есть, чтобы всё обсудить?.. — Песковский сказал это заметно тише. Он понял: здесь решается не какая–то абстрактная, а вполне конкретная судьба.

Бойко сжался под взглядом проктора, играясь с пуговицами на рубашке. Пани Сабина, выплывшая словно из ниоткуда, продолжала гордо молчать, осматривая местных свысока своего солидного роста. Лизочек сохраняла почти скорбное безмолвие, будто совсем не дышала. Она дёрнулась, стоило Сове заговорить:

— Вы, полагаю, не совсем нас поняли. Ответ нужно дать сейчас же. Предлагаю начать обсуждение с выгодной для вас стороны.

— Начните уже с какой–нибудь, — потребовал голос из народа.

— Итак, несмотря на то, что не все жители данной местности являются малыми коренными народами, Корона предлагает поселению воспользоваться программой перемещения таковых. Вам будет предоставлена возможность уехать вместе со всем своим движимым имуществом на нетронутые цивилизацией долины Востока…

— Только родились мы на Юге. На Юге и умрём, — сказал как отрезал Козьма. — Я знаю, что вы задумали. Взамен нам нужно будет строить для вас железную дорогу. Видели — знаем.

— Что может быть унизительнее, чем быть рабами для господ на модных лошадях, с шёлковыми мундирами и другими прибамбасами, — кто–то в толпе рассмеялся, и смех этот раскатился по всему дому и по улице, но быстро сошёл на нет.

— Вы нас не знаете. Мы вас не знаем. Мы вам не доверяем. Что бы вы ни предложили — наше решение не изменится, — отвечал за всех Козьма. Далеко не всем это понравилось. Однако говорили лишь те, кто его поддерживал:

— Смотри–ка, маленький Король прав. Вы пришли, говоря на чужом языке, про непонятные для нас вещи. Вы здесь чужие, — Песковский поднял голову. Слова Козьмы словно выдернули его из странной дрёмы, морока беспокойства, опустившегося вместе с разными думами.

— Вам здесь не рады, — заключил проктор. — Уходите.

— Если вы не поняли, наш ответ — «нет»! — громко заявил Итак, привлекая всеобщее внимание. Люди заскандировали: «Нет, нет, нет!». Пани Сабина в компании Бойко удалились, сохраняя подчёркнуто благообразные лица: «Такого следовало ожидать от дикарей, паразитирующих на Имперских землях». Проктор проследил за ними, а затем коснулся горла; невидимая удавка начальского недовольства затягивалась на его шее.

Сова слегка наклонила голову. Её порхающие ресницы могли сбить с толку кого угодно, но не присутствующих, уверенных, что за их спинами стоит целый Лес. Или хотя бы коллективная совесть.

— Староста, Лесной король. Позвольте дать вам дружеский совет: если не хотите идти на соглашение — исчезните в ближайшие дни, — обронила Сова.

— Мы не уйдём. Зато вы уйдёте. Немедленно, — потребовал Козьма.

— Я сделала всё, чтобы вам было комфортно за столом переговоров. Похоже, дикарям несвойственна дипломатия, — панна Анастасия поднялась со своего места. Присутствующие сделали то же самое. — Впрочем, от вас, Евгений Кулагин, я такого не ожидала. Вы же разумный человек.

Сова качала головой. Уж она–то знала, что люди никогда не меняются. Проктор, с которым она проводила дни и ночи за обучением девочек и светскими беседами, был человек столичный до мозга костей. Чтобы понять, откуда он, ревнительнице веры потребовалось узнать не так много. Например, как юный лейтенант следит за красотой ногтей. Но и ногти его что–то поистрепались…

— Теперь моё место здесь.

— А обязанности ваши всё ещё там. Поэтому поблагодарите в своих молитвах пана Бойко, что он согласился забрать ваших девочек из этого ужасного места.

— Ужасным его сделали вы, — подала голос Лизочек. — Уходи! Пошла вон!

Анастасия Сова, раскланявшись, как и полагается по этикету, ушла прочь; люди расступались перед ней, отчего–то пряча взгляды. Один только пан Кулагин, преодолевая слабость, вырвался из–за стола переговоров и ринулся за посланницей.

Когда свежий воздух вскружил его голову, Анастасия остановилась, не доходя до своей делегации, чтобы никто не слышал их беседы.

— Стойте!.. Стойте же наконец!.. Ответьте, Анастасия: что значит «забрать»?..

— Подумайте и обрящете, пан. Заодно вспомните основы логики, чтобы поразмыслить над своим поведением, — Сова заметила, что проктор едва стоит на ногах, и позволила ему схватиться за своё плечо; они вместе сели на порог дома, оставив позади шумные возмущения.

— Опять шутите.

— Мне легко шутить в вашей компании. Считайте, что у меня к вам личный интерес. Что вы хмуритесь? Отнюдь не такой, каким живописуют ваши воспитанницы. А ведь их рассказы характеризуют не только их, но и вас. Каково вам спать, когда они думают о вольностях?

— Это дети. Я бы скорее удивился, начни они наизусть цитировать Конституцию, — Евгений попытался искренне улыбнуться, но столкнулся с полным безразличием в ответ. — Ладно, я подумаю над вашим предложением и попытаюсь найти компромисс…

— Извольте.

— Не перебивайте меня. Так вот, сначала ответьте мне на один вопрос. Пан Даукантас…

Хотя улыбка Совы оставалась всё такой же, на мгновение посланница сильнее сжала губы; Кулагин, подумав, что смутил её (а смущать женщин он не любил), прочистил горло и продолжил вопрос, смягчая углы. Так ему казалось.

— Пан Даукантас пронёс генерала на своих плечах сюда от самой линии фронта…

— Не сомневайтесь, я отрекомендую генерала к награде за взятие Южного предела. Или у вас есть сведения, порочащие его честь? Можете сообщить мне их в письменном виде.

— Нет, то есть да, то есть послушайте, Анастасия. Пан Даукантас принёс нам письмо, в котором описал, что генерала считают предателем. Что произошло покушение, поскольку он стал неудобен вышестоящим. Пожалуйста, не хмурьтесь, выслушайте меня…

— Вы уверены, что письмо написал не многоуважаемый брат?

— Стал бы он нам врать?

— Да или нет, Евгений? — слова Анастасии звучали холоднее, чем ветер, хлеставший ставни неподалёку; их мерный стук не мог перебить тихого, но выверенного, как только что заточенное лезвие, голоса ревнительницы веры. — Вы не первый и, я знаю, не последний, кого пан Даукантас вводит в заблуждение. Поверьте, он опасный преступник, который понесёт наказание за свои злодеяния. Честь генерала будет восстановлена, несмотря на все препоны, которые этот человек, храмовый интриган, нам устроил.

— «Храмовый»? Вы же знаете, что он атеист? — проктор постарался разрядить обстановку; во взгляде Совы же проснулась небывалая, по его представлению, ревность.

— Тем больше его вина и тяжелее грядущее наказание.

— Не воспринимайте мои слова всерьёз, прошу. Я просто пошутил, чтобы наладить диалог…

— «Наладить» получится только в одном случае, пан: если вы сообщите, куда отправился беглый преступник, о личности которого, как оказалось, вы осведомлены гораздо хуже, чем я рассчитывала. Покушение состоялось на пана Даукантаса, но тот прикрылся достопочтенным генералом, как щитом, и решил замести следы, — Сова взяла руку проктора в свою. На её нежной коже особенно выделялись свежие мозоли. Из–под заклеенных пластырями ногтей сочился гной. — Знаете главный закон жизни? — дождавшись, пока Евгений покачает головой, девушка завершила свою речь. — Меньше знаешь — крепче спишь. Спокойной ночи, пан Кулагин.

***

Маргарита, Оливиа и Себастьянка зашли в кладовую, что располагалась напротив девичьих спален. Оливиа закрыла дверь на щеколду и, скрестив руки на груди, стала выжидать, пока кто–то более смелый нарушит молчание. Себастьянка забилась в угол и, сев на самую высокую бочку, со страхом наблюдала за подругами. Маргарита, придерживая подол, прогуливалась, проводя тонким пальчиком по пыльным коробкам.

— А раньше здесь хранили еду, — вспомнила она. — Как жаль, что деревня оказалась совсем не готова к зиме.

— Это мы виноваты, — Себастьянка всхлипнула, втягивая сопли, и потёрла глаза рукавом. — Панна Елена сказала, что если бы не мы, то у них бы всего хватило. Мы всё испортили…

— Неправда, — перебила Оливиа. — Панна Елена сказала это на эмоциях. Никто не знает, как бы они пережили зиму, уж поверь мне.

— Опять ты от своих тайных осведомителей из местных всё узнала и нам не рассказала? Хороша подруга, — Маргарита остановилась напротив большого ящика. — Не видела это раньше.

— «Это» — ящик. Называй вещи своими именами, — Оливиа подошла поближе.

— Он воняет, — Маргарита поморщилась; из кармана она достала безупречно чистый платок, который, казалось, светится крахмалом изнутри, и прикрыла нос.

— Я тоже раньше его не видела… — Себастьянка подбежала поближе и, осмотрев со всех сторон, тут же отскочила. — Фу, там что–то чёрное!

— Это мазут, — догадалась Оливиа.

— Тебе откуда знать? — Маргарита отошла на несколько шагов назад, пока не упёрлась спиной в груду коробок.

— Я помогала проктору чинить автобус. Чинить, хм… спорное заявление, учитывая наши результаты…

— Ты что делаешь?! — Маргарита схватила Оливию за руку. — Совсем сдурела от голода? Ты зачем на вкус пробуешь?

— Точно мазут, — заключила Оливиа. – А тебе лучше отпустить мою руку. Ещё неизвестно, чем меня заразили мои «тайные местные осведомители».

— Фу–фу–фу!

— Надеюсь, ты это не о людях, — Оливиа упёрла руки в бока, а затем осмотрела ящик. — Смотрите, капли ведут наружу. Кто–то тащил его, причём совсем недавно. Странно, что мы не заметили запах.

Себастьянка отошла в угол и тихонько заплакала:

— Значит, это не шоколад…

— Нет, не шоколад, сестрёнка, но там, во временном лагере, есть шоколад! — Маргарита светилась от счастья. Она подскочила к Себастьянке и, обняв её за плечи, прижалась щекой к щеке. — Только бы ты знала, что там есть! Даже уроки проводятся вовремя! Никакого больше праздношатания, спасибо Матери!

— Нет, не спасибо, — Оливия подошла к девочкам поближе и вцепилась в руку Маргариты. — Только ты, главная поклонница Совы, была в таком «лагере временного пребывания»… или где–то там ещё. Только ты видела, что там, и только ты…

— Достаточно и меня одной, чтобы понять: там лучше, чем здесь!

— Замолчите! Не ссорьтесь! Не надо! — вдруг закричала Себастьянка. — Мы должны быть здесь все вместе, вы разве не понимаете?! Проктор о нас позаботится, он ведь всегда о нас заботится! Он сделает, как лучше!..

— Не сделает, Себастьянка. Он сам не знает, как лучше, — Маргарита скрестила руки на груди.

— Но ведь узнает, правда?..

Взглянув с надеждой на Оливию, Себастьянка вдруг улыбнулась.

— Может, если ты свяжешь ему носки…

— Я больше ничего ему не буду делать. Пан Кулагин пал в моих глазах, когда отказался сотрудничать с Совой, — Маргарита поспешила к двери. — А вам обеим надо раскрыть глаза и посмотреть, что вы делаете со своей жизнью. Вы здесь застряли! Не только в прямом, но и в переносном смысле! Ваша жизнь, видимо, тоже пропахла мазутом! Прощайте, прощайте же!.. Если не хотите идти за мной — прощайте навсегда!

Хлопнула дверь, и Маргарита исчезла. Оливиа коснулась плеча Себастьянки, а та оттолкнула её руку; тихонький плач залил всю кладовую печалью. Оливиа не знала, что делать, и просто оставалось рядом, пока её подруга сама не решилась на объятья.

— Мы виноваты, что панна Рита ушла? – Себастьянка в который раз шмыгнула носом, но всё её лицо было влажным и прилипало к и без того заношенному платью Оливии.

— Не знаю, — честно ответила Оливиа, не в силах выдержать жалобный взгляд.

— Да или нет! Есть только да и есть только нет, остальное всё неважно! Неважно! Почему, почему она ушла?!

— Я не знаю… — повторила Оливиа севшим голосом, — но собираюсь узнать.

***

— Они сказали, что вернутся за девочками позже, — проктор закрыл лицо руками. Его губы чуть дрожали.

— Почему вы… извольте спросить… так переживаете? — удивился Песковский. — Они больше не ваша обязанность. Вы сбросите с себя непосильную ношу и сможете помогать нам готовиться к… с позволения сказать… к жестокой зиме.

— Я знаю, но… — проктор вздохнул. — Я ведь их защитник. Империя доверила мне их, а я…

— Больше нет, — заметила панна Елена, подошедшая сразу, как делегация удалилась.

— Тебе не нужно беспокоиться об этом. Отпусти их. Пусть едут, куда вы там ехали… ты теперь наш, проктор. И генерал наш. Мы о вас позаботимся лучше, чем эта ваша Империя, лучше, чем Отец и Мать, — к Лизочек вернулся голос, а может просто перешёл от Песковского, погрузившегося в прежнюю нерешительность.

