Копирующий Ниндзя V 2.0

Глава 1

«Незнакомый потолок».

Хм.

Фраза всплыла в голове настолько неуместно, что я едва не рассмеялся. Правда, смех вышел бы плохой: сухой, хриплый и, скорее всего, истеричный. Потому что потолок был не совсем незнакомым. Я смотрел на него одним открытым глазом и одновременно понимал, что видел его уже сотни раз.

Просто не я.

Потолок «моего» дома был тёмным, деревянным, с тонкой трещиной возле балки. В углу паук терпеливо плёл паутину. На стене висела форма шиноби Конохи, аккуратно сложенная и подготовленная так, будто хозяин комнаты привык просыпаться по тревоге и выбегать на улицу быстрее, чем обычный человек успевал понять, где у него ноги.

Я лежал неподвижно несколько секунд.

Потом ещё несколько.

Тело дышало само. Медленно, ровно, слишком правильно. Не так, как дышит нормальный человек после кошмара. Так дышит солдат, которого учили не выдавать боль даже перед самим собой.

Вторая юность, значит.

Я поднялся рывком — и едва не врезался плечом в стену. Движение получилось слишком резким, слишком точным, словно тело весило меньше, чем должно было. Мышцы отозвались послушно, без привычной взрослой тяжести, без скрипа суставов, без усталости. Жилистое, сухое, тренированное тело подростка, уже успевшее понять, что мир не собирается ждать, пока ребёнок вырастет.

Я посмотрел на свои руки.

Тонкие пальцы. Мозоли. Старые порезы. Едва заметный шрам на костяшке. Ещё один — на предплечье. Ещё один — у рёбер, под тканью майки.

Двенадцать лет, подсказала память.

Нет.

Не подсказала.

Прошептала чужим голосом.

Двенадцать лет. Несколько ранений. Война. Звание чунина, затем джонина. Учитель Минато. Команда.

Я резко зажмурился.

Команда.

Слово ударило в грудь тяжелее кулака. Перед внутренним взором мелькнуло оранжевое стекло очков, раздражённая ухмылка, девичья улыбка, испачканная кровью ладонь.

Рин.

Я не знал её.

Но тело знало.

Ладонь дёрнулась сама, пальцы на мгновение сложились в неправильное, страшно знакомое положение. В груди будто что-то провалилось вниз. Я сжал кулак так сильно, что ногти впились в кожу.

— Так, — хрипло сказал я в пустоту. — Спокойно.

Голос оказался молодым. Слишком молодым. Сломанным не возрастом, а тем, что из него уже вытащили почти всё нормальное детство и оставили взамен инструкции, рефлексы и молчание.

Я медленно поднялся с постели.

Пол оказался холодным. Это почему-то помогло. Холод был простой, честный, не связанный ни с какими воспоминаниями. Я сделал шаг, потом второй. Тело двигалось легко, почти невесомо. В нём не было моей прежней неловкости, зато было что-то другое: готовность в любой момент упасть, перекатиться, достать кунай, ударить первым.

Очень удобное тело.

Очень страшное тело.

Левый глаз под повязкой неприятно пульсировал.

Не болел — именно пульсировал, как отдельный орган, живущий по своим законам. Я чувствовал, как чакра течёт к нему тонким, но постоянным ручьём. Не вся, конечно. Но достаточно много, чтобы это раздражало. Примерно треть естественного восстановления уходила в никуда, в этот чужой подарок, чужое наследство, чужую открытую рану.

Подарок Обито.

Я остановился посреди комнаты.

Имя всплыло само, и вместе с ним пришла такая волна боли, что я на секунду забыл, как дышать.

Камни. Пыль. Кровь. Половина тела, раздавленная валуном. Улыбка, слишком яркая для умирающего мальчишки.

«Я дарю тебе свой Шаринган».

— Чёрт, — прошептал я.

Это было не моё воспоминание.

Но от этого оно не становилось менее настоящим.

Я дошёл до ванной, включил кран и некоторое время просто смотрел, как вода бьёт в раковину. Звук был обычным, мирным. Почти издевательским.

Потом я поднял голову.

В зеркале стоял Хатаке Какаши.

Юное лицо. Серебристые волосы, торчащие так, словно их пытались причесать молнией. Тёмная ткань маски закрывала нижнюю половину лица. Правый глаз смотрел настороженно, устало и слишком взросло для двенадцатилетнего мальчишки.

Я медленно стянул маску вниз.

Лицо под ней оказалось почти незнакомым. Слишком резкие черты для ребёнка. Слишком спокойный рот. Слишком сильная привычка не показывать ничего лишнего.

Потом я взялся за повязку.

Пальцы замерли.

Внутри поднялось отвращение. Нет, не моё. Или уже моё? Я не смог бы сказать. Тело не хотело открывать этот глаз. Память не хотела видеть его. Где-то глубоко внутри мальчик по имени Какаши всё ещё стоял под дождём, с рукой, прошедшей сквозь грудь товарища.

Я выдохнул.

— Надо знать, с чем работаем.

Повязка сползла.

И мир ударил мне в голову.

Не болью.

Информацией.

Капля воды на краю крана. Тонкая царапина на зеркале. Пылинка, медленно оседающая на полке. Собственное отражение, разрезанное на сотни мелких деталей. Мышцы лица. Расширение зрачка. Дрожь пальцев. Слишком быстрое сердцебиение.

Шаринган видел всё.

И это было ужасно.

Левый глаз горел красным. Не просто красным — живым, хищным, чужим. Один томоэ? Нет. Второй. Третий. Они медленно провернулись вокруг зрачка, будто просыпались вместе со мной.

Я сглотнул.

— Ну здравствуй, чит-код, — сказал я тихо. — Самый дорогой и самый проклятый чит-код в этом мире.

Я подал немного больше чакры.

Ошибка.

В глаз будто воткнули раскалённую иглу. Я дёрнулся, вцепился в край раковины, и дерево жалобно хрустнуло под пальцами. Красный узор в отражении дрогнул, томоэ закрутились быстрее, сливаясь в иную форму.

Не обычный Шаринган.

Я уже знал, что увижу.

Но знать — не значит быть готовым.

В зеркале, в левом глазу Хатаке Какаши, распускался чёрный рисунок Мангекё.

Меня замутило.

Потому что Мангекё не просыпается просто так. Его не дают за красивые глаза, не покупают в магазине системы и не получают за достижение «попал в аниме-мир». Он рождается из потери. Из смерти. Из момента, когда что-то внутри ломается так громко, что сама чакра меняет форму.

Рин.

Имя снова всплыло, и в этот раз вместе с ним пришёл крик.

Не мой.

Какаши не кричал тогда вслух.

Но внутри — кричал.

Я зажал левый глаз ладонью и медленно сполз по стене на пол. Вода продолжала течь. В зеркале на меня смотрел мальчик, который уже успел похоронить друзей, убить подругу и получить силу, о которой взрослые шиноби готовы были бы перегрызть друг другу горло.

А где-то там, в темноте мира, живой Обито уже смотрел на ту же самую луну своим вторым глазом.

И, скорее всего, ненавидел меня.

Я сидел на холодном полу ванной и впервые по-настоящему понял, насколько всё плохо.

Потому что я оказался не в начале истории.

Я проснулся в её переломанных костях.

А ведь, оказывается, у Какаши было не только Камуи.

Я осторожно прислушался к ощущениям и почти сразу пожалел об этом. Обычный Шаринган был неприятным: он будто раскрывал мир на слои, заставляя видеть больше, чем хотелось. Движение воды в трубе. Дрожь собственной руки. Микроскопическое напряжение мышц на лице в отражении.

Мангекё был хуже.

Намного хуже.

Он не просто показывал детали. Он словно пытался объяснить мне сам принцип происходящего: пространство, расстояние, направление взгляда, точку фокусировки, тончайшее смещение чакры в тканях. Мир перестал быть картинкой и превратился в схему, которую кто-то швырнул мне прямо в мозг, забыв спросить, умею ли я вообще читать такие чертежи.

И где-то там, на самом краю восприятия, ощущалось ещё кое-что.

Не техника.

Не совсем.

Форма.

Тень гигантского скелета, свернувшегося внутри левого глаза и ждущего, когда я дам ему достаточно чакры, чтобы выбраться наружу.

Сусаноо.

Я медленно прикрыл глаз ладонью.

— Прекрасно, — пробормотал я. — У меня есть ядерная боеголовка, прикрученная к нервной системе двенадцатилетнего подростка.

Звучало внушительно.

На практике — почти бесполезно.

Во-первых, Мангекё жрал чакру не просто много. Он пил её так, будто всю жизнь провёл в пустыне и наконец нашёл источник. Если обычный Шаринган постоянно оттягивал на себя примерно треть естественного восстановления, то Мангекё делал это на порядок активнее. С ним я мог сражаться недолго, ярко и, вероятно, с крайне неприятным финалом.

Во-вторых, использовать его было нельзя.

Совсем.

Обычный однотомоэ в чужом глазу Учихи ещё могли проглотить. С трудом, со скрипом зубов, с парой десятков обвинительных взглядов в спину, но могли. Даже трёхтомоэ вызвал бы шум, подозрения и неприятные вопросы, однако это ещё можно было объяснить наследством Обито, войной и решением умирающего товарища.

Но Мангекё?

Нет.

Мангекё в глазнице не-Учиха — это уже не медицинский казус и не трагический подарок павшего друга. Это политическая катастрофа с кунаем у горла.

Клан Учиха взбесится. Старейшины Конохи напрягутся. Данзо, если узнает, начнёт улыбаться той самой улыбкой, после которой нормальные люди проверяют, на месте ли у них органы. И даже Минато-сенсей, при всей своей силе и статусе героя войны, не сможет просто махнуть рукой и сказать: «Ну, бывает».

Не в этот раз.

Я снова посмотрел в зеркало и медленно вернул повязку на место.

Почему я был так спокоен?

Хороший вопрос.

Наверное, потому что Какаши вчера уже пережил свой личный конец света. Организм просто не имел сил на новую истерику. Нервная система выдала всё, что могла, ещё там — под дождём, рядом с телом Рин, когда Чидори погасло в крови, а левый глаз впервые раскрылся в новую, уродливо-прекрасную форму.

После такого внутри остаётся не буря.

Пепел.

К тому же я не просто оказался в чужом теле. Это было бы слишком просто. Слишком удобно. Я помнил жизнь Какаши. Не полностью, не как аккуратно разложенную книгу, а обрывками, запахами, мышечными рефлексами, болью в горле при имени «Обито» и пустотой в груди при имени «Рин».

Я поглотил его память.

Или ассимилировал.

Или, возможно, всё было наоборот: никакого «попаданца» на самом деле не существовало, а Хатаке Какаши просто вспомнил прошлую жизнь из-за резкого скачка духовной энергии. Может, смерть Рин, пробуждение Мангекё и психический надлом выбили в голове какую-то стену, за которой лежали воспоминания о другом мире.

Я не знал.

Магическая лабуда редко оставляет инструкцию пользователя.

Зато я знал другое.

Меня зовут Хатаке Какаши.

Мне двенадцать лет.

Я джонин Скрытого Листа.

За моей спиной — две смерти товарищей, один чужой глаз и репутация гения.

А вокруг всё ещё бушует Третья мировая война шиноби.

И где-то далеко, если канон не успел окончательно свернуть себе шею, живой Обито Учиха уже делает первые шаги к тому, чтобы однажды уничтожить всё, что ему осталось ненавидеть.

Включая меня.

На кухне я нашёл свиток.

Он лежал на столе так аккуратно, будто его положили не утром, а выставили по линейке: угол к углу, печатью вверх, без единой лишней складки. Почерк Минато-сенсея был ровным, спокойным и от этого почему-то особенно тяжёлым.

У меня была неделя на восстановление.

Похороны Рин назначены на сегодня, в шесть вечера.

Я некоторое время просто смотрел на эти строки.

Неделя на отдых.

Как щедро.

Вчера ты собственноручно пробил грудь товарищу, получил Мангекё Шаринган, пережил психический надлом, возможно, вспомнил прошлую жизнь, а сегодня тебе дают целую неделю, чтобы прийти в себя. Заботливая система социальной поддержки Скрытого Листа. Пять звёзд из пяти, обязательно порекомендую знакомым травмированным детям-солдатам.

Я свернул свиток и положил его обратно на стол.

— Что ж, — пробормотал я. — Стоит собрать мысли в кучу.

Завтрак нашёлся в пищевых свитках. Холодильник, как оказалось, был пуст. И не потому, что я — или Какаши — забыл сходить за продуктами, а потому что в нём просто не было особой необходимости. Шиноби на фронте, шиноби на миссиях, шиноби в госпитале, шиноби на кладбище. Дом, судя по всему, давно стал не местом жизни, а промежуточным пунктом между приказами.

Еда была простой, пресной и питательной. Идеальная еда для человека, которому нужно не удовольствие, а калории.

После завтрака я вышел в сад.

Небольшой пруд встретил меня ровной поверхностью воды. В ней отражалось утреннее небо, край крыши и мальчишка с серебристыми волосами, который выглядел так, будто уже устал от жизни больше, чем некоторые старики.

Я сел в центре пруда.

Не на берегу. Не рядом.

Именно в центре.

Ступни держались на воде почти без усилий. Чакра легла под подошвы тонкой, устойчивой плёнкой. Тело помнило всё: правильное распределение, микроскопические поправки, дыхание, осанку, равновесие.

Моторика сохранилась полностью.

Это было хорошо.

Очень хорошо.

Последнее, чего мне сейчас не хватало, — объяснять окружающим, почему гениальный подросток-джонин, ученик Желтой Молнии, внезапно разучился ходить по воде, бросать кунаи и не спотыкаться о собственные ноги.

Привычки тоже были на месте.

Рука сама тянулась поправить повязку на левом глазу. Спина держалась прямо. Слух отсекал лишнее и цеплялся за важное: шаги за забором, шелест листьев, отдалённый звон металла с тренировочной площадки. Взгляд по привычке отмечал возможные укрытия, направления атаки и слишком удобные места для засады.

Какаши никуда не делся.

Или я никуда не пришёл.

С этим вопросом всё ещё было плохо.

Что я помнил о новой жизни?

Довольно многое.

К моему счастью, в прошлой жизни я был активным читателем фанфиков, канон знал прилично, на память не жаловался. Филлеры и мелкие второстепенные линии плавали где-то мутным болотом, но основные события держались крепко.

Третья мировая война шиноби.

Смерть Рин.

Обито жив.

Мадара пока ещё существует где-то там, как древний паук в центре паутины.

Кушина и Минато должны погибнуть во время атаки Кьюби.

Наруто должен стать сиротой.

Клан Учиха однажды начнут медленно, методично загонять в угол, пока всё не закончится резнёй.

Орочимару ещё не окончательно потерян для деревни, но уже явно идёт не туда.

Данзо, как всегда, где-то рядом и наверняка считает, что у детей слишком много личной воли и слишком мало печатей на языке.

И вот со всем этим великолепием мне предстояло что-то делать.

Но первым пунктом было не «спасти мир».

Первым пунктом было: выжить в войне.

Я медленно выдохнул. Вода подо мной дрогнула, пошла мелкой рябью и снова успокоилась.

Следующая задача — не дать убить Минато-сенсея и Кушину-сан.

Звучит просто.

Почти мило.

На практике — мне нужно будет каким-то образом оказаться рядом в момент родов, когда безопасность будет на максимуме, доступ ограничен, а любой лишний человек станет проблемой. Я, конечно, ученик Минато. Но я ещё и двенадцатилетний травмированный джонин с чужим Шаринганом, свежим убийством товарища в биографии и подозрительно пустым взглядом.

Такой себе кандидат в охрану джинчурики при родах.

Можно было попробовать сыграть на связи глаз.

Сказать, что на кладбище или во сне я будто видел вторым глазом. Словно смотрел на себя со стороны. Через чужое зрение. Это могло объяснить подозрения насчёт Обито.

А если аккуратно вывести разговор к тому, что рядом с ним есть нечто белое, странное, похожее на человека из ткани и растения, можно будет раскрыть Зецу. Не полностью, конечно. Не сразу. Но хотя бы дать Минато повод насторожиться.

Проблема в том, что это дела будущего.

Не сегодняшнего дня.

Сегодня мне нельзя выглядеть как человек, который за одно утро составил план спасения мира. Даже если я именно этим и занимался.

Я потёр переносицу и мрачно посмотрел на собственное отражение.

— Приоритеты, Какаши. Сначала не сдохнуть. Потом героизм.

Ирьёдзюцу.

Вот это было уже практичнее.

У меня был повод. После смерти Рин желание изучить медицинские техники выглядело бы не странностью, а закономерностью. Травма, вина, попытка компенсировать. Для окружающих — трагично, но понятно. Для меня — шанс лучше контролировать чакру, понимать тело, чинить себя в полевых условиях и, возможно, однажды не дать умереть тем, кто в каноне обязан умереть красиво и бесполезно.

Решено.

Я поднялся с воды и вернулся в дом.

Первым делом — банк.

Денег оказалось много. Наследство отца, выплаты за миссии, военные надбавки. Сакумо Хатаке оставил после себя не только легенду, позор и кучу психологических проблем, но и финансовую подушку. Спасибо, отец. Жаль, что в комплекте не шла инструкция, как не сломаться.

После банка я купил одежду.

Чёрную. Серую. Ещё немного чёрной. Какаши, судя по гардеробу, и до моего появления не был большим любителем радужного самовыражения. Впрочем, после вчерашнего я тоже как-то не горел желанием купить себе ярко-оранжевый комбинезон. Оставим эту культурную катастрофу будущему поколению.

Потом продукты.

Рис, рыба, овощи, чай, сушёное мясо, несколько наборов полевых рационов. Пара продавцов меня узнали. Кто-то кивнул молча. Кто-то отвёл взгляд. Одна пожилая женщина задержала на мне глаза чуть дольше, чем следовало, и вдруг очень мягко сказала:

— Держись, Какаши-кун.

Я кивнул.

— Спасибо.

Голос не дрогнул.

Это было хорошо.

Или плохо.

К обеду вся беготня закончилась. Я вернулся домой, разложил покупки и сел за рапорт.

Вот тут чужая память оказалась особенно полезной. Форма рапорта, стиль, сухие формулировки, последовательность событий — всё всплывало почти само. Где-то помогала память Какаши. Где-то мой собственный опыт чтения канона. Но писать о миссии, которая закончилась смертью Рин, оказалось неприятнее, чем я ожидал.

«Нохара Рин была поражена техникой Чидори в результате самостоятельного выхода на траекторию атаки».

Сухо.

Правильно.

Мерзко.

Я несколько секунд смотрел на эту строчку, потом продолжил.

Нужно было вспомнить все возможные детали. Позиции противников. Состав отряда Кири. Признаки преследования. Поведение Рин перед смертью. Всё, что могло пригодиться Хокаге, Минато или разведке.

Про Мангекё я, разумеется, не написал ни слова.

Про Обито — тоже.

Пока нет.

Когда рапорт был закончен, я решил потренироваться.

Не сильно.

Просто проверить тело.

Метание кунаев проблем не вызвало. Более того, оно получилось до смешного легко. Рука сама выбирала угол, сила броска ложилась идеально, лезвия входили в мишени почти без отклонений. Я даже позволил себе пару приёмов, больше похожих на учиховские фокусы: рикошеты, столкновения в воздухе, броски под неудобными углами.

Красиво.

Полезно.

Но не так, как казалось детям Академии.

Кунай сам по себе против нормального джонина — не аргумент. Взрослый шиноби с усиленным чакрой телом, нормальной реакцией и опытом войны не умрёт от прямолинейного броска, если только не уснул стоя. Но кунай с печатью, с леской, как отвлечение, как маркер, как часть ловушки — совсем другое дело.

Я убрал оружие обратно.

Тайдзюцу проверил на земляных клонах под присмотром теневого.

Да, звучит как начало плохого анекдота: «Какаши, земляной клон и теневой клон заходят на тренировочную площадку». Но работало.

Тело двигалось хорошо. Очень хорошо. Реакция, шаг, уклонение, короткие удары, переходы в захваты — всё было на приличном уровне. Не идеально. Не уровень Гая, который, подозреваю, уже сейчас мог бы избить здравый смысл голыми руками. Но для двенадцатилетнего джонина — более чем достойно.

Гендзюцу проверить было не на ком.

А использовать его на случайном прохожем ради эксперимента — плохая идея. Даже для Конохи, где подросткам выдают смертоносные техники раньше, чем нормальным людям разрешают самостоятельно покупать алкоголь.

Из ниндзюцу я осторожно создал Чидори.

Тысяча птиц взвизгнула в ладони.

И меня едва не перекосило.

Не от техники.

От памяти.

Кровь. Дождь. Рин. Широко раскрытые глаза. Тело, которое само вышло на удар.

Я погасил Чидори быстрее, чем собирался.

Потом, немного подумав, сформировал Расенган.

С ним было легче. Техника Минато-сенсея ощущалась иначе: плотная, чистая, вращающаяся сфера чакры без неприятного привкуса крови. Сложная, но знакомая. Какаши знал её принцип. Возможно, сенсей показывал. Возможно, я дотягивал понимание из будущей памяти. В любом случае полноценным боевым инструментом она пока не была, но создать её я мог.

Пара манекенов закончила свой жизненный путь достойно: один был пробит Чидори, второй разнесён Расенганом.

И всё это время я чувствовал взгляд.

Не враждебный.

Не скрытный.

Скорее наблюдающий.

Я наконец поднял повязку ровно настолько, чтобы не активировать лишнего, и коротко прошёлся Шаринганом по деревьям.

На ветке сидел теневой клон Минато-сенсея.

Он заметил, что я его заметил.

И помахал рукой.

Просто помахал.

Как человек, который совсем случайно сидит на дереве, наблюдает за травмированным учеником после смерти его подруги и делает вид, что это абсолютно нормальная педагогическая практика.

Я несколько секунд смотрел на него.

Потом тоже поднял руку.

Клон улыбнулся и остался на месте.

Я опустил повязку.

Что ж.

С одной стороны, за мной следят.

С другой — это Минато.

В текущем рейтинге людей, которые могут за мной следить, он занимал уверенное первое место в категории «пусть лучше он, чем Данзо».

Вечером Минато пришёл уже лично.

Мы оба были в чёрном.

На кладбище хоронили не только Рин.

Больше дюжины урн. Больше дюжины имён. Больше дюжины семей, друзей, учителей, товарищей. Война не умела быть аккуратной. Она не забирала одного человека так, чтобы все остальные могли спокойно сосредоточиться на своём горе. Нет. Она приносила смерть оптом, ставила урны в ряд и заставляла живых ждать своей очереди.

Я стоял у могилы Рин и молчал.

Тело знало, как надо стоять.

Прямая спина. Руки по швам. Лицо закрыто маской. Взгляд чуть опущен. Ни слёз, ни крика, ни дрожи.

Правильный шиноби.

Хороший инструмент.

Мёртвый внутри мальчик.

Минато стоял рядом.

Тоже молчал.

Его лицо было спокойным, но я видел напряжение в уголках глаз. Слишком яркий, слишком живой человек, которого война каждый день пыталась сделать старше.

Когда всё закончилось, когда урны закопали, когда последние слова были сказаны, мы ушли вместе.

Некоторое время шли молча.

Потом Минато заговорил:

— Какаши.

Я не сразу ответил.

— Да, сенсей?

— Тебе не стоит переусердствовать.

Я скосил на него глаз.

— Я сегодня почти отдыхал.

— Ты написал рапорт, обошёл полдеревни, провёл тренировку с клонами, использовал Чидори и Расенган. Для тебя это, наверное, «почти отдых», но я вынужден не согласиться.

Ага.

Клон всё-таки доложил.

Минато сам развеял его и получил память.

Логично.

— Мне нужно понимать, в какой я форме.

— Тебе нужно спать, есть и хотя бы иногда признавать, что ты не обязан быть оружием каждую секунду своей жизни.

Я промолчал.

Сказать было нечего.

Вернее, сказать хотелось многое. Например: «Сенсей, ваш ученик Обито жив, им манипулирует Мадара Учиха, через какое-то время он нападёт на вашу беременную жену, вы оба умрёте, а вашего сына вся деревня будет ненавидеть за то, что вы запечатаете в него Кьюби».

Но почему-то мне казалось, что для разговора после похорон это немного тяжеловато.

— Они бы этого не хотели, — тихо сказал Минато.

Я остановился.

Они.

Обито и Рин.

Странно, как одно слово может ударить больнее техники ранга А.

— Знаю, сенсей.

Минато посмотрел на меня внимательно.

Слишком внимательно.

— Правда знаешь?

Я почти усмехнулся.

— Нет. Но пытаюсь.

Это, кажется, был правильный ответ.

Лицо Минато смягчилось.

— Это уже больше, чем ничего.

Мы дошли до моего дома. У калитки я остановился.

— Я думаю заняться ирьёдзюцу.

Минато чуть приподнял брови.

— Медицинскими техниками?

— Да. Контроль чакры, полевая помощь, стабилизация ранений. Мне кажется… — я запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы слишком явно. — Мне кажется, это будет полезно.

И почти не ложь.

Минато долго смотрел на меня.

Потом кивнул.

— Хорошее начинание. Я могу поговорить с госпиталем. Возможно, тебе разрешат начать с теории и базовых упражнений.

— Спасибо, сенсей.

— Но не сейчас. Хокаге дал тебе неделю отдыха. Пожалуйста, Какаши, не превращай восстановление в очередную миссию.

Я хотел ответить что-то язвительное.

Не смог.

— Постараюсь.

Минато улыбнулся устало.

— Для начала и этого хватит.

Он положил ладонь мне на плечо. Легко. Осторожно. Так, словно боялся, что я либо отшатнусь, либо рассыплюсь.

Потом исчез в хлопке техники.

Я ещё некоторое время стоял у калитки.

Дом за спиной был пустым.

Деревня вокруг — слишком живой.

А где-то далеко война продолжала перемалывать людей, планы и будущее.

Ночью я спал плохо.

Воспоминания обеих жизней смешивались, сцеплялись, рвали друг друга на куски и собирались в абсурдные картины.

Я сдавал экзамен в университете, но вместо преподавателя за столом сидел Хокаге и требовал рапорт о проваленной миссии.

Я шёл по школьному коридору, а за окнами стояли ниндзя Кири с окровавленными повязками.

Я читал фанфик про Наруто, но буквы расползались, складываясь в имя Рин.

Потом была пещера.

Камни.

Обито.

Он улыбался мне половиной лица и протягивал глаз.

— Теперь ты увидишь мир лучше, Какаши.

А потом его голос изменился.

Стал ниже.

Холоднее.

— Ну что, видишь?

Я проснулся до рассвета.

Левый глаз пульсировал под повязкой.

А в темноте комнаты мне на секунду показалось, что я действительно смотрю на себя со стороны.

Не своим глазом.

Вторым.

Утром я позавтракал без особого аппетита и почти сразу направился в госпиталь.

Дорога заняла меньше времени, чем хотелось. Не потому, что я торопился, а потому что ноги сами выбирали самый короткий маршрут, обходя людные улицы, повозки снабжения и строевые группы генинов, которых гнали то ли на тренировку, то ли на очередной инструктаж перед отправкой к чёрту на кулички. Коноха жила войной: устало, привычно, без лишней паники. Люди уже научились не вздрагивать от каждого гонца, но всё равно провожали взглядом каждого шиноби в броне.

В госпитале меня приняли быстро.

Слишком быстро.

Стоило назвать имя и цель визита, как меня будто передали из рук в руки: регистратор, медик среднего звена, хмурая женщина-ирьёнин с такими глазами, что даже Данзо, наверное, задумался бы, стоит ли ей перечить.

— Хатаке Какаши? — уточнила она, хотя прекрасно знала ответ.

— Да.

— Ученик Намикадзе Минато?

— Да.

— Джонин?

— Да.

Она смерила меня взглядом с ног до головы.

— Двенадцать лет, свежая травма, недельный отпуск после тяжёлой миссии и желание заняться медицинскими техниками. Как мило. Ещё один ребёнок решил, что если достаточно много работать, то смерть начнёт заполнять бланки отказа.

Я промолчал.

С одной стороны, спорить не хотелось.

С другой — она была неприятно близка к истине.

Женщина фыркнула, достала стопку книг и положила их передо мной. Стопка была почти с мою голову.

— Читаешь. Конспектируешь. Запоминаешь. Сегодня к пациентам не подходишь. Завтра тоже, если не покажешь, что понимаешь разницу между мышцей, сухожилием и тем, куда не надо лезть чакрой, если не хочешь сделать человеку хуже.

Я посмотрел на книги.

«Базовая анатомия шиноби».

«Каналы чакры и их взаимодействие с кровеносной системой».

«Стабилизация кровотечений в полевых условиях».

«Основы диагностического касания».

«Типовые ранения от режущего оружия».

«Ожоги: термические, кислотные, чакровые».

«Первая помощь при повреждении внутренних органов».

И ещё с десяток не менее весёлых названий.

— Понял.

— Хорошо, что понял. Теперь сиди и учись. И, Хатаке-кун?

— Да?

— Попробуешь геройствовать — вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь сказать «чакра».

Я кивнул.

В каком-то смысле это было даже приятно. Здесь меня не жалели, не смотрели как на живую трагедию и не пытались аккуратно обойти слово «Рин». Здесь меня просто загрузили работой по самые уши и дали понять, что если я напортачу, то получу не сочувствие, а по голове.

Здоровая рабочая атмосфера.

Первые четыре дня я был не столько учеником медика, сколько батарейкой с ногами.

Меня ставили рядом с опытными ирьёнинами, заставляли держать ровный поток чакры, стабилизировать простейшие техники, подпитывать печати и молча наблюдать. Иногда — очень молча. Говорить разрешалось только после смены, когда можно было задавать вопросы, и даже тогда на меня смотрели так, будто каждый глупый вопрос сокращал чью-то жизнь.