Проктор отлично помнил тот день, когда сломался автобус. Бойко, любимец их общей наставницы Сабины, зарубежной змеи с вытянутым лицом и сухими ладонями… Бойко, скромный парень из сосланных, обещал вернуться с помощью и, кажется, благополучно о ней забыл. От мысли об этом человеке у проктора не попадал зуб на зуб. Хотя и холод здесь, безусловно, был виноват.

— Нет, вы не понимаете. Это сложно понять. Я отвечаю за них. И без боя не сдамся, — заявил Евгений, — если для вас я стал своим, то и они должны стать.

Елена хотела было что–то сказать, но не знала, что. Её угнетало чувство собственной бесполезности: она даже не смогла привести на совет своего мужа, который предпочёл делам общины компанию каких–то пьяниц. В жизни деревни поменялось всё, кроме этого.

Козьма ушёл искать Лесной народ.

Генерал отдыхал от боли, сопровождавшей его глубокие раны.

Старшие девочки взяли на себя обязанность заботиться о младших.

В тесной кухоньке остались проктор и чета Песковских. Почти семейная обстановка рушилась мыслями о новой войне.

Акт III\61. Не успел

Калина стала первой в истории Хранительницей, пожелавшей соорудить себе трон прямо в центре капища; она гордо воссела на нём, наблюдая за копошащимися соплеменниками. Те старались не шуметь, а если кто — попусти Лес! — чихнул или по–иному зазнавался, так клал десять поклонов до самой земли. И Калину это устраивало.

Перед гаданиями Хранительница велела всем молчать; хотя Лесу нравился хор вопрошающих, Калина наслаждалась собственным голосом и воспринимала попытку вмешаться в её разговор со своим божком как покушение на власть. Подобное каралось плетьми. А ещё пытками. Или даже изгнанием.

Для серолицего не было ничего страшнее изгнания. По пальцам одной руки можно пересчитать героев легенд, кому удавалось выстоять в одиночку против сил природы, Леса и ненависти соплеменников; редкие изгнанники, нёсшие в себе проклятье, возвращались в родные племена, но никто уже с ними не здоровался и не желал иметь никаких дел. Многие давали обет молчания и жили как бесплотные тени рядом с теми, кого когда–то знали и любили: больше их никто не знал и не любил.

Калина часто изгоняла неугодных. Только за последние десять лунных циклов она «очистила» племя от двух воров и трёх авгуров. Авгуры эти принесли в жертву ворон и увидели недоброе — и Калина пришла в ярость: как посмели эти немощные считать, что Лес благоволит им? Как отважились не взять её благословения на гадание? Почему решились поверить в придуманные ими же сказки? Изгнать! Изгнать! Изгнать!

Отец просил Калину сжалиться и выслушать несчастных. Она была неумолима: «Скорее Лес расползётся по обе стороны горизонта, чем я поверю одному из них».

Айли, авгур и вождь иного Народа, привёл своих оленей в дар Хранительнице, а сам как поклонился, так и не разогнулся — боялся; он ползал перед долгим домом, пока Хранительница не заскучала от рассказов соплеменников и не велела впустить его. Его, Айли!.. Как какого белолицего раба или шута! Правда была на стороне большинства, а большинство благоговело перед Калиной, и Айли не нарушил традиции, смиряя свой гнев.

Первую жертву принесли соседские кланы. Перед Хранительницей лежал желтоголовый королёк. Маленький такой, прирезанный в том возрасте, когда птенцы едва учатся летать. Здесь всё ясно, сказала себе Калина: к переменам. Хотя каким? Переменам чего? Она спросила Лес, но тот не ответил ей. Тогда Хранительница взглянула на вторую жертву: соечку, уместившуюся в одной её ладони. Калина поднесла тельце к лицу и лизнула горьковатую кровь. Запах ей показался отвратительным: уж слишком долго готовилась жертва! Чу! Ничего не значит.

Тогда Лесная провидица обратилась к последней жертве, принесённой охотником их клана — сове. Несмотря на стрелу, торчащую из груди большой птицы, её открытые глаза смотрели куда–то в пустоту, а вся поза выражала утраченное величие. Да, думала Хранительница, хороший трофей. Она кончиками пальцев коснулась оперения стрелы, а затем схватилась за древко. Вытянуть стрелу нелегко, но у Калины получилось.

Лес продолжал хранить молчание. Хранительницу это раздражало настолько, что глаза сами собой стали искать в среде соплеменников Козьму. Уж кто–кто, а братец её хорошо читает будущее! Слышит даже тогда, когда не слышит никто; и видит, и чувствует…

Калина сжала древко стрелы так, что она разломилась надвое. Да, пожалуй, ей не стоило думать об их Короле в такой ответственный момент, но мысли о нём сами собой лезли в голову и отвлекали от знаков. Впрочем, каких?.. Как же их различить?

Много лет назад Пейрин Сильный, тогда ещё Лесной король, отвёл Козьму в Лес — а вернулся совсем один. Калина так беспокоилась за брата, что не ела и не пила несколько дней. Родители же молчали, вымаливая у духов, чтобы их сын достойно прошёл испытания. Стало понятно: он не просто пропал, его увели с некой целью, которую от неё, Калины, скрывали. Это оскорбляло маленькую королевну. Тогда мать уже предрекла ей будущее Хранительницы, но даже обещание всеобщей любви не закрыло в сердце столь большую дыру.

Калина не находила себе места: она бегала вокруг долгого дома, заглядывая в каждый уголок в надежде, что Козьма появится неподалёку, позовёт её в игру и объявит, будто всё — шутка; но шутка затягивалась.

Днём Калина чувствовала, что брат где–то в Лесу, а ночью — что совсем рядышком. Стоило открыть глаза, как образ его рассеивался на множество маленьких пушинок, летающих в воздухе, и превращался в сам свет.

Родительское молчание прервалось с болезнью матери: она захворала и сдалась, за что отец перестал разговаривать и с ней, стараясь «перемолчать» обиду за нарушенные перед духами обеты. Едва он снова заговорил, как Калина стала выпытывать: что же с её братом? Где он? Почему не заходит домой?..

«Он скоро вернётся. Может, пройдёт два цикла или три… — видя слёзы дочери, Пейрин смягчался. — А может уже завтра. Потерпи немного, оленёнок». Калина кивнула и пообещала ждать столько, сколько придётся.

С каждым месяцем обещание её истончалось, а спустя цикл вовсе забылось. Жизнь, казалось бы, стала налаживаться, как вдруг случилось первое видение: точно так, как рассказывал ей отец, в назначенный час маленькая Хранительница почувствовала прилив тепла в груди, а затем и по всему телу. С непривычки Калина обхватила себя руками и закричала; когда боль отступила, она ощутила себя маленькой частичкой в мире, пропитанном болью, и вся сжалась. Понабежали матроны и укрыли её несколькими плотными одеялами, чтобы мужчины не видели. Калина не помнила, как прошёл тот день, и потребовалось несколько лунных циклов, чтобы тоска превратилась в предчувствие, каждый сон — в вещий, а слово — в приказ. Теперь её слушали с замиранием сердца, так, как хотелось самой Калине.

Мать учила Калину читать и писать, рисовать и шить обереги, охотиться и обрабатывать шкуры. Ничто из этого не подготовило маленькую девочку к становлению правительницей; некоторые уроки ей даже мешали: зачем, например, болтать с белолицыми–то, а? Только Козьма, когда вернулся, говорил совсем как они, и пустота в сердце Калины заполнилась странным чувством. Она не могла понять, почему пустота сменилась презрением. Ей казалось, что брат вернётся таким, каков был; но вернулся он изрядно «обелевшим».

Обелевшим — прямо как эта сова: Калине вдруг показалось, что мёртвое тело подняло голову и уставилось на неё; от такого Хранительница вздрогнула и, положив руку на клюв, сжала его, превращая птичью мордочку в поток кислой крови.

Многие и многие поколения Лесного народа Король и Хранительница обручались и жили как муж с женой. Такое стало возможным благодаря тому, что они редко объявлялись в одном племени, и тепло их близости грело босой и вечно голодный Народ. Так Народ и должен жить: Король определяет путь, а Хранительница следит, чтобы духи не покидали в самые тёмные времена. В тот момент, когда Хранительница и Король приходились друг другу братом и сестрой, авгуры шептались, будто всё не к добру. Калина же приказывала им молчать, а особо ретивым — глотать собственные языки; зная, что приказ не может быть исполнен, она раз за разом изгоняла их. Так в их племени совсем скоро перестали звучать тревожные вести.

Жизнь, говорила мать, должна быть циклична: сначала рождают тебя, затем рождаешь ты; сначала даришь ты, потом дарят тебе; сначала спасаешь ты, затем спасают тебя.

Но Лесной король не хотел спасать ни её, ни свой Народ. Калине так казалось. Она хотела верить, что знает наверняка.

***

Тогда Лесной король квартировал в одной из незанятых спален в доме Песковских, в самой дальней. Там он менял повязки и учился заново ходить. Потеряв глаз, он приобрёл, на первый взгляд, столь мало, а на второй — весь мир. Да, именно мир, уже не ограниченный Лесом, разговаривал с ним, подсказывая, как лучше поступить.

Ветер, врывающийся через щели в окнах, пел об этом; даже вода, дождь, плещущийся за окном; звёзды, мигающие из бесконечного далёка; всё просило Короля поторопиться, найти в себе силы вернуться к Народу.

И вот, в один из таких дней, когда Лесной король смог подняться на ноги, не преодолевая тошноту, к нему в комнату завалился пан Итак, его собутыльники и ещё, почему–то, проктор. Последний чувствовал себя особенно неловко в такой компании, но пан Итак слишком крепко держал его за сюртук.

— Вот и наш Лесной брат! — радовался Итак.

— Мне надо идти, — повторял тихонько Козьма.

— Посиди ещё с нами, друг мой, брат мой, — почти умолял Кубусь, цепляясь за края рваной Королевской робы. — Ты ещё изнутри не продезинфицировался. Давай, пей с нами, утоли свои печали. Ну! Ну, налейте же ему кто–нибудь!..

— А всё же не могу, — Козьма осмотрел собравшихся, — на душе неспокойно.

— И мне неспокойно, — согласился Евгений, которого пригласили, чтобы он следил за балаганом. Какой балаган без зрителей, подумал про себя проктор. Явно не такой! Да и чего–то как будто бы не хватало… или кого–то. — Так где, говорите, ваш единокровный брат, пан Итак?

— Был да вышел весь, — Матвей хмыкнул своей шутке. — Пошёл о чём–то толковать с серыми.

— Надо же. Чудо чудесное. И о чём же? — Козьма вскочил на ноги, заметавшись по комнате. Он наспех надевал на себя всю одежду, какую мог, хотя грели его не шкуры и шерсть, а бешено бьющееся сердце.

— Выпил бы… Тут на трезвую не разберёшься, — пан Итак пожал плечами.

— Договариваться он пошёл, — влез дворник Митяй, — не иначе как к вашей главной девке свататься.

По комнате прокатился смех; проктор переглянулся с Козьмой, а тот побледнел, словно вся кровь из него вдруг испарилась.

Лесной Король, спотыкаясь, кинулся сквозь толпу к выходу.

Только Лес знал, что мог наворотить хитрый рыжий старик.

***

В долгом доме стояла тишина, в какой не хоронили даже самых гордых Лесных королей. Всё потому что Хранительница Народа, уже целую ночь стояла перед жертвами, изредка окуная в их распахнутые чрева пальцы, облизывая их и выводя странные узоры на камнях. Вглядываясь в написанное, она ничего не понимала, да и понять не могла.

Перед ней стояли посланцы шести кланов и старейшины ещё трёх, смиренно понурив головы и ожидая ответа. Среди них выделялся ещё один посланец, которого как серолицые, так и белолицые звали просто Стрижом. Он всегда заходил в долгий дом, как в свою собственную конуру, никому не кланяясь и никого не приветствуя. Загадкой для всех оставалось только то, отчего его терпела Хранительница.

— Скоро, как известно, только кошки родятся, но ты уж поторопись, иначе последних котят разберут, — когда зазвучал голос Стрижа, тут и там послышался рык, который захлёбывался в угрожающем приказе стражи: «Молчать перед Хранительницей–Матерью!».

— Жди, человек тумана, — приказала Калина. — Я наблюдаю.

— Жду уж битый час, а сам не бит. Стало быть, ещё попрошу да погожу.

Калина ещё несколько минут буравила взглядом алтарь; даже попробовала тухлую кровь на вкус, приводя себе в трезвение. Не вышло. Её письмена ни о чём не говорили. Ни одного намёка, ни одного полунамёка в принесённых жертвах. Собравшиеся ждали от неё предсказания, а она от себя — чуда. Ни то, ни другое не сбывалось.

Пальцы Хранительницы впились в её плечи до синяков, а затем и до ран. Увидев выступившую кровь, она несколько растерялась, старейшины же ахнули. Они боялись. Неудивительно: она и сама боялась.

— Мы можем поговорить открыто, белолицый? — обратилась она к Стрижу.

— Кто рот открыл — гроб открыл, говорят, — Стриж присвистнул, чем вызвал очередную волну народного рёва; Калина остановила возмущение одним своим грозным видом. — Валяй да не валяйся, коли ноша окажется тяжёлой.

— Моя ноша всегда тяжела, человек тумана. Впрочем, кому я о том говорю? Тебе, мужчине из чужого роду да племени, не понять, что сказать бы я хотела… и более не хочу.

— Тогда прикажи разорвать меня. Вот будет потеха!

— Не прикажу того, другое. Ты скажешь мне, что происходит там, за Лесом, а я тебе пообещать смогу свою поддержку… и женщину, к которой ты так часто ходишь.

— Не такая уж ты и всеведущая, Мать, коли дальше носа не видать, — Стриж оглядел собравшихся, но те не могли оценить его острот. Они даже взгляд свой от него прятали. — Женщину, говоришь…

— Расскажи мне, что с той женщиной не так? Быть может, мне её изгнать за связь с чужими?

— То дела давно минувших дней, надо бы поближе к настоящему. Что ты решила?

— Надо мстить, — Калина прикрыла рот рукой, как будто бы боялась своих слов; но она не боялась их, скорее надеялась отсрочить последующие события. — Коли Король у них в плену, лишён лица и опозорен, должна я буду приказать их растерзать…

— Смотри–ка! А твой друг всё понимает! — громко воскликнул Стриж и, присев на корточки, дёрнул ближайшего авгура за капюшон из мешковины, обнажая его лицо с отпечатком мученического беспокойства. — Прирезать мне его, Мать?

— То старик Элпикке, авгур. Он не опасен. Впрочем… — Калина смерила взглядом жалкое существо, что лежало перед ней ниц почти недвижимо, только вращая глазами. — Пусть живёт он милостью Леса–Отца.

Присутствующие повскакивали, обнажив ножи, кинжалы, кое–кто уже натянул тетиву; Калина успокоила толпу своим приказом:

— Выйдите вон, старейшины, выйдите вон, послы. Жди, Народ, пока я заговорю с тобой. Все, все вон! Мне надо подумать! — увидев, что Стриж удаляется, она заговорила поласковее. — Останься, белолицый.

Стоило им остаться вдвоём, Калина бегло заговорила.

— Ты верно служишь мне годами, но рабы твои стали тщедушны, а слова превратились в загадки. Я бы убила тебя, не будь ты мудр, как олень. Так вот, белолицый мудрец, скажи мне: что там, за горою, где Лес мой плачет перед небом?

— А там, Мать, только погибать.

— И что же, думаешь, моё войско погибнет? Сколько там белолицых? Пятьдесят? Сто? Сто пятьдесят? Я подниму все племена, чтобы смыть позор с моего Народа! Подумать только, белолицые изуродовали Короля! Нашего Короля! Моего… Короля… — Калина вновь схватилась за плечи, и красные капли окрасили её и без того чёрные ногти.

— Будешь мстить?

— Буду, — решительно заявила Калина. — Конечно, буду.

— Потому что они отняли, кхм, Короля?

— Короля. Брата. Моего будущего… супруга. Ох, какое несчастье, что мы из одной семьи! Лес пошутил! Но я буду ему верной женой, — Калина опустилась в глубокое кресло. — Так сколько их?

— Восемьдесят семь, если считать детей.

— Детей?

— Таких не продать подороже, коль себе не гоже. Девочки–белоручки.

— Горные братья их купят. Им нужны женщины.

— Не такие, уж ты мне поверь.

— Я сама решу, чему верить, белолицый, — в последний раз взглянув на принесённые жертвы, Калина смела их со стола. Птичьи тельца попадали перед ногами Стрижа. — И что, у них есть пушки?

— Пушки — позапрошлый век, Мать. У них есть огнестрельное оружие.

— Огнём стреляет?

— Хуже. Пулями. Маленькими шариками из железа. Словишь такую — наверняка помрёшь, ты уж мне поверь. Но надежда есть. Я сколько помирал–помирал да не весь вымер.

Калина прикрыла рот рукой. Она несколько минут сидела, раздумывая над чем–то, наблюдая, как блестит вывалившееся птичье нутро. Но ничего не видела, не чувствовала и не ощущала.

— Мне надобно раздумать о твоих словах. Свободен.

— Я тебе неприятен, Мать, да и мне с твоего лица воду не пить. Ты к словам–то моим прислушайся, они понадёжнее дел будут: оскорбили вашу честь, честь Лесную–то, и на том не остановятся. Пиф–паф — и нет вас, так они говорят. Пойду–ка, пока не стало жарко…

Стриж поклонился даже ниже, чем смог бы кто из калининых почитателей, и зашагал, напевая, прочь. И только у самого выхода Хранительница окликнула его:

— Останься. Старшинам объяснишь про новые пушки.

— Боюсь, после подобного не выживу.

— Ты — выживешь. Даю тебе своё слово, слово Хранительницы. Пушки стреляют до горизонта, моё слово пронзает века.

Стриж усмехнулся, глядя на серьёзную девчонку, сидящую перед ним. В полутьме её мягкие черты становились более резкими, и сомкнутые губы напоминали пики скал. Он бы назвал её пигалицей, но за стенами его ждали десятки вооружённых людей…

***

Атанас и Маттей сидели у входа в долгий дом и точили ножи, что принёс им в качестве дани Стриж; один держал точильный камень, другой по нему возил, извлекая неестественный визг, заглушающий даже спорящих старейшин. Рядом стоял скучающий Любим, изредка подёргивающий тетиву своего старого лука, чтобы услышать «блымс».

— Старик, значит, опять воду мутит. Не нравится мне всё это, — покачал головой Атанас.

— Мне тоже не нравится, — согласился Любим. — Он привозит скарб, приводит рабов. Ничего не поделаешь.

— Спасибо за напоминание, Любим, без тебя мы бы про это забыли, — Маттей улыбнулся, довольный своей шуткой.

— Плохая шутка, дурная шутка, дурацкая шутка, — Атанас помотал головой.

— Погоди, ты слышал?! — Любим схватил Маттея за плечо. — Что он только что сказал? «Ду–ра–цка–я»? На их языке! Может ты, брат, с ним в доле–то, а?

— Ха, а верно ведь!

— Какой я тебе брат, «брат», — Атанас указал кончиком ножа на Любима, затем на Маттея. Все трое посмеялись и продолжили свои труды.

— Может и не нам ты брат, Атанас, но ей брат, — Маттей указал в сторону хранительских хором. — Так скажи, что она говорит о Короле–то? Будем мстить?

— Не знаю, — Атанас пожал плечами. — Как по мне, так хоть замстись, а сделанного не воротишь. У Козьмы пол–лица повело, вы бы его видели.

— Ты, стало быть, видел? — с искренним подобострастием спросил Любим. Он уже ожидал кровавые подробности, как Атанас просто сжал губы поплотнее и замотал головой. — Что, вообще не видел? Даже не представил? То есть всё от Птицы этой знаешь? Мотни головой хоть. Ага… понял, ничего ты не знаешь.

— Коли сам Король ранен, так Лес нас на войну призывает, — Маттей поднял над головой камень, словно знамя.

— Ты куда такой воинственный, а? Прямо боевой олень! Дай–ка камень. Сам работать не хочешь и нам мешаешь! — Атанас попытался забрать камень, но выронил нож, который вошёл в землю до самой рукояти. — Хорошо мы поточили его. Ладный нож.

— С таким хоть на войну, — послышался бодрый голос Стрижа. Старик похлопал Атанаса по плечу и, довольный собой, побрёл прочь.

Акт III\62. Пока валится Лес

Храм снова остался предоставлен сам себе: местные забыли о необходимости возносить прошения Матери и Отцу, а голод казался им выражением крайней несправедливости с их стороны. После отъезда Даукантаса даже беженцы, которых день ото дня становилось больше, засомневались в необходимости блюсти видимость приличий и кланяться треснувшему алтарю.

Только проктор иногда заходил передать свои тёплые слова благодарности Отцу. За что? За жизнь, которую у него никто не отнял. За то, что воспитанницы здоровы. За добрых людей вокруг.

Евгений до последнего не снимал праздничных украшений, которые благовествовали о наступлении зимы; когда же всё пожухло и само собой испортилось, то он без ропота расчистил алтарь и поухаживал за строением.

Однажды кто–то оставил кровавый след на алтаре — местные уверяли, что это плохой знак. Проктор же просил Матерь несколько часов, припадая лбом к холодному каменному полу в попытке понять, действительно ли это так — но не понял.

Из сострадания к наставнику девочки приходили, чтобы передать Матери в дар засохшие цветы или хлебные крошки. Наставник дожидался, пока все уйдут, и сметал их в специальный мешочек. Цветы раздавал проходящим паннам, еду возвращал на стол. Мариша предположила, будто бы сам Отец спускает им еду за усердные просьбы, и другие девочки ей почти поверили; проктор тогда промолчал, но тем же вечером принялся отмаливать своё отчаяние.

Евгений пару раз замечал тень около храма — то была Маргарита. Она вычитывала Песнь Матери, прислонившись лбом к расколотому витражу, изображающему ноги Создательницы. Девушка стояла с той стороны, где обычно не ходили, и вряд ли кто–то (кроме проктора) мог заметить просящую. Когда же Маргарита поняла, что про её истинные мотивы стало известно, то сделала книксен наставнику и, подобрав подол платья, быстрым шагом направилась прочь.

Больше она у храма не появлялась.

***

«Сохрани, Отец, о Немощное Дитя, и приумножь сострадание дочери своей Маргариты; забери скорби, Матерь, и отомсти за них, чтобы спасти её добрую душу», — окончив прошение, проктор коснулся лбом подножия алтаря; он несколько раз воззвал к Прародителям, прежде чем почуял неладное.

Двери храма отворились, однако никто не вошёл. Пан Песковский, потревоживший чуткую тишину, остался на пороге, не в силах переступить черту инославной обители, которая теперь казалась ему совсем чужой. Он озирался недоверчиво, как бы раздумывая, что ему делать с надоевшим зданием. Затем, зацепившись взглядом за проктора, переключил всю немилость на него:

— Евгений! Утихомирь свою шельму! Баламутит! Ну, будет с неё!..

Несколько поколебавшись, наставник покраснел лицом — то ли от стыда, то ли от гнева. Староста, недовольно пыхтя, удалился. Юноша последовал за ним на главную площадь, где уже собрались девочки и деревенские дети. Единственной взрослой здесь оказалась Злата: она прикрывала собой маленькую Таню от гнева Маргариты, которая, вся красная от негодования, тыкала изящным пальчиком в малышку:

— Да как ты посмела так со мной разговаривать!.. Как можно!.. Никакого уважения к старшим! Признавайся: зачем такое сказала? Что за вздор! Настоящий вздор!

Злата тихо приговаривала, чтобы Таня вела себя потише — в ответ малышка лишь больше заходилась рыданиями от выдвинутых обвинений. Хотя проктор и не понимал, в чём конфликт девочек, он решительно встал между ними, расставив руки в стороны. Трость выскользнула из его пальцев и тело на мгновение потеряло равновесие. Голод продолжал валить с ног.

— Достаточно! Всем разойтись. Кроме вас двоих. И вас, дорогая панна Злата, если время позволяет. Мне нужно узнать, что случилось… Чтобы рассудить...

Евгений коснулся висков дрожащими пальцами. У него сильно закружилась голова.

— При должном уважении, проктор, не в вашем праве никого судить. Что в вашем праве — не допускать возникновение бреда в головах собственных воспитанниц. Извольте заниматься своими прямыми обязанностями. Не впутывайте в наше дело местных: как вы знаете, по закону… — Маргарита вдруг поняла, что заговорилась, не зная, как закончить речь. — По закону... По... закону...

Девочки разошлись, как и велел им наставник. Несколько старших обернулись на Маргариту, оглядев её с ног до головы со странным чувством понимания, другие же кинулись подальше от назревшего конфликта.

— Ты упрекаешь Татьяну в том, что она не права, сама теряя при этом субординацию. Послушай себя, Маргарита! — Евгений нагнулся, чтобы поднять с земли палку, и упал на руки. Панна Злата помогла товарищу подняться, Танечка кинулась неосознанно мешать. Когда проктор уже стоял на ногах, Маргариты и след простыл. Ему оставалось только спросить у окружающих, что случилось.

— Она сама не своя. Бедняжка… — покачала головой Злата. — Ты, Евгений, не серчай на неё: вижу, нелегко ей переживать происходящее… Голод, видимо, помутил её рассудок…

— Не в голоде дело! Она со своей Столицей с ума сошла, — влезла в разговор Таня, даваясь под руку наставнику. — Сказала я, что книжка её фуфло. Так она как налетела!.. А книжка-то, пан, какая-то любовная, — малышка покраснела. Злата вместе с ней. Только проктор побледнел.

— Что было дальше?

— Ну, она ответила, что я маленькая ещё и ничего не понимаю. Всё я понимаю! Ответила ей так: не бывает такой любви!.. Вот люди ждут такого в жизни, а потом...

«Разочаровываются», — вздохнул про себя Евгений и поднял взгляд на пустующее здание храма. Уж ему ли было не знать, что люди разучились различать чудеса — и благодарить за них.

Акт III\63. Поезд

Лесной народ слышал, что говорили белолицые: война кончилась.