Но учиться было интересно.

Медицинская чакра отличалась от обычной боевой работы сильнее, чем я ожидал. Нельзя было просто взять и «дать больше». Нельзя было давить. Нельзя было спешить. Там, где Чидори требовал резкости и концентрации, ирьёдзюцу требовало точности, мягкости и почти издевательского терпения.

Боевая техника ломала.

Медицинская — убеждала тело, что оно ещё может собраться обратно.

И в этом был какой-то злой юмор.

Какаши, человек, который вчера пробил Рин грудь, теперь учился сращивать неглубокие порезы и останавливать кровотечения.

На пятый день меня допустили к лёгким ранениям.

Под присмотром, разумеется.

Порезы. Неглубокие рассечения. Повреждённые связки. Ожоги от неудачного обращения с взрыв-печатями. Один гениальный чунин умудрился получить травму пальцев, пытаясь эффектно поймать собственный кунай после рикошета. Я даже не стал его осуждать. В прошлой жизни я видел людей, которые делали вещи глупее, не имея при этом оправдания в виде чакры, войны и подросткового желания выглядеть круто.

К концу недели я уже мог уверенно закрывать мелкие раны, ускорять заживление, снимать лёгкие воспаления и проводить первичную диагностику.

Для полноценного медика — ничто.

Для джонина, который раньше умел в основном быстро убивать, — уже полезно.

На восьмой день утром я стоял в резиденции Хокаге.

Кабинет встретил меня запахом бумаги, чернил и усталости. Хирузен Сарутоби выглядел так, будто война пыталась закопать его под отчётами, но пока проигрывала. На столе лежали карты, донесения, списки потерь и аккуратно сложенные свитки с печатями.

Рядом стоял Минато-сенсей.

Он выглядел спокойным.

Слишком спокойным.

Так выглядят люди, которые уже приняли решение, но им это решение не нравится.

— Хатаке Какаши, — произнёс Хокаге.

Я выпрямился.

— Хокаге-сама.

— Твой отпуск завершён. Основные столкновения на фронте с Камнем уже пошли на спад, но отдельные отряды Ивы всё ещё активны. Нам нужны опытные шиноби для усиления патрулей и сопровождения групп снабжения.

Опытные шиноби.

В двенадцать лет.

Иногда этот мир был настолько безумен, что даже комментировать не хотелось.

— Я готов.

Минато едва заметно нахмурился.

Хокаге несколько секунд смотрел на меня поверх трубки.

— Готовность — не то же самое, что восстановление, Какаши.

— Я понимаю.

— Не уверен, — тихо сказал Минато.

Я перевёл взгляд на него.

— Сенсей?

— Ты понимаешь приказы. Понимаешь тактику. Понимаешь, как держать себя в строю. Но я не уверен, что ты понимаешь собственное состояние.

Удар был мягким, но точным.

Я промолчал.

Хирузен постучал пальцами по столу.

— Тем не менее твои навыки нужны на фронте. Ты отправишься к передовой базе у границы с Землёй. Командование временно передано Джирайе.

Вот теперь я моргнул.

Джирайя.

Саннин. Учитель Минато. Будущий наставник Наруто. Писатель сомнительной литературы. Шпион, путешественник, человек, который в каноне слишком часто казался несерьёзным ровно до того момента, пока не становилось поздно шутить.

— Понял, Хокаге-сама.

— Отчётность стандартная. Особое внимание — остаточным группам Ивы, диверсантам и возможным ловушкам на маршрутах снабжения. Не ищи боя, если можно избежать столкновения.

— Есть.

Минато подошёл ближе и протянул мне небольшой свиток.

— Это маршрут и печать для допуска в штаб. Какаши…

Он замолчал на долю секунды.

Я уже знал, что он хочет сказать.

Не умирай.

Не ломайся.

Не пытайся доказать мёртвым, что достоин жить.

Но вслух Минато произнёс другое:

— Береги себя.

Я принял свиток.

— Постараюсь, сенсей.

Через несколько часов я уже был в пути.

Деревня осталась позади, сменившись лесом, скрытыми тропами и военной тишиной. Шёл я быстро, но без лишнего напряжения. Тело Какаши прекрасно знало, как распределять силы на долгий переход, как не оставлять заметных следов, когда можно идти по веткам, а когда лучше спуститься на землю.

Несколько раз меня проверяли свои.

Сначала дозорные. Потом скрытый пост. Потом ещё один, уже ближе к границе. Война, даже затухающая, делала людей нервными и подозрительными. Мой пропуск проверяли тщательно. На имя реагировали по-разному: кто-то с уважением, кто-то с жалостью, кто-то с тем странным выражением, которое появляется у взрослых, когда они видят ребёнка на фронте и понимают, что возмущаться поздно.

К вечеру я добрался до передовой базы.

Штаб располагался в укреплённом лагере, скрытом среди каменных уступов и леса. Маскировочные печати, ловушки, сторожевые барьеры, несколько запасных маршрутов отхода. Всё выглядело временным, но продуманным. Здесь не было места показной героике — только грязь, карты, усталые лица и люди, которые слишком хорошо знали цену ошибкам.

Джирайю я нашёл в командной палатке.

И первое, что бросилось в глаза: он не шутил.

Совсем.

Никаких дурацких поз, громкого смеха, попыток выглядеть великим мудрецом горы Мьёбоку или писателем, пострадавшим за искусство. Передо мной сидел один из саннинов Конохи, командир фронтового участка, и его взгляд был тяжёлым, цепким и неприятно трезвым.

На столе перед ним лежала карта с отметками патрулей, маршрутов снабжения и вероятных направлений отхода отрядов Ивы.

— Хатаке Какаши, — произнёс он, не поднимая голоса.

— Джирайя-сама.

— Минато предупредил, что ты прибудешь.

Я молча протянул свиток допуска.

Джирайя принял его, проверил печать и отложил в сторону.

— Состояние?

— Готов к службе.

— Это не ответ, это привычка.

Я чуть напрягся.

Джирайя заметил.

Разумеется, заметил.

— Спокойно, мальчик. Я не Минато, но тоже не вчера из горячего источника вылез. Хотя, признаю, иногда хотелось бы.

Вот теперь в голосе мелькнула тень прежнего Джирайи, но исчезла почти сразу.

— Ранения?

— Критичных нет. Левый глаз требует постоянного расхода чакры. Боеспособность сохранена.

— Голова?

Я посмотрел на него.

— На месте.

— Плохая шутка. Значит, жить будешь.

Он откинулся на спинку стула и несколько секунд изучал меня. Без жалости. Без мягкости. Но и без жестокости. Так смотрит опытный шиноби на инструмент, который может быть очень полезен, если не сломается в руке.

— Слушай внимательно, Какаши. Основные бои действительно закончились, но это не значит, что фронт стал безопасным. Самое мерзкое начинается именно сейчас. Отступающие отряды минируют тропы, режут снабжение, бьют по медикам и гонцам, оставляют ложные следы, а иногда просто пытаются забрать с собой как можно больше наших перед тем, как их самих догонят.

— Понимаю.

— Нет. Поймёшь, если доживёшь. Сейчас просто запомни.

Я кивнул.

— Тебя здесь знают. Кто-то уважает. Кто-то считает слишком молодым. Кто-то слышал про Рин и будет смотреть так, будто знает, что у тебя в голове. Не трать силы на то, чтобы им что-то доказывать.

Я сжал пальцы.

— Я не собираюсь.

— Собираешься. Все такие, как ты, собираются. Просто называют это по-другому: долг, дисциплина, эффективность, искупление. Слова разные, могилы одинаковые.

Я промолчал.

Джирайя взял с края стола небольшой жетон и бросил мне. Я поймал его на автомате.

— На сегодня — размещение, питание, сон. Завтра получишь назначение.

— Есть.

— И ещё, Какаши.

— Да?

Его взгляд стал жёстче.

— Здесь ты не личная трагедия Минато и не ученик Желтой Молнии. Здесь ты джонин Конохи под моим командованием. Будешь работать — выживешь. Начнёшь искать красивую смерть — я лично выбью из тебя эту дурь, а потом отправлю обратно в деревню в таком виде, что госпиталь наконец-то получит практику на сложном пациенте.

Я посмотрел на него несколько секунд.

Потом кивнул.

— Принято, Джирайя-сама.

Он фыркнул.

— Вот и отлично. Свободен, Хатаке.

Мы двигались по верхним ярусам леса, прыгая с ветки на ветку и останавливаясь примерно каждый километр.

Не потому, что устали.

Хьюга из нашего отряда каждый раз приседал на ветку, складывал пальцы в печать и активировал Бьякуган, прочёсывая местность впереди, по бокам и под землёй. После третьей такой остановки я уже почти перестал раздражаться. Паранойя на войне — не недостаток, а базовый навык выживания.

На четвёртой остановке Хьюга резко поднял руку.

Мы замерли.

— Контакт, — тихо сказал он. — Восемь человек. Нет… девять. Трое джонинов, пятеро чунинов и один, вероятно, сенсор или сапёр. Повязки Ивы.

Девять.

Я скосил взгляд на старшего группы. Аоба стоял неподвижно, но по тому, как напряглась его челюсть, было понятно: новости ему не понравились.

— Направление?

— Северо-восток. Двигаются быстро, но не по прямой. Проверяют следы. Один из джонинов… — Хьюга поморщился. — Я видел его в списках. Подрывной отряд Камня.

Вот это уже было хуже.

Обычный отряд Ивы можно было обойти, отследить, передать сведения в штаб и не геройствовать. Но подрывники в тылу — это склады, мосты, госпитальные маршруты, колонны снабжения и куча мёртвых людей, которые даже не успеют понять, что произошло.

Пропустить их мы не могли.

Наш отряд был не слабым: два джонина, считая меня и Аобу, и семь чунинов. Среди чунинов были Хьюга, Абураме и Кота — бесклановый сухой мужик лет тридцати, который по документам всё ещё числился чуунином, но выглядел так, будто эти документы давно пора было либо обновить, либо сжечь от стыда.

Но против троих джонинов Ивы и подготовленной группы подрывников это всё равно была не прогулка по лесу. Особенно если учесть, что мы находились слишком далеко от базы, чтобы рассчитывать на быстрое подкрепление.

— Варианты? — коротко спросил Аоба.

— Засаду полноценно не поставить, — ответил Хьюга. — Они уже меняют построение. Скорее всего, заметили следы нашего движения.

— Значит, перехват, — сказал я. — Выбиваем одного джонина сразу. Потом давим числом.

Основная идея была простой: если мы снимем хотя бы одного джонина в первые секунды, преимущество Ивы резко просядет. Если не снимем — бой превратится в мясорубку, где каждый взрыв будет стоить нам людей.

— Они перестраиваются, — предупредил Хьюга. — Вероятно, заметили нас.

— Принято, — сказал Аоба.

Времени на ловушки не было.

Пришлось импровизировать.

К счастью, я ещё не был известен как Какаши Шарингана. Для Ивы я был просто слишком молодой джонин Конохи с повязкой на глазу. Неприятный, возможно талантливый, но не легенда, вокруг которой строят отдельные тактики.

Я поднял повязку, активировал Шаринган и поверх глаза наложил тонкое хенге, меняя цвет радужки на обычный тёмно-серый.

Главное — заставить их смотреть мне в лицо.

Я вышел на толстую ветку впереди и просто встал там, скрестив руки на груди.

Нахально.

Вызывающе.

Почти как человек, который не понимает разницы между храбростью и самоубийством.

Внутри всё было холодно и спокойно. Не потому, что мне не было страшно. Было. Но тело Какаши знало, как прятать страх так глубоко, что его не находил даже я сам.

Через несколько секунд на соседних деревьях появились шиноби Камня.

Девять фигур. Пыльные плащи, серо-коричневая броня, жёсткие взгляды людей, которые слишком долго жили среди камня и войны.

Один из чунинов расхохотался.

— Ха! Даки-сан, вы только посмотрите на этот нахальный листик. Эй, вы там в своей Конохе вообще знаете, как правильно устраивать засады?

Я усмехнулся.

— Пыль-кун, зачем стараться ради слабаков?

Где-то слева едва слышно хрустнула кора.

Наши занимали позиции.

Главное — тянуть время.

Я чуть наклонил голову.

— Слабаки? Вас девять человек, и вы всё равно остановились перед одним ребёнком. Это осторожность или инстинкт самосохранения наконец-то проснулся?

Чунин дёрнулся.

— Ах ты мелкий…

— Ода, спокойно, — сказал второй джонин. — Не видишь? Он тебя провоцирует.

Он посмотрел на меня внимательнее.

Слишком внимательно.

Я позволил правому глазу чуть сузиться, а левым — поймать его взгляд через хенге.

— Кстати, генин-кун, — протянул он. — Так теперь поступает Скрытый Лист? Отдаёт детей на растерзание ради великой цели?

— Пф. Вы-то великая цель? — я фыркнул. — Если бы вас было трое, я бы и сам управился.

— Гр-р… — Ода сжал кулаки. — Меня начинает это бесить. Техника зем—

Голова ближайшего ко мне джонина сорвалась с плеч.

Кота сработал идеально: бесшумный выход из слепой зоны, короткий удар танто, ни одного лишнего движения.

На долю секунды лес застыл.

Потом Ива взорвалась движением.

— Врассыпную! Это гендзюцу!

Они действительно были хороши. Не стали орать, не стали искать убийцу глазами, не полезли толпой вперёд. Разошлись веером, уходя из предполагаемой зоны техники.

Только двоим чунинам это уже не помогло.

Кикайчу Абураме добрались до них раньше. Один рухнул сразу, дёрнувшись так, словно его изнутри схватила судорога. Второй попытался сорвать с руки чёрное шевеление, но через мгновение захрипел и упал на колено.

Отравлены.

Минус трое за первые секунды.

Хорошее начало.

Недостаточно хорошее.

— Остерегайтесь черноволосых! — рявкнул один из джонинов Ивы, уходя от атаки Аобы. — Среди них Учиха!

Умный.

Он не понял, кто именно поймал взглядом, но правильно решил, что где-то рядом работает Шаринган. И теперь все бойцы Камня начнут избегать прямого зрительного контакта.

Но не со мной.

Самый говорливый из них — Ода, тот самый подрывник, — выбрал меня целью.

— Пацан, ты пожалеешь!

В воздух полетело облако мелких глиняных зарядов. На первый взгляд — комья грязи, но Шаринган сразу вычленил в них структуру чакры. Печати, вложенный импульс, нестабильная форма. Через мгновение они раздулись, вытянулись и превратились в птиц с острыми клювами.

Значит, взрывная глина.

Прекрасно.

Я выхватил сенбоны, пропитал их райтоном и метнул веером. Молния прошла по металлу тонкими синими нитями и сформировала сеть. Несколько птиц дёрнулись прямо в воздухе, потеряли форму и взорвались раньше времени, осыпав ветки горячей глиной и щепой.

Ода выругался.

В этот же момент под его ногами раскрылась большая глиняная птица, и он взмыл вверх, уходя из зоны ближнего боя.

— Конечно, — пробормотал я. — Летающий подрывник. Почему бы и нет.

Я сложил печати.

— Катон: Гокакью но дзюцу!

Огненный шар ударил вверх, заставляя Оду резко менять высоту. Он ответил крупным зарядом, который не полетел, а словно рухнул вниз тяжёлой каплей.

Я ушёл в сторону за мгновение до взрыва.

Ветку, на которой я стоял, просто стёрло.

Ударная волна бросила в лицо щепу и горячий воздух. Шаринган услужливо отметил траектории обломков, возможные укрытия, положение противника и ещё десяток деталей, о которых обычный глаз даже не задумался бы.

Проблема была простой: он в воздухе.

Я — нет.

Решение тоже было простым: заставить его думать, что он в безопасности.

Я поймал его взгляд на долю секунды.

Этого хватило.

Не глубокое гендзюцу. Не что-то из арсенала настоящих мастеров Учиха. Лёгкий перекос восприятия. Неверная дистанция. Смещённая на полметра цель. Запаздывание реакции.

На войне иногда и полметра — целая жизнь.

Я создал клона и сам ушёл в крону дерева, полностью подавив движение. Клон выскочил вперёд и снова ударил огнём, вынуждая Оду опускаться ниже.

— Думаешь, спрячешься за фокусами, щенок?!

В него полетела новая россыпь зарядов.

Клон увернулся слишком поздно — нарочно. Ода поверил, что давит меня темпом.

Я тем временем усилил несколько кунаев райтоном и метнул их снизу вверх, не в самого противника, а в птицу под ним.

Кунаи вошли в глиняное тело почти бесшумно.

Молния прошила конструкцию.

Птица дёрнулась, потеряла форму и пошла вниз.

Ода успел спрыгнуть, приземлившись тяжело, но без падения.

Хорошая реакция.

Джонин всё-таки.

Клон встретил его в ближнем бою.

Танто против кунаев. Удар, блок, уход в сторону. Ода двигался резко, агрессивно, постоянно пытаясь разорвать дистанцию. Ему нужно было пространство для взрыва. Мне нужно было не дать ему это пространство получить.

Я вышел ему за спину.

Ударил танто.

Он успел развернуться.

Металл встретился с металлом, искры брызнули в сторону. Ода оказался быстрее, чем выглядел. Он оттолкнул меня плечом и отпрыгнул, одновременно бросая под ноги маленькую глиняную сороконожку.

Она ожила в полёте.

Тварь метнулась ко мне и обвила торс.

— Прощай, щенок! — оскалился Ода. — Кац!

Взрыв разорвал фигуру Какаши на куски.

Только это был не я.

Клон.

Глиняная пыль, дым и обрывки чакры закрыли Оде обзор. Он понял ошибку на полсекунды позже, чем нужно.

Я вышел из-под земли за его спиной.

Не красиво.

Не героично.

Зато эффективно.

Танто вошёл под рёбра и вышел у грудины. Ода дёрнулся, попытался сложить печать, но я провернул клинок и пустил по нему короткий разряд райтона.

Его мышцы свело.

Глиняные заряды, спрятанные в рукавах, осыпались на землю бесполезными комками.

Я выдернул танто и отступил.

Ода упал лицом вниз.

Минус второй джонин.

Я даже не успел почувствовать облегчение.

Со стороны основной схватки донёсся резкий крик.

Аоба.

Когда мы с клоном вернулись к центру боя, ситуация уже успела стать паршивой.

Аоба лежал у корней дерева, слишком неподвижный. Один из наших чунинов пытался зажать рану в животе, но по количеству крови было понятно: времени у него мало. Хьюга и Абураме сдерживали последнего джонина Ивы, но тот оказался чудовищно силён в ближнем бою. Не изящен — именно силён. Каждый его удар ломал ветки, камень и оборону.

Ещё трое чунинов Ивы дрались с нашими на земле.

Баланс снова поплыл.

Я подавил желание броситься прямо вперёд.

Нет.

Сначала — голова.

Последний джонин Ивы бился осторожно, но зло. Он уже понял, что их отряд почти уничтожен, и теперь хотел хотя бы забрать с собой как можно больше наших.

Я зашёл ему за спину, но не атаковал сразу.

Слишком рискованно.

Вместо этого поймал боковым зрением его взгляд — через отражение в пластине налобника одного из мёртвых чунинов.

Шаринган провернулся.

Гендзюцу легло тонко, почти незаметно.

Не «ты спишь».

Не «ты видишь кошмар».

Просто голос.

И иллюзия присутствия.

— Ода, ты уже расправился с тем недомерком? — рявкнул джонин, отбивая удар Хьюги.

В его восприятии за спиной возник знакомый силуэт.

Мой голос, искажённый под Оду, ответил:

— Угу. Сложно было. Вёрткий гадёныш.

Джонин на долю секунды расслабил левый бок.

— Хорошо. Добей Хью—

Танто вошёл ему в сердце.

Он дёрнулся всем телом, попытался провернуться и всё-таки достать меня локтем. Почти достал. Удар прошёл по касательной, но даже так выбил воздух из лёгких.

— Уб… людок…

— Часто слышу, — выдохнул я.

И провернул клинок.

Джонин Ивы рухнул.

После этого бой закончился быстро.

Не мгновенно — в реальности вообще мало что заканчивается мгновенно, особенно когда люди не хотят умирать. Оставшиеся чунины Камня попытались отойти, но без джонинов, без подрывника и под давлением нашей группы это уже было не отступление, а бегство.

Одного сняли кикайчу.

Второго я перехватил на дереве и сломал ему шею.

Третий успел активировать взрыв-печать на собственном жилете, но Хьюга заметил движение чакры раньше. Удар Дзюкэна сбил поток, а мой райтон-сенбон вошёл ему в плечо, парализуя руку.

Пленник.

Это было хорошо.

Пленные значили сведения.

Сведения значили, что мы не просто выжили, а сделали работу.

Когда лес наконец затих, я опустился на колено рядом с Аобой.

Он ещё дышал.

Плохо, хрипло, с кровью на губах, но дышал.

— Медика! — крикнул один из чунинов.

Я уже был рядом.

Руки сами сложились в нужное положение. Зеленоватая чакра легла на рану. Не закрыть полностью. Я не настолько хорош. Не после недели учёбы. Но стабилизировать, замедлить кровотечение, удержать его до базы…

Можно.

— Держись, — сказал я тихо.

Аоба с трудом сфокусировал на мне взгляд.

— Хатаке… ты…

— Молчите. Разговоры вредят пациентам.

Он попытался усмехнуться, но вышло плохо.

Хьюга опустился рядом.

— Состояние?

— Тяжёлое, — ответил я. — Но не мёртв. Пока.

Слово «пока» прозвучало слишком жёстко.

Но честно.

Техника под пальцами дрожала, требуя точности. Чакра хотела сорваться, стать боевой, резкой, привычной. Я заставил её течь медленно. Мягко. Как учили в госпитале.

Кикайчу Абураме тем временем уже проверяли тела врагов, Кота снимал с них свитки и печати, Хьюга держал Бьякуган активным, высматривая возможное подкрепление.

Я сидел среди развороченного леса, по локоть в чужой крови, и впервые за всё утро подумал, что неделя в госпитале была не просто хорошей идеей.

Она только что, возможно, купила Аобе жизнь.

Глава 2

После злополучного боя, допроса пленного и отчёта нам дали почти сутки на отдых.

Почти — потому что на фронте слово «отдых» означало не «лежишь, пьёшь чай и делаешь вид, что жизнь прекрасна», а «тебя пока не отправили в очередной лес умирать, будь благодарен». Раненых утащили в госпиталь, тела отправили на опознание и кремацию, трофейные свитки — в штаб к аналитикам, а нас после короткого сна снова погнали в лагерь Джирайи.

Сдав отчёт, донесения и всё, что сняли с каменников, мы получили разрешение восстановиться.

Джирайя, выслушав краткую версию боя, посмотрел на меня поверх карты.

— Два джонина Ивы, включая подрывника, — произнёс он. — Один пленник. Один тяжелораненый свой стабилизирован до эвакуации.

Я промолчал.

— Хорошо сработано, — сказал он после паузы. — Не идеально. Но живые редко работают идеально.

— Аоба выживет?

— Если медики не соврут мне прямо в лицо — да. А они меня боятся, так что шанс есть.

Это, кажется, должно было прозвучать обнадёживающе.

Потом он откинулся на спинку стула и прищурился.

— И ещё, Какаши.

— Да, Джирайя-сама?

— В следующий раз, когда решишь использовать себя как наживку против отряда Ивы, постарайся хотя бы не выглядеть так, будто тебе это нравится.

— Мне не нравилось.

— Тогда у тебя лицо неправильное.

Я моргнул.

— У меня две трети лица закрыты маской.

— Вот именно. А оставшаяся часть выглядела так, будто ты только что нашёл способ умереть с пользой для отчётности.

На это отвечать было нечего.

Джирайя махнул рукой.

— Свободен. Два дня без дальних патрулей. Лёгкие поручения, восстановление, госпиталь, если хочешь продолжать играть в медика. Но если услышу, что ты снова загнал себя до состояния трупа с пульсом, отправлю чистить жабьи вольеры.

Я не знал, существовали ли у него жабьи вольеры.

И проверять не хотел.

— Принято.

Свободное время я действительно проводил в полевом госпитале.

Там всё было совсем не так, как в Конохе.

В деревенском госпитале, даже во время войны, сохранялась видимость порядка: коридоры, палаты, расписание, старшие медики с лицами людей, которые давно смирились с тем, что пациенты мешают нормальной бумажной работе. На фронте госпиталь был живым организмом, собранным из палаток, печатей, крови, ругани и отчаянного желания не дать людям умереть до следующего утра.

Раненые прибывали постоянно.

Не потоком — волнами.

То пусто почти час, и медики успевали выпить остывший чай, не приседая на ящик с бинтами. То за десять минут приносили сразу пятерых: один без руки, второй с ожогами от взрыв-печати, третий с пробитым лёгким, четвёртый в шоке, пятый вроде бы целый, но почему-то уже начинал синеть.

И все сразу требовали внимания.

Крики. Запах крови. Обожжённая ткань. Йод. Дым. Чакра, которой в воздухе было столько, что левый глаз под повязкой временами начинал зудеть.

Моей здешней наставницей стала молодая куноичи из Учиха.

Звали её Учиха Нацуми.

Лет двадцать, может чуть меньше. Тёмные волосы, собранные в короткий хвост, усталые красные глаза, которые она активировала так буднично, будто другие люди включают лампу, и характер человека, которому за последние трое суток десять раз мешали нормально поесть.

Первое, что она сказала мне после знакомства:

— Хатаке Какаши? Джонин? Ученик Желтой Молнии?

— Да.

— Чудесно. Значит, читать умеешь. Вот таз, вот тряпки, вот печати стерилизации. Начинай с того, что не требует мозга, пока я не уверена, что он у тебя есть.

Так началось моё обучение.

Нацуми-сенсей ругалась красиво.

Не громко, не истерично, а с такой хирургической точностью, что её матерные загибы можно было записывать в учебник как отдельный раздел ирьёдзюцу: «Вербальная стимуляция ученика при угрозе летального идиотизма».

— Хатаке, ты сейчас не чакру направляешь, ты пациента уговариваешь умереть от стыда.

— Хатаке, если ещё раз надавишь потоком так грубо, я тебе лично чакроканалы завяжу бантиком.

— Хатаке, это не Чидори. Здесь не надо пробивать человека насквозь. Он уже пришёл с дыркой, твоя задача — сделать так, чтобы дырки стало меньше.

— Хатаке, пациент пришёл с несварением. Как, во имя всех проклятых предков Учиха, ты чуть не довёл его до остановки сердца?

— Это была реакция на неправильно распределённую чакру.

— Это была реакция на то, что один сереброволосый гений решил потрогать симпатическую нервную систему как дверной звонок!

Она преувеличивала.

Наверное.

Но пациент действительно побледнел, закашлялся, а потом посмотрел на меня так, будто предпочёл бы вернуться к отряду Ивы.

При этом мой прогресс рос.

Быстро.

Неприлично быстро.

Шаринган оказался для ирьёдзюцу почти читерством. Он позволял видеть микродвижения рук наставницы, малейшие изменения в потоке чакры, реакцию тканей, момент, когда рана начинала сопротивляться технике или, наоборот, поддаваться. Там, где обычному ученику требовались десятки повторений, я мог повторить движение почти сразу.

Почти.

Потому что видеть — не значит понимать.

И Нацуми вбивала это мне в голову с упорством, достойным Гая.

— Ты копируешь форму, — сказала она на второй вечер, когда я в очередной раз слишком резко стабилизировал неглубокое рассечение. — Но не чувствуешь глубину.

— Я вижу поток чакры.

— Поздравляю. Теперь осталось понять, что пациент — не свиток с техникой. У него есть сердце, сосуды, нервы, боль, страх и дурная привычка умирать, когда ученики строят из себя умных.

Она ткнула пальцем мне в лоб.

— Шаринган помогает смотреть. Но лечить он за тебя не будет.

С этим было трудно спорить.

Иногда она включала свой Шаринган и затягивала меня в гендзюцу.

Не боевое.

Учебное.

Внутри иллюзии время растягивалось. Палатка исчезала, шум госпиталя глох, и передо мной оставались только руки Нацуми, рана, поток чакры и голос, который терпеливо, а потом уже не очень терпеливо объяснял каждую ошибку.

— Смотри сюда. Видишь, как ткань меняет оттенок?

— Вижу.

— Это не «оттенок», Хатаке, это воспалительный ответ. Если его пропустить, через сутки пациент будет орать, через двое — гнить, через трое — тебя проклянут его родственники, если он успеет их позвать.

Картинка менялась.

Одна и та же рана проходила десятки вариантов: правильная обработка, неправильная, слишком сильная чакра, слишком слабая, заражение, повреждение сосуда, скрытый осколок, отравление, чакровый ожог.

И каждый раз Нацуми заставляла меня смотреть.

До тошноты.

До головной боли.

До того момента, когда левый глаз под повязкой начинал тянуть чакру так жадно, что приходилось стискивать зубы.

— Хватит, — сказала она однажды, резко оборвав иллюзию.

Я моргнул и обнаружил себя сидящим на ящике с бинтами. В реальности прошло, наверное, минут пять. По ощущениям — несколько часов.

— Я могу продолжать.

— Я не спрашивала.

— Мне нужно быстрее учиться.

— А мне нужно, чтобы ты не свалился лицом в пациента и не стал учебным пособием по истощению чакры.

Я промолчал.

Нацуми посмотрела на мою повязку.

Слишком внимательно.

— Твой глаз много жрёт.

— Да.

— Больно?

— Терпимо.

— «Терпимо» — любимое слово идиотов, которые потом падают в обморок с выражением лица «а что случилось?».

— Я не падаю в обморок.

— Все так говорят до первого раза.

Она отвернулась, но через пару секунд добавила уже тише:

— Обито был из моего клана.

Я застыл.

Воздух будто стал плотнее.

— Я знаю.