Когда они услышали стук лопат о твёрдую почву, гвалт голосов, чей–то громкой смех, превращающийся в рёв пилы — никто этому не поверил. Чужаки копошились внизу, как муравьи, несущие на своих спинах тяжёлые, плачущие смолой деревья. Опилки разлетались в разные стороны, оседали на земле и утрамбовывались нестройным рабочим шагом. Сюда же незваные гости выплёвывали не слюну — накопившийся за дни изматывающей работы яд. Худые, тупые лица их ничего не выражали, кроме обиды. За ними присматривали люди в чёрных и красных мундирах — Имперская милиция.

Лес кончился так внезапно, что Народу пришлось защищаться от солнца руками. Какое там солнце... Холодный белый круг на молочном небе. Зато без единого облачка.

— Идём, — сказал Атанас. — С нами дети. Они ничего не сделают.

Народ зароптал, спрашивая, где их король. Их Хранительница, которую нёс самый крупный и жилистый мужчина в племени, надменно задрала голову, указывая в бескрайнюю темноту родного Леса:

— Хотя Король не с нами плотью, но не отлучается от нас как дух. Почему так? Я отвечу вам: эти плосколицые, белые ублюдки изуродовали его!

— Остаётся надеяться, что они не сделают то же с нами, — заметил младший брат.

— Иначе мы сделаем то же с ними. Кровь за кровь, — прошипел Пейрин Сильный, поддерживая дочь. Ему вторили шелест листвы, ветер, гуляющий между деревьев, и сотня людей.

Они скандировали: «Кровь за кровь! Кровь за кровь!»

Голоса, сливающиеся в один, привлекли потусторонние сущности, и те выглянули, чтобы проверить — верны ли их догадки? Неужели Лесной народ, наконец, двинулся войной на их обидчиков и захватчиков? Духи слышали просьбы, которые в мыслях отпускали и молодые, и старые, и «свои», и «чужие», и заклинали людей на яростную, славную битву.

Они шипели: «Кровь за кровь! Кровь за кровь!»

Калину несли впереди всех — как подобает предводительнице. Пусть рядом с ней нет Козьмы, думала Хранительница, он больше ничего не решает. Он ослаб. Размяк. Стал как белолицые.

За девушкой плелись пожилые матроны, которые пели, ворочая отрезанными языками. Они плакали, когда Лес рассказывал им о своём несчастье. Они плакали, когда чувствовали то же, что чувствует он.

Он наставлял: «Кровь за кровь».

Наконец, Пейрин скомандовал остановиться. И люди остановились.

***

— Сэ зан! Сэ коми дан Сэ зан! — закричал усталый Король.

Чумазые незнакомцы, столпившиеся внизу, не обратили на него никакого внимания. Они продолжали работать, словно возникшие перед ними дикари были не более чем декорацией, обидной условностью или следствием голода. Длинного, выматывающего голода. Где–то с ног свалилась девушка.

На одном из вагонов, преграждающих Народу путь, возник хрупкий силуэт. Облачённая в бордовые одежды и несколько газовых платков, молодая женщина не выглядела опасной — несмотря на бряцающий за поясом охотничий нож. Калина знала её — потому что видела в видениях: то была не женщина, а хищная птица: Сова.

— Сэ тэ дан Сэ зан, — ответила им ночная убийца. — Отныне, панове, я прошу Вас говорить на общем языке.

Лесной народ засмеялся. Ещё бы она, такая маленькая, не казалась им смешной! Кто–то в толпе предложил убить её, однако Пейрин, сохранявший внешнее спокойствие, жестом приказал всем замолчать и слушать. Отныне говорил только он. Калину это раздражало.

— Вы, кажется, не готовы к войне, — хмыкнул старый Король. – Поэтому я прошу вас, как друзей: уходите.

— Благодарю за предложение дружбы, многоуважаемый пан. С чего вы взяли, что мы не готовы? — поинтересовалась Сова. — Оттого, что вы не видите в наших руках оружия? Вам не нужно его видеть.

— Что? — почесал затылок Атанас. — Сэ зан дэ экими? Ра сэ зан дэ тан?

— Сэ тан, — подтвердила Калина. Вопреки запрету отца, она пнула под бока мужчину, на котором сидела, и он вынес её вперёд. — Мы пришли не на мирные переговоры, белая женщина. Мы пришли, чтобы отправить вас туда, откуда вы пришли.

— Любопытно, — Сова не удивилась такому ответу. — Мы поклонимся Песковскому завтра, чтобы обсудить вашу капитуляцию. Ах, точно! Панове, вынуждена огорчить: если вы не уйдёте по своей воле, нам придётся применить силу.

— Эким Лес зан тан, — возмутился сиплый голос старика в самом конце колонны из местных. — Пейрин ра сэ зан.

После этих слов поднялся гул, сравнимый с рыком умирающего хищника, скрывающего серьёзные раны. Пейрин вновь поднял руку — и воцарилось безмолвие, прерываемое стуком лопат и топоров. Правительственный эмиссар наблюдала за происходящим с интересом.

— Я надеялась увидеть не вас, пан Далилович, а вашего сына, — сообщила Сова. — Мы расстались на трагической ноте. Мне жаль, что я поставила его в столь неловкое положение, однако признаю — он разумный человек и примет правильное решение относительно нашей сделки. Коли вы сами доверили ему власть, позвольте решать…

— Лесной король болен! — заревел Пейрин, чья ярость теперь отразилась на его лице. — Вы покалечили моего сына!

— Панове, я подожду, пока вы остынете, прежде чем мы продолжим этот разговор. Уверена, что пан Янинович донесёт до вас подробности последней встречи наилучшим образом. Сейчас же мне пора возвращаться к своим обязанностям, а вам — к своему Лесу. Передайте Королю лучшие пожелания Короны, — Сова поклонилась, давая понять, что разговор окончен.

Женщина развернулась к своим людям, которые, как грибы после дождя, стянулись к её импровизированному пьедесталу. Лесной народ искал у них оружие, но не смог найти. Не видел. Не чувствовал.

— Если они сейчас же не уйдут, стреляйте резиновыми пулями, — попросила Сова. — За каждого искалеченного комендант пропишет сутки карцера. Эти люди должны к нам вернуться.

Атанасу было невыносимо видеть спину чужеродного тана. Он мечтал раскроить её позвоночник прямо по аккуратному шву, пролегающему по спинке пиджака, оторвать ей руки там, где пришиты рукава, изуродовать улыбку, чтобы её нельзя было стереть. Он не видел в лице Совы сожаления — только представлял куски мяса, которые сползали по лицу Лесного короля. И духи шептали, что у этой женщины нет никаких сожалений.

Нет, думал Атанас, Народ ещё с вами, белыми, не закончил.

***

Когда им говорили, что в Лесу могут водиться разные чудовища, Ирвин не верил. Его отец многие годы возил ткани в Южный предел, тысячи раз ездил по Главному тракту, но ни разу не слышал о населённых пунктах в этой местности, тем более о каком–то Лесном народе. Когда волна беспокойства докатилась до Ирвина, первое, что он сделал — выглянул из–под вагона новёхонького поезда, чтобы посмотреть, какая она, опасность — мистическая и неведомая.

Люди, перемазанные грязью, все в шрамах и кровавых татуировках, с тяжёлыми каменными топорами в руках. Ну не смешно ли, подумал Ирвин, увидеть такой реликт. Однако размышления его прервал камень.

Тот, кто метнул его, явно знал толк в своём деле. Камень оттолкнулся от дальней стенки черепа Ирвина. Красная, жёлтая и серая жидкость стекали по его шее, а обломки костей разлетелись и того дальше. Женщины и мужчины, окружавшие Ирвина, кричали, не в силах поверить, что за этой кровавой кашей когда–то пряталось красивое лицо молодого мужчины.

***

— Я передумала, — Сова кинула взгляд на дикарей. — Вяжите их.

Лесной народ, осознав опасность, бросился на живое и неживое. Люди лезли на вагоны, несмотря на резиновые пули, лезли на людей, калеча их голыми руками. Среди кровавого потлача Атанас рвался к златовласой бестии, и мысли его занимало только желание её убить.

Однако стоило ему приблизиться к цели, как в лоб упёрся чёрный предмет. Волосы на спине зашевелились. Что это — не знал даже Пейрин. Народ остановился, застыл в предвкушении опасности, и белые люди, воспользовавшись моментом, принялись опутывать их верёвками, бить железными прутами, склоняя к земле.

— Отец Лес, — умоляла Калина, — позволь нам умереть. Только бы рядом с тобой!

Едва она произнесла эти слова, как сильные руки отца стащили её с напуганного всадника и прижали к земле. Хранительница почувствовала, как её лицо заливает горячие капли. Она крепко зажмурилась, стараясь не думать о том, что её ноги, возможно, коснулись земли — а значит традиция нарушена. Теперь их Народ обречён...

Акт III\64. Переселение

Ещё не погасли звёзды, как из Лесу повалили тени. Деревенские высыпали на улицу, на всякий случай вооружившись всем, чем могли, наблюдая за стремительно разрастающейся человеческой массой на горизонте.

Лесные жители бежали со своей малой родины: тащили за руки и ноги отстающих, поили кровью своей землю и умоляли звёзды, чтобы те не угасали, пока не закончится их путешествие.

Козьма, что вернулся незадолго до Народа, вышел в центр деревни. Он взял кастрюлю и постучал по ней деревянной ложкой. От шума проснулся даже Стриж — а ведь, если Песковскому не изменил календарь, была не среда.

Лесные люди толкались с деревенскими. Прежде брезгливые женщины и мужчины помогали своим человеческим собратьям, связанные общим горем, словно крепкой верёвкой, и тащили несчастных кто в свои дома, кто в импровизированный лазарет Златы. Раненые дезертиры с презрением и завистью смотрели на дикарей.

— Отныне, — заявил Козьма. — Мы будем сражаться вместе. Как один народ. Одна кровь. Против одной беды. Одного захватчика.

Не было никого, кто высказался бы против. Чумазые Лесные жители теперь бок о бок встали с деревенскими, прося духом о всеобщем благополучии, перевязывали одни и те же раны, не брезговали пить и есть с одного стола. Теперь людей не могла разделить такая мелочь, как языковой барьер, ведь они обсуждали одно и то же.

Человек так устроен, пояснял Каюмов девочкам — кровь, страдание и смерть понимает, невзирая на разные языки.

Генерал сидел на крыльце дома, опираясь на трость, что вежливо одолжил ему Евгений. Вокруг толпились малышки, что желали услышать у генерала истории с фронта (желательно — о любви). Старшие воспитанницы смиренно ждали своей очереди расспросить про далёкие страны и мистические происшествия, заинтригованные рассказами пана Даукантаса. Когда звучало имя старика, Каюмов поднимал глаза к небу, прося Отца укрепить его друга во всех начинаниях.

— Я помню этого... мальчишкой... совсем юнцом… — вздохнул Песковский. — Мальчик наш так вырос…

В руках старосты лежал надушенный лист бумаги. Содержимое записки, выведенное педантичной женской рукой, едва удалось разобрать из-за того, что Лесной посланец скомкал и испачкал конверт. Послание было такое: «Панове! Империя соболезнует вам по поводу гибели Пейрина Сильного, свершившейся при исполнении им возложенных вами сакральных обязанностей. В силу вышеупомянутого факта, Она не собирается привлекать к ответственности его сына и наследника — Косиаса Яниновича. Прошу принять за добрый знак мои прошения к Матери за душу несчастного — ревнительница веры Анастасия Сова».

Лизочек прежде предлагала сжечь письмо. Песковский мял его в руке, раздумывая, как поступить.

— Рано ещё... Пригодится... — староста усмехнулся, и в этот момент поднявшийся ветер вырвал бумагу из его дрожащих пальцев. Сначала лист повторно угодил в грязь. Затем, роняя мелкие брызги на поседевшую от инея землю, унёсся далеко прочь. — Ну его... Ну... их всех...

Каролёк подошёл к отцу. За прошедшие несколько месяцев сын почти сравнялся с ним по росту, и теперь они выглядели точно как копии: та, что ещё не растеряла задора молодости, и нагруженная проблемами времён. Положив руку на плечо родителя, Каролёк постарался его приободрить.

— Мы живём в тяжёлое время, папа...

К ним подошла и Лизочек.

— «Мы» — это правильно. «Мы» — значит, вместе. Не всё потеряно, — убеждала мать семейства. — Пойдёмте в дом. Нас уже ожидают.

— А генерал? — тихо спросил Каролёк, не желая привлекать внимание обсуждаемого.

— Пусть наслаждается жизнью... пока может... — Песковский достал шёлковый платочек, омрачённый чьей–то кровью, и вытер выступивший на лбу пот. Он ещё несколько мгновений наблюдал за тем, как Каюмов, улыбаясь, катал подбежавших детишек на коленях, приговаривая: «Мы помчимся на оленях утром ранним...».

Вид человека, который не поддавался всеобщей тоске и панике, вызывал у пана Песковского малознакомое чувство, давившее его изнутри. Он чувствовал себя уничтоженным событиями последних дней и не мог поверить, что генерал, наглец этакий, отказывается носить скорбную маску. И девчонки эти... Ух! Будь он проктором над ними — по струнке бы ходили, да так, что Лесные духи плакали от их кислых лиц!..

Впрочем, в доме Песковских уже заждались хозяина. Лизочек нарезала пирог, никому не сказав, что добавила для объёма размоченные кожи. Все понимали это без слов. И улыбались. Улыбались...

— Смотрите, — засмеялась Себастьянка, — смотрите же! Олени!

Лесные жители, едва вступившие на путь изучения общего языка — и те поняли, о чём речь. Они повернули головы в сторону Леса и не поверили своим глазам: там стояли несколько оленят, настороженно поднявших головы на людей. Когда Себастьянка кинулась к животным, они скрылись в Лесу.

Наконец–то деревня заполнилась смехом.

Акт III\65. Воробьи

Воспитанницы сидели на пороге старого дома и наблюдали за тем, как небо подёргивается розовым закатом. Танюша гоняла палкой колечко, а Чаруша и Анна вышивали лотосы — цветы, увиденные в книгах. Оливиа перебирала собранный за день гербарий. Себастьянка скучала.

— Мне сегодня снились маленькие воробьи, — ни с того ни с сего начала девочка. — Знаете, обычно они такие маленькие рождаются, голенькие, а потом растут и перьями обзаводятся. А эти были не такие! Они сразу в пёрышках родились!

— Интересно, — без всякой эмоции отреагировала Оливиа.

— Давненько воробьёв не слышно в наших краях, — вздохнула Анна. Помню, окна нашей спальни выходили на внешнюю улицу. Знаете, каждое утро начиналось то с визга, то с писка… мы с сёстрами решили, что хватит это терпеть, и придумали кормушку соорудить. С тех пор ни визга, ни писка.

— Ты воробьёв с кем–то путаешь, — скривилась Оливиа, считающая, что то были не воробьи, а зяблики. Какие воробьи зимой?

— Просвети нас, мудрейшая, — издевательски пролепетала Чаруша.

— Вот ещё, силы тратить. Я тебе тут не помощница, — средняя сестра сурово посмотрела на подругу. Та быстро сжалилась и присмирела. — Не живут в Академии воробьи. Холодно у нас.

— Вообще–то воробьи везде живут, — возразила Таня. — Я хоть и маленькая, но знаю! А ты, большая, не знаешь.

— С такого росту, поди, не видно! — Чаруша рассмеялась. Потеряв бдительность, она больно уколола себе палец. Оливиа сдержалась, чтобы не сказать, будто бы сестра за свой подкол это заслужила.

Тем временем танюшино кольцо укатилось под дом. Девочка заплакала, да так громко, что прибежал Стриж. Старик развёл руками, отвлекая её внимание на себя, и проголосил:

— Ай да девчонки, три косички да глазёнки! Что ж поделать, лишь бы ничего! Помочь вам, что ли?

Стриж в два счёта лежащей рядом тросточкой подхватил колечко, а затем и радостную Таню. Он усадил девочку на колени и давай ей сказки о колечке заколдованном рассказывать… Почти как генерал!

Из окна за этим зрелищем наблюдала Злата. Она тихонько улыбнулась, подумав о своём фаворите, и тут же смутилась своим чувствам. И угораздило же ей стать невестой разбойничьего короля...

Оливиа, заметив отблеск в окошке, задержала взгляд на нём. Ей на секунду показалось, что там стоит страшный Лесной дух. Правда, как всегда, оказалась прозаичнее. Силуэт сменился белой занавеской, на которой рассыпались чёрные пляшущие силуэты — это отражались воробьи, целой стаей перелетавшие с одного дерева на другое.

«Странно, — подумала Оливиа, — неужели я ошибалась?»

Сёстры не обратили на то никакого внимания. Они уже давно забыли про каких–то там воробьёв.

Деревенские, хоть и помирились с соседями, продолжали плотно занавешивать окна, чтобы к ним, не приведи Лес, никто не подглядывал. Дома стали плотно запираться на все мыслимые и немыслимые засовы. Но страшнее Лесных жителей оставался Стриж.

Кроме девочек на улице было пусто — только вкрадчивый голос старика продолжал выдумывать приключения для обычного колечка. И сама жизнь казалась девочкам сказкой — они впервые за долгое время поговорили о чём–то, кроме неожиданно продолжившейся войны.

Акт III\66. Неспокойствие

У кого–то дни летели, у кого–то проходили, а у Маргариты они тянулись. Она буквально чувствовала, как с каждым ударом сердца утекает из её тела жизнь. Ни кусочка не растворило её существо с тех пор, как она побывала в ночлежке, среди отверженных и отчаянных. Сама девочка чувствовала себя так же — отверженной и отчаянной: другие воспитанницы сторонились её, деревенские больше не здоровались, Лесные жители не улыбались.

Если попала в ночлежку, значит, голубка, заслужила.

Маргарита выполняла повседневную работу: отстирывала от простыней кровь, пот и мочу, носила обеды, чтобы потом вынести горшки за ранеными и немощными. Она чувствовала себя такой же раненой, такой же немощной.

Проктор хвалил её за прилежание. Изредка Себастьянка, как и прежде, носила пирожки, Оливиа заходила на короткую беседу, Чаруша плела ей венки, Анна предсказывала мрачное будущее. На этом всё.

Первое, что услышали девочки от неё за долгое время: «Проктор, отдайте нас наставнице. Верните домой». Неодобрительно зашумел стол, и Маргарита отступила — села на своё место, уставилась в тарелку и принялась перебирать ложкой липкую кашу с кусочками пожухлой зелени.

За окном шёл снег. Первый в этом году.

Облакам, снегу, земле до страданий Маргариты не было ровно никакого дела. Лес пел, гудел, жужжал, как будто не слышал плача её маленького сердца, упавшего на землю и растоптанного обстоятельствами.

Маргарита просила Отца и Матерь, как учили её наставницы в далёкие мирные времена, но каждый раз её молитву прерывало утро. Необходимость отстирывать от простыней кровь, пот и мочу…

— Отец, — шептала несчастная в темноту. — Укажи мне путь ко дню радости.

..и снова: голодным — обеды, раненным — бинты, заболевшим — антибиотики.

Однажды Маргарита нашла на прикроватном столике вышитый платок. Сердце её затрепетало так, что готово было выпрыгнуть из груди. «Лучше бы я сейчас умерла, — думала она, — от разрывающего тёплого чувства моей первой, моей глубокой привязанности».

Козьма вырвал из нежных девичьих рук платок, чтобы утереть запёкший на щёку гной. От неожиданности Маргарита уронила поднос. Сестра милосердия принялась собирать лекарства и кашу прямо с пола, руками. Мимо Лесные жители волокли женщину — её рука, висящая на кусочке мышцы, волочилась по земле следом.

— Матерь! — кричала злящаяся солнцу. — Укажи мне путь ко дню радости.

Оливиа покрутила пальцем у виска, а Себастьянка недовольно шикнула. «Ты так все грибы распугаешь!» — жаловались девочки. Вот вешенки, там зимний опёнок, трутовик…

— Скоро Лес умрёт, — говорила Оливиа.

— Пусть умирает, — шептала в ответ Маргарита.

Когда их дипломатическая миссия в Лесу оказывается выполнена, Оливиа взяла младшую подругу под руку. Весело распевая походную песню, они ушли прочь, не оборачиваясь на сгорбленную, плачущую фигуру.

Маргарита не понимала, куда бредёт. Земля уходила из–под её ног — кружилась, вертелась, колдовала. Её маленькое сердце, плакала девушка, где же он его спрятал!.. Больно ей, дрожали локти и колени. Из маленьких глаз катились большие слёзы. Ей невыносимо было чувствовать жар в конечностях, чувствовать, как часть её души уезжает всё дальше и дальше.

Но снег падает. Остальным дышится легко.

Акт III\67. Утопия

Анастасия Сова напряжённо раздумывала над текстом письма. Судя по печатям, которые она велела принести из комендантской, оно предназначалось для отправки в Столицу. Важное, что тут ещё скажешь...

На розовой бумаге извивались буквы, выведенные бордовыми чернилами. Когда посланница властей уносилась мыслями достаточно далеко, то рисовала по периметру листа цветы в изящных лентах и маленьких совят в гнезде. Когда же она поняла, что мысль никак не хочет растекаться по бумаге, то, наконец, обратила внимание на сидящую перед ней Калину.

— Мне кажется, вы совершенно не понимаете предназначение железных дорог, — улыбнулась ревнительница веры. — Позвольте мне объяснить. Война закончилась. Южный предел в полном составе вошёл в состав Центрального кантона нашей великой Империи. Корона решила, что совершенно необходимо связать крепость Старое гнездо со Столицей. Юг, знаете ли, удивительное место — столько ресурсов! Столько возможностей! Когда я впервые прибыла сюда, то почувствовала себя Гунлатом Серым…

— Узурпатором, — буркнула Хранительница Леса.

— До настоящего времени у нас не было оснований считать его узурпатором. Спасибо за ваше добровольное содействие королевским историкам, панна Яниновна, — Сова положила голову на сложенные руки и тихонько вздохнула. — Однако роль в истории Гунлата Серого будет оцениваться в связи со степенью его родства с правящей династией. Боюсь, о его кровавых увлечениях мир узнает нескоро.

— Ты могла бы помочь ему, если бы хотела.

— Я служу Короне, ваше приятельство, — посланница властей поднялась с кресла и на несколько секунд застыла, будто от этого мысли в голове свяжутся в слова сами собой. — Иногда нужно жертвовать истиной ради правды.

Между молодыми женщинами завязалось молчание. Сова жестом поманила виночерпия. В её изящной руке был стеклянный кубок, украшенный цирконом, бериллом и турмалином. В камнях искрилось вино и солнце. Сова улыбалась и тому, и другому.

— Северные камни, злые камни, — прошипела Калина.

Ревнительница веры улыбнулась, предложив виночерпию напоить их любезную гостью прямо из кувшина. Калина не поднимала глаз на свою мучительницу и, по совместительству, единственную собеседницу — только помотала головой, отказываясь от столь «щедрого» предложения.

— Даже ощутив себя Гунлатом Серым, я и подумать не могла, что найду кое–что более удивительное, чем красивые виды и залежи Крови. Знаете, когда я сдавала в университете Порядок, нас учили, что чудес не бывает. Но что это, если не чудо? Благословенный край… Вот только кем?

— Отцом–Лесом, — лицо Хранительницы исказилось яростью.

— Пусть будет так: благословенный Лесом, забытый Создательницей край. Вам виднее. Попрошу впредь меня не перебивать, — Сова сделала глоток, перебирая изящными пальчиками на ножке кубка.

— Твоими бы устами да книжки писать.

— Есть у меня и такие таланты, — согласилась ревнительница, подзывая виночерпия снова. Загнанный мальчишка, с ног до головы облачённый в красные одежды, старался держаться в тени. Ему было бы легче, если бы о нём просто забыли.

— Талант марать бумагу — не тот, которым стоит хвастаться, хищная птица, — Калина храбрилась, понимая, что ей в любом случае несдобровать. Её босые ноги, обёрнутые мягкой тканью, касались земли — значит, приговор ей, как предводительнице, Лес уже вынес.

— Речь сейчас не о книжках. О реальности, дорогая панна. Здесь, на юге, сложилась уникальная культура, о существовании которой наши хранители истории даже не подозревали... — речь Совы напоминала скорее театральные реплики, брошенные отсутствующим зрителям. Партер — пуст. Балконы тоже. Никто не мог запечатлеть момент триумфа цивилизации над дикостью, каким его видела столичная посланница.

— «Хранители истории», — передразнила Лесная гадалка. — Вы храните только то, что выгодно вам. Сама сказала о том и сама гордится!..

— Мы скорее умело маскируем то, что нам невыгодно, — поправила Сова. — Если вы не успокоитесь, то никогда не узнаете, что ожидает ваш народ. Народ, который, вообще–то, заслуживает быть сохранённым. Мы предложили пану Песковскому вариант мирного сосуществования…

— Он отказался, — рассмеялась пленница, обнажая гнилые зубы. — Поэтому ты решила поговорить со мною в обход Лесного короля.

— Совершенно верно. Слухи о вашей проницательности — не слухи.

— Не держи меня за дуру, белая ведьма, — встрепенулась Калина, которой подобная реплика со стороны соперницы льстила, — иначе будешь с трупом моим говорить.

— Меня такой исход, знаете ли, не устроит. Но всё может быть, — покачала головой Сова. — Шутки в сторону. Вы правы, мы предложили пану Песковскому и вашему названому «Королю» мир — они оба отказались. Более того, ваш сородич убил одного из моих рабочих. Теперь уже мой «народ» жаждет крови и планирует самосуд. Знаете, что бывает, когда люди считают возможным превозноситься над своим начальством? Приятного мало.

Калина осклабилась. За эти дни она видела достаточно приторных улыбок, игристого вина и крови, которая текла в обход естественных путей — прямо в Матушку–Землю. И та, не принимая в себя «чужих», злилась, упрашивала Дождя–Отца облегчить её участь. В ответ он посылал ураганы и снег, наказывая людей сильнее, чем любая пуля. Северные люди оказались не готовы к мокрым, затяжным южным холодам, какие бывают раз в двадцать лет.