— Нет, — сказала она. — Ты знаешь его как товарища. А я знаю его как мелкого шумного придурка, который однажды поджёг тренировочный манекен, потому что хотел доказать, что у него точно есть склонность к катону. Склонности не было. Манекен сгорел. Инструктор чуть не поседел.

Я не знал, что ответить.

Память Какаши дёрнулась больно и резко.

Обито, смеющийся слишком громко.

Обито, опаздывающий на тренировку.

Обито, кричащий, что однажды станет Хокаге.

— Он подарил тебе глаз, — продолжила Нацуми. — Мёртвые подарки обратно не забирают. Но не думай, что весь клан будет смотреть на это так же спокойно.

— Не думаю.

Она усмехнулась.

— Умный мальчик.

— Не всегда.

— Это я уже заметила.

После этого она больше не поднимала тему Обито.

Но гендзюцу-тренировки стали жёстче.

Не злее — именно жёстче. Она перестала давать мне готовые ответы. В иллюзиях пациенты начали «умирать» от моих ошибок: иногда внезапно, иногда медленно, иногда так, что я успевал понять, где ошибся, но не успевал исправить. Нацуми не щадила.

И это было правильно.

В реальности никто щадить не будет.

На третий день в госпиталь принесли мальчишку-чунина с осколком камня в бедренной артерии.

Пятнадцать лет.

Бледный, трясущийся, с губами почти белыми от кровопотери.

Старший медик был занят в соседней палатке, Нацуми стабилизировала шиноби с пробитой грудью, и на секунду рядом оказался только я.

Всего секунда.

Но на фронте секунда — это иногда целая жизнь.

— Давление на рану! — бросила Нацуми, даже не оборачиваясь.

Я уже был рядом.

Кровь шла толчками.

Плохо.

Очень плохо.

Руки легли сами, но я не дал им действовать только на рефлексах. Шаринган под повязкой не активировал — нельзя. Хватило правого глаза, памяти и того, что Нацуми последние дни вбивала мне в голову почти матом.

Не давить потоком.

Не рвать ткань.

Не вытаскивать осколок сразу.

Стабилизировать сосуд.

Снизить кровопотерю.

Удержать.

Зелёная чакра дрогнула вокруг пальцев.

Мальчишка захрипел.

— Тише, — сказал я. — Дыши. Не дёргайся.

— Я… я ногу не чувствую…

— Почувствуешь, если не будешь мешать.

Отличное утешение, Какаши. Просто мастер психологической поддержки. Где-то в будущем Наруто наверняка аплодирует, желательно чем-нибудь тяжёлым.

Нацуми появилась рядом через минуту.

Или через вечность.

— Состояние?

— Осколок задел артерию. Кровопотеря сильная. Поток удерживаю, но извлекать сам не рискнул.

Она быстро оценила рану.

— И правильно не рискнул.

Это было почти похвалой.

Почти.

Потом она взяла работу на себя, а я остался подпитывать технику, удерживая сосуды от окончательного разрыва. Через десять минут мальчишка уже лежал под печатью стабилизации, живой, хоть и совершенно серый лицом.

Нацуми вытерла руки и посмотрела на меня.

— Неплохо.

Я моргнул.

— Простите?

— Не заставляй меня повторять, Хатаке. У меня репутация.

— Принято.

Она хмыкнула.

— Но если загордишься, я найду тебе пациента с геморроем и заставлю лечить его под присмотром всего отделения.

— Мотивация понята.

Впервые за несколько дней она почти улыбнулась.

Почти.

К вечеру я вышел из госпитальной палатки и сел на ящик у входа.

Лагерь жил своей жизнью. Где-то точили оружие. Где-то спорили связисты. Где-то ругался снабженец, обнаруживший, что ящик с бинтами снова ушёл медикам без подписи. Над лесом висел тяжёлый запах дождя, дыма и мокрой земли.

Я снял перчатки.

Руки дрожали.

Совсем немного.

Не от страха.

От усталости, перенапряжения и слишком долгой тонкой работы чакрой.

Левый глаз пульсировал под повязкой, напоминая, что чужие подарки не бывают бесплатными.

Я смотрел на свои пальцы и думал о странной иронии.

Вчера эти руки убивали джонинов Ивы.

Сегодня они удерживали артерию пятнадцатилетнего чунина.

И то, и другое было работой шиноби.

Просто одна работа оставляла после себя трупы.

А другая — шанс, что кто-то ещё успеет вернуться домой.

Война закончилась не залпом фанфар и не красивой речью очередного даймё.

Она просто выдохлась.

Страны достаточно умылись кровью, чтобы даже самые упрямые старики в советах наконец вспомнили: мёртвые шиноби не удерживают границы, не платят налоги и не рожают новых солдат. После очередной серии переговоров, угроз, взаимных обвинений и торга за каждый клочок земли стороны сели подписывать мир.

Мир.

Звучало почти неприлично.

Особенно когда вокруг лагеря всё ещё пахло кровью, лекарствами, мокрой землёй и дымом от погребальных костров.

Гарнизоны начали расформировывать.

Не полностью, конечно.

Дураков среди командования не было: Камень мог подписать мир одной рукой и минировать дороги другой, Песок привычно улыбался так, будто уже подсчитывал, на ком выгоднее заработать в следующем конфликте, а Туман вообще был Туманом — там, кажется, даже прогноз погоды мог оказаться засадой.

Но основные силы отходили к деревням.

Шиноби собирали палатки, запечатывали снаряжение, пересчитывали трофеи, сдавали рапорты и делали вид, что умеют возвращаться к нормальной жизни. У кого-то это получалось. У кого-то — нет. У некоторых нормальная жизнь закончилась ещё до войны, просто они не сразу это заметили.

Я за последние недели успел ещё трижды столкнуться с ниндзя Камня.

Первый раз — обычная разведгруппа, слишком наглая для людей, которые вроде бы уже собирались домой. Мы обошлись без потерь, если не считать двух сломанных рёбер у одного чунина и моей уверенности в том, что люди после объявления мира становятся разумнее.

Второй раз — диверсанты. Те пытались взорвать склад снабжения уже после приказа о прекращении активных боевых действий. Когда их поймали, старший отряда с таким искренним возмущением заявил, что «приказ просто не дошёл», что даже Джирайя оценил артистизм и велел передать пленного разведке: пусть там наслаждаются театром.

Третий раз был хуже.

Мы прикрывали отход группы снабжения и раненых. Маршрут считался относительно безопасным, что на языке фронта означало: «если вас тут убьют, командование будет неприятно удивлено».

Удивить командование решили сразу двадцать джонинов Камня.

Не простые чунины, не случайные недобитки, а полноценная команда прорыва. Быстрые, злые, собранные из тех людей, которых обычно берегут для того, чтобы одним ударом проломить линию обороны. В их числе было слишком много джонинов, слишком много взрыв-печатей и слишком мало желания признавать, что война уже закончилась.

Нас было меньше.

Значительно меньше.

И самое неприятное — за нашими спинами были раненые.

Отступать быстро мы не могли.

Прорываться — тоже.

Оставить обоз — значит подписать смертный приговор тем, кто уже один раз выжил там, где должен был умереть.

Командир отряда успел сказать только:

— Хатаке, задержи их.

Очень хороший приказ.

Краткий.

Понятный.

Абсолютно самоубийственный.

— На сколько?

Он посмотрел на меня так, будто ответ ему самому не нравился.

— Сколько сможешь.

Я кивнул.

В тот момент внутри не было ни героизма, ни красивой решимости, ни желания эффектно погибнуть под дождём, как герой дешёвого романа. Была только холодная, почти скучная оценка расстояния, состава врага, собственной чакры и вероятности того, что обычными методами я их не удержу.

Чидори — слишком точечно.

Катон — задержит, но не остановит.

Клоны — выиграют минуты, если повезёт.

Гендзюцу — против такого количества и при поддержке сенсоров долго не сработает.

Оставалось то, что я старательно не трогал с самого пробуждения Мангекё.

Сусаноо.

Тень этой техники давно сидела где-то на краю восприятия. Не как готовое дзюцу с понятными печатями, а как форма, которую нужно было вспомнить. Или разрешить ей проявиться. Сложно объяснить. Это было не похоже на обычное ниндзюцу. Скорее на то, как если бы собственная духовная энергия получила кости, мышцы и намерение.

Я поднял повязку.

Мир стал красным, слишком чётким и слишком медленным.

— Ну давай, — тихо сказал я. — Покажи, на что ты способен.

Враги уже шли волной через лес.

Первый залп взрыв-печатей снёс деревья впереди, превращая пространство в щепу, огонь и каменную крошку. Я шагнул навстречу и позволил Мангекё провернуться.

Боль ударила сразу.

Не в глаз.

Глубже.

Будто кто-то вцепился пальцами в позвоночник и потянул наружу саму душу.

Вокруг меня вспыхнула холодная чакра.

Сначала — рёбра.

Полупрозрачные, огромные, багрово-синие, они сомкнулись вокруг тела, принимая на себя первый удар. Взрывы ударили по ним, заставив конструкцию дрогнуть, но не пробили. Потом появились руки — костяные, длинные, с пальцами, которые вонзились в землю и вырвали из неё целый пласт камня, как щит.

Ниндзя Камня на мгновение замерли.

Всего на мгновение.

Но этого хватило, чтобы я понял: они не знают, что видят.

Хорошо.

Пусть не знают.

Я не стал строить полное Сусаноо.

Даже не пытался.

Мне не нужен был гигант до небес, сияющий как приглашение для всех сенсоров континента. Мне хватило рёбер, двух рук и грубой, чудовищной силы, которой можно было ломать построение.

Первый джонин Ивы попытался обойти меня сверху.

Сусаноо поймало его в воздухе.

Не сжало до каши — на это ушло бы слишком много времени.

Просто ударило о землю с такой силой, что под ногами треснул камень.

А потом ещё раз.

Второй удар пришёлся по группе чунинов с взрывными зарядами. Я видел их траектории, видел, куда они хотят бросить печати, видел, как один из них уже прикидывает угол, чтобы обойти защиту и ударить по обозу.

Костяная ладонь прошла по лесу, как молот.

Деревья, камни, люди — всё смешалось в один хрустящий вал.

Меня замутило.

Не от крови.

От ощущения силы.

Это было слишком легко.

Слишком неправильно.

Обычный бой — это шаг, удар, риск, дистанция, дыхание, боль в мышцах, мокрая рукоять танто в ладони. Сусаноо превращало бой в геометрию разрушения. Там враг. Там препятствие. Там линия атаки. Снести.

Вот почему Учиха сходят с ума, мелькнула неприятная мысль.

Не только из-за проклятия ненависти, не только из-за глаз и потерь.

Просто в какой-то момент мир начинает казаться слишком хрупким.

Один из джонинов Камня, видимо, был достаточно опытным, чтобы не паниковать. Он сложил печати, и земля подо мной пошла вверх каменными шипами. Несколько пробили нижний слой чакры, один ударил в рёбра Сусаноо, заставив меня согнуться от откатившейся боли.

Понятно.

Защита не абсолютная.

Хорошо.

Абсолютная защита — это для идиотов, которые потом удивляются, когда их убивают.

Я резко расформировал нижнюю часть конструкции, позволяя чакре вернуться обратно в тело, и ушёл в шуншин. Каменные шипы пронзили пустое место. В следующую секунду рёбра Сусаноо снова вспыхнули вокруг меня уже в стороне, а костяная рука ударила сверху.

Джонин успел защититься стеной земли.

Не помогло.

Стену вдавило в него вместе с землёй.

Вот тогда я понял важную вещь.

Сусаноо действительно не было таким прожорливым, как казалось, если не держать его постоянно и не пытаться строить полноценную форму. При правильном расформировании значительная часть чакры возвращалась обратно в тело. Не вся, конечно. Часть сгорала на поддержание формы, часть уходила в нагрузку на глаз, часть просто терялась в ударе.

Но это была не бездонная яма.

Это был контур.

Создал.

Ударил.

Распустил.

Вернул.

Повторил.

Опасность была не только в расходе чакры.

Опасность была в боли, в нагрузке на глаз и в том, что каждая секунда использования Мангекё будто царапала что-то внутри черепа.

К пятой минуте боя я уже чувствовал кровь под глазом.

К седьмой — правый глаз начал видеть хуже от общего перенапряжения.

К десятой — от команды прорыва остались мёртвые, тяжелораненые и несколько беглецов, которых добили наши, когда поняли, что я всё ещё стою.

Стою — громко сказано.

Я опирался рукой о ствол дерева и пытался не рухнуть лицом вниз.

Левый глаз горел так, будто в глазницу налили расплавленного металла.

Маска под носом намокла от крови.

Кто-то из наших осторожно подошёл ближе.

— Хатаке?

Я медленно опустил повязку.

— Обоз?

— Ушёл. Раненые в безопасности.

— Потери?

Пауза.

Очень плохая пауза.

— Двое. Ещё трое ранены.

Я закрыл правый глаз.

Двое.

Значит, не идеально.

Живые редко работают идеально.

Фраза Джирайи всплыла в памяти неприятно точно.

Когда мы вернулись в лагерь, отчёт занял почти три часа. Не потому, что я много говорил. Наоборот, я говорил мало. Сухо. Осторожно. По возможности без деталей.

«Неизвестная защитная форма чакры, возникшая при критической нагрузке на глаз Обито».

Звучало как медицинская проблема, а не как легендарная техника клана Учиха.

Я очень старался, чтобы оно так и звучало.

Джирайя слушал молча.

Это было плохим знаком.

Когда я закончил, он сложил руки на груди и долго смотрел на меня.

— Ты понимаешь, что сейчас сделал?

— Прикрыл отступление.

— Не строй из себя дурака, Какаши. У тебя плохо получается.

Я промолчал.

— По лагерю уже пошли слухи, — продолжил Джирайя. — Один джонин уничтожил команду прорыва из двадцати джонинов Камня. Кто-то добавил, что ты был ростом с гору. Кто-то — что у тебя выросли крылья. Один особо творческий чунин клянётся, что видел у тебя три головы.

— Три головы полезны для обзора.

— Какаши.

— Молчу.

Джирайя потёр переносицу.

— Слухи — это плохо. Слухи о двенадцатилетнем джонине с глазом Учиха, который использует неизвестную гигантскую форму чакры, — это очень плохо.

— Я не мог иначе.

— Знаю.

Он сказал это без злости.

И от этого стало только хуже.

— Если бы ты не задержал их, обоз бы вырезали. Раненые погибли бы. Командование это понимает. Я это понимаю. Минато поймёт.

— А Учиха?

Джирайя усмехнулся.

Без веселья.

— Вот они тоже многое поймут. Вопрос только — что именно.

Прекрасно.

Я сел на край походной койки и прикрыл глаз ладонью.

Действительно, читерные глаза.

Жаль, что у каждого чита в этом мире была цена, написанная мелким шрифтом кровью владельца.

Глава 3

Зелёная тень пронеслась мимо.

Кулак, который должен был врезаться мне в скулу, вместо этого прилетел в камень позади. Камень не треснул. Он просто рассыпался.

Я шагнул в сторону, пропуская следующий удар, поднырнул под локоть и поймал запястье противника. Инерция у него была чудовищной, но именно этим я и воспользовался: чуть подсел, провернул корпус и перекинул его через плечо.

Нормальный человек после такого должен был впечататься в землю.

Майто Гай нормальным человеком не был.

Его ноги сомкнулись на моём туловище ещё в воздухе, как капкан. Он попытался скрутить меня в болевой, одновременно уводя мой центр тяжести и лишая возможности нормально сложить печати. Я успел только резко сбросить чакру в ступни и отпрыгнуть вместе с ним, ударив спиной о дерево.

Ствол жалобно хрустнул.

Я вывернулся, оставив вместо себя земляного клона, и отскочил на соседнюю ветку.

Клон продержался меньше секунды.

Гай разорвал его коленом, вылетел из облака пыли и приземлился напротив меня в своей отвратительно яркой зелёной экипировке, с горящими глазами, густыми бровями и причёской под горшок, которой, кажется, можно было резать морально неподготовленных врагов.

Он улыбался.

Разумеется, улыбался.

— Иного от своего соперника я и не ожидал! — торжественно заявил он, сжав кулаки. — Но сейчас ты почувствуешь мою юность! Третьи врата!

О нет.

Чакра в его теле рванула вверх.

Не красиво, не плавно, не как у обычных техник. Скорее так, будто кто-то выбил ногой дверь в плотине. Кожа покраснела, мышцы налились силой, в воздухе вокруг него пошла дрожь. Даже без Шарингана было понятно: сейчас передо мной стоит не просто талантливый тайдзюцу-шник.

Передо мной стояла зелёная катастрофа с бровями.

— Как же это напряжно, — пробормотал я. — И ведь сам же попросил поспаринговаться.

Гай сиял.

— Именно! Наши кулаки должны говорить честнее любых слов, Какаши!

— Мне всегда казалось, что слова безопаснее.

— Безопасность — враг юности!

— Это многое объясняет.

Я выдохнул и позволил чакре пройти по телу иначе.

Не через каналы для техники.

Вглубь.

К узлам, которые нормальные шиноби трогать не любят, потому что организм не зря держит на них замки.

— Вторые врата, — тихо произнёс я. — Откройтесь.

Тело отозвалось жаром.

Мир стал чуть ярче, мышцы — легче, дыхание — глубже. Усталость, накопленная после госпиталя, тренировок и слишком долгого знакомства с отчётами, словно отодвинули в сторону. Не убрали. Просто приказали подождать.

Хорошее ощущение.

Опасное.

Гай заметил и расплылся в улыбке ещё шире.

— Прекрасно! Значит, ты тоже идёшь путём пылающей юности!

— Я скорее пытаюсь не умереть от неё.

Он исчез.

Нет, серьёзно.

В один миг стоял передо мной, а в следующий воздух справа взорвался ударом.

Я успел поставить блок только потому, что Шаринган уже был открыт под хенге. Кулак Гая врезался в предплечье, и меня протащило по ветке назад так, что кора под ногами вспучилась длинными бороздами.

Больно.

Очень больно.

Я перехватил вторую руку, попытался уйти в бросок, но Гай провернулся в воздухе и ударил пяткой сверху. Пришлось отпускать и уходить вниз. Пятка прошла в сантиметре от плеча и разнесла ветку в щепу.

— Ты вообще понимаешь, что это спарринг?! — крикнул я, падая вниз.

— Конечно! — радостно ответил он, уже летя следом. — Поэтому я сдерживаюсь!

Вот теперь мне стало по-настоящему страшно.

Я приземлился на землю, сложил печати и поднял земляную стену.

Гай пробил её лбом.

Лбом.

Куски камня разлетелись во все стороны. Из пыли вылетел зелёный силуэт, и мне пришлось уйти в шуншин, оставив послеобраз на месте. Его кулак прошёл сквозь пустоту, а я появился у него за спиной и ударил ребром ладони по шее.

Попал.

Гай только дёрнулся.

— Отличный удар! — восхитился он.

— Почему ты ещё стоишь?

— Потому что моя юность крепка!

Я ударил коленом, затем локтем, затем попытался подсечь. Гай принял первые два удара на блок, подсечку перепрыгнул и в воздухе попытался впечатать меня в землю пяткой. Я ушёл под него, поймал лодыжку и пустил по руке короткий импульс райтона.

Не смертельный.

Даже не боевой.

Просто чтобы мышцы свело.

Гай рухнул на одно колено. Я уже занёс танто, остановив лезвие у его горла.

— Моя победа.

Гай поднял на меня глаза.

В них горел такой восторг, будто я не приставил к нему оружие, а подарил ему пирог.

— Невероятно, Какаши! Ты использовал ниндзюцу, тайдзюцу, контроль чакры и тактическое мышление в одном потоке! Именно поэтому ты мой вечный соперник!

— Я не соглашался на «вечного».

— Это решает судьба!

— Судьба пусть сначала заполнит форму согласия.

Гай вдруг ухмыльнулся.

Плохой знак.

Очень плохой.

Его рука дёрнулась быстрее, чем должна была. Он не ударил по танто. Он ударил по земле.

Пыль, листья и мелкие камни взметнулись мне в лицо. На долю секунды обзор пропал. Я отступил, но Гай уже был рядом. Удар в корпус выбил воздух из лёгких, второй прошёл по бедру, третий я едва заблокировал предплечьем.

Кость не сломалась.

Спасибо, усиление чакрой.

Но ощущения были такие, будто по руке прошёлся небольшой поезд с личными претензиями.

— У тебя же был клинок у горла!

— В настоящем бою враг тоже не обязан признавать поражение, если клинок его ещё не коснулся! — бодро заявил Гай.

Я замер.

И, как бы неприятно это ни было признавать, он был прав.

— Ладно, — сказал я тихо. — Запомню.

Гай снова пошёл вперёд.

На этот раз я не стал принимать его темп. Бессмысленно. В открытом обмене ударами он был сильнее, быстрее и физически крепче. Вторые врата помогали мне держаться, но против третьих это было как пытаться остановить каток хорошо воспитанным зонтиком.

Значит, нужно было не спорить с его силой.

Нужно было направить её.

Я начал отступать.

Не убегать — вести.

Шаг назад, уклонение, короткий удар в плечо, уход в сторону. Гай давил, как лавина. Каждая его атака могла закончить спарринг, если бы попала чисто. Но чем сильнее он разгонялся, тем предсказуемее становились линии движения.

Шаринган считывал ритм.

Правая нога — рывок.

Плечо вниз — удар снизу.

Левый кулак чуть отведён — серия из трёх.

Я видел.

Тело успевало не всегда.

И вот это раздражало сильнее всего.

В какой-то момент его кулак всё-таки зацепил меня по скуле. Маска смягчила удар примерно никак. Мир дёрнулся, зубы клацнули, а я, кажется, на секунду увидел не только звёзды, но и пару административных печатей Хокаге.

Я отлетел, перевернулся в воздухе и встал на ноги.

Кровь потекла из носа под маской.

Гай замер.

— Какаши! Ты в порядке?

— Нет, — честно ответил я. — Но это не повод останавливаться.

— Вот он! Дух соперничества!

— Не радуйся, я просто злой.

Я сложил печати.

— Дотон: Дорюхэки.

Земляная стена поднялась не перед ним.

Сзади.

Гай на мгновение моргнул, не поняв, зачем я закрыл ему отход.

Потом я бросил дымовые шашки под ноги и ушёл влево. Он рванул на звук, как и ожидалось. Пробил дым, пробил моего земляного клона, получил вспышку райтона в глаза и инстинктивно отступил.

Прямо в стену.

На долю секунды его движение сбилось.

Этого хватило.

Я оказался рядом, ударил в солнечное сплетение открытой ладонью, не пробивая, а сбивая дыхание. Второй удар пришёлся по бедру, в точку, где мышцы уже были перегружены открытыми вратами. Третий — по запястью.

Гай рухнул на колено.

Я приставил танто к его горлу второй раз.

На этот раз лезвие коснулось кожи.

— Теперь моя победа.

Гай тяжело дышал.

Потом улыбнулся.

— Великолепно, Какаши. Ты победил мою юность стратегией.

— Твоя юность чуть не сломала мне челюсть.

— Значит, она была достаточно яркой!

— Гай.

— Да?

— Закрой врата.

Он моргнул, будто только сейчас вспомнил, что это вообще надо сделать.

— О!

Чакра в его теле резко просела. Лицо побледнело, колени дрогнули, и я успел подхватить его за плечо, прежде чем этот зелёный маньяк рухнул бы лицом в землю.

Через секунду закрыл и свои.

Вот тогда откат догнал меня.

Мышцы налились свинцом. В висках застучало. Левый глаз неприятно потянул чакру, словно обижаясь, что его не пригласили на праздник самоуничтожения.

Я сел прямо на землю.

Гай рухнул рядом, но даже лёжа умудрялся выглядеть довольным.

— Это был прекрасный поединок.

— Это была попытка убийства под видом физкультуры.

— Через неделю повторим?

— Через месяц.

— Через три дня!

— Через две недели.

— Через пять дней!

— Гай, я медик. Я знаю, куда нажать, чтобы ты не встал.

Он задумался.

— Через неделю?

Я посмотрел на него.

Он сиял.

Абсолютно искренне. Без зависти, без скрытого расчёта, без страха перед Шаринганом, слухами или тем, что половина деревни теперь смотрела на меня как на малолетний стратегический ресурс.

Для него я был не оружием.

Не трагедией.

Не учеником Минато.

Не мальчиком с глазом мёртвого Учиха.

Я был соперником.

И, как ни странно, это было почти приятно.

— Ладно, — выдохнул я. — Через неделю.

Гай резко поднял кулак к небу.

— Я буду ждать этого дня с пылающим сердцем!

— Только без третьих врат с первой минуты.

— Тогда ты тоже без Шарингана!

— Я и так его почти не использовал.

— Какаши, твой глаз слишком честен, чтобы лгать моей юности!

Я помолчал.

— Иногда мне кажется, что ты опаснее Джирайи.

Гай гордо улыбнулся.

— Спасибо!

Это не был комплимент.

Но объяснять я не стал.

После того инцидента с прорывом мой мир начал напоминать натянутую тетиву.

Не в том красивом смысле, когда герой стоит на вершине скалы, волосы развеваются, музыка играет, а где-то за кадром судьба готовит ему великий путь. Нет. Скорее в том смысле, когда ты слышишь тихий скрип волокон и понимаешь: рано или поздно что-то сорвётся.

И, скорее всего, прилетит тебе в лицо.

Слухи о Сусаноо разошлись быстрее, чем хотелось бы. В официальных донесениях всё было сухо, осторожно и почти скучно: «неизвестная защитная форма чакры», «реакция трансплантированного додзюцу на критическую нагрузку», «временное проявление нестабильного энергетического каркаса». Если прочитать без знания контекста, можно было подумать, что у меня случилась неприятная аллергия на войну.

Но шиноби — народ не настолько тупой, как иногда хочется верить.

Особенно шиноби Конохи.

Особенно Учиха.

Особенно Данзо.

После возвращения в деревню я буквально кожей чувствовал чужие взгляды. Не постоянные, нет. Никто не стоял под окнами с плакатом «Отдай глаз, мелкий». Всё было тоньше. Ненавязчивее. Один человек слишком долго задержался у лавки, пока я покупал рис. Второй резко отвернулся, когда я поднял голову. Третий на тренировочной площадке смотрел не на меня, а на повязку.

Шаринган Обито и до этого был проблемой.

Теперь он стал проблемой с легендой.

С Минато-сенсеем мы тоже виделись, но реже, чем хотелось бы. Или чаще, чем было безопасно для моих нервов. Он был занят послевоенными отчётами, распределением людей, переговорами, проверками, будущим статусом деревни и ещё десятком вещей, которые постепенно подтягивали его к креслу Хокаге, даже если сам он пока делал вид, что это просто служебная нагрузка.

Но он всё равно находил время.

Иногда заходил вечером.

Иногда оставлял записки.

Иногда его клон внезапно появлялся на соседней крыше во время моей тренировки, махал рукой и исчезал, когда убеждался, что я не пытаюсь убить себя под видом разминки.

Однажды я не выдержал и спросил:

— Сенсей, вы правда считаете, что я не замечаю ваших клонов?

Минато улыбнулся.

— Наоборот. Я считаю, что ты замечаешь. Это тоже тренировка.

— Слежка как педагогический метод?

— Забота как маскировка под слежку.

— Звучит сомнительно.

— Работает же.

Он сказал это легко, но взгляд у него был внимательный.

Слишком внимательный.

Минато видел больше, чем говорил. Это было одновременно утешением и проблемой.

Пока он не задавал прямых вопросов про Сусаноо.

Я не знал, почему.

Возможно, ждал подходящего момента. Возможно, уже получил доклад от Джирайи и решил не давить. Возможно, понимал, что если слишком резко потянуть за эту нить, я просто замкнусь.

К счастью, в родных стенах тело успокаивалось. Дом Хатаке был пустым, немного холодным и слишком тихим, но именно это почему-то помогало. На фронте даже во сне мышцы оставались напряжены, слух вылавливал каждый шорох, рука тянулась к танто раньше, чем сознание понимало, что происходит.

Здесь было иначе.

Здесь половицы скрипели знакомо. Ветер в саду шуршал так, как помнила память Какаши. Запах дерева, пыли, старых свитков и оружейного масла не вызывал желания вскочить и занять оборону.

Тело знало: это дом.

Разум ехидно добавлял: дом человека, которого уже пытались сломать, а теперь ещё и могут разобрать на запчасти ради глаза.

Очень успокаивает, спасибо.

Кошмары, правда, всё равно пришли.

Иногда мне снилась Рин. Не вся сцена, нет. Только отдельные куски: дождь, кровь на ладони, широко раскрытые глаза и невозможное ощущение, что техника уже ударила, но время почему-то растянулось, давая мне лишнюю секунду понять, что я не успею остановиться.

Иногда снился Обито.

Он стоял спиной ко мне, половина тела в тени, а второй глаз — мой левый глаз — смотрел на меня из темноты.

— Как тебе мой подарок, Какаши? — спрашивал он.

И каждый раз я не знал, что ответить.

А однажды мне приснилось Сусаноо.

Не огромное, не боевое, не с той холодной мощью, что ломала джонинов Камня в лесу. Оно стояло в моём саду, сложенное из рёбер, костей и чужой ярости, и смотрело на дом Хатаке пустыми глазницами.

Словно спрашивало, кого мы будем защищать дальше.

Или кого убивать.

Просыпался я обычно до рассвета.

Пару минут просто лежал, смотрел в потолок и слушал, как левый глаз под повязкой тянет чакру. Ровно. Привычно. Почти ласково, если сравнивать с Мангекё.

Почти.

С Нацуми-сенсей я продолжал общаться.

После фронта она вернулась в клановый квартал Учиха и, судя по первому же письму, очень быстро пожалела, что фронтовой госпиталь нельзя было забрать с собой.