— Так вот, когда я сдавала Порядок, мы много времени уделяли утопиям, — Сова отставила кубок в сторону. Она принялась обхаживать свои владения медленным шагом, и голос её разливался по шатру, как история, которую поют духи, как строевая песня, как шёпот Хранительницы перед костром. — Знаете, что такое утопия? «Место, которого нет» — и не должно быть. Оно нарушает установленный Порядком закон. Порядок, вместо того, чтобы способствовать прогрессу человечества, начинает тратить силы понапрасну — бороться с утопиями.

— У большинства белых людей, что говорили со мною, рыхлые тела и затуманен разум. Водкой или идеей? Я не знаю. Однако пустоту заметила я в них. Растёт она. Земля над ними плачет, не иначе, — Калина постаралась подтянуть к себе ноги, которые успели затечь в таком положении. — Коли хочешь ты попричитать, скажу я честно: настроения слушать нет у меня. Коли хочешь так посмеяться — не на ту напала. Лесной король наш слушать тебя не пожелал, так я тоже не буду!

Что такое «утопия» Калина не знала и знать не хотела. От одной мысли, понятой с полуслова, с полувзгляда, женщина покрылась холодным потом. Татуировки заговорили с ней, чернила выходили вместе с водой и солью, кровь сочилась сквозь бушлат.

— Ох, панна Яниновна, — Сова вновь взяла в руки перо. — Прогресс невозможно остановить. Порядок и следующий за ним прогресс — ключ к благополучию человечества. И утопии — всего лишь маленькие камешки на его пути, которые можно впечатать в общую картину, даже не заметив. Специфика вашего камешка в том, что он драгоценный. Много я измарала бумаги, пытаясь защитить культурологическую ценность вашего поселения. Увы, моя цель — всеобщее счастье.

Могло показаться, что в глазах Совы застыли слёзы, однако она быстро смахнула их платком.

— Счастливой я не чувствую себя, и народ мой тоже. Кому понадобилась твоя мысль, скользкая, как угорь? Тебе самой.

Усмехнувшись, названая птица продолжила свою песню.

— Перейдём от умозрительных конструкций к простым примерам. Представьте: сегодня вы должны пройти целый день, чтобы услышать брата. В Столице, чтобы о чём–то поговорить, нам не нужно даже покидать дом! Представляете? Разве не чудесно? Вы бы прямо сейчас смогли убедить его в необходимости заключить перемирие и избежать дальнейших жертв. Отличный подарок получился бы к новому году!

Калина покачала головой.

— Злые духи с вами говорят, а вы за людей их принимаете. Такого счастья ни мне, ни народу нашему не надо.

Сова усмехнулась. Она видела, как рвётся между ними тонкая ниточка взаимопонимания, достигнутая путём утомительных бесед, вина и тепла.

— Скоро вы сломаетесь, — посланница Порядка потрепала пленницу по щеке. — Вам должно быть это известно.

После этих слов Сова ушла. Маленький виночерпий поплёлся следом.

Это была необычная женщина, чувствовала Калина. Есть в ней что–то потустороннее: мороз не жёг ей щёк, ветер не развивал золотых волос, не волновал походку ураган. В её душе горела вера в силы, которые Лесная дикарка не вполне могла осознать — и поэтому боялась.

Оставшись одна, опозоренная и опороченная, Калина зарыдала как малое оставленное дитя, как раненый зверь, как забытый всеми дух. Она мечтала, что Козьма придёт и спасёт её — так почему же Король не торопится?..

Акт III\68. Дружба

Они сидели на причале, спустив ноги в воду.

— Ты хочешь уехать? — спросил Каролёк. Его камешек дотронулся до воды пять раз, прежде чем утонуть. Он быстро пошёл ко дну, делая воду мутной от ила и песка.

— Не знаю, — хмыкнула Себастьянка. Её камешек дотронулся до воды шесть раз, но гравитация не пощадила и его. Маленькие рыбки выбрались из своих нор, чтобы посмотреть, кто будоражит их дневной сон.

— Ты уедешь, а я стану преемником Лесного короля, — похвастался юноша. Он пошевелил ногами, чтобы отогнать собравшихся пиявок. Они, кажется, уже нацелились на его ноги, покрытые жёсткими волосками — почти такими же, как проклёвывались над верхней губой.

— Что за вздор! Нет, это решительно невозможно! — засмеялась Себастьянка. — Иначе... я стану ведьмой!

Подростки немного помолчали, рассматривая тонкую гладь озера, в которой плескались рыбы, плавали змеи, искрилось солнце. На небе переливались всеми цветами радуги ещё не убежавшие звёзды, лёгкий ветер развивал макушки деревьев. Где–то вдалеке слышен стук топоров, но на озере — только трели насекомых. Иначе говоря, догадаться, что пришла зима, было невозможно.

— Ведьм не бывает, — обиделся будущий Лесной король.

— Королями тоже так просто не становятся, — надула щёки будущая ведьма.

С тех пор, как Себастьянка сообщила, что стала на год старше, между ребятами зарождалась неловкость, какой они не знали прежде. Каролёк решил, что это подходящий момент для новой игры — и начал плескаться. Пиявки, не ожидающие такого поворота событий, куда–то запропастились, да и рыбы со змеями еле плавники унесли. Ледяная вода озера попадала в глаза, в рот, в ноздри, а дети человеческие смеялись, обвивая друг друга руками.

По щеке Себастьянки пополз жук. Перебирал маленькими парами лап. Осторожно, двумя пальцами, Коралёк снял его. Их маленькое идейное противостояние прервалось минутой заботы.

— Пойдём в деревню, — предложил Каролёк.

— Поиграем в догонялки, — решительно перебила его Себастьянка, — ты во́да!

— Нет, ты во́да!

Из под ногами заскрипела трава и затрещали ветви. Каролёк, обладавший невиданной силой «во́ды», то и дело пытался коснуться рыжих косичек, конопатых щёк, покрасневших от лёгкого утреннего мороза рук. Себастьянка, прикрываясь платком, лишь смеялась над другом. Девочка исчезала, чтобы появиться где–то далеко, где–то близко, где–то сзади.

Но даже маленькие ведьмы допускают ошибки. Себастьянка, уверенная в своей непобедимости, поскользнулась.

— Ты в порядке?! — закричал Каролёк. — Сбегать за врачом? Врач! Козьма! Козьма–а!

— Тише ты, — шикнула девочка. — Нет у нас теперь врача. Да и я не ранена.

Подростки посмотрели друг на друга.

— А где наш врач? — будущий Король помог подняться своей ведьме и поправил ей платье. Она терпеливо позволяла о себе заботиться, скрывая за морозным румянцем румянец от волнения.

— Уехал, — выждав паузу для большего драматизма, хмыкнула девчушка.

— Как уехал?.. а папу кто лечить будет?

Себастьянка села, обняв колени и укрыв плечи тёплым платком. Каролёк сел рядом с ней, положив голову на руки. Так ребята сидели некоторое время, пока маленький пан не заговорил, а маленькая ведьма, наконец, не обратила на него внимание.

— Не уезжай, — жалобно попросил он.

— А то что?

Девочка только сейчас заметила, что светлые глаза её друга наполняются слезами. Она, как старшая, поднялась первой, отряхнулась и, сурово взглянув… проглотила все слова, какие знала.

Каролёк подскочил следом. Его щёки горели, как будто он понимал, что сказал глупость — но глупость эта была важна им обоим.

Себастьянка легонько поцеловала своего друга в щёку.

— Ты вода! — улыбнулась ведьма.

— Нет, ты вода! — хлопнул её по плечу Лесной король.

Звёзды исчезали, Лес просыпался. В деревне пели свою песню люди, и в сердцах правила любовь. Все знали, что скоро девочки так или иначе покинут деревню; только Себастьянка была уверена, что оставит в ней часть своего сердца.

Акт III\69. Действительно важные новости

— Это не народ, а, знаете ли, толпа... Да–а, толпа... — мямлил Песковский, стирая с широкого лба крупные капли пота. — Но мы ещё посмотрим, что у вас получится…

— Получится, — заверил Каюмов, — вы главное верьте.

Пан проводил генерала взглядом до небольшой будки, построенной из досок крепкими солдатскими руками и одной не особенно смышлёной головой. В будка состояла из трёх перекошенных стен, стола и надписи: «Почта. С 6.00 до 14.00».

Когда кто–то спрашивал, отчего генерал, а ныне единственный почтальон выбрал такое время, он напоминал о традициях долгого послеобеденного сна, принятого ещё при Симе Страшной. Кто такая эта Сима Страшная никто, конечно, не знал, но все послушно кивали. Не мог же такой почтенный человек что–то перепутать, тем более, когда речь о ком–то страшном.

И местные смотрели на этого «почтенного человека», и не решались спросить, что же такое «почта».

Однако воспитанницы Академии знали ответ на такой каверзный вопрос, потому отважились предложить свою помощь. Каюмов долго старался отговорить их от этой затеи, и тогда они начали наседать на уши проктору.

Закончилось всё тем, что Евгений принёс девчонок на почту, чтобы отправить в Академию срочным письмом, но Каюмов лишь покрутил пальцем у виска. Во–первых, совершенно непонятно, в какой валюте принимать плату за живой груз. Во–вторых, так далеко на своих двоих он не уйдёт. А в–третьих — жалко их всё—таки…

Тогда генерал разрешил девочкам под предводительством Себастьянки организовать работу в самом «отделении», и занялся более важной задачей — начал составлять список услуг и назначать им цену. На вопрос «где деньги» каждый первый посетитель предлагал кто вершки, кто корешки.

Тогда генерал решил, что он умнее всех, и составил список с учётом того, кто да что смог предложить. Сообщение, написанное красивым почерком Себастьянки, стоило сто граммов крупы, обычным маришиным – пятьдесят граммов крупы, генеральская почеркулина — ничего, потому что не нашлось человека, который бы это прочитал.

***

Когда Лизочек получила письмо, поставив закорючину в других, не менее таинственных документах, она схватилась за сердце. На клочке бумаги аккуратным почерком было начертано: «М АМА, ВЫНЕСЕ ВОДЫ».

— Горы мои! Реки мои! — позвала она своего мужа. — Случилось невероятное и, боюсь, непоправимое!

Пан Песковский, перебирая ногами и волоча за собой живот, захорохорился, упёр руки в бока и приготовился вымещать гнев.

— Наш сын научился писать! — воскликнула женщина. — Горе–то какое!

Староста почесал в затылке.

— Тьфу ты, — скривился он, — говорили: баба из Лесных – век роду испортишь…

— А у нас говорят: мужа из белолицых приведёшь — так он даже оленя писать научит!

На том они и порешили. Елена же, подслушивая их разговор, злилась, что так плохо слушала проктора, и её письма по степени грамотности едва ли соперничали с братниными.

***

На клочке бумаги кто–то написал: «Я не могу без тебя жить».

Проктор спрятал надушенную бумагу в карман. Он предчувствовал встречу со своей столичной невестой и перебирал в голове свои фантазии, словно бусины на чётках. И вдруг — это!

Когда он получил двадцать первое такое письмо, Евгения начали терзать смутные сомнения об адресате. Но всякий раз, когда проктор приходил на «Почту», у маленьких работниц случался послеобеденный сон, завал из двух писем или другие неотложные дела. Например, разбежаться с хитрыми улыбками.

Никто не торопился наставнику что бы то ни было объяснять. Только Оливиа хитро улыбалась, перебирая пальцами по столу — она обещала сохранить тайну своей сестры.

***

Спустя три дня в деревне объявилась Сова с предложением помочь. Несмотря на тотальное недоверие, Каюмов, которого деревенские научились гонять с поручениями по любому поводу, согласился.

Так на «почте» появился телеграф.

Скрипели зубы, краснели щёки, трещали пальцы — как заткнуть неизвестную народу машину никто не знал. Проктор отказывался помогать, ожидая вестей из Столицы, Козьма — из стремления вновь прикоснуться к цивилизации, Каюмов просто ожидал некоего «приказа сверху». Ожидания не оправдывались. С утра до ночи лента выдавала зловещие то ли послания, то ли навязчивые предостережения: «сопротивление бесполезно тчк хватит укрывать военного преступника тчк кстати зпт спасибо за сотрудничество тчк сопротивление бесполезно тчк».

***

Деревенские привыкли к стуку телеграфа и перестали обращать на это внимание. Лесные жители, обособившись в бывшем храме, предпочитали игнорировать зловещую машину — хотя кое–кто из старых авгуров делился, что мерный стук напоминал ему о временах, когда Лесной народ грабил весь Главный тракт.

Когда же телеграф замолчал, люди, казалось, проснулись от долгого сна.

Первым на почту прибежал проктор — проверить, не пришли ли приказы из Столицы. За ним поспевал Песковский, всё ещё требовавший объяснений от Совы по поводу нелепой информационной войны. За ними шествовал Лесной Король, который ждал рекомендаций по поводу игры в карты. Неохотно плёлся Каюмов, ожидавший чего угодно — вплоть до приказа о повешении.

Однако телеграф просто зажевал ленту.

Деревенские даже как–то разочаровались, а Стриж — втайне от всех — приказал своим боевым товарищам нарезать новую. Ну, мало ли. «Запасливый нужды не знает», — загадочно улыбался он.

Утром чудовищная машина застучала снова.

***

Одним прекрасным утром Сова заглянула на почту и не заметила ни Каюмова, ни деревенских, ни девочек. Кажется, игра всем надоела. Телеграф, несмотря на тотальное запустение покосившейся будки, стучал: «уехал тчк».