«Хатаке, если ты думаешь, что раненые шиноби раздражают, попробуй провести три часа среди старших родственников, которые обсуждают, чей троюродный племянник неправильно посмотрел на чей-то забор. Иногда я скучаю по идиотам, не знающим слово „реабилитация“. Они честнее».

Письма она писала редко, зато ёмко. В основном это были задания.

Список книг.

Схемы чакроканалов.

Описание ошибок.

Рекомендации по тренировкам.

Иногда — отдельные листы с такими комментариями, что, если бы их увидел Минато, он бы наверняка мягко улыбнулся и попросил Нацуми-сенсей «чуть аккуратнее с формулировками». А Джирайя, подозреваю, попросил бы автограф.

Раз в несколько дней мы встречались на нейтральной тренировочной площадке или в одной из малых аудиторий при госпитале. Формально — консультации по ирьёдзюцу для джонина, который проявил способности на фронте. Неформально — продолжение пыток под видом образования.

— Хатаке, — сказала она однажды, наблюдая, как я пытаюсь восстановить повреждённую ткань на учебном образце. — Ты снова лечишь так, будто пациент тебе должен денег.

— Поток стабильный.

— Поток стабильный, а ткань в ужасе.

— У ткани нет эмоций.

— У этой скоро появятся. В виде некроза.

Я медленно убрал руки.

— Покажете?

— А то зачем я здесь? Любоваться твоей криворукостью я могу и издалека, слухов хватает.

Она подошла ближе, активировала Шаринган, и мир дрогнул.

Гендзюцу легло мягко, почти привычно.

Учебная иллюзия снова растянула время. Передо мной возникла увеличенная картина раны: сосуды, мышечные волокна, нервные окончания, тонкие нити чакры. Нацуми показывала не просто куда направлять энергию, а как не мешать телу делать свою работу.

— Смотри, — сказала она. — Ты всё ещё пытаешься заставить. Медицинская чакра не дубина.

— Фронтовой госпиталь говорил обратное.

— Фронтовой госпиталь говорил: «Стабилизируй сейчас, красиво будет как-нибудь потом». А сейчас у тебя есть время делать нормально.

Она коснулась иллюзорного участка ткани, и чакра пошла иначе. Тоньше. Мягче. Не давила, а как будто подталкивала.

— Лечение — это не приказ. Это договор.

Я хмыкнул.

— Странно слышать это от Учиха.

Нацуми посмотрела на меня.

— Ещё одна шутка про клан, и я заставлю тебя лечить геморройный узел в иллюзии с десятикратным растяжением времени.

— Молчу.

— Умный мальчик.

Когда гендзюцу рассыпалось, я обнаружил, что сижу на полу, а на лбу выступил пот.

Левый глаз неприятно ныл.

Нацуми заметила.

Конечно, заметила.

— Снова болит?

— Нормально.

— Я не спрашивала, насколько героически ты собираешься врать. Я спросила, болит?

Я помолчал.

— Да.

Она села напротив, уже без привычной ехидной улыбки.

— После Сусаноо?

Я не ответил сразу.

Слухи слухами, но одно дело — подозревать, другое — сказать вслух.

— Я не называл это так в рапорте.

— А я не Хокаге и не совет клана. Не делай из меня дурочку, Хатаке. Старшие могут спорить, притворяться, цепляться к формулировкам и делать вид, что не понимают очевидного. Я видела достаточно глаз Учиха, чтобы узнать след.

Воздух между нами стал тяжелее.

— Кто ещё знает? — спросил я.

— Точно? Не знаю. Подозревают многие.

— Клан?

Она криво усмехнулась.

— Клан всегда подозревает. Это у нас вместо утренней зарядки.

— И что они будут делать?

— Старшие? Для начала говорить. Долго, пафосно, с видом людей, которым лично Небеса задолжали объяснительную. Потом кто-то предложит потребовать глаз обратно. Кто-то вспомнит, что Обито сам передал его тебе. Кто-то начнёт орать про честь клана. Кто-то — про безопасность деревни. Кто-то обязательно попытается использовать ситуацию, чтобы надавить на Хокаге.

— Прекрасно.

— Не очень.

Нацуми опустила голос.

— Но ты должен понимать главное: пока жив Минато, пока Хокаге тебя прикрывает, а война только закончилась, никто не станет действовать грубо. Слишком много глаз. Слишком много политики. Слишком много риска.

— Данзо?

Она поморщилась.

— Вот с ним всё хуже. Этот не станет орать на собрании. Он просто однажды решит, что деревне полезнее, если глаз будет храниться в более контролируемой глазнице.

— Например, в его?

— Я бы не удивилась.

Мы помолчали.

Где-то за стеной госпиталя прошли двое медиков, обсуждая нехватку чистых бинтов. Обычный, почти мирный разговор. И от этого всё происходящее казалось ещё более мерзким.

— Что посоветуете? — спросил я.

Нацуми посмотрела на меня внимательно.

— Первое: не показывай Мангекё. Никому. Даже если тебя будут провоцировать.

— Уже стараюсь.

— Второе: не оставайся один в местах, где тебя можно тихо вырубить и унести.

— Оптимистично.

— Реалистично. Третье: держись ближе к Минато. Не как испуганный ребёнок, а как ученик. Это естественно и политически правильно.

— Четвёртое?

Она чуть прищурилась.

— Продолжай учиться лечить. Чем полезнее ты как живой джонин, тем сложнее будет кому-то объяснить, почему тебя нужно разобрать на органы.

Я усмехнулся.

— Ваша педагогика вдохновляет.

— Я старалась.

Потом она протянула мне тонкий свиток.

— Здесь упражнения для снятия перегруза с глазного нерва и стабилизации чакропотока вокруг трансплантированного додзюцу. Полностью проблему не решит, но головные боли уменьшит.

Я взял свиток.

— Спасибо.

— Не благодари. Если ты ослепнешь от тупости, мне будет обидно за потраченное время.

— Тоже забота, просто в вашем стиле.

— Привыкай.

Я спрятал свиток во внутренний карман.

Снаружи Коноха казалась мирной.

Дети снова бегали по улицам. Торговцы громче зазывали покупателей. В Академии проводили занятия так, будто совсем недавно эти же дети не считались будущим пополнением фронта. У мемориального камня стало больше свежих имён, но люди уже начинали проходить мимо быстрее.

Коноха возвращалась к мирной жизни.

Шиноби приходили с фронта, сдавали снаряжение, получали новые назначения, уходили в госпиталь, на реабилитацию или сразу на миссии, потому что война закончилась, а работа — нет. На улицах снова стало больше гражданских, торговцы открывали лавки без привычки каждые пять минут смотреть в небо, дети бегали по улицам, а старики возле чайных обсуждали мирный договор так, будто лично сидели за столом переговоров и чуть ли не правили запятые в тексте.

Вот уже прошёл месяц с окончания войны.

Месяц.

Смешное слово.

Вроде бы достаточно времени, чтобы улицы Конохи снова начали выглядеть живыми, торговцы перестали говорить шёпотом, а дети Академии опять начали носиться по крышам так, будто их не готовили однажды умирать за деревню. Но слишком мало, чтобы свежие имена на мемориальном камне перестали бросаться в глаза.

Слишком мало, чтобы шиноби перестали просыпаться от каждого резкого звука.

И совсем недостаточно, чтобы я привык к мысли, что Намикадзе Минато теперь не просто мой сенсей.

Теперь он был Четвёртым Хокаге.

В данный момент я находился у него дома. В тёплом, почти уютном помещении, где пахло едой, свежим чаем, чернилами от свитков и чем-то острым, что почти наверняка готовила Кушина-сан.

За столом собралась довольно странная компания.

Сам новоиспечённый Хокаге — всё ещё слишком молодой для этой должности, слишком светлый для мира, который он собирался чинить, и слишком опасный, чтобы забывать: этот человек во время войны получил прозвище Желтая Молния не за красивые волосы.

Рядом с ним сидела Кушина-сан.

Беременной она пока не была — по крайней мере, если канон ещё не успел сделать кульбит через голову, — но уже выглядела так, будто при необходимости могла одной рукой удержать биджу, второй ударить советника по голове, а третьей, если бы она у неё была, накормить всех присутствующих до состояния боевой неподвижности.

Дальше — нынешний состав Ино-Шика-Чо.

Нара Шикаку выглядел так, будто его насильно вытащили из места, где можно было лежать, смотреть в потолок и делать вид, что мир сам себя как-нибудь организует. Впрочем, глаза у него были совсем не ленивые. Эти глаза считали людей, связи, риски, последствия и, подозреваю, уже три варианта развития событий на случай, если Фугаку Учиха вдруг решит неудачно поставить чашку.

Яманака Иноичи улыбался мягко, но его мягкость была обманчива. С такими людьми обычно опаснее всего: вроде говорит спокойно, вроде шутит, а потом ты внезапно понимаешь, что за время беседы он уже составил психологический портрет, нашёл две слабости и подобрал правильное слово, чтобы заставить тебя сказать лишнее.

Акимичи Чоуза ел.

На первый взгляд — просто ел.

На второй — внимательно слушал, кто, что и как говорит. И иногда вставлял короткие фразы, после которых разговор почему-то возвращался в нормальное русло. Вот уж точно: если Нара был мозгами, Яманака — нервной системой, то Акимичи был сердцем этой тройки. Большим, спокойным и способным при необходимости превратить тебя в лепёшку размером с тренировочную площадку.

С ними были жёны.

И это, как ни странно, делало собрание ещё опаснее.

Потому что мужчины обсуждали политику, войну и будущее деревни, а женщины внимательно смотрели на то, как именно они это обсуждают. Особенно Нара Йошино, от взгляда которой даже Шикаку иногда становился чуть бодрее. Не от страха, конечно. От мудрого семейного уважения к инстинкту самосохранения.

Также присутствовал Фугаку Учиха с женой.

Сидел он ровно, говорил мало, смотрел внимательно. Настолько внимательно, что мой левый глаз под повязкой начинал ныть просто из принципа. В его лице не было открытой враждебности, но и теплоты там тоже не наблюдалось. Скорее — аккуратный расчёт главы клана, который пришёл не только поздравлять нового Хокаге, но и понять, насколько этот новый Хокаге готов учитывать интересы Учиха.

И насколько опасен мальчишка Хатаке с глазом их погибшего соклановца.

Микото сидела рядом с мужем и выглядела куда мягче. Но мягкость не означала слепоту. Её взгляд был спокойным, внимательным и неприятно точным — таким, каким смотрят люди, привыкшие замечать трещины до того, как дом начинает падать.

Джирайя развалился у стены с чашкой саке и видом человека, который очень старался казаться беззаботным. Получалось плохо. После фронта я уже знал, как он выглядит, когда на самом деле включён в происходящее. Сейчас он именно таким и был: шутки шутками, но взгляд то и дело скользил по присутствующим, отмечая реакции.

Цунаде сидела рядом, скрестив руки на груди.

Вот уж кого я не ожидал увидеть в Конохе так скоро.

Но Минато, видимо, смог невозможное: вытащил её на собственное назначение. Или Джирайя вытащил. Или Кушина пригрозила притащить лично. Судя по раздражённому взгляду Цунаде, последняя версия была самой реалистичной.

И, собственно, я.

Двенадцатилетний джонин.

Ученик Хокаге.

Носитель чужого Шарингана, слухов о Сусаноо и такого количества политических проблем, что меня можно было ставить в угол вместо стратегической карты.

Я сидел чуть в стороне и пил чай.

Очень старательно пил чай.

Потому что если молчать без чашки, это выглядит подозрительно. А если молчать с чашкой — ты просто воспитанный травмированный подросток, которому взрослые временно разрешили не участвовать в политике.

К сожалению, взрослые явно собирались испортить мне вечер.

— И всё же, Минато, — произнёс Шикаку, лениво покрутив чашку в пальцах, — должность ты получил в крайне неприятное время.

— Хокаге редко выбирают в приятное, — мягко ответил Минато.

— Верно, — кивнул Иноичи. — Война закончилась, но последствия только начинаются. Потери, выплаты семьям, восстановление пограничных гарнизонов, реорганизация снабжения, возвращение ветеранов…

— И дети, которые слишком рано стали взрослыми, — добавила одна из женщин тихо, но так, что услышали все.

За столом на секунду стало тише.

Я сделал вид, что чай внезапно стал очень интересным.

Кушина посмотрела в мою сторону.

Не с жалостью.

Хуже.

С пониманием.

— Именно поэтому нам нужно менять подход, даттебане, — сказала она, уперев ладонь в стол. — Мы не можем просто вернуть всех с фронта, раздать новые миссии и делать вид, что ничего не случилось.

Цунаде хмыкнула.

— Звучит красиво. А теперь вопрос: где ты возьмёшь медиков, психологов и людей, способных признать, что шиноби тоже иногда ломаются? В Конохе до сих пор половина командования считает, что если у бойца есть пульс, две руки и он не орёт каждую ночь, значит, он годен.

— Иногда годен и без двух рук, — сухо сказал Джирайя.

Цунаде бросила на него тяжёлый взгляд.

— Я не шучу.

— Я тоже.

Минато не улыбался.

— Именно поэтому я хочу начать с госпиталя. Расширить медицинское обучение для полевых групп. Не превращать каждого джонина в полноценного ирьёнина, это невозможно. Но базовая стабилизация ранений, работа с кровопотерей, чакровым истощением, отравлениями и травмами от взрыв-печатей должна быть не редкостью, а стандартом.

Я почувствовал, как несколько взглядов переместились на меня.

Прекрасно.

Вот просто чудесно.

Цунаде тоже посмотрела.

— Это идея мальчишки?

— Частично, — честно ответил Минато.

Спасибо, сенсей.

Очень помогли.

Цунаде прищурилась.

А я всего лишь подкинул идею об обязательных навыках для каждого джонина. Такая маленькая, скромная мысль: может, профессиональные убийцы хотя бы научатся не истекать кровью до приезда медика.

Пустяки.

— Хатаке.

Я поднял взгляд.

— Цунаде-сама.

— Говорят, ты после недели обучения смог стабилизировать джонина с тяжёлым ранением и потом продолжил тренироваться на фронте.

— Под присмотром.

— Не скромничай. Это раздражает почти так же, как хвастовство.

— Тогда да. Смог.

Она коротко фыркнула.

— И как тебе ирьёдзюцу?

Я задумался.

Сказать «интересно» было бы слишком мало.

Сказать «полезно» — слишком сухо.

Сказать «после убийства Рин мне нужно было научиться делать руками что-то кроме дыр в людях» — слишком странно для застолья.

— Сложнее, чем убивать, — ответил я наконец.

В комнате снова стало тихо.

Цунаде смотрела на меня несколько секунд, потом медленно кивнула.

— Хороший ответ.

Джирайя тихо пробормотал:

— Пугающе хороший для двенадцати лет.

— Мир постарался, — брякнул я, не подумав.

Минато нахмурился.

Кушина сжала губы.

Иноичи вздохнул так, будто мысленно сделал пометку: «Сарказм как защитный механизм, случай запущенный».

Фугаку, до этого молчавший, наконец заговорил:

— Медицинская подготовка шиноби — достойная инициатива. Но сейчас деревне нужно решить не только вопрос восстановления. После войны баланс сил изменился. Многие кланы понесли потери. Некоторые — серьёзные.

Он говорил спокойно.

Настолько спокойно, что за каждым словом чувствовалась сталь.

Минато повернулся к нему.

— Вы говорите об Учиха?

— В том числе. Клановая полиция понесла потери на фронте и внутри деревни. Многие считают, что после окончания войны её полномочия должны быть пересмотрены.

Шикаку прикрыл глаза.

— Многие — это кто?

— Советники, — ответил Фугаку.

Одно слово.

Но настроение в комнате изменилось.

Советники.

Хирузен формально ушёл с поста, но старые связи, старые страхи и старые методы никуда не исчезли. Кохару, Хомура, Данзо — все они были частью деревни слишком долго, чтобы просто раствориться после смены Хокаге.

Минато поставил чашку на стол.

— Полномочия полиции будут пересмотрены.

Взгляд Фугаку стал холоднее.

— В сторону ограничения?

— В сторону интеграции.

Это заставило даже Джирайю чуть приподнять брови.

Минато продолжил:

— Полиция не должна быть изолированной структурой, на которую остальные смотрят как на отдельную деревню внутри деревни. Я хочу создать смешанные патрульные группы для отдельных районов: Учиха, гражданские сотрудники, представители других кланов, при необходимости АНБУ-наблюдатели. Не для контроля над Учиха. Для того, чтобы снять напряжение и дать людям привыкнуть работать вместе.

Фугаку молчал.

И молчание было нехорошим.

— То есть вы хотите размыть влияние клана в полиции, — сказал он наконец.

— Нет, — ответил Минато. — Я хочу, чтобы полиция перестала быть клеткой, в которую клан заперли под видом почётной обязанности.

Воздух будто стал плотнее.

Вот теперь Фугаку смотрел на него по-настоящему внимательно.

Кушина чуть подалась вперёд. Не вмешивалась, но было видно: если разговор свернёт не туда, она готова свернуть туда кого-нибудь лично.

Шикаку открыл один глаз.

Иноичи перестал улыбаться.

Чоуза отложил еду.

А я внезапно понял, что присутствую не на домашнем празднике.

Я присутствую при попытке обезвредить будущую гражданскую катастрофу ещё до того, как она стала неизбежной.

Фугаку медленно произнёс:

— Смелая формулировка, Хокаге-сама.

— Честная, — ответил Минато.

— Честность не всегда удобна.

— Именно поэтому её редко используют в политике.

На секунду мне показалось, что Фугаку улыбнётся.

Он не улыбнулся.

Но напряжение чуть изменилось.

— Клан Учиха не примет шагов, которые будут выглядеть как лишение полномочий, — сказал он.

— Тогда мы сделаем так, чтобы это выглядело и было расширением влияния, — лениво вставил Шикаку.

Все повернулись к нему.

Нара почесал затылок.

— Что? Это очевидно. Если Учиха получат возможность официально участвовать не только в полицейской работе, но и в охране внешних границ, следственных группах, координации с АНБУ и защите важных объектов, это уже не ограничение. Это выход из изоляции. Больше ответственности, больше контактов, меньше разговоров о том, что клан держат отдельно.

Фугаку посмотрел на него.

— И больше наблюдения.

— Разумеется, — спокойно ответил Шикаку. — Но взаимного. Доверие без наблюдения — это романтическая глупость. Наблюдение без доверия — путь к бунту. Нужно что-то посередине.

Я мысленно поставил Шикаку плюсик.

Страшный человек.

Выглядит так, будто хочет спать, а сам между делом придумывает, как предотвратить резню клана.

— Это можно обсуждать, — сказал Фугаку после долгой паузы.

Для главы Учиха это, кажется, было равнозначно «я не против, но буду торговаться до последней капли вашей крови».

Минато кивнул.

— Именно для этого вы здесь.

Джирайя отпил саке.

— А я-то думал, мы просто празднуем.

Цунаде фыркнула.

— С тобой просто праздновать нельзя. Ты или напьёшься, или начнёшь читать отрывки из рукописи.

— Между прочим, литература — важная часть культуры.

— Твоя литература — важная часть криминальной статистики.

Кушина оживилась.

— О, так это правда? Джирайя-сама действительно пишет эти книги?

Минато кашлянул.

— Кушина…

— Что «Кушина»? Мне интересно, даттебане.

Джирайя выпрямился с видом оскорблённого гения.

— Я пишу глубокое исследование человеческих отношений, страсти и пути сердца!

Цунаде даже не моргнула.

— Ты пишешь это после подглядывания в банях.

— Это способ вдохновения!

— Нет, это статья.

Чоуза тихо рассмеялся.

Даже Иноичи улыбнулся.

Напряжение наконец немного спало.

Минато благодарно посмотрел на Джирайю. Тот сделал вид, что ничего не понял, но я был почти уверен: понял прекрасно. Иногда лучшая техника саннина — не призыв гигантской жабы, не Расенган и не шпионская сеть, а умение вовремя выставить себя идиотом, чтобы люди перестали тянуться к кунаям.

Праздник снова стал похож на праздник.

Еду обсуждали громче, саке наливали чаще, Кушина спорила с Цунаде о том, насколько острым должен быть соус, и победила просто потому, что спорить с Кушиной в её доме оказалось опаснее, чем сражаться с джонином Камня.

Я почти расслабился.

Почти.

Пока Фугаку Учиха не сел рядом.

Без резких движений.

Без угроз.

Просто оказался на соседнем месте с чашкой чая в руке.

— Хатаке Какаши, — произнёс он.

Я повернул голову.

— Фугаку-сама.

— Ты хорошо держишься для своего возраста.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Тогда всё равно спасибо.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Обито был сложным ребёнком.

Пальцы на чашке чуть сжались.

— Да.

— Шумным. Упрямым. Часто глупым. Но добрым.

Память Какаши отозвалась болью.

— Да.

Фугаку несколько секунд молчал.

— Он сам отдал тебе глаз.

Это прозвучало не вопросом.

— Да.

— Тогда клан не имеет права называть это кражей.

Я медленно повернулся к нему полностью.

Вот это было неожиданно.

Фугаку смотрел прямо перед собой.

— Но клан имеет право беспокоиться о том, что сила Учиха оказалась в руках человека вне клана. Особенно после слухов с фронта.

— Я понимаю.

— Понимать мало.

— Знаю.

Он перевёл взгляд на мою повязку.

— Ты использовал нечто, что многие старшие в клане сочтут невозможным. Или недопустимым.

— Я прикрывал отступление раненых.

— Я не осуждаю.

— Пока?

На этот раз он действительно едва заметно улыбнулся.

— Осторожность тебе идёт.

— В последнее время она кажется полезной.

— И правильно. Запомни, Хатаке: часть Учиха будет смотреть на тебя как на наследника воли Обито. Часть — как на оскорбление. Часть — как на угрозу. И лишь немногие увидят в тебе мальчика, который выжил там, где не должен был.

Сказать было нечего.

Фугаку поставил чашку на стол.

— Я не позволю требовать глаз обратно.

Я застыл.

Он продолжил так же ровно:

— Не из доброты. Не из жалости. А потому что Обито сделал выбор. Если клан начнёт оспаривать последнюю волю собственного шиноби, мы сами унизим его память.

— Спасибо, — сказал я тихо.

— Не благодари раньше времени. Взамен я хочу прозрачности.

Вот теперь всё встало на место.

— Какой именно?

— Если глаз проявляет новые способности, опасные для деревни или клана, Хокаге должен знать. И я должен знать хотя бы общий уровень угрозы.

— Вы просите меня докладывать клану Учиха о моих техниках?

— Я прошу тебя не заставлять нас узнавать о них из слухов.

Это было… разумно.

Неприятно, опасно, политически скользко, но разумно.

— Я ученик Хокаге, — сказал я осторожно. — Все сведения такого рода идут через него.

— Хороший ответ.

— Это не отказ.

— Я понял.

Мы посмотрели друг на друга.

В этот момент я особенно остро ощутил, что мне двенадцать лет, я сижу на празднике у своего сенсея, а разговариваю с главой Учиха о праве клана не вынимать у меня глаз из головы.

Мир Наруто, дамы и господа.

Место, где детство заканчивается раньше, чем молочные зубы.

— И ещё, Хатаке, — сказал Фугаку тише.

— Да?

— Не позорь его глаз.

Я не сразу ответил.

Потом медленно кивнул.

— Не собираюсь.

Он поднялся и вернулся к общему столу.

Я остался сидеть, чувствуя, как левый глаз под повязкой пульсирует ровно и глухо.

Минато, конечно, всё видел.

Не слышал, возможно.

Но видел.

Через пару минут он подошёл ко мне с двумя чашками чая и сел рядом.

— Сложный разговор?

— Нормальный.

— Какаши.

Я вздохнул.

— Политически нормальный. Человечески — мерзковатый.

Минато чуть улыбнулся.

— Добро пожаловать во взрослую часть деревни.

— Можно обратно на фронт? Там хотя бы пытались убить честно.

— Нет.

— Жаль.

Он протянул мне чашку.

— Фугаку не враг.

— Пока?

— Не враг, — повторил Минато. — Но он глава клана. Он обязан думать о своих людях.

— А вы?

— А я обязан думать обо всех.

Вот в этом и была проблема.

Минато говорил это без пафоса.

Просто как факт.

И от этого становилось понятно, насколько тяжёлую ношу он только что взвалил на себя.

— Сенсей, — сказал я тихо. — Вы уверены, что хотите этого?

Он посмотрел на меня.

— Быть Хокаге?

— Да.

Минато немного помолчал.

В другой части комнаты Кушина смеялась над чем-то, что сказал Джирайя. Цунаде угрожала ему кулаком. Шикаку лениво спорил с Иноичи, Чоуза подкладывал кому-то еду, а Фугаку слушал, не вмешиваясь.

Живая деревня.

Хрупкая.

Упрямая.

Опасная.

— Нет, — честно сказал Минато. — Не уверен.

Я моргнул.

— О.

— Если бы я был полностью уверен, это было бы плохим знаком. Власть слишком опасна для людей, которые не сомневаются.

Он посмотрел на собственные ладони.

— Я хочу, чтобы дети вроде тебя больше не становились джонинами в двенадцать лет из-за войны. Хочу, чтобы Кушина могла спокойно ходить по улицам, не чувствуя, как на неё смотрят из-за Кьюби. Хочу, чтобы Учиха не жили с ощущением, что деревня ждёт их предательства. Хочу, чтобы АНБУ защищали Коноху, а не превращались в место, куда отправляют сломанных детей. Хочу слишком много всего, Какаши.

— Это плохо?

— Это трудно.

— Но вы всё равно попробуете.

Он улыбнулся.

— Конечно.

И вот тогда я вдруг понял, почему за этим человеком шли.

Не потому, что он был самым сильным.

Хотя он был чудовищно силён.

Не потому, что он был самым умным.

Хотя дураком его мог назвать только самоубийца.

А потому, что рядом с ним на несколько секунд начинало казаться, что этот сломанный, залитый кровью мир действительно можно починить.

Не сразу.

Не полностью.

Но хотя бы начать.

Я посмотрел на чашку в своих руках.

— Тогда я помогу.

Минато повернулся ко мне.

— Как ученик?

— Как джонин Конохи.

Потом добавил после паузы:

— И как человек, которому очень не нравится каноничный вариант будущего.

Минато прищурился.

— Что?

— Ничего.

— Какаши.

— Слишком длинное объяснение для праздника.

Он смотрел на меня ещё пару секунд, потом тихо рассмеялся.

— Хорошо. Но однажды ты всё же расскажешь мне, что творится у тебя в голове.

Я отпил чай.

— Сенсей, поверьте, вы не хотите знать.

— Уже хочу.

— Вот поэтому я и молчу.

В комнате снова стало шумно.

Кушина объявила, что раз уж Минато теперь Хокаге, то он обязан произнести тост. Джирайя немедленно поддержал, Цунаде сказала, что если тост будет слишком пафосным, она уйдёт пить в другое место, а Шикаку пробормотал, что пафос — это тоже инструмент управления массами, просто шумный.

Минато поднялся.

Все постепенно замолчали.

Он стоял не в плаще Хокаге, не за столом резиденции, не перед строем шиноби.

Просто дома.

Среди тех, кто либо уже поддерживал его, либо мог стать опорой, если всё не развалится раньше времени.

— Я не буду говорить длинную речь, — сказал он.

Цунаде одобрительно подняла чашку.

— Мы пережили войну. Не победили её красиво. Не вышли из неё чистыми. Просто пережили. И теперь наша задача — сделать так, чтобы мир не стал короткой паузой перед следующей бойней.

Стало тихо.

— Я не справлюсь один. Хокаге не должен справляться один. Деревня — это не камень с лицами на скале. Это люди. Кланы. Семьи. Учителя. Ученики. Те, кто сражается. Те, кто лечит. Те, кто хоронит. Те, кто остаётся ждать.

Он посмотрел на каждого.

— Я хочу построить Коноху, где сила не будет единственным доказательством ценности. Где дети не будут становиться оружием раньше, чем поймут, кем хотят быть. Где кланы не будут бояться деревни, а деревня — собственных кланов. Это будет трудно. Иногда неприятно. Иногда опасно. Но если мы не начнём сейчас, то потом за нас снова всё решит война.

Он поднял чашку.

— За Коноху. Не ту, которая была. А ту, которую мы ещё можем создать.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Кушина первой подняла чашку.

— За Коноху, даттебане.

Джирайя усмехнулся.

— За то, чтобы этот мальчишка оказался упрямее всех стариков деревни.

— За медицину, — сказала Цунаде. — Потому что с такими планами она вам понадобится.

— За будущее напряжение, — пробормотал Шикаку.

Йошино ткнула его локтем.

— За будущее, — исправился он.

Фугаку поднял чашку последним.

— За деревню, которая помнит цену крови.

Я тоже поднял свою чашку. Чай давно остыл, но в этот момент он показался почти приемлемым. Праздник продолжался. Смех становился громче, разговоры — живее. Но под этой уютной атмосферой, среди запахов еды и чая, за шутками Джирайи и угрозами Цунаде, под спокойным взглядом Минато и огненной энергией Кушины уже формировался новый порядок. Хрупкий, неустойчивый, опасный, но новый. И впервые за долгое время я задумался: может быть, канон действительно можно изменить? Возможно, люди, которым суждено было умереть, смогут получить шанс на жизнь.

Глава 4

План, как раскрыть заговор по освобождению Девятихвостого, я обдумывал долго.

Неприлично долго.

Если бы кто-то со стороны увидел меня в эти дни, то, наверное, решил бы, что Хатаке Какаши наконец-то начал оправдывать репутацию травмированного гения: молчит, смотрит в одну точку, иногда делает записи, потом сжигает их, потом снова пишет. Очень атмосферно. Можно ставить рядом с мемориальным камнем и подписывать: «Последствия войны. Не трогать. Может укусить».

На самом деле я пытался решить задачу, которую нормальный человек даже формулировать бы не стал.

Как сообщить Минато-сенсею, что его мёртвый ученик, скорее всего, жив, превращён в инструмент чужого плана, связан с каким-то черно-белым существом неизвестного происхождения и в будущем нападёт на Кушину-сан во время родов, чтобы выпустить Кьюби на деревню?

И желательно сделать это так, чтобы меня не связали, не усыпили и не отправили к Яманака с пометкой: «Осторожно, внутри две личности, чужой глаз, свежая травма, Мангекё и подозрительно много знания о будущем».

План с самого начала был скверным.

В голове, конечно, всё выглядело красиво. Я прихожу к сенсею. Серьёзно смотрю ему в глаза. Говорю: «Обито жив». Минато верит, мы собираем умных людей, ловим Зецу, вытаскиваем Обито из-под влияния Мадары, Кушина рожает спокойно, Наруто растёт в полной семье, клан Учиха не режут, Данзо отправляют на заслуженное лечение в хорошо охраняемую яму.

Прекрасная сказка.

Жаль, что реальность в этом мире обычно читает сценарий, смеётся и подтирается им.

Минато был добрым человеком, но не идиотом. Более того, именно потому, что он был не идиотом, простое «я знаю будущее» звучало как самый короткий маршрут в отдел дознания. У меня не было доказательств. Не было ничего. Не было имени Мадары, которое можно было произнести без риска выглядеть окончательно поехавшим. Не было способа объяснить, откуда я знаю детали, которые ещё не случились.

Таким образом, потребовалась версия событий. Но не вымысел и не обман. Требовалась рабочая версия.

Такая, которую можно проверить. Такая, которая опирается на уже известные факты. Такая, которую Минато не сможет просто отмахнуть как кошмар ученика, пережившего смерть товарищей.

Я перебирал варианты несколько дней.

Сон? Слишком мутно. После войны кошмары снятся всем, кто ещё способен спать.

Предчувствие? Прекрасно. Ещё бы хрустальный шар достать и начать говорить загадками. Данзо бы прослезился от умиления.

Оставалась связь глаз.

Левый глаз Обито был у меня. Второй, если мои знания не успели окончательно свернуть в канаву, оставался у него. Мангекё — штука не просто редкая, а такая, что даже Учиха наверняка хранят о нём записи. Связь между парными глазами звучала не как полная чушь, а как редкая, пугающая и плохо изученная особенность додзюцу.

Почти научно.

По меркам мира, где подростки ходят по воде, призывают зверей размером с дом и решают политические вопросы взрыв-печатями, вообще солидная теория.

Я мог сказать, что начал видеть обрывки через второй глаз. Не всё. Не постоянно. Не управляемо. Только фрагменты. Сначала — себя со стороны у мемориального камня. Потом — нечто другое. Черно-белое существо. Разговор. Обито. Кушина. Роды. Кьюби.

Достаточно, чтобы насторожить.

Недостаточно, чтобы сразу вскрыть мне голову. Наверное. Очень вдохновляющая формулировка, если подумать.

Своего сенсея я уважал слишком сильно, чтобы продолжать тянуть. И чем дольше я ходил вокруг да около, тем яснее понимал: я уже не тот человек из серой массы двадцать первого века, который мог позволить себе рассуждать о Наруто с безопасного расстояния, спорить о сюжетных дырах и раздражаться на тупость персонажей. Но и не тот Какаши, который должен был замкнуться, уйти в АНБУ и годами гнить под маской молчаливого оружия.

Я помнил обе жизни. И, как ни странно, именно поэтому не мог просто промолчать.

Канон, если его оставить в покое, собирался убить Минато и Кушину, оставить Наруто сиротой, загнать Учиха в угол, вырастить из Обито катастрофу в маске, а потом ещё долго делать вид, что всё это «судьба».

Нет уж.

Однажды вечером, после работы в госпитале, я всё-таки пошёл к Минато-сенсею.

Дом Хокаге встретил меня запахом чая, бумаги и чего-то острого. Значит, готовила Кушина-сан. Хороший знак, если ты голоден. Плохой, если твой организм ещё не определился, хочет жить или красиво сгореть от специй.

Дверь открыл сам Минато.

Без плаща Хокаге, без официальной улыбки, в простой домашней одежде. И всё равно от него веяло собранностью человека, который даже во сне, наверное, мог увернуться от куная, поставить метку Хирайшина и вырезать отряд противника.

Он посмотрел на меня и сразу стал внимательнее.

— Какаши? Что-то случилось?

Я открыл рот.

И понял, что если сейчас начну заходить издалека, то не скажу ничего.

Слишком легко было спрятаться за формулировками. За рапортным стилем. За «мне показалось». За «возможно». За привычным «всё нормально, сенсей».

А нормально не было.

Нормально давно умерло где-то между камнями, кровью и чужим глазом.

— Сенсей, — сказал я. Голос получился ровным. Почти. — Мне кажется, что Обито жив. И ему промыли мозги.

Минато не вздрогнул. Не побледнел. Не сделал жалостливое лицо. Он просто перестал быть домашним.

Мягкость никуда не исчезла, но ушла глубже, под слой холодного внимания. Передо мной стоял уже не просто мой наставник. Передо мной стояла Желтая Молния Конохи, человек, который мог улыбаться тебе за чашкой чая, а через секунду разрезать поле боя на линии смерти.

— Объяснись, — сказал он.

Я сглотнул. Ладно, Какаши. Прыгнул — лети. Желательно не лицом в отдел дознания.

— После пробуждения Мангекё я иногда видел себя словно со стороны, — начал я. — Не постоянно. Обрывками. Чаще всего у мемориала или после кошмаров. Сначала я думал, что это сознание дорисовывает. Травма, вина, память, глаз Обито. Причин хватало.

Минато молчал. Это было хорошо. Или плохо. Всё зависело от того, выдержу ли я следующие пять минут.

— Но сегодня всё было иначе. Я не просто видел себя. Взор сместился. С меня — на другое существо. Черно-белое. Человекообразное, но не человек. Я не слышал голосов. Только читал по губам.

Лицо Минато стало ещё спокойнее.

Вот теперь точно плохо.

— Что оно сказало?

Я заставил себя смотреть прямо.

— «Всё идёт по плану. Когда жена Хокаге начнёт рожать, ты сможешь отомстить, малыш Обито. Высвободишь Лиса в деревне, и тогда наш план выйдет на новую ступень».

Тишина.

Ветер словно замер. Минато смотрел на меня, как на взрыв-печать с загадочной формулой. Опасную. Неустойчивую. Но, возможно, единственную, способную объяснить происходящее. Я ждал удара по затылку, печати подавления, мгновенного переноса в отдел дознания. Или мягкого, но пугающего: «Какаши, понимаю, тебе тяжело». Этого я боялся больше всего. Злой Минато был бы угрозой. Добрый Минато, решивший, что я окончательно сломался, был бы хуже. Но он поступил иначе. Поднял руку. В комнате появились три теневых клона. Бесшумно. Без театральности. Без лишнего дыма. Один исчез мгновенно. Второй – через окно, с желтой вспышкой. Третий остался у двери и сложил печати. По стенам пробежала тонкая волна чакры. Барьер. Внутри меня что-то медленно расслабилось. Он не отмахнулся. Поверил достаточно, чтобы действовать. Это было больше, чем я осмеливался надеяться.

— Кушина! — позвал Минато.

Из соседней комнаты донеслось:

— Если это опять Джирайя-сама пришёл с «важным разговором», я его свяжу собственными волосами, даттебане!

Минато даже не улыбнулся. Кушина появилась через секунду. Рыжие волосы, домашняя одежда, выражение лица человека, который был готов ругаться — и почти сразу понял, что ругаться сейчас не время.

— Минато?

— Сядь, пожалуйста, — сказал он.

Она взглянула на меня, затем на мужа и молча села. Никаких вопросов. Жизнь джинчурики и Хокаге и Желтой Молнией, очевидно, выработала у нее особый рефлекс: когда Минато говорит таким тоном, сначала садишься, потом уточняешь, и только потом решаешь, как действовать.

— Какаши рассказал мне тревожную вещь, — сказал Минато. — Возможную угрозу для тебя и деревни.

Кушина не перебила. Только глаза стали жёстче. В следующую секунду в комнате вспыхнули две желтые вспышки. Первый клон вернулся вместе с Нара Шикаку. Второй — с Фугаку Учиха. Шикаку выглядел так, будто его выдернули из крайне важного занятия. Возможно, из попытки поспать. Фугаку выглядел так, будто его нельзя выдернуть вообще: только временно переместить вместе с достоинством главы клана. Оба мгновенно оценили обстановку. Минато. Кушина. Я. Барьер. Закрытые окна. Теневой клон у двери. Шикаку вздохнул.

— Проблемы.

— Если это то, о чём я думаю, — сказал Фугаку, глядя на меня, — слово слишком мягкое.

— Сядьте, — попросил Минато. — Какаши повторит.

Я повторил. На этот раз короче. Сухо. Почти как рапорт. Связь глаз. Обрывки зрения. Мемориал. Черно-белое существо. Фраза о родах жены Хокаге. Обито. Лис. План. Когда я закончил, молчание стало таким плотным, что им можно было укреплять стены. Первым заговорил Шикаку.

— Кушина-сан не беременна.

Спасибо, капитан очевидность.

— Пока нет, — тихо сказал я.

Фугаку медленно перевёл взгляд на Минато.

— Это важно.

— Да, — ответил Минато.

— Очень важно.

— Я понимаю.

Они не спорили.

Они оба поняли одну и ту же вещь.

Фраза про роды жены Хокаге была слишком странной, слишком конкретной и слишком будущей, чтобы списать её на обычную истерику. И ещё хуже — слишком логичной. Во время родов печать джинчурики ослабевает. Об этом знали немногие. Я не должен был быть среди них. По крайней мере, не сейчас , не с моим уровнем доступа и не с моей биографией.

Очень неудобное знание. Лучший вид доказательства в мире шиноби. Кушина положила ладонь на стол. Очень спокойно. Слишком спокойно.

— Обито жив?

Я посмотрел на неё.

— Я не видел его лица.

— Но думаешь, что жив.

— Да.

— Почему?

Потому что я знаю канон, Кушина-сан. Потому что в другой жизни видел, как ваш будущий убийца носит маску, играет в Мадару и делает вид, что у него умерло всё человеческое. Потому что где-то там старый Учиха держит мальчишку в пещере и выращивает из него оружие.

Вслух я сказал другое:

— Из-за глаза. Из-за слов этого существа. Из-за того, что оно назвало его «малыш Обито». И потому что… — я сжал пальцы. — Потому что иногда я чувствую отклик. Не постоянно. Не ясно. Но как будто глаз не совсем один.

Фугаку едва заметно нахмурился.

— Парные додзюцу могут сохранять резонанс?

Вопрос был не ко мне.

К самому себе.

— В записях есть упоминания о похожих явлениях, — медленно сказал он. — Редких. Непроверенных. Обычно между близкими родственниками или глазами, долго принадлежавшими одному носителю. Но Мангекё… другое дело.

Он посмотрел на мою повязку.

— И ты раньше молчал.

Не обвинение. Пока.

— Я думал, что схожу с ума, — ответил я честно.

Шикаку хмыкнул.

— Неплохой аргумент. Неприятно удобный, но неплохой.

Фугаку посмотрел на него.

— Вы сомневаетесь?

— Конечно, сомневаюсь, — лениво сказал Нара. — Я сомневаюсь во всём, что не могу проверить, особенно если это звучит как начало катастрофы. Но я сомневаюсь не в том смысле, что «Какаши врёт». Я сомневаюсь в том, что мы правильно понимаем информацию.

Он повернулся ко мне.

— Дословно повтори фразу. Медленно.

Я повторил. Шикаку закрыл глаза.

Я почти слышал, как у него в голове двигаются фигуры. Не буквально, конечно. Хотя с Яманака в соседней родословной — кто знает. Но выражение у него было такое, будто он уже строит дерево вариантов, отсекает глупые ветви и оставляет самые неприятные.

— «Когда жена Хокаге начнёт рожать», — произнёс он. — Не «когда Кушина родит». Не «когда джинчурики ослабнет». Именно жена Хокаге.

— Значит, речь о будущем периоде. — сказал Фугаку.

Минато молчал. И это было хуже всего. Он не паниковал. Не отрицал. Не утешал Кушину. Он уже работал. Я видел это по глазам. По неподвижным пальцам. По тому, как взгляд на долю секунды уходил в сторону, будто он видел не комнату, а схемы.

Маршруты. Печати. Охрана. Доступ к информации. Люди, которые будут знать о беременности, когда она наступит. Люди, которые будут знать дату родов. Люди, которых придётся обмануть. Люди, которых придётся проверить. И люди, которых нельзя подпускать даже к слухам.

— Черно-белое существо, — сказал он наконец. — Опиши.

Я описал. Рост. Форма тела. Половины разного цвета. Лицо. Будто человек и растение одновременно. Манера движения — не совсем обычная. Как будто он не просто стоит на земле, а выходит из неё. Губы. Улыбка. Ощущение неправильности.

С каждым словом лица взрослых становились всё менее приятными.

Фугаку первым нарушил тишину:

— В архивах Учиха нет упоминаний о таких существах.

— В общих архивах Конохи тоже, — сказал Шикаку. — По крайней мере, из того, что я помню.

— Это может быть неизвестный кеккей генкай, — предположил Минато.

— Или призыв, — добавил Шикаку. — Или результат эксперимента. Или техника маскировки. Или вообще не отдельное существо, а часть кого-то другого.

Комната опять замолчала. Вот она, взрослая часть деревни. Пять минут назад мы обсуждали живого Обито, черно-белую неведомую дрянь и план выпуска Кьюби. Теперь взрослые спокойно классифицировали возможных маньяков по стилю работы.

— Какаши, — сказал Минато. — Почему ты пришёл именно сейчас?

Я вдохнул. Вот важный вопрос. Настоящий. Не про факты. Про мотив.

Если они не поймут, зачем я пришёл сейчас, вся конструкция начнёт трещать. Слишком много совпадений. Слишком удобная информация. Слишком травмированный источник.

— Потому что раньше я мог списать это на травму, — сказал я. — На кошмары. На память. На глаз. На что угодно. Я видел себя со стороны, но не мог доказать даже самому себе, что это не иллюзия. Сегодня я впервые увидел не себя. И не Обито. Я увидел того, кто с ним говорил.

— И прочитал по губам, — уточнил Шикаку.

— Да.

— Удобно.

— Знаю.

— Слишком удобно.

— Тоже знаю.

Шикаку открыл глаза.

— И всё-таки ты пришёл.

— Да.

— Хотя понимал, что тебя могут отправить к Яманака.

Я посмотрел на него.

— Да.

— Боишься?

— Разумеется.

— Но пришёл.

— Я уважаю сенсея сильнее, чем боюсь отдела дознания.

Сказал — и сам понял, что это слишком честно. Минато на секунду отвёл взгляд. Кушина сжала кулак под столом. Фугаку посмотрел на меня чуть иначе. Не мягче. Но внимательнее. Шикаку выдохнул через нос.

— Плохо.

— Что именно?

— То, что я тебе верю.

Вот уж спасибо. Просто бальзам на душу. Заверните два.

— Не полностью, — добавил он. — Но достаточно, чтобы это стало проблемой.

— Замечательно, — пробормотал я.

— Не язви, — сказал Минато тихо.

Я замолчал. Сразу. Потому что в его голосе не было раздражения. Там была усталость. И ещё что-то. Боль, которую он не позволял себе показать полностью. Обито был его учеником. Не фигурой на доске. Не будущим врагом. Не носителем второго глаза. Мальчишкой, который опаздывал, кричал, мечтал стать Хокаге и умер у него на руках не телом, так смыслом. А теперь я пришёл и сказал: возможно, он не умер. Возможно, произошло худшее.

— Мы не будем вести тебя к Яманака. — сказал Минато.

Я едва заметно выдохнул.

— Сегодня? — уточнил Фугаку.

Вот спасибо, Фугаку-сама. Очень своевременная забота о будущем вскрытии моей головы.

— Если понадобится проверка, — продолжил Минато, — она будет проводиться только с моего разрешения, в моём присутствии и максимально щадящим способом. Но сейчас у нас есть более срочная задача.

— Проверить угрозу, не спугнув её, — сказал Шикаку.

— Да.

Фугаку сложил руки.

— И не дать информации уйти к советникам.

Опять тишина.

Слово «советники» в последнее время работало почти как призыв демона. Маленького, старого, бюрократического демона с печатями, архивами и Данзо в комплекте.

Фугаку кивнул.

— Данзо узнает, если это попадёт на бумагу.

— Данзо узнает, даже если это не попадёт на бумагу, — сказал Шикаку. — Вопрос только когда.

Кушина улыбнулась. Плохо улыбнулась.

— Тогда пусть узнает неправильное.

Все посмотрели на неё.

— Что? — она пожала плечами. — Если какая-то бело-чёрная гадость ждёт моих родов, а Данзо вдруг начнёт слишком сильно интересоваться моим здоровьем, я хочу посмотреть, кто из них первым пожалеет.

Минато закрыл глаза.

— Кушина.

— Не «Кушина». Они обсуждают, как использовать меня, моего будущего ребёнка и Кьюби. Я имею право хотя бы немного злиться, даттебане.

Немного. Конечно. Если это было «немного», то я не хотел видеть «сильно». Фугаку, кажется, тоже. Шикаку кашлянул.

— Предлагаю разделить задачи, пока Кушина-сан не решила начать стратегическое планирование с личной казни всех потенциально виновных.

— Я бы справилась быстро, — заметила она.

— Именно это и пугает, — сказал Шикаку.

Кушина фыркнула, но откинулась на спинку. Минато посмотрел на Нара.

— Говори.

— Первое: подтвердить или опровергнуть наличие связи между глазами. Второе: проверить мемориал и места, где Какаши чаще всего ловил эти видения. Третье: изменить будущий протокол защиты Кушины, но так, чтобы сам факт изменения выглядел естественным. Четвёртое: найти информацию о черно-белом существе. Пятое: проверить архивы по возможности Обито.

Фугаку напрягся.

— Архивы Учиха я проверю сам.

— Разумеется, — лениво сказал Шикаку. — Именно поэтому я и сказал это вслух.

Они посмотрели друг на друга. Я снова мысленно поставил Шикаку плюсик. Нет, уже два. Страшный человек. Выглядит так, будто хочет спать, а сам между делом строит план спасения деревни, страховочную схему и политическую ловушку . И всё это, наверное, с внутренним комментарием «как же напряжно».

— Какаши, — сказал Минато, — если видение повторится, ты немедленно сообщишь мне. В любое время. Не завтра. Не после тренировки. Не после того, как «соберёшь мысли в кучу». Сразу.

— Понял.

Фугаку сказал:

— Я могу выделить одного человека из клана. Не для надзора. Для защиты.

Минато посмотрел на него.

— Кого?

— Нацуми.

Я моргнул.

— Она медик.

— Она Учиха, медик и уже работает с Какаши, — сказал Фугаку. — Её присутствие будет естественным. Клан увидит, что мы не игнорируем ситуацию. Хокаге увидит, что клан не пытается забрать глаз. Какаши получит наставника, которому, судя по слухам, хватает характера не дать ему умереть от собственной глупости.

Кушина заинтересованно посмотрела на меня.

— Это та самая, которая угрожала заставить тебя лечить геморрой в гендзюцу?

Я медленно повернул голову к Минато.

— Сенсей.

Минато кашлянул.

— Я случайно услышал.

— Через клона?

— Возможно.

— И рассказал Кушине-сан?

— Семейная коммуникация важна.

— Предательство тоже, но его обычно называют короче.

Кушина улыбнулась впервые за весь разговор.

— Она мне уже нравится.

Фугаку выглядел так, будто не знает, гордиться Нацуми или сделать вид, что клан Учиха вообще не имеет отношения к подобным методам воспитания.

Шикаку тихо сказал:

— Возвращаясь к угрозе конца деревни…

— Да, — Минато мгновенно стал серьёзным. — Нацуми подходит. Но она узнает только ту часть, которая необходима.

Фугаку кивнул.

— Согласен.

— Ещё, — сказал я осторожно.

Все снова посмотрели на меня. Как стоять под прицелом четырёх баллист.

— Черно-белое существо говорило так, будто план уже давно идёт. Не «мы начнём», а «всё идёт по плану». Значит, Обито не просто жив. Его уже готовят. Возможно, давно.

Кушина медленно вдохнула. Фугаку побледнел едва заметно. Для Учиха это, наверное, было почти истерикой.

— Если Обито жив, — сказал он, — почему он не вернулся?

Я не хотел отвечать. Правда не хотел. Но ответ был слишком очевиден.

— Потому что тот, кто его нашёл, не хотел, чтобы он вернулся.

Минато закрыл глаза.

На секунду на его лице появилось то выражение, которое я видел только однажды — после похорон Рин. Боль. Вина. Сдержанный гнев. Учитель, который потерял ученика, а теперь узнаёт, что, возможно, потерял его не полностью. Что где-то там мальчика не похоронили, а переделали.

Это было хуже смерти. Потому что мёртвым уже нельзя помочь. А живым — иногда можно.

— Мы найдём его, — сказал Минато.

Тихо. Без пафоса. Как обещание. Я не стал говорить, что в каноне не нашли. Канон и так уже нервно курил в углу, глядя на эту комнату.

— А если это ловушка? — спросил Шикаку.

— Тогда мы найдём ловушку, — ответил Минато. — И того, кто её поставил.

Фугаку поднялся.

— Я проверю архивы и поговорю с несколькими старшими. Без раскрытия сути.

— Осторожно, — сказал Шикаку. — Если среди ваших есть тот, кто связан с этой историей…

— Я понял, — холодно ответил Фугаку.

Нара не обиделся. Умные люди вообще редко обижаются на полезную паранойю. Минато тоже поднялся.

— Шикаку, мне нужен план ложной утечки.

— Уже думаю.

— Кушина…

— Даже не начинай, — сказала она. — Я не буду сидеть дома и делать вид, что я фарфоровая.

— Я хотел попросить тебя проверить печати внутреннего контура вместе со мной.

— А. Тогда ладно.

Она посмотрела на меня.

— Какаши.

— Да, Кушина-сан?

— Спасибо, что сказал.

Я не сразу ответил.

— Я должен был.

— Многие «должны», — сказала она. — Не все делают.

Вот почему с ней было трудно. Кушина умела бить не только кулаком. Иногда словами получалось больнее.

Взрослые начали расходиться.

Фугаку исчез первым — без вспышек, без лишних слов, просто так, как уходят люди, которым нужно срочно пойти и не дать собственному клану превратиться в политическую мину.

Шикаку задержался у двери.

— Какаши.

— Да?

— На будущее: если у тебя появятся ещё видения о конце деревни, не жди несколько дней.

— Принято.

— И не пытайся решать всё сам.

Я молчал. Он вздохнул.

— Ладно, это было слишком оптимистично. Хотя бы пытайся решать всё сам чуть менее самоубийственно.

Он ушёл.

Кушина отправилась проверять печати, по пути тихо ругаясь себе под нос так, что даже стены, кажется, стали ровнее. Минато остался со мной в комнате. Некоторое время мы молчали.

Потом он сказал:

— Обито.

Одно имя. И столько боли.

— Я не уверен, — сказал я.

— Уверен достаточно.

— Да.

Минато сел напротив.

— Какаши, если он жив… если его действительно используют…

— Тогда это не ваша вина.

Он посмотрел на меня. Плохая фраза. Бесполезная фраза. Так говорят люди, которые сами в неё не верят. Я выдохнул.

— Точнее, не только ваша.

Минато неожиданно тихо рассмеялся. Сломано, но честно.

— Утешать ты всё ещё не умеешь.

— Работаю над этим.

— Вижу.

Он посмотрел в сторону окна.

— Спасибо, что доверился.

Я пожал плечами.

Глава 5

Вот уже прошло полгода с того судьбоносного разговора у Минато-сенсея.

За это время меня успели обсудить в клане Учиха, в штабе Хокаге, в госпитале, на тренировочных площадках, в паре чайных.

Зецу заметили.

Не поймали, конечно. Было бы слишком хорошо. Я к сожалению не в МС истории где сами боги готовы упасть на колени перед попаданцев. Но сам факт его присутствия удалось подтвердить, когда барьер вокруг Конохи серьёзно доработали. Теперь он фиксировал не только обычные чакровые сигнатуры, но и аномалии на фоне природной чакры.

И вот тут началось интересное.

Оказалось, что черно-белая растительная дрянь перемещается, маскируясь именно на её фоне. Не прячет чакру полностью, не становится невидимой в классическом смысле, а как бы растворяется в окружающем «шуме» мира. Деревья, земля, корни, трава, естественный фон — всё это становилось для него идеальной маскировкой.. Почти.

Потому что в Конохе нашлись люди, которые на слово «почти» реагировали как на личный вызов.

Команда мастеров Узумаки работала над барьером почти месяц.

Работала, ругалась, плевалась на руководство Конохи, на старые схемы, на «гениальные» правки предыдущих поколений, на слишком самоуверенных шиноби.

Одна пожилая Узумаки, с волосами цвета потускневшей меди и взглядом человека, который видел слишком много идиотов с доступом к секретным печатям, сказала при мне:

— Кто это проектировал?

Минато осторожно ответил:

— Первичный контур создавался ещё при Втором Хокаге, потом несколько раз модернизировался.

Она посмотрела на схему.

Потом на Минато.

Потом снова на схему.

— Значит так. Второй был гением, поэтому ему простительно. Остальные просто боялись трогать работу гения и вместо нормальной модернизации лепили сверху костыли. Поздравляю, Хокаге-сама, у вас не барьер, а непонятно, что с функцией тревоги.

Минато улыбнулся так, как улыбаются люди, которым очень хочется спрятаться за вежливостью.

— Вы сможете это исправить?

— Исправить? Смогу.

Кушина потом ходила весь день довольная.

Семейная гордость, видимо.

И да, стоит рассказать об этом подробнее, потому что моя версия мира Наруто всё дальше уходила от канона, который я помнил.

Кланы Узумаки и Сенджу здесь вполне себе существовали.

Не в прежней силе, конечно. Не как две силы эпохи основания войн кланов и раннего основания скрытых деревень, способные одним своим присутствием заставлять соседей нервно поглядывать на других соседей прикидывая смогут ли они их завоевать дабы быть подальше. Но они были живы. Ослаблены, раздроблены, с потерями, политически менее влиятельны, чем раньше, но не уничтожены под корень.

И это многое меняло.

Третья мировая война шиноби здесь началась не просто из-за накопившихся противоречий, спорных территорий и обычного желания великих стран проверить, у кого кунай длиннее.

Её спусковым крючком стало уничтожение Узушиогакуре.

Деревни Водоворота.

Союзника Конохи.

Это произошло спустя всего два года после окончания Второй войны.

Срок по меркам мира шиноби просто издевательский. Люди ещё не успели нормально похоронить одних мёртвых, как им уже начали выдавать новых. Экономика не восстановилась. Кланы не восполнили потери. Дети, которые при нормальных обстоятельствах должны были играть в героев, уже начали ими умирать.

Пять великих наций, стабильность, баланс сил — все эти красивые слова обычно существуют ровно до первого момента, когда кому-то кажется, что сосед ослаб.

А Узумаки были слишком опасны, чтобы оставлять их в покое.

Фуиндзюцу. Пространственные печати. Печати подавления биджу. Барьерные контуры.

Такой клан невозможно просто «не замечать». Особенно если ты другая деревня, у которой есть джинчурики, амбиции и хроническая аллергия на чужие преимущества.

Поэтому по Узушиогакуре ударили.

Сразу несколько сил.

Судя по тому, что я смог узнать из обрывков официальных записей и разговоров взрослых, атака была хорошо подготовлена. Слишком хорошо. Барьер Водоворота брали с наскока. Били мощно.

Вот только Узумаки тоже были не без сюрприза.

Пока шёл штурм, они начали эвакуацию.

Не хаотичное бегство.

Не «хватайте детей и бегите к морю».

Нет.

Клан использовал свои наработки в пространственно-временных печатях и перенёс значительную часть жителей, архивов, ценностей и ключевых специалистов в Коноху. Не всех. Далеко не всех. Но достаточно, чтобы клан не превратился в строчку некролога.

Коноха выслала войска на помощь.

В каноне, если верить моей памяти, всё выглядело так, будто Узумаки уничтожили где-то за кадром, а Коноха потом грустно повесила пару масок, забрала символ на форму и продолжила жить. Очень удобно. Очень трагично. Очень подозрительно, если подумать дольше трёх секунд.

Здесь же всё было грязнее и логичнее.

Коноха не успела сразу.

Пока пришло сообщение, пока на него отреагировали, пока собрали основные силы, пока отряды дошли до Водоворота — нападающие уже пробили внешний барьер, и бои шли внутри селения.

А потом подошло подкрепление Конохи.

И врагам стало очень грустно.

Потому что одно дело — штурмовать измотанную деревню, которая пытается одновременно обороняться и эвакуировать гражданских. И совсем другое — получить в спину свежие отряды Листа, среди которых были Сенджу, Сарутоби, Акимичи, Нара, Учиха, Хьюга и куча других людей, воспитанных в прекрасной традиции «если союзника режут, режь врага в ответ быстрее».

Во время отступления погиб Третий Райкаге.

Вот это я узнал не сразу.

Сначала решил, что ослышался. Потом нашёл подтверждение. Потом ещё минут пять сидел и смотрел в стену.

Третий Райкаге.

Тот самый монстр, который в каноне вроде бы мог несколько дней сражаться с армией, танковать атаки биджу и вообще выглядел как человек, которому забыли объяснить, что так нельзя.

Здесь его убили при отходе от Узушиогакуре.

Не в честной дуэли на красивом поле, конечно. Война не турнир. Судя по всему, он прикрывал отступление своих, нарвался на совместную атаку Узумаки и Конохи.

Героично?

Возможно.

Политические последствия?