***

Вообще–то неудавшееся покушение волновало Каюмова хотя бы потому, что каждое утро он встречал с шумом в ушах, резью в глазах и чувством, что он совершенно не ощущает размеры собственного тела.

Иногда генералу казалось, что он невероятно мал, и тогда небо становилось высоким и бесконечным, как прозрачный колпак, накрывающий сувениры с искусственным снегом, а Лес таким тёмным… и лица маленьких санитарок, снующих туда–сюда, смазывались, забывались. По крайней мере, утешал себя Каюмов, голова не болит.

Иной раз генерал чувствовал, что он невероятно велик, и мог руками подпирать небеса, а ногами зарываться в прохладную землю. В такие моменты у него доставало сил облачиться в мундир, перештопанный заботливыми маленькими руками, и позвенеть наградами, которые в целости сохранил для него Даукантас.

Правда, загадкой для всех оставалось, что же случилось в крепости в тот день, когда старый служитель вынес умирающего из крепости. И с каждым днём эта мучительная незавершённость отравляла душу, теснящуюся в хининовом теле раненого.

Знает ли об этом Корона, которой Каюмов служит?

На благо которой он отдал своих жену и дочь?

И мысли, и нарастающий шум в ушах не давали генералу уснуть при свете дня. Ночью светобоязнь отступала — благо, ночи в последнее время были такими тёмными, будто человечество разом лишилось всех глаз.

В один день бессонница победила, и Каюмов на ощупь отправился к покосившейся сторожке, перебрал разбросанные конверты и листы, а затем промотал телеграфную ленту. Сводки с фронта, сводки строительства, сводки Столицы, унылые и романтичные письма, до которых никому нет дела…

Наконец, Каюмов может выдохнуть полной грудью. У него в руках оказывается длинная–предлинная лента. Про себя тихим, знакомым голосом адресат читает: «Генералу Каюмову, народному герою». Он буквально слышит, как вздыхает его старый друг, когда ставит подпись: «С.Г. Даукантас».

Что было дальше? Мир утонул в пелене слёз, потому что раскрылись проклятые раны.

Акт III\70. Миражи

Когда Маргарита вышла из Леса, она не чувствовала ног. Ботиночки истёрлись, а фартук посерел, покрылся жёлтыми и зелёными пятнами. Пальто порвалось, из проймы для рукава торчала дрожащая рука в летнем платье, которое также было потрёпано временем и бытом.

Едва пребывая в сознании, девушка пыталась согреть пальцы, выдыхая обжигающий воздух из лёгких. Ничего не помогало ей спастись и прийти в себя, кроме внимания пана Бойко, который — каким–то чудом, не иначе, — разглядел её среди серых деревьев.

..а ещё усадил за общий стол, познакомил с мальчиками и девочками, а затем отвёл к пани Сабине — высокой женщине с редкими седыми волосами на висках, вылизанными до блеска ботинками, скрипящими при ходьбе, и голосом, вырывающимся из глотки, многократно повреждённой криками.

— Она пришла одна? — спросила пани у Бойко. Тот кивнул, пролепетав что–то о прокторе и его разлагающем влиянии на молодёжь. — Свободен, пан!

Бойко откланялся и оставил грозную наставницу с маленькой, продрогшей ученицей, сжимавшей край чужого бушлата. Сабина скомандовала немедленно сшить Маргарите одежду по размеру и по статусу, разрешила ночевать в своей спальне и даже пить вино, чтобы «согреться» — к немалому возмущению Совы.

— Евгений слишком много о себе возомнил! — ругалась Сабина. — Пора написать на него рапорт. Пусть с ним начальство разбирается! Не пристало марать руки!

Маргарита посмотрела на белый лист перед собой — и ничего перед собой не увидела. Тогда пани забрала его, прорычав, что «надеется на более плодотворное сотрудничество в будущем», и отправила спать.

Девчонки и мальчишки спрашивали беглянку о наставнике, о жизни в деревне, о Лесном народе, и не получали никакого ответа. Только мычание. И когда перед Маргаритой вновь оказался белый надушенный прямоугольник и список имён девочек, которые якобы жаловались на своего наставника… Она взяла перо, обмакнула его в чернила, и принялась писать.

«Маргарита Громова».

«Оливиа Кварацхелия».

«Себастьяна Сминина».

С каждым новым именем рука предательницы всё больше дрожала. Она попросила Сабину и Сову взять перерыв. Виной стал якобы шок, испытанный во время шатаний по Лесу.

Продолжая всем видом демонстрировать неудовольствие, которое, видимо, подобает благовоспитанной панне, наставница фыркнула — но отпустила страдалицу на десять минут.

То ли вина, то ли ноги заставили Маргариту выйти из шатра ревнительницы веры. Девушка умывала лицо слезами, грызла перчатки из свежей оленьей кожи и не могла поверить, что сделала то, о чём её просили. Моргая, она представляла себе проктора, и терзалась виной — хотя злость от обиды, пожалуй, билась сильнее.

В спину дул ветер. Маргарита не заметила, как в раздумьях дошла до траншеи, куда завтра проложат путь будущему. Блестящие рельсы укладывались здесь одна к другой — и сваривались в искрах огня. Наблюдая за высеченными искрами при ревущей пиле, девушка вспомнила что–то о Лесе, исполняющем желания...

— Это же панночкина дочка! — удивился кто–то из десятка детей, прогуливающихся вдоль стройки в столовую. Взгляд Маргариты перескакивал с одного ребёнка на другого в поисках знакомых лиц. Нет, не было ни одного.

Нинель, которую Маргарита привела в лагерь ещё до того, как решилась прибежать сама, ткнула в неё пальцем:

— Рите же запрещено выходить! Запрещено!

Её подружка Алиса вторила:

— Давайте спадарыне расскажем! Она там обыскалась уже!..

Спрятав лицо за ладонями, Маргарита побежала вперёд, стремясь спрятаться от других воспитанниц и воспитанников, что ещё не знали о её предательстве. Увы, ноги вынесли её слишком далеко от знакомых мест...

Там большие фигуры отбрасывали маленьких в сторону. Огонь танцевал от ветра. Искры отталкивались от снега и слепили людей, и без того безглазых, со впавшими носами и выпавшими из костяных пазов пальцами. Одни работали, другие вяло наблюдали за работой. Кто–то даже грел руки от холодного синего пламени.

— Вам нужно уходить, — обратился к Маргарите незнакомец, вымазанный в саже. — Не на что тут смотреть!

Девушка вцепилась в плечи своими маленькими ладонями, пачкая золотую вышивку на перчатках. Она хотела сделать шаг назад, но некуда было отступать — люди окружили её плотным кольцом, хватали за плечи, в попытке увести в безопасное место и уберечь от ужасающего зрелища.

Глаза застилали слёзы, а пространство заполняли грозные фигуры — они мешали Маргарите разглядеть тела, висящие под мостом.

Акт III\71. Большое путешествие

Одним утром на улице столпились и белые, и серые, и свои, и чужие, чтобы узнать от проктора, что их жизнь изменится навсегда — автобус готов принимать первых пассажиров. Если Лесной народ воспринял новость с ужасом, забившись в здание бывшего храма и прося своего покровителя, чтобы он стёр им память о гремящем и ревущем куске железа, то среди деревенских поднялся шум — слишком много оказалось желающих уехать.

Пока Евгений прорывался сквозь толпу, пытаясь вернуться во флигель и допить остывший чай, находчивый Стриж прицепил к автобусу прицеп. С долей скепсиса за всем этим наблюдали дезертиры, больные и раненые, а также генерал. За спиной у них, в центре залы златиного особняка, не переставал стучать телеграф.

Когда проктор вернулся, прицепов стало десять.

— Вы что!.. Да как!.. Почему!.. — чем дольше водитель подбирал слова, тем хуже становилось. Люди вокруг выли, чтоб он взял их с собой, а не их — так хотя бы малых детей. Проктор, перебирая в голове номера приказов, никак не мог понять, входит в его обязанность эвакуация гражданских или не входит. Наверняка он мог сказать только то, что ему надо подумать ещё.

Чета Песковских тоже думала над событиями грядущих дней. Пан с пани не разделяли радости воспитанниц, что стояли рядом с ними на крыльце, пожимая друг другу руки и обнимаясь; по такому деликатному вопросу староста оказался ближе к Лесным, чем к своим.

— Не уедем мы, нет–съ... Зря Женёк соблазняет народец... — убеждал он себя. Лизочек, поправив шаль, хмыкнула. Она разделяла позицию мужа, но было кое–что, волнующее её сильнее собственных убеждений — вернее, кое-кто, а именно пан Итак, что прорывался к проктору. Староста же продолжал размышлять. — Мать–Земля нас прокормит...

— Или вы её, — подчёркнуто недовольно заявила Елена. — Когда, маменька, Женя уезжает?

— Тише, девка!.. — вспылил было отец семейства, как мать перехватила инициативу:

— Кто тебе сказал, что он возьмёт нас с собой?

Эти слова угнетающе подействовали на Елену. Панночка крепко задумалась, не зная, что ответить.

За неимением других недостатков, пан Песковский обещал духам, что похудеет, если автобус–таки не заведётся, и в следующую неделю не брал ни крошки — лежал в спальне и причитал, что наказан своими детьми. Каролёк не отходил от постели отца — читал ему Лесную Песнь сначала на общем языке, затем на Лесном. Точнее, учился считать, понимать карты, а также писать, вести учёт и переговоры.

— Тебя изберут… — сказал староста, преодолевая дрёму, естественную для изнурённого голодом организма. Из наливной виноградины пан за короткое время превратился в изюм: его лицо покрыли глубокие морщины, за которыми едва различалось прежнее надменное выражение. — Зови... Короля... Пора!

— Сейчас, тятенька, — Каролёк отложил в сторону книгу и ринулся за Королём. Подошедшая Лизочек, не решаясь войти, осталась на пороге, отбрасывая длинную чёрную тень на дощатый пол.

— Кому помогла голодовка твоя? — спросила она сурово. — Никому.

— Поможет... Увидишь... — откашлялся старик.

— Неделю автобус на месте стоит. Уехал бы давно, да увёз тех, кто не почитает Лес. Тогда б мы придумали что, как себя прокормить. Козьма бы с молодчиками опять на Главный тракт вышли... — пани увлеклась перечислением, не заметив, что к ней подошли Каролёк с Козьмой.

— Такого больше не будет. Лесной народ не опустится до разбоя, — твёрдо заявил Лесной король. — Времена нынче другие, об этом мне сказал Лес. Пора нам его покинуть и уйти в горы, пока не минует беда.

— Лес... Тебе... Сказал?! — пан Песковский предпринял усилие, чтобы приподняться на локтях и, заходясь кашлем, произнести настолько страшные слова.

— Да, пан. Временная мера, — Козьма подошёл к постели больного и устроился на месте, где раньше сидел Каролёк. Низко опустив голову, Король прикрыл изуродованное лицо капюшоном. — Что сказать мне хотели?

Староста громко выпустил воздух изо рта, который превратился в пар.

— Тятенька, жар у тебя! — воскликнул Каролёк.

— Сам знаю, что жар! — неожиданно бодро возмутился Песковский, тут же снизив голос до хрипа. — Жар... Да... Жар... Плохо мне...

Лизочек подошла поближе. Она приготовилась ловить любое слово Короля, особенно если оно связано с исцелением мужа.

— Ты хорошо послужил духам. Теперь отдохни, — приказал Козьма, взяв пухлую руку старосты в свою, скрытую за грубыми перчатками из оленьей кожи.

— Не отдохну... Нет... Пока не скажу... — Песковский подтянул к себе посетителя и тихо, чтобы никто не слышал, произнёс всего несколько слов. Каролёк тоже пригнулся, подслушивая, пока мать не одёрнула его.

— Рано тебе такое ещё слушать. Тут судьба наша решается, — предупредила Лизочек, вновь укутываясь в шаль; ей не было холодно. Всего лишь некомфортно.

— Пусть слушает, — приказал Король; как только староста закончил, а его слабая рука отпустила полы замшелого плаща, Козьма пулей вылетел из старостиного дома. Лизочек сразу всё поняла; Каролёк же, переводя взгляд с одного родителя на другого, только пытался понять.

***

Одни собирались уехать; другие отстаивать родную землю до конца; третьи просто наблюдали, как в центре деревни стоят, упёршись лбом ко лбу и расставив широко руки, точно боевые птицы, сородичи. Проктор тем временем объявил порядок эвакуации: сначала воспитанницы, затем дети, потом больные, старики, женщины и мужчины. Вроде бы с этим согласились, однако понимание, что все не влезут, только нарастало.

За суматохой наблюдал, сидя на крыльце с бутылкой подмышкой, пан Итак. Когда Евгений подошёл к нему, пан стеклянными глазами посмотрел сквозь него на небо, рисующее ему какие–то знаки, и сказал:

— Нет, не бывать этому.

— Как знаешь, — согласился Евгений, — береги себя, Матвей.

— Итак... — вздохнул пан, прежде чем приложиться к бутылке.