Катастрофические.

Кумогакуре после этого не могла просто сказать: «Ой, неудачно вышло, всем спасибо, расходимся». Смерть Райкаге стала искрой, которая подожгла уже подготовленный костёр. Камень, Туман, Облако, Песок — все имели свои претензии, страхи и амбиции. Коноха получила не просто союзников-беженцев, но и повод для затяжной войны.

Туман потерял джинчурики Трёххвостого.

Тоже не мелочь.

И тоже не тот факт, который обычно пишут крупными буквами в школьных учебниках. Детям вообще не стоит рассказывать, что взрослые люди ради стратегических преимуществ устраивают такие бойни, после которых даже биджу выглядят не причиной, а инструментом.

Коноха тоже потеряла немало бойцов.

Больше, чем любила признавать.

Узумаки выжили, но цена была огромной. Часть клана осела в Конохе, часть разошлась по тайным убежищам. Они перестали быть самостоятельной деревней, но не исчезли. И, что особенно важно, сохранили достаточно знаний, чтобы через годы сидеть в кабинете Минато и материть барьер Конохи так, будто это личное оскорбление предков.

Что касается Сенджу, там история была другой.

Клан сильно просел.

Не потому, что его всех внезапно убили, как иногда любят объяснять в фанфиках. Не потому, что какой-то старейшина однажды встал посреди собрания и сказал: «Друзья, нас стало меньше, давайте дружно убьёмся об ближайшего врага ради драмы».

Нет.

Всё было прозаичнее.

После Хаширамы планка ожиданий для Сенджу стала не просто высокой, а где-то в районе Луны. Когда твой клан однажды породил человека, который мог ловить биджу как особо агрессивных домашних животных, строить леса из ничего и всем вокруг начинает казаться, что остальные представители клана должны хотя бы немного соответствовать.

Они не соответствовали.

Потому что Хаширама Сенджу был не «сильным шиноби».

Он был природной катастрофой с доброй улыбкой.

Такие не рождаются по расписанию.

Следующие поколения Сенджу оставались сильными. Очень сильными. Отличная чакра, живучесть, талант к ниндзюцу, медицине. Но они уже не были тем мифическим уровнем, который мог одним своим именем держать половину континента в состоянии мокрых портков от его приближения.

Плюс войны.

Плюс интеграция в деревню.

Часть Сенджу действительно перестала подчёркивать клановую принадлежность, смешалась с другими семьями, ушла в другие кланы. Даже моя мама была Сенджу.

Цунаде оставалась символом.

Но символ — не армия.

А клан, который перестал рожать чудовищ уровня Хаширамы, в мире шиноби довольно быстро превращается из «легендарной силы» в «уважаемую, но уже не решающую фракцию».

И вот теперь, спустя полгода после нашего разговора, все эти старые истории внезапно снова стали актуальными. Потому что именно Узумаки смогли доработать барьер. Именно их печати начали ловить аномалии природной чакры. Именно их специалисты первыми сказали:

— У вас тут кто-то ходит под землёй.

Комната тогда замолчала.

Минато посмотрел на схему.

Шикаку закрыл глаза.

Фугаку сжал пальцы.

А я подумал: ну здравствуй, бело-чёрная проблема. Наконец-то ты перестала быть моей личной.

Обнаружение было не полным.

Барьер не показывал красивую картинку с надписью: «Зецу, один штука, ползёт налево, нажмите кнопку для уничтожения». Увы. Я бы очень хотел такую функцию. Можно даже платную.

Нет, всё было сложнее.

Сенсоры видели искажения. Короткие всплески. Места, где природный фон вёл себя неправильно. Где-то под землёй появлялось движение, которое не было движением корней, животных или обычной чакры. След исчезал быстро, но сам факт уже был победой.

И вот так моя жизнь стала ещё веселее.

Барьер ловил тени.

Минато готовил ловушку.

Шикаку строил схемы, от которых, наверное, у нормального человека началась бы мигрень. Фугаку балансировал между защитой чести клана и желанием не дать старейшинам Учиха устроить политическое самоубийство. Кушина тренировала контроль печатей так яростно, что однажды в тренировочном зале треснула несущая стена. Официально — от старости. Неофициально — стена просто не выдержала того, что Кушина была «немного раздражена».

Я двигался по верхним путям вместе с командой, стараясь держать темп ровным и не показывать усталости. Ветки пружинили под ногами, где-то внизу тянулись тёмные полосы дорог и редкие огни придорожных поселений. До границы Огня оставалось не так много, но именно на обратном пути чаще всего и происходили неприятности. Расслабляются после выполненной задачи не стоило.

По решению Минато мы теперь считались постоянной командой: я, Нацуми, Гай и Хьюга Такеши. До этого мной и Гаем чаще затыкали дыры там, где срочно требовались подготовленные шиноби: слишком опасный участок, слишком мало людей, слишком мало времени на нормальное планирование. Война вроде закончилась, но инерция войны никуда не делась. Деревня ещё долго будет жить так, словно завтра снова придёт приказ выдвигаться на фронт.

С уменьшением гарнизонов ситуация стала легче. Появились свободные джонины, можно было снова собирать полноценные группы, распределять задачи не по принципу «кто ещё не лежит в госпитале», а хотя бы с намёком на здравый смысл. Меня, к моему тихому облегчению, так и не отправили в АНБУ. Минато, видимо, увидел, что я не так сильно в себе замкнулся и держу определенный круг общения, потому расслабился.

Миссия, с которой мы возвращались, изначально не выглядела чем-то особенным. Дальняя страна, очередной восставший феодал, очередная борьба за власть под красивыми словами о справедливости, наследии предков и воле народа. По факту — один вооружённый род пытался откусить кусок власти у другого, а нас наняли, чтобы этот процесс закончился быстро и без затяжной гражданской резни.

Задача была ясной: проникнуть, подтвердить местоположение цели, ликвидировать феодала и его ближайших силовиков, не дать конфликту расползтись. Ничего сверхъестественного. Неприятно, грязно, политически мутно, но стандартно для шиноби.

А потом в дело вмешалась Кумогакуре.

Пятеро джонинов Облака. Они сопровождали мятежного феодала. Хорошо экипированные, дисциплинированные, с нормальной связкой ролей: сенсор, два бойца ближнего боя, один райтонщик с уклоном в дальний бой и командир.

Я предложил им отступить.

Не из милосердия. Просто трезвый расчёт. Их контракт был уже проигран в тот момент, когда мы вошли во внутренний периметр и Такеши подтвердил расположение цели. Феодал не стоил пяти джонинов. Ни один феодал, если говорить честно, не стоил пяти хороших джонинов.

Они отказались.

Командир узнал меня почти сразу. Не по лицу — маска и протектор. По глазу, по волосам. Потом прозвучало название, от которого у меня внутри неприятно сжалось: книга Бинго. Скрытый Камень уже назначил за мою голову миллион, и, судя по реакции кумовцев, они уже считали эту сумму приятной надбавкой к зарплате.

В итоге переговоры закончились ещё до того, как могли начаться.

Бой был коротким только на бумаге. В реальности такие столкновения растягиваются внутри головы до странной, вязкой последовательности отдельных кадров: вспышка райтона, хруст доски под чужой ногой, рука Нацуми щедро разбрасывающая отравленные сенбоны, Гай, сбивающий одного из противников с траектории ударом, от которого воздух хлопнул.

Я не использовал ничего лишнего.

Никакого Мангекё. Только то, что уже вписывалось в образ опасного, но понятного шиноби: Шаринган, райтон, скорость, клоны, гендзюцу на доли секунды, точечные удары.

Даже этого хватило.

Один джонин Облака умер от встречного удара Гая, когда попытался прорваться к Нацуми. Второго взял Такеши — чисто, хладнокровно, выбил того джукеном. Нацуми вырубила сенсора так аккуратно, что тот ещё несколько минут пытался дышать и не понимал, почему тело его больше не слушается. Райтощика пришлось убить мне. Он был слишком быстр, слишком опытен и слишком хорошо понимал, как работает мой глаз.

Командир держался дольше всех.

Он не кричал угроз, не пытался давить пафосом и не бросался в самоубийственную атаку ради чести. Просто сражался. Сдержанно, грамотно, опасно. В какой-то момент я даже понял, что он не пытается победить. Он тянет время, чтобы феодал успел уйти через запасной ход. Глупость, феодал был убит еще в первую секунду сенбоном, Нацуми тоже имела шаринган и небольшой талант к генджутсу.

Когда всё закончилось, внутренний двор резиденции выглядел так, камень, дерево, кровь, дым от пробитых печатей, запах озона после райтона и слишком тихие слуги, которым повезло выжить.

Даймё, прибывший позже, осмотрел поле боя с таким лицом, будто увидел не последствия работы шиноби, а внезапно обнаруженную статью доходов. Пятеро джонинов Кумогакуре при мятежнике — это уже не просто внутренний конфликт. Это повод. Это аргумент. Это возможность красиво обвинить проигравшую сторону в связях с иностранной военной силой и ещё красивее изъять её казну.

В нашу честь устроили пир.

Гонорар увеличили. Официально — за устранение внешней угрозы и сохранение стабильности региона. Неофициально — за то, что мы дали даймё удобный политический инструмент.

А я получил ещё один пунт к собственной репутации, все таки мои союзники числились чунинами хотя по силе не сильно отставали от джонинов.

Теперь не только Камень мог считать меня личным раздражителем. Кумогакуре тоже потеряла пятёрку джонинов во время миссии, где, с их точки зрения, команда Конохи вмешалась слишком эффективно и слишком окончательно. Формально они первыми взяли контракт у мятежника. Формально мы выполняли законный заказ признанной власти.

Формальности хороши ровно до того момента, пока кому-нибудь не понадобится месть.

Я перескочил на следующую ветку, скользнул взглядом по лесу и на мгновение позволил себе выдохнуть.

Впереди была Коноха.

Глава 6

После того как я сдал отчёт Хокаге, я уже морально готовился к самому приятному этапу любой миссии — исчезнуть из поля зрения начальства, добраться до дома, принять душ, поесть чего-нибудь горячего и хотя бы пару часов изображать обычного человека, а не ходячую политическую проблему с Шаринганом.

План был хорош.

Прост.

Элегантен.

И, разумеется, обречён.

Едва я вышел из резиденции Хокаге, как мой инстинкт опасности тихо кашлянул где-то в районе затылка. Не завопил, не ударил тревогой, не заставил тело прыгнуть в сторону. Именно кашлянул. Так, как кашляет старый бухгалтер, заметивший, что в отчёте кто-то поставил лишний ноль.

— Какаши-кун.

Я остановился.

У нормального человека от этого голоса мурашки побежали бы по спине.

У шиноби — тоже, просто он бы сделал вид, что это тактическая оценка ситуации.

Орочимару стоял у стены, словно всё это время был частью архитектуры. Бледное лицо, узкие глаза, спокойная улыбка. Вроде бы просто саннин Конохи. Один из легендарной троицы. Герой войны. Учёный. Наставник. Ценный ресурс деревни.

Честное слово, мне было бы проще, если бы он хотел меня убить.

С убийцами всё понятно. Они нападают, ты отвечаешь, кто-то умирает, потом пишется отчёт. Иногда два отчёта, если при этом пострадало имущество деревни.

С Орочимару всё было хуже.

Он не хотел меня убить.

Он хотел поговорить.

А это, как показала практика, куда опаснее.

— Орочимару-сама, — вежливо сказал я.

— Ты свободен?

Я посмотрел на дверь, за которой остался кабинет Хокаге. Потом на коридор. Потом снова на Орочимару.

— Формально?

Улыбка стала чуть шире.

— Как интересно. Обычно на этот вопрос отвечают «да» или «нет».

— Обычно после такого вопроса людей не утаскивают в лабораторию на трое суток.

— Ты всё ещё преувеличиваешь.

— Меня выпустили через три дня.

— Но выпустили же.

Вот именно поэтому с саннинами нельзя спорить. У них логика не отсутствовала. Она просто была наточена так, что резала здравый смысл тонкими ломтиками.

Я внутренне вздохнул.

Сам виноват.

Когда-то, в порыве подозрительно взрослой самодеятельности, я решил перетянуть Орочимару в нашу маленькую, почти семейную коалицию по предотвращению конца света, смерти Минато, смерти Кушины, атаки Кьюби, интриг Данзо, активности Зецу и всего остального прекрасного набора будущих катастроф.

Любой человек, знающий канон, понимал две вещи.

Первая: Орочимару желал бессмертия.

Вторая: Орочимару желал выучить все техники.

И если первое направить в сторону нормальной науки, а второе — в сторону исследований под контролем, то, теоретически, можно получить не будущего преступника с коллекцией тел в подвалах, а крайне опасного, но полезного союзника.

Теоретически.

В тот момент это казалось разумной самодеятельностью. Ну, относительно разумной. На уровне «я знаю канон, значит, могу попробовать не допустить превращения одного из сильнейших шиноби деревни в международного преступника, специалиста по похищению детей, пересадке тел и сомнительной косметологии».

Если человек хочет стать бессмертным, можно попробовать показать ему путь, где не обязательно предавать деревню, резать сослуживцев, выращивать подопытных в подвалах и менять тела как перчатки. Особенно если дать ему намёк, что бессмертие можно искать не через запретные техники, а через фундаментальную биологию.

Ошибка была не в самой идее.

Ошибка была в том, что я недооценил, насколько сильно Орочимару любил слово «фундаментальная».

Всё началось в госпитале, на одной из медицинских лекций.

Лекция была о регенерации тканей после повреждений. Нацуми сидела рядом, делала пометки и время от времени пинала меня ногой под столом, когда замечала, что я начинаю смотреть слишком умным взглядом. У неё был талант распознавать моменты, когда я собирался сказать что-то лишнее.

В тот день она промахнулась.

Орочимару присутствовал не как преподаватель, а как наблюдатель. Формально — по приглашению медицинского корпуса. Неформально — потому что там обсуждались редкие случаи повреждения каналов чакры, а он не мог пройти мимо чего-то, что можно было бы вскрыть, изучить и записать красивым почерком.

Я тогда подошёл к нему после лекции.

Да, сам.

Иногда мне кажется, что все мои беды начинаются со слов «я тогда решил поступить рационально».

— Орочимару-сама, — сказал я тогда, стараясь говорить максимально спокойно и по-детски неуверенно, — а возможно ли, что старение связано не только с износом организма, но и с ограниченным числом делений клеток?

Он посмотрел на меня.

Просто посмотрел.

Но я на секунду понял, что чувствует мышь, когда сова ещё не взлетела, но уже решила, в какой части поля ей удобнее будет обедать.

— Продолжай, Какаши-кун.

И я продолжил.

Рассказал не всё сразу. Я же не был полным идиотом. Только почти.

Сформулировал это как наблюдения после лечения разных шиноби. Мол, ткани восстанавливаются неодинаково. Молодые тела лучше переносят ускоренное заживление. У пожилых даже при достаточном количестве чакры качество регенерации ниже. Раны закрываются, но структура ткани хуже. Суставы, связки, кожа, мышцы — всё будто имеет определённый запас восстановления, после которого ошибки начинают накапливаться.

Я вспомнил всё, что когда-то почерпнул из школьной биологии, научно-популярных статей, образовательных роликов и тех самых коротких видео, где человек за сорок секунд объясняет тему, на которую настоящему специалисту нужно восемь лет университета и бутылка успокоительного.

Предел Хейфлика. Теломеры. Ошибки копирования. Клеточное старение. Стволовые клетки. Регенерация суставов. Риск рака при бесконтрольном делении.

Конечно, я не называл это земными терминами в лоб. Часть слов пришлось заменить. «Клетка» в местной медицине была, «ядро» тоже, но дальше начиналась зона, где шиноби предпочитали объяснять всё чакрой, наследием клана, особенностями тела и «так исторически сложилось».Потому что всем пока было не до науки. Редкие энтузиасты ее двигали, но нормальная научная база формировалась только в первые лет тридцать, потом начались мировые войны.

Я сказал, что, возможно, у каждой клетки есть своего рода счётчик безопасных делений. Когда счётчик истощается, организм начинает чинить себя хуже. А если заставить клетки делиться бесконечно, они могут стать неправильными, агрессивными и начать пожирать тело изнутри.

Орочимару надо мной не посмеялся. Вот это меня и погубило. Он задал три вопроса. Потом ещё семь. Потом забрал у меня записи. Потом исчез.

А через неделю этот фанат мира науки уже гонялся за мной по всей деревне, пытаясь затащить в свои лаборатории, чтобы вместе вести человечество к светлому будущему. Судя по выражению его лица, светлое будущее предполагало скальпели, печати фиксации и очень много пробирок.

Первый раз я даже согласился.

Молодость, глупость, надежда, что если дать Орочимару легальный научный интерес, он меньше будет смотреть в сторону нелегального.

Выпустили меня только через три дня.

И теперь, видимо, пришло время нового раунда.

— Я только что вернулся с миссии, — сказал я, глядя на Орочимару. — Там были джонины Кумо, восставший феодал, политическое убийство и пир. В таком порядке. Возможно, мой вклад в науку сегодня будет ограничен фразой «дайте мне поспать».

— Сон важен для восстановления нервной системы, — кивнул Орочимару. — Кстати, о нервной системе…

Я сделал шаг назад.

— Нет.

— Я ещё не закончил.

— Именно поэтому нет.

— Какаши-кун, ты обижаешь меня своим недоверием.

— Орочимару-сама, вы однажды сказали эту фразу, держа в руках мой анализ крови, три скальпеля и змею, которая умела открывать шкафы.

— Очень умная змея.

— Это не делает ситуацию лучше.

Из кабинета за моей спиной донёсся негромкий смешок.

Я медленно повернул голову.

Дверь была приоткрыта. Минато-сенсей стоял в проёме и смотрел на нас с тем самым выражением, которое взрослые приобретают, когда наблюдают за детьми, пытающимися устроить пожар, но пока ещё не решили, вмешиваться или дать им ценный жизненный опыт.

— Орочимару-сенпай, — мягко сказал он. — Какаши действительно только что вернулся с миссии.

— Именно поэтому я и хотел поговорить сейчас, Минато-кун. Свежие данные, свежие наблюдения, стрессовое состояние организма после боя. Очень ценный момент.

— Для науки? — уточнил Минато.

— Разумеется.

Я поднял руку.

— Хокаге-сама, я официально заявляю, что не хочу быть ценным моментом.

Минато прикрыл глаза ладонью.

Орочимару смотрел на меня почти с нежностью. Вот только нежность эта была из той категории, с которой коллекционер смотрит на редкую бабочку и уже мысленно выбирает булавку.

— Какаши-кун, — сказал он, — ты сам принёс мне эту теорию.

— Я был молод и глуп.

— Это было три месяца назад.

— Очень насыщенные три месяца.

Минато наконец вышел в коридор полностью.

— Орочимару-сенпай, если речь о совместных исследованиях, они должны идти через меня.

— Разумеется, — легко согласился тот. Слишком легко. — Я уже подготовил предварительный список направлений.

Откуда-то из рукава появился свиток.

Большой свиток.

Очень большой свиток.

Я посмотрел на него и понял, что там не список направлений. Там, вероятно, жизнь, смерть, бессмертие, регенерация, клеточная теория, биохимия чакры, пять способов обойти этические комиссии и один маленький пункт «Какаши-кун как источник вдохновения».

Минато взял свиток.

Развернул.

Его улыбка стала чуть более деревянной.

— Сенпай, здесь семьдесят два пункта.

— Предварительных.

— Пункт семнадцать: «изучение влияния додзюцу на регенерацию зрительного нерва».

Я напрягся.

Орочимару даже не посмотрел на мой глаз. И от этого стало хуже.

— Очень важная тема, — сказал он. — Особенно с учётом уникального состояния Какаши-куна.

— Уникального? — переспросил Минато уже другим тоном.

Вот это был голос Хокаге.

Не ученика Джирайи, не моего наставника, не доброго человека, который приносил мне еду, когда я забывал есть. А главы деревни, который только что услышал, что один из саннинов слишком заинтересовался его двенадцатилетним учеником с политически взрывоопасным глазом.

Орочимару заметил перемену.

Конечно, заметил.

— Не стоит беспокоиться, — сказал он. — Я не предлагаю инвазивных процедур без согласования.

— Вообще никаких инвазивных процедур, — сказал Минато.

— Даже минимальных?

— Нет.

— Даже если это поможет сохранить зрение?

Минато замолчал.

А вот это уже был удар точно в цель.

Я тоже замолчал.

Потому что зрение было проблемой. Глаз Обито был проблемой. Мангекё был огромной проблемой, завернутой в бинт и ежедневную ложь. Я уже чувствовал, что чрезмерное использование силы бьёт по нерву, по чакроканалам. Нацуми делала всё, что могла, но она была медиком, не богом.

Орочимару видел слабое место.

И давил не грубо, а почти честно.

— Я не враг Какаши-куна, — сказал он тихо. — Напротив. Его выживание мне интересно.

— Как человека или как исследования? — спросил я.

— Разве одно обязательно исключает другое?

Вот за это его и хотелось стукнуть.

Потому что ответ был неправильный.

И одновременно слишком честный.

Минато медленно свернул свиток.

— Исследования будут идти только в безопасном формате. Все материалы через госпиталь и мой кабинет. Нацуми-сан участвует как медицинский наблюдатель. Какаши имеет право отказаться от любой процедуры.

Орочимару задумался.

— А если он откажется от всего?

— Значит, вы будете читать ему лекции.

Я вздрогнул.

— Хокаге-сама, при всём уважении, это тоже пытка.

Минато посмотрел на меня с невинным лицом.

— Но не инвазивная.

Предательство.

Вот так оно выглядит.

Орочимару негромко рассмеялся. Не издевательски, не громко — почти искренне. От этого, почему-то, стало немного менее жутко. Совсем чуть-чуть.

— Хорошо, — сказал он. — Для начала лекции. И обсуждение. Какаши-кун ведь уже доказал, что его гипотезы заслуживают внимания.

— Мои гипотезы основаны на бессоннице, больничной скуке и желании не умереть к двадцати годам, — сказал я.

— Лучшие открытия часто рождаются из страха смерти.

— Это прозвучало неутешительно.

— Зато точно.

Минато вернул мне взгляд. В его глазах было предупреждение: осторожно. Не играй с ним слишком далеко.

Я и сам это понимал.

Я хотел втянуть Орочимару в коалицию, потому что он был слишком полезен, чтобы оставлять его в стороне. Потому что, если в деревне есть человек, способный понять природу Зецу, разобраться в странной ткани, найти способ укрепить печати, изучить влияние Мангекё на тело не-Учиха и при этом не потерять темп — это Орочимару.

Но проблема с Орочимару была простой.

Он не инструмент.

Он сам кузнец, мастерская и нож, который однажды может решить, что рука владельца мешает работе.

К нему нельзя было просто прийти с идеей и сказать: «Вот тебе направление, будь полезен». Он начинал видеть дальше. Глубже. Опаснее. Там, где я хотел дать ему безопасную дорожку к бессмертию через медицину, он уже наверняка мысленно прокладывал тоннели под всеми запретами.

И всё же он был здесь.

В Конохе.

Под взглядом Минато.

Не в подпольной лаборатории с пленниками, а в коридоре резиденции, вынужденный обсуждать правила, ограничения и наблюдателей.

Это было лучше, чем канон.

Наверное.

Слово «наверное» в моей жизни вообще стало основой оптимизма.

Наконец Орочимару улыбнулся. На этот раз тоньше.

— Очень хорошо. Тогда начнём с животных тканей, архивов госпиталя и медицинской статистики по шиноби разных возрастов. Без живых человеческих испытаний. Без принуждения. С наблюдателем.

Я не расслабился.

Но кивнул.

— И не сегодня.

— Завтра.

— Через неделю.

— Послезавтра.

— Через пять дней.

— Через три.

Я посмотрел на Минато.

Минато посмотрел на Орочимару.

Орочимару посмотрел на нас обоих с видом человека, который уже мысленно вскрыл календарь и нашёл там слабые места.

— Через четыре дня, — сказал Минато.

Я почувствовал, как меня официально продали науке.

Не полностью.

В рассрочку.

— Прекрасно, — сказал Орочимару. — Какаши-кун, отдохни. Сон, питание, восстановление чакры. Постарайся не участвовать в смертельных боях до нашей встречи.

Он развернулся и пошёл прочь по коридору. Тихо, плавно, почти лениво. Но я почему-то был уверен: уже к вечеру у него появится три новых схемы, два набора расчётов и как минимум одна змея, обученная таскать медицинские журналы.

Когда он скрылся за поворотом, Минато тяжело выдохнул.

— Какаши.

— Да, сенсей?

— В следующий раз, когда решишь заинтересовать одного из саннинов революционной теорией старения, сначала поговори со мной.

— Я учту.

— Ты сказал это слишком быстро.

— Потому что уже понял ошибку.

Минато посмотрел на меня с усталой улыбкой он подошёл ближе и положил руку мне на плечо.

— Ты хорошо справился с миссией. И с отчётом. И сейчас тоже. Но Орочимару-сенпай — не тот человек, с которым можно играть без последствий.

— Я знаю.

— Нет, — мягко сказал он. — Ты начинаешь понимать. Но знать начнёшь, когда увидишь последствия.

Вот это было неприятно. Потому что звучало не как упрёк. А как опыт. Я кивнул.

Минато чуть сжал плечо.

— Иди домой. Отдыхай. Это приказ.

— Наконец-то приказ, который мне нравится.

— Не привыкай.

Коноха шумела вокруг: торговцы закрывали лавки, дети носились по улице, где-то ругались две женщины, над крышами тянуло запахом жареной рыбы и дыма. Обычная деревня. Почти мирная. Почти нормальная.

А где-то в её глубине саннин уже точил скальпель науки о границы дозволенного.

И самое неприятное — я сам дал ему точильный камень.

Глава 7

Уклоняюсь от летящего в лицо куная.

Просто резко выворачиваю шею, чувствую, как металл царапает край маски у щеки, и тут же перехватываю руку второго нападающего, в которой зажато танто.

Удар в плече.

Хруст.

Рука ломается под неправильным углом, нападающий коротко вскрикивает, и я добиваю его ударом колена в солнечное сплетение. Он складывается пополам, но упасть ему не дают собственные товарищи: сзади уже идёт катана, справа — короткая связка кунаев, слева кто-то пытается зайти мне за спину.

Как же их, чёрт подери, много.

Я ухожу под катану, пинаю противника в колено. Сустав сдаётся с мерзким влажным щелчком. Владелец меча падает, не выпуская оружия, а я уже делаю заднее сальто, уходя от веера кунаев. Один всё-таки цепляет рукав. Второй проходит так близко к глазу, что на мгновение хочется написать завещание, но завещать мне, кроме проблем и политического пожара в глазнице, особо нечего.

В прыжке бью в шпагате сразу двух атакующих.

Одному пятка влетает в висок.

Второму — в горло.

Первый падает молча. Второй хрипит, хватаясь за шею, и катится по земле, оставляя на траве тёмную полосу.

Что происходит?

Засада.

На пути к цели на наш отряд напали шиноби без опознавательных знаков. Ни протекторов, ни характерной формы, ни символов клана. Просто маски, тёмная одежда, оружие и неприятное желание превратить нашу команду в краткую запись в отчёте: «погибли при выполнении миссии».

Очень мило.

Очень профессионально.

Очень подозрительно.

На руку наматывается цепь с грузом. Какой-то здоровяк, ростом почти с небольшую стену и шириной примерно как ворота, со всей дури тянет меня к себе.

Видимо, план был простой: притянуть, ударить, раздавить.

Планы вообще часто выглядят хорошо до первого контакта с реальностью.

Я пропускаю по цепи райтон.

Здоровяка перекашивает так, будто он внезапно вспомнил все свои жизненные ошибки разом. Мышцы сводит, пальцы сами разжимаются, но инерция уже есть. Я не сопротивляюсь. Наоборот — использую рывок, лечу к нему и бью ногой в голову.

Удар выходит тяжёлым.

Слишком тяжёлым.

Шея у здоровяка дёргается, глаза закатываются, и он падает на спину так, что земля под ним вздрагивает. Цепь остаётся у меня на руке.

Прекрасно.

Импровизированное оружие.

Я перехватываю цепь, раскручиваю и останавливаю ею удар катаны. Металл визжит по металлу, искры летят в сторону, а я смотрю в глаза мечнику.

Шаринган проворачивается.

Мир чуть замедляется.

Гендзюцу ложится ровно, почти без сопротивления. Не грубо, не как раньше, когда каждая иллюзия жрала чакру, будто голодный Акимичи после смены караула, и отзывалась болью где-то за глазом. Теперь техника проходит мягче, чище, экономнее.

После нескольких тренировок от Нацуми, которая ворчала про мою рукожопость в плане иллюзий так, будто это личное оскорбление всего клана Учиха, мои гендзюцу стали весьма качественными.

Мечник замирает на долю секунды.

Доли хватает.

Цепь обвивается вокруг его шеи, рывок — и он летит навстречу моему локтю. Удар в висок. Тело оседает.

С радостью отмечаю: техники теперь жрут почти в два раза меньше энергии и больше не доставляют боли.

Надо будет занести Орочимару кого-нибудь с кеккей генкаем.

Живого.

Наверное.

Хотя после такого дня я уже не уверен, что моральные ограничения выдержат ещё одну засаду.

Слева вздымается вода.

Не ручей, не волна, а спрессованный поток, пущенный под давлением. Водная техника неизвестной куноичи разрывает землю там, где я стоял мгновение назад. Я ухожу вверх, цепляюсь ногами за ветку, разворачиваюсь вниз головой и кидаю два куная.

Она отбивает оба.

Хорошая реакция.

Плохая новость.

Снизу на меня уже идёт троица. Один с копьём, второй с парными серпами, третий без оружия, но с руками, покрытыми каменной коркой. Земляной стиль. Усиление тела. Люблю, когда противник честно сообщает: «бей сильнее».