Неподалёку плакала, прикрывая лицо платками, Злата. Она была так тиха, что казалось, будто женщину запечатлел в момент крайнего эмоционального надрыва неизвестный художник. Едва Евгений подошёл к ней, она отняла платки от лица и бросила на него тяжёлый взгляд:

— Нет, не бывать этому.

— Как хочешь, — Евгений вздохнул и побрёл дальше, пока не встретил Каролька. Мальчишка сидел у открытого окна кухни, откуда доносился запах варёной кожи поясов (лучше, чем ничего), и шмыгал носом.

— Стало быть, тебя тоже с нами не пускают? — догадался Евгений.

— Нет, пан, — Каролёк покачал головой, — просто я стану Королём Леса.

— Ничего себе... — Евгений чувствовал себя действительно растерявшимся. — Кто тебе такое сказал?

— Тятенька с маменькой. Потом Козьма. Теперь я вроде как преемник короля, почти самый главный — а радости никакой.

— Почему никакой? Тебя будут слушаться, — проктор попытался найти хоть одну хорошую черту в сложившейся ситуации. Каролёк грустно улыбнулся ему:

— Много радости вам это принесло?

— Признаюсь, не слишком, — Евгений посмотрел на автобус, вокруг которого толпились девчонки, запихивающие свои вещи в открытый багажник. Они выглядели настолько счастливыми, словно длительное, изнуряющее приключение действительно подходило к концу. — Однако я ни о чём не жалею. Если бы я не стал проктором, то не смог бы почувствовать ответственность, а значит — вырасти.

— Почему, пан? — Каролёк постарался смахнуть слёзы рукавом, но вместо этого растёр лицо так, что оно покраснело.

— Потому что я сирота, Карл. Сиротам сложно взрослеть, — проктор попытался ободряюще, как мог, улыбнуться мальчику. — С Козьмой ты в надёжных руках. Всё будет хорошо.

***

Наташа наблюдала, как Лесные друзья молчат за общим столом; как деревенские спорят ночи напролёт, кто из них уедет; как Лесные жители кричат, что никто не покинет их Лес, что несогласные — трусы, лодыри и белолицые (что бы это ни означало).

Ещё Наташа видела, как Марьяна собирает Оливию в дорогу и как бы невзначай говорит: «Доченька». Оливиа не хочет уезжать, поэтому молчит, дуется и хмурится, стараясь не расчувствоваться. Она верит, что в последний раз помогает подсчитывать знахарке грибы, собранные и закатанные по банкам неделю назад.

Наташа дёргается, когда слышит, как шипит генерал Каюмов — это Себастьянка в импровизированном лазарете–сарае помогает ему снимать пиявок. Каюмов спрашивает: «Нет вестей от Вячеслава?». Девочка отвечает, что нет, и слышит в ответ короткое: «Хорошо...». После такого приёмная дочка закидывает резных бычков, которых натаскала со всей деревни, в печь — больному нужно согреться.

Наташа хотела бы сказать, что у неё появились настоящие или даже ненастоящие друзья; однако всё время, что они провели в деревне, девочка чувствовала себя одинокой. Поэтому, в отличие от некоторых, ей несложно было присоединиться к радости немногих оставшихся в деревне воспитанниц. Они уезжают. Действительно уезжают. Ура, ура, ура!..

Наконец–то настоящее приключение! И никто больше не заставит их заниматься нудной работой! Учиться, учиться и ещё раз учиться, поддерживала боевой дух старшая сестра Анна. Сама Анна, конечно, мечтала о новых туфельках и фантазировала, как будет хвастаться ими перед подружками, которых непременно скоро увидит. Они ведь поедут завтра, правда?..

***

Козьма смотрел в сторону Главной дороги. Казалось, будто он видит всё, что там происходит, сквозь густые заросли Леса. Он чувствовал каждое движение, слышал каждый шорох… и когда его родной длинный дом уничтожали люди в красных одеждах, ему казалось, что деревья падают прямо за его спинами.

Как уже упоминалась, автобус был готов — пусть путешествие и задерживалось на неделю, пока проктор пытался тщетно убедить всех присоединиться к нему. Хотел староста того или нет, верил в то Козьма или нет, но наступал тот день, когда пришла пора уезжать...

Акт III\72. Карты

— Знаешь, никуда я с тобой не поеду.

Пан Итак вскочил с постели, будто объявили срочную тревогу. Он посмотрел на жену со смесью удивления и ужаса. Ему виделось, как они вместе покидают этот дом, по которому всё чаще гуляет злой зимний ветер, и отправляются туда, в Столицу — не важно, где при этом она находится. Только бы подальше от проклятого Леса. И с Мышкой...

— Неужели ты думаешь, что я тебя там брошу? — спросил Матвей, громко шмыгнув носом и растирая замёрзшие пальцы.

Елена покачала головой.

— Итак... — Кубусь присел на край кровати и пристально посмотрел на жену. Длилось это, впрочем, недолго, потому что на глаза ему попалась недопитая бутылка еловой настойки, припрятанная, как водится «на чёрный день». А какой день может быть чернее, чем тот, когда рушатся надежды?

— Тятенька не уезжает. Маменька не уезжает. Мне тоже нечего делать... там, — панночка вздохнула, поглаживая лысую голову. — Всё же Лес меня воспитал, Лес исцелил и показал, где я нужна.

— Где? — пан Итак хмыкнул, прежде чем приложиться к бутылке.

— Здесь. Проблема не в том, что ты меня бросишь, нет. Просто ты меня не защитишь, — Елена вновь спряталась под одеяло, не желая видеть, как муж уходит на дно бутылки. — Не знаю, сможет ли вообще кто–то защитить...

— От кого? — Матвей взял девушку за плечо и потряс, пытаясь расшевелить. Тогда Елена обернулась к нему.

Некоторое время она смотрела на своего незаконного мужа, а он — на неё.

— От смерти, дурачок, — после этого панночка перевернулась на другой бок и сделала вид, что уснула.

Пан Итак накинул на себя одежду, какую нашёл, застегнул отцовский мундир и выглянул в окно.

Во дворе горел небольшой костёр. Рядом сидел Козьма, склонив голову перед языками пламени, и шептал под нос прошения к Фрио — одной из несчастных душ, что задолжали Лесу кровавую услугу. Тут был и Стриж —перебирал костяшки, замаливая ошибки совершённые и несовершённые. Несмотря на поздний час, неподалёку Себастьянка жарила грибы, а Оливиа вышивала платок для наставницы, надеясь, что правильно поняла суть глифов, подсказанных Лесным королём.

В полнейшей тишине проводили вечер и дети Леса, спрятавшись по домам деревенских, посапывая в две дырочки, поджимая ноги от холода. Если бы не падающие совсем рядом деревья, можно было подумать, что дела идут в гору.

В прямом и переносном смысле.

***

— Народ решил уходить в горы, — сообщил нарождающейся ночью на народном совете Козьма.

— А как же люди в плену? Вы их бросите? Оставите на произвол судьбы? Позволите угнать, как скот, в эту их... Столицу?! — изумился пан Песковский. Злата и Стриж переглянулись, после чего женщина кинулась к нему в объятья. Ответ Козьмы звучал подобно приговору:

— Они больше не Народ.

— Они — нет, но мы!.. — Песковский умолял Лесного короля взять своих людей, хотя тот был непреклонен. Впрочем, у Фрио он спрашивал именно об этом. И ждал ответа вместе с новыми ожогами на лице.

Когда к страждущим подошёл пан Итак, все как–то напряглись. Стриж спрятал настойку (впрочем, только за спину), Себастьянка решила вновь держать осанку, Козьма поднял уставший взгляд. Местные разошлись, понимая, что сейчас будут вершиться их судьбы.

— Может, в карты? — предложил Матвей, едва стоя на ногах.

— Другое дело, — поддержал Песковский, которому любая минута, что давала возможность «присесть на уши» Лесному королю, была за сутки.

— Последний раз, — согласился Козьма, жестом отпустив и свой Народ. Люди, готовые идти и получившие внезапную передышку, спрятались в сени Леса, где затянули протяжную песнь, взывая к милосердию своего Отца.

***

Вся компания переместилась в амбар. Козьма поставил стол, девочки принесли стулья. Король–разбойник, пошуршав по кладовым, отыскал у кого–то скатерть, вышитую кленовыми листьями, зайчиками и белочками. Все устроились поудобнее — и разложили на пятерых.

— Не слишком опрометчиво — ставить целый медный? — почесал затылок Козьма. — Помнится, на него можно было целый пирожок с маком купить.

— Взялся за гуж — не говори, что не дюж, — посмеявшись, Стриж выкинул в центр стола золотой. Присутствующие похлопали себя по карманам — так, на всякий случай.

— Тогда и я поставлю золотой, — с азартом обещал Евгений. К его стыду, в кармане у него оказался только медный пятак. Он покосился в сторону Стрижа, но решил промолчать — перед девочками было неудобно.

Когда Оливиа положила два золотых, присутствующие восхитились ещё больше. Когда Себастьянка поставила пять золотых, проктор закрыл лицо руками. Никто не заметил, что Козьма не положил вообще ничего.

Игра началась.

— У барчоночки три королевы, — промямлил, чтобы услышал каждый, Стриж.

Оливиа скривилась, делая вид, что эти игры ей неприятны, и на всякий случай припрятала часть карт в рукав. Целее будут... нервные клетки игроков.

— Что–то подозрительное у вас мутится. В той стороне, — задумчиво покачал головой Козьма, после чего пальцем указал на карты старика. — Как бы беды не вышло, Стриж. Не мухлюй.

Себастьянка вытащила из руки Козьмы четыре одинаковые восьмёрки.

— Мда, — заулыбался Евгений, когда воспитанница со звонким смехом показала трофеи. Оливиа же сохраняла молчание, которое, как учила её знахарка, в картах было дороже любого золота. — Кто–то мне хвастался, что Лесного короля не обыграть. Теперь понятно, почему!

— Евгеша языком мастер, а делом — левша, — Стриж хмыкнул и залез в карты проктора. Тот сначала возмущался, а потом всё–таки раскрыл веер из королей.

— Да откуда!.. — пан Итак драматично раскрыл свои карты, состоящие сплошь из шестёрок.

На шум прибежал Каролёк. Так возмутился, так возмутился! Обещал маменьке рассказать! А чтобы не рассказали, надо его, шкета мелкого, подсказал староста, за стол усадить.

Вслед за Карольком заглянула и Лизочек. Говорила, что будет Каролька ругать да Лес просить, чтобы игры развратные не повторялись — только сначала попросила и на неё раздать.

Когда пришла Злата со своими молодцами, Стриж усадил её на колени и без слов завёл игру заново. Ставки обнулились — в основном в карман старика.

Козьма всё никак не мог понять, чего хотят от него духи. За костром, когда он звал, никто ему не отвечал, а за столом — отбоя от них не было! Когда шум утомил Лесного короля, он выпрямился во весь рост и, перебивая всеобщее веселье, спросил у Леса, чего же хочет от него Фрио.

— Развлекайтесь, — бросила уродливая женщина, служанка огня. — Всякую беду, Лесной пан, лучше с позитивным настроем переживать.

..Только слова эти почему–то сказаны оказались голосом Лизочек.

Когда наваждение исчезло, Лесной король выяснил, что сидит без штанов. И без рубашки. Но никто не обращает внимания, хотя целая деревня пришла: веселится, играет и ест. Трудно поверить, что через несколько часов настанет рассвет…

***

Сквозь Лес пробивались отдельные лучи солнца. Звёзды ещё не покинули небосвод, зато уже стали похожи на маленькие бусинки в голубом небе. Луна проглядывалась сквозь серую пелену тумана.

В деревне догорали керосиновые лампы, засыпали светлячки.

— Было приятно у тебя выиграть, — заикнулся пан Итак. — Встретимся как–нибудь, Стриж. Возьмёшь реванш!

— Свои люди. Сочтёмся, — старик помешал колоду, прежде чем убрать её за пазуху.

— А коли не свои? — удивилась Злата.

— А коли не свои — так извиняй…

Люди разбрелись по домам. Только Козьме и проктору в этот сложный момент не спалось. Они проводили свой народ — кого шуткой, кого советом — и мгновенно протрезвели. Лесной король надел свой тяжёлый плащ и склонился к земле, на которой осталась пара выжженных следов.

***

Пан Итак, застыв на пороге, подпёр голову рукой. Он раздумывал — ехать или нет; чем больше смотрел на жёлтое механическое чудовище, тем меньше ему собственная идея нравилась. Да и панночка его не пускала...

— Свои ж люди, правильно говорю? — из темноты поинтересовался Стриж. Он подоспел к Матвею раньше, чем тот успел удивиться, и, взяв мальчишку за руку, вложил ему в ладонь маленький мешочек. — Чего стоишь? Погнали!

— Куда? — пан Итак вздрогнул всем телом. — Не иначе как мысли читаешь?.. Шельма!

— Да не ори ты, — Стриж усмехнулся. — Как маленький, право слово. Ехать надо.

— Куда?! — теперь голос Матвея стал сиплым от сдавленной страхом гортани. Он разжал руку, раскрыл мешочек и увидел там ключи.

— Чего ты кричишь — не ворон гоняешь. Пан Итак, серьёзно тебе говорю: поезжаем сейчас. Потом времени не будет. А то и вообще больше нет.

Матвей поднял голову на горизонт — и сразу понял, что старик не шутит.