— Какаши!

Голос Гая пробивается через звон металла, крики и влажные звуки чужих неудачных решений.

Я краем глаза вижу, как он влетает в группу нападающих, будто зелёный метеор, которому кто-то сказал, что физика — это мнение слабых. Первый враг получает удар пяткой в грудь и улетает в дерево. Второй пытается поставить блок, но блок уходит вместе с рукой. Третий вообще не успевает понять, что бой уже начался.

— Что?! — выкрикиваю я, уходя от копья.

— Предлагаю соревнование!

Я едва не пропускаю серп по рёбрам.

— Сейчас?!

— Именно сейчас! Кто победит больше врагов, тот докажет силу своей юности!

— Гай, это засада!

— Тем ценнее испытание!

Я парирую копьё цепью, подтягиваю копейщика к себе и встречаю его ударом колена в лицо. Нос ломается, кровь брызжет на маску. Каменнорукий бьёт сверху, я едва успеваю уйти в сторону. Его кулак врезается в ствол дерева, и древесина трещит.

— Ты предлагаешь считать врагов во время боя?!

— Конечно! Это укрепит дух соперничества!

— Это укрепит отчётность морга!

Гай сияет.

Даже здесь.

Даже посреди засады, крови, ломающихся костей и неизвестных шиноби, которые явно пришли не спрашивать дорогу.

— Тогда начнём! У меня уже семь!

— У тебя что?!

— Восемь!

Он разворачивается и пяткой отправляет очередного нападающего в полёт. Тот падает в кусты и больше не встаёт.

Такеши появляется справа почти бесшумно. Бьякуган активен, вены у висков напряжены, лицо спокойное до оскорбительности. Его ладони бьют точно, коротко, без лишнего размаха. Один противник теряет контроль чакры в ногах и падает. Второй получает серию ударов в тенкецу и захлёбывается собственной техникой, не успев её выпустить.

— Считать обезвреженных или подтверждённо мёртвых? — сухо спрашивает Хьюга.

Я на миг зависаю.

— Такеши, не помогай ему!

— Для корректного соревнования нужны критерии.

— Я вас ненавижу.

Нацуми отвечает откуда-то слева:

— Ненависть после боя, Какаши! Сейчас работай!

Её голос режет воздух вместе со скальпелями чакры. Она движется не так ярко, как Гай, и не так резко, как я. Нацуми работает холоднее. Точнее. Удар в плечо — рука повисает. Касание по боку — мышцы сводит. Один противник пытается схватить её сзади, но она будто заранее знает, где он будет. Разворот, ладонь к груди, короткая вспышка чакры.

Он падает.

Не кричит.

Просто падает, как кукла с перерезанными нитями.

Медики — самые страшные люди на поле боя.

Потому что они знают, что именно нужно сломать, чтобы человек перестал быть проблемой, но ещё не стал трупом.

Или стал.

Зависит от настроения медика.

— У меня шесть, — сообщает Нацуми.

— Ты тоже считаешь?! — возмущаюсь я.

— Гай прав, соревновательный элемент повышает концентрацию.

— Предатели. Все вы.

Каменнорукий снова идёт на меня. Теперь осторожнее. Он видел райтон, видел цепь, видел Шаринган. Пытается давить массой, но не открываться.

Умный.

Неприятно.

Я бросаю цепь ему под ноги. Он перепрыгивает. Именно этого и жду. Клон вылетает из-под земли и хватает его за щиколотку. Противник на долю секунды теряет равновесие.

Райтон в ладони.

Чидори громко, заметно, пафосно.

Короткий, сжатый разряд.

Я бью ему в бок, туда, где каменная броня тоньше. Чидори проходит внутрь. Тело дёргается, броня трескается, и я добавляю удар цепью по лицу.

Минус один.

— Девять, — автоматически говорю я.

И тут же понимаю, что попался.

Гай ликует где-то справа:

— Прекрасно, Какаши! Дух соперничества зажёгся в тебе!

— Это не дух, это раздражение!

— Раздражение тоже может стать топливом юности!

— Однажды я напишу книгу «Как Майто Гай победил здравый смысл».

— Я обязательно прочитаю её сто раз!

Куноичи с водой появляется передо мной из тумана.

Туман?

Ах ты ж.

Они всё-таки подготовились.

Влажная пелена расползается между деревьями, режет обзор, глушит звуки, делает расстояния лживыми. Для обычного отряда это была бы серьёзная проблема.

Для нас — раздражение.

— Такеши! — кричу я.

— Двадцать три противника в зоне видимости, — сразу отвечает он. — Четверо сверху, четверо с боку, девять слева, трое отходят к северу. Двое готовят технику земли под нами. Один скрыт глубже остальных. Вероятно, командир.

Двадцать три.

После всего, что мы уже уложили.

Просто замечательно.

Это уже не случайная засада. Это полноценная операция.

Кто-то знал маршрут.

Кто-то знал состав группы.

Кто-то решил, что на нас нужно выделить маленькую армию без знаков различия.

В голове сразу всплывают варианты: Камень, Кумо, Данзо, частный заказ, остатки людей феодала, чужая проверка боем. Список неприятный. Длинный. Как очередь в госпиталь после учений Гая.

Водяная куноичи складывает печати.

Я вижу движение пальцев.

Слишком медленно.

Шаринган читает последовательность, тело уже срывается вперёд. Она выпускает поток воды, но я прохожу под ним, почти касаясь грудью земли. Цепь летит вперёд, обвивает её запястье. Рывок.

Она режет цепь кунаем.

Хорошая.

Очень хорошая.

Я оказываюсь рядом, она встречает меня ударом колена, я ставлю блок, и нас обоих отбрасывает. У неё в глазах узнавание.

Поздно.

Гай в этот момент влетает в туман с криком:

— Десять!

Секунда.

Глухой удар.

— Одиннадцать!

Ещё удар.

— Двенадцать!

Кто-то кричит.

— Гай, тише! — рычит Нацуми. — Ты демаскируешься!

— Но враги и так знают, где я!

— Потому что ты орёшь!

— Значит, моя стратегия работает!

Я не выдерживаю и смеюсь.

Коротко.

Нервно.

Совершенно не вовремя.

Водяная куноичи пользуется моментом, бросает сенбон мне в горло. Я ловлю его зубами у самой маски, выплёвываю в сторону и смотрю на неё.

Она замирает.

— Плохая идея, — говорю я.

Шаринган.

Гендзюцу.

На этот раз не мягкое.

Её зрачки расширяются. В иллюзии она, вероятно, снова и снова видит, как тонет в собственной технике. Жестоко? Да.

Но она пришла убивать меня, мою команду и, возможно, заодно унести мой глаз в чьей-нибудь коробочке.

Моя жалость сегодня осталась в другом жилете.

Я ударяю её рукоятью танто в висок. Она падает.

Живая.

Наверное.

— Десять, — говорю я.

Сверху летят четверо.

Синхронно. С сетями и кунаями.

Профессионалы.

Я едва успеваю прыгнуть назад. Сеть с печатями раскрывается в воздухе, пытаясь накрыть меня. Резать долго. Уходить некуда.

И тут Такеши появляется сбоку.

Восемь ударов ладонями по узлам.

Сеть падает бесполезной тряпкой.

— Благодарю, — говорю я.

— Одиннадцать, если считать предотвращение захвата как участие в нейтрализации, — отвечает он.

— Нет.

— Тогда десять с половиной.

— Такеши.

— Статистика важна.

Нацуми возникает за спинами двух нападающих сверху. Я даже не понимаю, как она туда попала. Одному она втыкает сенбон в шею, второго бьёт ладонью под рёбра. Они падают почти одновременно.

— Восемь, — спокойно говорит она.

— Вы невозможны, — бормочу я.

Туман рвётся от порыва ветра.

Не нашего.

Командир.

Он наконец выходит.

Высокий шиноби в серой маске без символов. На спине короткий меч, в руках — ничего. Но чакра плотная, неприятная, собранная. Не джонин среднего уровня. Выше. Опытный. Осторожный.

Он смотрит на поле боя.

На лежащих людей.

На Гая, который как раз пробивает кому-то защиту голенью.

На Нацуми, у которой рукав уже в крови, большей частью чужой.

На Такеши, стоящего так спокойно, будто он на экзамене по этикету.

На меня.

— Хатаке Какаши, — говорит он.

Я вздыхаю.

— Если вы сейчас скажете что-то про миллион от Камня, я начну брать налог за повторение.

Он молчит секунду.

Потом делает знак рукой.

Трое оставшихся шиноби активируют взрыв-печати на себе.

Вот это уже не наёмники.

Фанатики.

Или люди, которым не оставили выбора.

— Назад! — рявкаю я.

Гай срывается первым, вытаскивая за шкирку Такеши, который ещё хотел добить ближайшего противника. Нацуми прыгает ко мне, но я уже складываю печати.

Земляная стена

Техника создается быстрее мысли. Но к сожалению недостаточно сильная.

Нас бросает ударной волной. Спину обжигает горячим воздухом, в уши бьёт звон. Я перекатываюсь, врезаюсь плечом в корень дерева и на секунду теряю дыхание.

Прекрасно.

Замечательно.

Люблю, когда день становится хуже уже после того, как казалось, что хуже некуда.

Поднимаюсь.

Командир исчез.

Нет.

Не исчез.

Такеши резко поворачивает голову.

— Северо-восток! Уходит!

Гай уже вскакивает.

— Какаши! Последний противник! Победитель соревнования решится сейчас!

— Гай, нам нужен пленный!

— Тогда победит тот, кто возьмёт его живым!

Я смотрю на него.

Потом на Нацуми.

Та пожимает плечами.

— В кои-то веки он предложил что-то разумное.

— Мир сошёл с ума.

— Мир шиноби, Какаши. Он давно такой.

Я срываюсь вперёд.

Гай рядом.

Такеши чуть позади, ведёт цель Бьякуганом.

Нацуми движется по флангу, готовая перекрыть отход.

Командир быстрый. Очень быстрый. Он прыгает между деревьями, ставит ложные следы, бросает дымовые шарики, оставляет за собой проволоку и мелкие печати-ловушки.

Хороший.

Но нас четверо.

И мы уже злы.

Гай вырывается вперёд, открывая первые врата. Воздух вокруг него будто плотнеет.

— Гай! — предупреждаю я.

— Только первые, Какаши! Совсем немного юности!

Он исчезает.

Появляется перед командиром.

Тот успевает блокировать.

Почти.

Удар Гая сносит его с ветки, но командир в полёте разворачивается и бросает в ответ связку сенбонов. Я перехватываю их кунаями, сажусь на ствол дерева боком и складываю печати.

Райтон идёт по проволоке, которую он сам оставил.

Командир понимает ошибку слишком поздно. Его руку сводит, движение ломается.

Такеши появляется снизу.

Две ладони в живот.

Одна в плечо.

Одна в шею.

Чакра командира сбивается.

Нацуми завершает.

Короткий укол в основание черепа, ровно туда, куда надо, чтобы человек перестал двигаться, но не умер.

Командир падает.

Гай торжественно приземляется рядом.

— Живой! Значит, это общая победа!

— Удобно, — говорю я, тяжело дыша.

— Юность объединяет!

Нацуми приседает рядом с командиром, проверяет пульс, зрачки, дыхание. Потом смотрит на меня.

— Жив. Но ненадолго, если в зубе яд.

Я без слов фиксирую ему челюсть цепью, которую так и не отпустил.

Нацуми хмыкает.

— Учишься.

Гай оглядывает поле боя. Его улыбка немного тускнеет. Даже он, при всей своей невозможной солнечности, видит то же, что и я.

Слишком много нападающих. Слишком хорошая подготовка. Слишком явная готовность умереть. Это была не обычная засада. Это было сообщение. Только пока непонятно от кого. Я смотрю на лежащего командира, на кровь на траве, на обломанные ветки, на дымящиеся воронки от взрыв-печатей. А потом на свою команду. Все живы.

Победа.

В мире шиноби это уже почти праздник.

— Итог? — спрашивает Гай, снова пытаясь вернуть голосу бодрость. — Кто победил?

Я смотрю на него.

На Нацуми.

На Такеши.

На пленника.

— Пленных у нас один, — говорю я. — Значит, победила разведка.

Такеши кивает.

— Корректно.

Нацуми фыркает.

Гай задумывается, потом сияет снова:

— Значит, в следующий раз устроим соревнование, кто первым добудет информацию!

— Нет, — говорим мы втроём одновременно.

И где-то в глубине души я понимаю: если мы после такой мясорубки всё ещё способны спорить с Гаем о правилах идиотского соревнования, значит, всё не так плохо.

Глава 8

Настал он. День Х.

Не тот красивый «день Х», который в героических историях наступает под рассвет, с музыкой, плащами на ветру и уверенными лицами людей, точно знающих, что они делают.

Нет.

Наш день Х начался с усталых лиц, красных глаз, запаха чернил, чакры, горячего металла, лечебных мазей и нервов, натянутых так, что ими можно было бы резать сталь. Последнюю неделю Коноха не жила — она сжималась.

Тихо. Незаметно для большинства жителей. Без громких приказов, без паники, без беготни по улицам. Торговцы всё ещё открывали лавки, дети всё ещё носились по дворам, старики всё ещё ругались из-за цен на рис и рыбу.

Но под этой обычной жизнью деревня превращалась в ловушку. Барьеры накачивались чакрой.

Старые контуры проверялись, усиливались, перерисовывались и соединялись с новыми. Там, где раньше стояла простая сигнальная линия, теперь лежал тройной слой печатей, замаскированный под ремонт мостовой. Там, где раньше барьерная служба просто фиксировала вход и выход шиноби, теперь висели дополнительные узлы, настроенные на аномалии природной чакры.

Мастера печатей зашивались.

И это не было красивым выражением.

Они действительно выглядели так, будто ещё немного — и кто-нибудь из них начнёт рисовать печати прямо во сне. Красноволосые, темноволосые, седые, молодые и старые — все, кого допустили к операции, работали почти без остановки. Их пальцы были в чернилах, глаза воспалены, голоса сорваны от постоянных уточнений, споров и коротких ругательств.

Пару раз я видел, как один из старших Узумаки просто стоял посреди коридора, смотрел в стену и шевелил пальцами, будто продолжал чертить формулу в воздухе.

Кто-то из молодых попытался пошутить, что это нормальное состояние мастера фуиндзюцу. Ему не ответили. Видимо, сил на юмор уже не осталось.

По всей деревне были проведены специальные контуры их задача была предупредить вовлечённых о появлении Зецу.

Если эта бело-чёрная пакость снова попробует просочиться через землю, раствориться в дереве, спрятаться в природной чакре или просто посмотреть не туда, куда ему положено, об этом должны были узнать все нужные люди.

Данзо, разумеется, официально не знал ничего.

Неофициально — наверняка чувствовал, что что-то происходит.

Такие люди не живут десятилетиями в политической помойке, если не умеют чуять движение под ковром. И если в деревне вдруг начинается тихая активность вокруг барьеров, родов жены Хокаге, клана Учиха, Узумаки и закрытых совещаний, Данзо просто не мог не насторожиться. Третий пару раз попенял Минато за излишнюю паранойю.

Но насторожиться сам.

Саму Кушину спрятать было невозможно.

Узумаки Кушина в последние дни напоминала ходячий шарик с волосами цвета пожара и характером того же пожара, который кто-то зачем-то решил завернуть в халат для беременных. От нервов и беременности она ела ещё больше. Причём слово «ела» тут не совсем точное. Кушина уничтожала запасы.

Методично. Уверенно. С такой сосредоточенностью, с какой сильные шиноби уничтожают вражеские укрепления. На кухне дома Хокаге уже не спрашивали, хочет ли она добавки. Там просто молча приносили новую порцию.

Минато улыбался усталой улыбкой человека, который одновременно был Хокаге, мужем беременной джинчурики, целью заговоров, главным узлом всей ловушки и будущим отцом.

То есть человеком, которому нормальный врач уже давно прописал бы сон, покой и полное отсутствие стресса.

К сожалению, врачей у нас хватало.

Покоя — нет.

Я же всю последнюю неделю ходил и рефлексировал. Занятие, надо сказать, бесполезное, неприятное и очень популярное среди людей, которые уже сделали то, что нельзя отменить. Я наступил на столько сюжетных бабочек, что будущее знание можно было с большой вероятностью выбрасывать в мусорку.

Если сегодня удастся схватить Зецу, то вся цепочка будущего начнёт рассыпаться окончательно. Не будет нормального контроля над Обито если мы его не сможем захватить. Не будет прежней подготовки к плану Мадары. Не будет той же тайной сети, не возродится Кагуя.

Да и возрождение Мадары уже становилось невозможным.

Не потому, что Мадара внезапно передумал быть старым безумным куском легендарной травмы на аппаратах. А потому, что слишком много опор начинали выпадать из будущего.

Орочимару, скорее всего, не станет нукенином.

А если Орочимару не станет нукенином, то Кабуто не окажется там, где должен был оказаться. Не станет тем Кабуто, который в будущем придёт к Обито с Эдо Тенсей, армией воскрешённых монстров и улыбкой человека, которому срочно нужен психотерапевт, но он выбрал некромантию.

Армия белых Зецу сама по себе, как в каноне, была не так уж страшна. Да, много. Да, неприятно. Да, могут маскироваться.

Но основной удар в той войне наносили не они. Основной ужас вносили воскрешённые: каге, джинчурики, легенды, люди, которых вообще не должно было быть на поле боя. Мёртвые, возвращённые как оружие.

Без них всё выглядело иначе. Проще?

Кто знает, как всё повернётся теперь. Может, Зецу окажется умнее, чем я надеюсь. Может, у Мадары есть запасной план. Может, Обито сорвётся раньше. Может, где-то в глубине мира уже лежит ещё один механизм, о котором в каноне не рассказывали, потому что автор его не показал.

А может, я просто слишком много думаю. Хотя в моей ситуации «слишком много думаю» звучало лучше, чем «недостаточно подумал и поэтому все умерли». Сам план тоже висел на соплях.

Нам нужно было вовремя остановить Обито. Вовремя запечатать или хотя бы задержать Зецу, не дать Кьюби вырваться, не дать Кушине умереть, не дать Минато отдать жизнь за деревню, жену, сына и весь этот проклятый символизм.

Слишком мало права на ошибку.

Если не выйдет, неизвестно, что Обито предпримет в будущем. Если он поймёт, что мы знали. Если увидит ловушку. Если Зецу успеет предупредить его. Если вместо прямой атаки он решит ударить позже, глубже, грязнее.

Периодически у меня всплывали крамольные мысли. Очень тихие. Очень мерзкие. Такие, за которые хотелось самому себе врезать.

Что если бы я оставил всё как было, мне было бы проще?

Минато умер бы. Кушина умерла бы. Наруто остался бы один. Кьюби запечатали бы в младенца. Коноха получила бы сироту-джинчурики, которого потом годами травили бы за то, что он сам не выбирал. Учиха оказались бы загнаны в угол. Итачи однажды взял бы меч и вырезал собственный клан. Орочимару ушёл бы из деревни. Обито продолжил бы строить свой план.

А я…

Я бы знал будущее. Знал бы, где какие угрозы. Кто когда придёт. Какая техника у кого появится. Где можно вмешаться. Кого натренировать. Что сказать Наруто, когда он вырастет. Как подготовить его к боли, к Лису, к Акацуки, к войне.

Это был бы путь труса. Удобный. Понятный. С расписанием катастроф.

Я поймал себя на этой мысли у одного из внутренних барьерных узлов, где трое Узумаки доделывали последнюю связку печатей. Чернила ещё блестели влажно, линии тонко пульсировали чакрой, а рядом на полу стояли чашки с остывшим чаем, к которым никто даже не притронулся. Я смотрел на эти печати и думал, что где-то в другом варианте будущего ничего этого нет. Нет усиленных контуров. Нет готовой ловушки. Нет Кушины, окружённой людьми, которые знают, что именно должно прийти за ней. Нет Минато, заранее готового не к абстрактной угрозе, а к конкретному противнику. Есть только ночь. Роды. Маска. Цепи. Крик Лиса. Смерть.

И ребёнок, которому с первых минут жизни достанется чужая ненависть.

Я сжал кулак. Нет. Проще — не значит правильно. Знание будущего, купленное чужими трупами, — это не преимущество. Это мерзость. Да, я сломал канон. Да, я наступил на всех бабочек, до которых смог дотянуться. Да, теперь карта будущего больше похожа не на карту, а на мокрую бумагу после взрывной печати.

Но если цена сохранения «удобного знания» — позволить Минато и Кушине умереть, когда у меня есть шанс предупредить их, то к чёрту такое знание.

К чёрту канон. К чёрту сценарий. К чёрту мой комфорт.

Я не для того выживал после смерти Рин, не для того учился снова держать себя в руках, не для того терпел тренировки Нацуми, научные загоны Орочимару, юношеский террор Гая и политические игры вокруг глаза Обито, чтобы в самый важный день сказать: «Ну, вообще-то так было в оригинале, давайте не мешать».

Отличный план. Сразу можно лечь рядом с Данзо на полку «люди, которые оправдывают любую грязь большой целью».

— У тебя лицо такое, будто ты опять хоронишь будущее, — сказала Нацуми.

— Медицинское заключение? — спросил я.

— Личное наблюдение. Медицинское было бы длиннее и оскорбительнее.

Она стояла рядом, сложив руки на груди. Уставшая, бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами. Последнюю неделю Нацуми моталась между госпиталем, барьеристами, Кушиной и мной, потому что, видимо, судьба решила: раз уж у неё есть талант к медицине, пусть лечит сразу деревню, беременную джинчурики и одного психованного джонина.

— Я думаю, — сказал я.

— Опасное занятие в твоём исполнении.

— Согласен.

Она посмотрела на печати, потом на меня.

Нацуми вздохнула.

Некоторое время мы молчали.

В коридоре дальше спорили Узумаки. Кто-то тихо ругался на кривую линию в контуре. За стеной прошёл отряд АНБУ. Шаги почти бесшумные, но я уже слишком давно жил в этом теле, чтобы не слышать почти бесшумное.

— Если сегодня всё пойдёт не так, — сказал я

— Возможно.

Я повернул к ней голову.

— Ты не должна была соглашаться так быстро.

— А что, хочешь, чтобы я соврала?

— Было бы приятно.

— Тогда тебе к Гаю. Он скажет, что юность всё преодолеет.

Я невольно усмехнулся.

— И предложит соревнование, кто первым пробежит тысячу кругов.

— Скорее всего.

Сработал малый контур у меня на запястье.

Не тревога.

Проверочный импульс.

Тонкая полоса печати под бинтом едва нагрелась, потом погасла. Значит, последний круг синхронизации прошёл. Все отмеченные участники получили сигнал. Все узлы связались. Барьерная сеть готова.

Где-то в деревне Минато должен был почувствовать то же самое.

Кушина — тоже.

Шикаку, наверное, в этот момент сделал очередную пометку на своей чудовищной схеме, где стрелок было больше, чем у нормального человека терпения.

Фугаку проверил людей.

— Собрался?

— Насколько это возможно.

— Для тебя звучит почти оптимистично.

— Не порть момент.

Она протянула мне маленький свиток.

— Запасной набор. Обезболивающее, стимулятор, средство от перегрузки глазного нерва, две кровоостанавливающие печати и одна дрянь от Орочимару.

Я посмотрел на свиток.

— Дрянь?

— Его формулировка была длиннее. Моя точнее.

— Что делает?

— Если глаз начнёт резко жрать чакру и уходить в неконтролируемую реакцию, это должно стабилизировать каналы на несколько минут.

— Должно?

— Это Орочимару. Там всегда «должно», «вероятно» и «не умирай, пока я записываю результат».

— Утешительно.

Я убрал свиток.

— Спасибо.

— Потом спасибо скажешь. Когда выживешь.

Она сказала это спокойно.

По крайней мере, мы собирались попробовать.

Из дальнего коридора появился АНБУ в маске лисы. Остановился в нескольких шагах, коротко поклонился.

— Хатаке-сан. Учиха-сан. Хокаге-сама вызывает вас на финальное распределение.

Вот и всё. Время разговоров закончилось. Мы пошли за ним.

Коридоры резиденции казались слишком тихими. Не пустыми — нет. Люди были. Но все двигались быстрее обычного, говорили тише обычного, смотрели внимательнее обычного. Коноха умела скрывать страх. Профессионально. Годами. Поколениями.

Страх в деревне шиноби не исчезал.

Он просто надевал форму и шёл выполнять приказ.

В комнате совещаний уже были Минато, Шикаку, Фугаку, двое старших Узумаки и командир барьерной службы. На столе лежала карта деревни и окрестностей, поверх неё — полупрозрачные листы с линиями печатей, маршрутами патрулей, ложными зонами, резервными точками эвакуации.

Минато поднял взгляд. Улыбнулся. Нормально так улыбнулся. Почти спокойно. Вот только глаза были другими. Очень ясными. Очень собранными.

— Начинаем, — сказал он.

И в этот момент я окончательно понял: назад пути нет. Сегодня мы либо ломали будущую трагедию через колено, либо она ломала нас. Третьего варианта мир шиноби не предлагал.

Я вместе с десятком Учиха стоял вдоль внешнего рубежа деревни.

Не у ворот. Не на стене. Не там, где нас могли бы увидеть случайные гражданские и потом задавать неудобные вопросы вроде.

Мы стояли на заранее подготовленной линии сдерживания, спрятанной между лесом и внешним барьерным кольцом Конохи. Под ногами — печати. На деревьях — печати. На камнях — печати. В воздухе, если верить Узумаки, тоже почти печати, просто невидимые и очень дорогие.

Наша задача была простой. Стать первым заслоном. И, как мы все очень надеялись, не слишком нужным.

Потому что если дело дойдёт до нас, значит, где-то в основном плане уже всё пошло по одному месту. А когда в плане, связанном с родами джинчурики, Зецу, Обито и Девятихвостым, всё идёт по одному месту, это обычно заканчивается не выговором от начальства, а новой исторической трагедией.

Очень не хотелось попасть в учебники.

Стоявшие рядом Учиха молчали.

Не потому, что были такими загадочными и пафосными. Просто каждый понимал, что нас поставили сюда не для красоты. Здесь не было слабых. Не было случайных. Не было тех, кого можно отправить «для моральной поддержки».

Только люди, способные хотя бы несколько секунд смотреть в лицо катастрофе и не сразу умереть.

Как оказалось, Мангекё — штука не такая уж нередкая.

И вот это открытие меня в своё время почти добило.

Потому что с точки зрения канона всё выглядело подозрительно. Тысячу лет потомки Мудреца Шести Путей режут друг друга, воюют, теряют братьев, детей, родителей, кланы, деревни, идеалы и здравый смысл, но Мангекё — почти легенда. А потом вдруг, бац, в сравнительно короткий промежуток времени появляются Мадара с братом, Обито, Шисуи, Итачи, Саске.

Шестеро невиданных талантов подряд.

Ага.

Реальность в ответ на это вежливо положила мне на плечо руку и сказала: «Мальчик, ты слишком верил в драматургию».

Мангекё у Учиха были.

Просто клан умел хранить грязные тайны не хуже Данзо.

В нынешнем поколении Мангекё пробудили четверо. В прошлом — ещё четверо из тех, кто остался жив и не ослеп окончательно. Двое старейшин имели его уже давно, причём смотрели на мир с таким видом, будто мир был мутным, треснувшим и лично их раздражал.

Остальные?

Потеряли зрение.

Сошли с ума.

Погибли.

Или сделали всё по порядку, потому что проклятый глаз Учиха редко дарил владельцу только силу. Обычно он ещё приносил боль, потери, политические проблемы и внутреннюю готовность однажды решить, что мир надо переписать через колено.

Монстров уровня Мадары среди нас не было.

Ни одного человека, способного выйти к Кьюби, поймать его взглядом, накинуть на шею поводок из гендзюцу и сказать: «Фас».

У нас был десяток сильных, измученных, прекрасно понимающих цену своей силы шиноби.

И план.

Плохой план.

Но лучший из доступных.

Если Лис вырвется и пойдёт к деревне, мы должны его задержать. Не победить. Не красиво запечатать. Не показать величие клана. Не доказать Совету, что Учиха — верные защитники Конохи.

Просто задержать. Купить минуты. Минуты для Минато. Минуты для Кушины. Минуты для отрядов запечатывания.

Минуты для всех тех, кто ещё не понял, что сегодня ночь решила проверить, заслуживает ли Коноха существовать дальше.

Фугаку стоял чуть впереди, слева от центра. Лицо каменное, взгляд тяжёлый. Ни следа домашнего гостя с праздника у Минато. Ни следа отца маленького Итачи. Только глава клана, который прекрасно понимал: если сегодня Учиха дрогнут, завтра никто не вспомнит, сколько их погибло, удерживая Кьюби.

Вспомнят только, что у Лиса были красные глаза. Даже если сегодня их не будет. Политика, как таракан. Переживёт и пожар, и ядерный взрыв, и Биджудаму.

Никто не собирался ставить Лиса под контроль взглядом, щёлкать пальцами и вести его на поводке как особенно крупную и злую собаку. Мы не были легендами, которые могли позволить себе драться с Первым Хокаге на фоне разрушенного ландшафта.

Мы были слабее. Зато нас было больше.

И мы очень надеялись, что если навалиться всем скопом, то получится хотя бы запинать катастрофу до прихода подкрепления.

План уровня «если гора падает на деревню, попробуем всем вместе её придержать». В мире шиноби это почему-то считалось тактикой. Кьюби ещё не было видно, но я уже чувствовал, как воздух меняется. Сначала исчезли обычные звуки.

Не полностью. Где-то шелестели листья, где-то скрипнула ветка, где-то коротко переговаривались шиноби на соседнем узле. Но всё это стало глухим, далёким, словно мир накрыли толстым слоем ваты.

Потом пришло давление. Чудовищное. Будто само небо устало висеть наверху и решило лечь нам на плечи.

Я едва не согнулся. Не физически — тело выдержало. Чакра, мышцы, опыт Какаши, вся эта проклятая подготовка сработали как надо. Но внутри что-то древнее и животное заскреблось в панике, требуя бежать. Не думать, не планировать, не геройствовать.

Бежать. Потому что где-то рядом проснулся хищник, для которого ты даже не добыча. Это была чакра Девятихвостого. Не картинка из аниме. Не красивая оранжевая аура. Не «мощный противник». Это было стихийное бедствие, которому кто-то дал ненависть, память и зубы. Следом пришёл страх.

Не мой. Или не только мой. Что-то древнее внутри тела Какаши отреагировало раньше мысли. Не шиноби. Не джонин. Не попаданец. Просто живое существо, которое почувствовало рядом хищника размером с гору.

А потом возникло ощущение взгляда. Кто-то огромный и злой смотрел прямо на меня. Не на тело. Не на глаз. На сам факт того, что я существую. И хотел сожрать.

Вдалеке поднялся Девятихвостый.

Первой я увидел не морду и не хвосты. Сначала поднялась красная чакра, густая, ядовитая, похожая на пламя, которое забыло, что должно быть светом, и стало ненавистью. Потом из этого моря ярости проступил силуэт.

Огромный. Невозможный.

Девять хвостов били по воздуху, снося деревья просто от движения. Лапы крошили землю. Клыки сверкали даже с нашего расстояния.

И в его глазах не горел Шаринган.

Я на мгновение застыл.

Ни трёх томоэ.

Ни Мангекё.

Ни чужого контроля.

Лис был не подчинён.

Он был свободен.

Свободен, зол и смотрел на Коноху.

— Нет контроля, — коротко сказал один из Учиха.

— Это не делает его безопаснее, — ответил Фугаку. — Готовность.

В каком-то смысле даже хуже, чем канон. Контролируемый Лис — оружие. Страшное, но направляемое. Свободный Лис — это катастрофа, которая сама выбирает, кого ненавидеть первым.

Судя по тому, как он повернул морду в нашу сторону, сегодня он начал с нас.

— Приготовиться, — сказал Фугаку.

— Сусаноо! — рявкнул Фугаку.

Голос у него был ровный.

Даже слишком.

Я дал себе мысленную оплеуху.

Потом сорвал повязку с глаза.

Шаринган раскрылся сам, почти жадно. Три томоэ провернулись, узор углубился, превратился в Мангекё. Мир стал резче. Боль — ближе. Чакра пошла к глазу горячим потоком.

Я активировал Сусаноо.

Как и остальные.

Не полную форму. До пояса. Рёбра, позвоночник, руки, плечи, призрачная броня, готовая принять удар, который обычное тело превратил бы в красную грязь.

Два исполина поднялись перед нами, как поломанные боги войны. Не идеальные, не крылатые, не величественные до абсурда, как у Мадары в легендах. Но всё равно огромные. Один — со щитом, широким и тяжёлым, похожим на изогнутую плиту. Второй — с нодати из плотной чакры, клинком настолько длинным, что им можно было бы рубить башни.

Кьюби врезался в нас.

Старейшины приняли удар лап.

Их Сусаноо заскрипели — не звуком, а ощущением, от которого зубы свело. Земля под ними просела. Камень лопнул. Мадока сразу закашлялся кровью, но удержал щит. Рэйдзо шагнул назад на полшага, его нодати вонзился в землю, становясь опорой.

Мы по плану навалились на хвосты.

Вот только «навалились» звучит так, будто речь шла о борьбе с большим псом.

Нет.

Каждый хвост Кьюби двигался как отдельная катастрофа. Быстро. Сильно. Непредсказуемо. Один хвост ударил сверху, другой пошёл сбоку, третий пытался обойти и ударить по флангу. Мы цепляли их руками Сусаноо, принимали на щиты, связывали чакровыми цепями, отбрасывали, снова хватали.

Мне достался хвост, который в первый же рывок чуть не вывернул моё Сусаноо вместе с душой.

Я вцепился обеими руками, упёрся ногами в землю и почувствовал, как чакра уходит из меня с отвратительной скоростью.

— Держать! — крикнул Фугаку.

Спасибо, капитан очевидность. Кьюби раскрыл пасть. Я увидел, как внутри собирается Биджудама. И в этот момент понял, насколько аниме в прошлой жизни врало.

Там это выглядело красиво. Драматично. Шар чакры постепенно формируется, камера облетает, герои успевают поговорить, вспомнить детство, объяснить технику и, возможно, пообещать кому-нибудь стать Хокаге.

В реальности Биджудама сформировалась за жалкое мгновение.

Чёрно-фиолетовая точка вспыхнула в пасти, сразу раздуваясь в плотный шар сжатой смерти.

Один из старейшин вынужден был отпустить лапу Кьюби и выставить щит.

— Ложись! — успел крикнуть кто-то.

Мир побелел. Звук взрыва был таким, будто мне выбило перепонки. На секунду я даже решил, что действительно выбило.

Потом понял, что всё ещё слышу собственный хрип, треск чакры и чей-то крик. Значит, не выбило. Просто мир решил показать, как звучит ненависть биджу, если её упаковать в шар и бросить в лицо.

Щит старейшины выдержал не полностью.

Ударная волна прошла по линии, как молот. Меня отбросило назад, но хвост, который я держал, сам же и не дал улететь. Отлично. Меня использовало как привязанный к катастрофе якорь.

Мадока стоял. Его Сусаноо тоже. Но на щите тянулись трещины, а из обоих глаз старика текла кровь. Кьюби не дал нам времени прийти в себя. Он ударил лапой.

Одно из Сусаноо справа не выдержало. Не треснуло. Не погасло постепенно. Просто развеялось. А человека внутри Кьюби впечатал в землю. Сухой, мокрый, мерзкий звук. Не крик. Крикнуть он не успел.

Тело превратило в лепёшку, и я на мгновение увидел слишком много красного там, где секунду назад был живой человек с Мангекё, страхами, семьёй, именем и, наверное, каким-нибудь дурацким любимым блюдом.

В голове стало тихо. Очень тихо. Потом Фугаку рявкнул:

— Сомкнуть строй!

Мы вдевятером с удвоенной силой навалились на Лиса. Не потому что стали сильнее. Потому что выбора не было.

Со стороны деревни к нам уже бежали отряды запечатывания и подавления. Чёрные силуэты по крышам, вспышки шуншина, группы с большими свитками за спиной. Позади поднимались сигнальные огни, активировались дополнительные контуры. Коноха проснулась окончательно.

Кьюби рыкнул. И раскрутился.

Сначала я не понял, что он делает. Хвосты резко ушли внутрь, тело провернулось вокруг своей оси, красная чакра вспыхнула плотным коконом. А потом по нам ударило огненное торнадо.

Не огонь в обычном смысле. Агрессивная чакра, смешанная с жаром, яростью и такой плотностью, что её можно было почти резать. Она прошла по Сусаноо, как кислота по металлу. Покров начал шипеть, истончаться, разъедаться. Я влил больше чакры, восстанавливая защиту, и сразу почувствовал, как запас просел ещё глубже.

Мы отступили на шаг. Всего на один. Но Кьюби этого хватило. Он снова распахнул пасть, но на этот раз не для Биджудамы. Он дыхнул огнём. Камень перед нами начал плавиться. Настоящий камень.

Не трава, не дерево, не сухие листья — камень поплыл красными ручьями.

Трое владельцев Сусаноо со щитами вышли вперёд, принимая поток. Двое, у кого оружием были цепи, метнули их в Лиса, пытаясь стянуть шею и увести морду в сторону. Старейшина с нодати работал аккуратно, насколько слово «аккуратно» вообще применимо к драке с Девятихвостым: парировал удары лап, отсекал движение хвостов, не давая зверю полностью развернуться.

Я сформировал сюрикен Камуи.

И сразу понял, насколько это плохая идея.

Глаз вспыхнул болью. Пространство вокруг чакрового оружия дрогнуло, край сюрикена стал размытым, будто его часть уже принадлежала не этому миру.

Очень опасно.

Я метнул сюрикен.

Он влетел прямо в формирующуюся Биджудаму.

Пространство смялось.

Шар исчез.

Не взорвался. Не рассеялся. Просто провалился куда-то, где ему, будем надеяться, было хорошо и одиноко.

На морде Лиса отразилось такое возмущение, смешанное с непониманием, что в другой ситуации я бы даже оценил.

Момент оказался идеальным. Из свитков, разложенных отрядами запечатывания, вылетели цепи Узумаки. Не такие, как у Кушины. Не живые. Не личные. Не напитанные волей джинчурики. Но их было много.

Десятки золотистых цепей рванули из раскрытых печатей, впились в лапы, шею, хвосты, корпус. Кьюби дёрнулся, но на миг опоздал. Его собственное удивление стоило ему свободы движения.

— Навалиться! — крикнул Фугаку.

Мы навалились. Все. Сусаноо, цепи, щиты, нодати, огненные техники, земляные зажимы, всё, что можно было бросить в эту бездну. Под Лисом раскрылась огромная яма.

Судя по тому, как резко ушла земля, мастера дотона постарались заранее. Кьюби провалился вниз почти по грудь, и отряды, прибывшие по тревоге, начали заливать его техниками.

Вода. Земля. Огонь. Молния. Связки печатей. Сдерживающие тросы. Каменные шипы. Железные колья с фуиндзюцу.

В обычном бою это превратило бы армию в кашу. Кьюби просто злился. Потом пришли саннины.

Сначала Джирайя.

Огромная вспышка дыма, и над полем боя возник Гамабунта. Жаба с мечом посмотрела на Кьюби, потом на разрушенный лес, потом, кажется, мысленно прокляла всех людей сразу.

— Джирайя, ты совсем спятил?! — пророкотал он.

— Позже обсудим! — крикнул Джирайя. — Держи хвосты!

— Конечно, хвосты! Их всего девять!

Следом появился Орочимару.

Манда выскользнула из дыма, как огромная фиолетовая смерть с зубами. Он посмотрел на Кьюби и издал звук, который у змей, вероятно, означал: «Мне за это очень дорого заплатят».

— Орочимару, — прошипел Манда, — если ты вызвал меня умирать…

— Не умирать, — спокойно ответил Орочимару. — Сдерживать.

— Это хуже.

Потом Цунаде призвала Кацую.

Точнее, часть Кацую.

Огромная белая слизня появилась у края поля боя, и почти сразу от неё начали отделяться маленькие копии, расползаясь по раненым, Учиха, отрядам подавления, саннинам и даже призывным зверям.

Хирузен прибыл вместе с Энмой.

И кучей АНБУ. И АНБУ — не.

Против Кьюби эти люди были не элитой.

Они были очень смелыми смертниками с хорошей подготовкой.

И Хирузен, к его чести, это понимал. АНБУ не бросились красиво умирать в лоб. Они заняли узлы, помогали эвакуировать раненых, подносили свитки, прикрывали барьеристов, вытаскивали тех, кого отбрасывало ударной волной.

Бой перестал быть односторонним удержанием.

Не превратился в избиение, конечно.

Лис достаточно сильно огрызался, чтобы каждую секунду напоминать: он не пленник, он катастрофа, которую временно прижали к земле. У Учиха, и у меня в том числе, чакра уже была на донышке. Сусаноо жрало её без стыда и совести, агрессивная чакра Кьюби постоянно разъедала покров, а восстановление защиты сжигало остатки резерва.

Внезапно я почувствовал вливание чакры.

Повернул голову.

Маленькая Кацую заползла мне на плечо.

— Кацую-сама? — хрипло спросил я.

— Цунаде-сама распорядилась поддерживать тех, кто удерживает основные точки давления, — мягко ответила слизня. — Постарайтесь не разрушить собственные каналы.

— Очень своевременный совет.

Поток чакры пошёл внутрь. Тёплый. Ровный. Чужой.

Тело тут же захотело взять больше. Много больше. После такого расхода любая чакра ощущалась как вода для человека, который полдня ползал по пустыне.

Я заставил себя не рвануть поток силой.

Очень хотелось. Очень нельзя. Резкий удар Хирузена изменил ход боя.

Энма, превращённый в посох, вырос до чудовищных размеров и прибил Кьюби к стенке ямы, не давая ему резко вырваться вверх. Из стен сразу вылетели новые цепи чакры, впиваясь в тело зверя.

Владельцы полного Сусаноо держали лапы.

Фугаку стоял у ног, Мангекё в его глазах вращалось тяжело, медленно, будто жернова.

Остальные взяли на себя хвосты.

На оставшиеся навалились призывные звери. Гамабунта рубанул мечом по одному хвосту, не отсекая, но прижимая к земле. Манда обвился вокруг другого, шипя от боли, потому что чакра Лиса жгла даже его чешую. Кацую распределяла себя по раненым и одновременно заливала повреждённые участки своей массой, гася часть агрессивной чакры.

Зверям тоже было не слишком комфортно.

Минато появился вместе с Кушиной и сыном. Воздух вспыхнул жёлтым, и они оказались у края основного контура.

Кушина лежала на руках, с свитками в руках. Бледная. Вымотанная. Но живая. Волосы разметались вокруг, как красное пламя.

Рядом спал ребёнок.

Маленький.

Красноволосый.

Совершенно не понимающий, что вокруг него сейчас взрослые люди пытаются поторговаться со смертью.

Лицо Минато было донельзя решительным.

Это было лицо Хокаге.

Человека, который уже всё решил и теперь просто выбирал, сколько боли придётся заплатить за лучший вариант.

И вот это пугало сильнее всего.

Потому что я слишком хорошо помнил, чем в каноне заканчивались такие лица у хороших людей.

— Сколько ещё мы сможем сдерживать Кьюби? — спросил Минато.

Фугаку бросил взгляд на линию. На старейшин. На трескающиеся Сусаноо. На хвосты. На Кацую, распределяющую чакру.

— По моим прикидкам, минут двадцать, — ответил он. — Меньше, если он снова начнёт формировать Биджудамы подряд.

— Цунаде-сама, насколько большой резерв чакры нам доступен?

Цунаде стояла чуть дальше, ладони светились лечебной чакрой, на лице — выражение человека, который уже мысленно избил всех ответственных за этот кошмар, включая мироздание.

— Кацую-сама говорит, если расход останется в том же темпе, резерва хватит примерно на час. Потом можно переключиться на тех, кто не участвует в удержании.

— Мне хватит десяти минут, — сказал Минато.

Он создал рядом с собой десять теневых клонов. Все на поляне поняли, что задумал Хокаге. И никто не сказал вслух. Потому что такие вещи, если назвать их словами, становятся слишком настоящими.

Минато и его клоны развернули огромный свиток. Печати на нём были сложными настолько, что даже мой Шаринган цеплялся за линии и не успевал разобрать структуру целиком. Хотелось бы рассмотреть внимательнее.

Правда, Кьюби был против. Очень против. Он снова рванулся, цепи застонали, земля вокруг ямы пошла трещинами. Пасть раскрылась.

Очередная Биджудама.

Один из клонов Минато исчез жёлтой вспышкой и перенёс шар вдаль ещё до завершения формирования.

На горизонте полыхнуло. К следующей был готов я. Сюрикен Камуи сорвался с руки и влетел в пасть Кьюби, вырывая зарождающуюся Биджудаму из реальности.

Глаз вспыхнул болью. Я едва не вырубился прямо стоя. Кацую на плече усилила поток.

— Осторожнее, — мягко сказала она.

— Я бы с радостью.

Пасть биджу нельзя было заткнуть ничем.

Несколько Учиха посвободнее попытались наложить иллюзию на Кьюби, не подчинить полностью, а хотя бы сбить ритм. Не вышло. Лис был слишком зол, слишком силён, слишком переполнен собственной чакрой. Гендзюцу скользили по нему, как ногти по камню.

Кьюби взбесился ещё сильнее.

Его попытались пригвоздить каменными шипами, но он просто сломал их, даже не почувствовав. Один хвост ударил по Гамабунте, и тот, ругаясь, отлетел к краю ямы. Манда вцепился зубами в другой хвост, но его сорвало, как верёвку. Хирузен снова ударил Энмой, но Лис сбил посох лапой и начал подниматься.

Один из старейшин Учиха внезапно харкнул кровью.

Его Сусаноо начало развеиваться.

Медленно.

Слишком медленно для спасения и слишком быстро для нас.

— Рэйдзо! — крикнул Фугаку.

Старик не ответил.

Его глаза больше не фокусировались. Кьюби получил простор для манёвра. И начал вырываться с удвоенной силой.

Цепи чакры лопались на теле одна за другой. Фугаку отлетел от пинка лапой, его Сусаноо вспыхнуло и погасло до рёбер. Ещё двух владельцев полуформы раскидало в стороны, как игрушки. Огромную каменную плиту уронили Лису на спину, но он просто раскрошил её движением плеч.

План трещал.

Я понял, что пора идти ва-банк.

— Кацую-сама, увеличьте подачу чакры в меня.

Слизня на плече замерла.

— Это может быть опасно, юноша.

— Не опаснее вырвавшегося Кьюби.

Пауза длилась меньше секунды.

Потом поток чакры усилился.

Меня едва не согнуло.

Чужая энергия хлынула в каналы, горячая, густая, слишком большая для тела, которое и так держалось на упрямстве, медикаментах и плохих решениях. Я стиснул зубы, чувствуя, как по рукам бегут судороги.

Я подал больше чакры в Мангекё. Сусаноо взревело вокруг меня. Полуформа начала расти.

Рёбра расширились, плечи поднялись выше, появились ноги, броня, второй слой защиты. Чакра завибрировала, собираясь в полноценного исполина. Не идеального. Не совершенного. Сырого, нестабильного, опасного для меня самого.

Но полного.

А потом навалился всем телом на Кьюби.

Сусаноо врезалось в зверя сбоку, прижимая его к стенке ямы. Лис рычал, клацал зубами, бил хвостами и лапами. Каждый удар отдавался в теле так, будто меня самого били молотами. В Сусаноо летели техники союзников, иногда слишком близко, иногда прямо по касательной, потому что поле боя превратилось в хаос.

Я держал. Не потому что мог. Потому что надо. Кьюби попытался подняться. Я упёрся. Глаз залило кровью. Второй глаз тоже начал видеть хуже — просто от общего давления и боли. Где-то рядом кричала Нацуми. Не слышал слов. Или не хотел слышать.

Минато закончил.

Два огромных крюка из печати вырвались из свитка.

Не металлические.

Не чакровые цепи.

Что-то сложнее. Пространство, фуиндзюцу, воля, структура печати — всё сплелось в две линии, которые вонзились в грудь Кьюби.

Лис взревел. Этот рёв прошёл сквозь кости. Крюки потянули. На мгновение мне показалось, что они не выдержат. Потом тело Кьюби начало расходиться. Не как плоть.

Вода которую разделяют по сосудам.

Одна часть, рванулась к Кушине. Её собственные цепи поднялись навстречу, принимая, связывая, возвращая то, что когда-то было её тюрьмой и оружием.

Вторая часть потянулась к ребёнку.

К Наруто.

Маленькому, спящему, красноволосому мальчику, который даже не проснулся, когда в него входила половина величайшей катастрофы мира шиноби.

Печати вспыхнули.

Минато стоял в центре контура, бледный, как смерть, но живой. Живой. Кушина закричала. Наруто наконец заплакал. Кьюби исчезал.

Его разрывали, делили, запечатывали, втаскивали в новые клетки, пока он бился и ненавидел весь мир с такой силой, что на секунду мне стало почти жаль его.

Почти.

Потом я вспомнил расплющенного Учиха. Разрушенный лес. Расплавленный камень. И деревню за спиной.

Жалость ушла. Печать захлопнулась. Тишина ударила сильнее взрыва.

Я стоял внутри полного Сусаноо ещё одну секунду. Может, две. Потом Кацую на моём плече что-то сказала. Нацуми закричала моё имя.

Фугаку повернулся.

Минато поднял голову.

Просто стоял, потому что мозг не сразу поверил, что можно перестать держать.

Потом полное Сусаноо рассыпалось. Просто развалилось хлопьями чакры, как мокрая бумага. Колени подломились. Кацую на плече что-то сказала, но я уже не разобрал слов.

Последнее, что я увидел, — Минато, склонившийся над Кушиной и Наруто.

Кушина была жива.

Наруто был жив.

Коноха стояла.

А я, как настоящий герой, грохнулся в обморок от перенапряжения.

Честно говоря, из всех возможных концов этой ночи — лучший.

Глава 9

Я пришел в сознание медленно, мутно и с чётким ощущением, что на груди у меня лежит что-то тяжёлое, тёплое и подозрительно живое.

Первой мыслью было:«Если это эксперимент Орочимару, я сожгу лабораторию».

Второй: «Почему мне так удобно?»

Я приоткрыл глаза.

На мне спала Нацуми.

Лежала поперёк груди, уткнувшись щекой куда-то мне в ключицу, одной рукой вцепившись в ткань моей рубашки так, будто я собирался сбежать даже из бессознательного состояния. Волосы растрепались, лицо расслабилось, и сейчас, во сне, она выглядела совсем не как язвительная Учиха-медик, способная взглядом поставить диагноз и этим же взглядом назначить вскрытие.

Сейчас её лицо казалось слишком мягким.

Почти кукольным.

И от этого было необычно.

Потому что я привык к Нацуми, которая ругается, давит на болевые точки, грозит лекарствами, ворчит про мою рукожопость в гендзюцу и вообще ведёт себя как человек, у которого совесть есть, но лежит где-то рядом со скальпелями — стерильная, острая и не для всех.

А тут она просто спала. На мне. У меня дома. На футоне. Я медленно осмотрелся.

Комната действительно была моей. Потолок, стены, знакомый шкаф, сложенные у входа вещи, едва заметный запах лекарств, чернил и чужой чакры. Футон был расстелен прямо посреди комнаты, рядом стояла миска с водой, несколько использованных бинтов и пустая чашка.

Значит, меня не похитили. Уже хорошо.

Хотя в моей жизни «проснулся дома, на тебе спит Учиха, а на полу следы операции» всё равно не означало, что всё нормально.

Я старался восстановить в памяти произошедшее. Кьюби. Сусаноо. Кацую, сидящая на плече. Чужая чакра заполняла каналы, словно кто-то влил в тело ребёнка боевой потенциал взрослого каге. Полная форма. Рёв Лиса. Печать Минато. Разделение. И затем — пустота.

Очень приятное ощущение мягкой пустоты охватило меня, когда я, наконец, осознал, что могу позволить себе расслабиться. Несколько секунд я лежал, пытаясь собрать разрозненные мысли в единое целое. И только тогда мой мозг, этот неутомимый наблюдатель, обратил внимание на одну маленькую деталь. Наступила ночь. В комнате царила темнота. Луна едва пробивалась сквозь тонкую ткань занавески, создавая лишь слабый серебристый свет. Обычный человек мог бы различить лишь смутные очертания мебели и пятна теней. Но я видел почти так же ясно, как днём.

Казалось, что Шаринган активировался. Но чакра не утекала. Вообще. Я замер, стараясь не делать резких движений. Затем медленно перевёл взгляд на стену, потом на вторую стену, затем на потолок и, наконец, на Нацуми. Ощущения давления в глазнице не было. Не было и чувства присутствия чужого органа, который нужно постоянно поддерживать, снабжая чакрой, и надеяться, что он не попытается уничтожить зрение раньше времени.

И тут индеец Мудрый Глаз сделал ещё одно запоздалое открытие. Я смотрел двумя глазами. Не одним нормальным и одним закрытым. Двумя открытыми глазами.

Я осторожно убрал руку Нацуми с груди. Она пробормотала что-то недовольное во сне и ещё крепче вцепилась в ткань. Я застыл. Нацуми не проснулась. Это было хорошо. Очень медленно, словно сапёр, обезвреживающий взрывчатку, я снял её с себя и уложил рядом. Она нахмурилась, но лишь повернулась на бок, натянув край одеяла. Несколько секунд я смотрел на неё. Затем поднялся. Удивительно, но ноги меня держали.

Тело было слабым, но не разваливалось. Чакра текла спокойно, хотя и с тяжестью в глубине каналов. Я тихо вышел в ванную. Каждый шаг отдавался в голове странной ясностью. Вокруг было слишком много света, деталей, мира. Я остановился перед зеркалом и несколько секунд смотрел на себя.

Моё лицо выглядело бледнее обычного, осунувшееся, с тенями под глазами. Волосы торчали, как после трёхдневной битвы с подушкой. На щеке виднелась тонкая зажившая царапина, а на шее — след от печати. Но главное — глаза. Два чёрных, одинаковых ониксовых глаза. Не один серый и один красный. Два чёрных глаза, совершенно одинаковые.

Я поднял руку и коснулся лица под веком. Подав чакру, я раскрыл Шаринган. Три томоэ появились сразу, без боли. Это не было похоже на то, как обычно один глаз забирает чакру, словно налоговая с бюджета мелкой фирмы.

Сделав вдох, я добавил ещё чакры. Томоэ провернулись, узор стал глубже, и в обоих глазах загорелся Мангекё. Теперь я почувствовал расход чакры. Не болезненный, не рвущий, а просто расход, как у техники. Как у дорогой техники.

— Ну что ж, — тихо сказал я своему отражению, — поздравляю. Теперь ты стал ещё более неудобным для политиков.

Отражение промолчало.

Я внимательно осмотрел себя. Вблизи, вдали, по углам. Быстро, потом медленно. Проверил чакру в каналах, заметил слабые следы от лекарств на коже, ощутил пульс собственного тела.

Никаких неприятных ощущений. Я деактивировал Мангекё, затем Шаринган. Глаза снова стали чёрными — нелепо.

Раньше у меня был чужой глаз Учиха, который можно было спрятать под повязкой и выдать за подарок Обито. Теперь же у меня два глаза, выглядящие как обычные, но способные превращаться в полноценный Шаринган и Мангекё.

Как это объяснить?

«Здравствуй, Фугаку-сан. Похоже, после удержания Кьюби моё тело решило, что одного повода для скандала недостаточно, и добавило второй», — подумал я.

Или сразу к Минато:

«Сенсей, хорошая новость: я выжил. Плохая: теперь я — живое воплощение всех медицинских нарушений».

Я вышел во двор.

Ночь была тихой. Слишком тихой после воспоминаний о рёве Кьюби. Деревня спала или притворялась спящей. Где-то вдали мелькали патрульные. Барьер казался плотнее обычного — тяжёлый, многослойный, всё ещё напряжённый после недавней катастрофы.Катастрофы?

Нет. После предотвращённой катастрофы. Разница существенная. Я поставил печать. Самый простой способ проверить догадку — теневые клоны. Я создал одного. Потом ещё пять. Десять. Двадцать. Тридцать.

Тридцать моих копий одновременно посмотрели друг на друга, на меня, на небо и в окно, за которым спала Нацуми. — Если она проснётся, — произнёс один клон, — нас убьют. — Медленно, — добавил другой.

Я помассировал переносицу. Клоны синхронно кивнули. Мой запас чакры вырос примерно в полтора раза. Я развеял клонов. Информация ввалилась в голову неприятным комом: расчёты, ощущения, сравнения, выводы и несколько вариантов паники, предложенных особенно творческими копиями.

Итак. Запас чакры увеличился. Два глаза. Шаринган в обоих. Мангекё в обоих.Боли нет. Постоянного оттока нет. Вопрос с глазами оставался открытым. Вариантов было несколько.

Первый: Кьюби, чакра Кацую, перегрузка Сусаноо и какие-то неизвестные механизмы тела решили перестроить меня на уровне чакросистемы.

Второй: глаз Обито каким-то образом «достроил» второй через чакру Мангекё, потому что додзюцу всегда были странной штукой с претензией на мистику.

Третий: Орочимару

Четвёртый: я всё ещё в коме, а это галлюцинация.

Я ущипнул себя. Больно. Жаль. Версия с комой была бы проще. Я вернулся в дом. Нацуми всё ещё спала.

Судя по её виду, последние дни для неё тоже были не курортом. Усталость лежала на лице даже во сне. На полу у футона я заметил раскрытый медицинский свиток, несколько записей и маленький пузырёк с лекарством.

А ещё тонкую линию печати, проведённую вокруг футона. Контроль состояния. Значит, она следила за мной даже во сне. Или пыталась. Я посмотрел на неё и почувствовал странное, тепло и трепет под рёбрами. Непривычно.

Судя по всему, после битвы с Девятихвостым прошло уже несколько дней как. Возможно, недель.

Волосы не отросли настолько, чтобы говорить о месяцах. Тело ослабло, но не атрофировалось. Следы ран почти зажили. Значит, меня держали в медикаментозном сне или я сам провалялся без сознания достаточно долго, чтобы пропустить самое интересное.

Отлично.

Люблю просыпаться после важных событий и обнаруживать: моё тело будто само настроило себя без моего ведома. До утра всё равно не узнать подробности. Будить Нацуми? Нет. Во-первых, она устала. Во-вторых, если разбудить её, она меня убьёт. В-третьих, узнав о двух Мангекё ночью, она не даст мне спать до рассвета, или потащит в госпиталь, или позовёт Орочимару.

Нет, спасибо. Некоторые ужасы лучше встречать при свете дня. Я осторожно лёг на футон, стараясь не потревожить печати. Нацуми сразу придвинулась ближе, словно её тело само нашло своё место, и положила руку мне на грудь. Я замер, затем медленно выдохнул. За окном Коноха была тихо. Кушина жива. Наруто жив. Надеюсь, Минато тоже. Кьюби запечатан. Зецу, Обито, Данзо и другие проблемы никуда не исчезли, но хотя бы сейчас они не в этой комнате. Впервые за долгое время темнота за веками не казалась чем-то ужасным. Просто темнота. Просто ночь. Просто несколько часов до того, как всё снова станет сложным.

Проснулся я от запаха готовящегося завтрака. Не от чужой чакры за окном, не от змеи Орочимару, не от бодрого вопля Гая под дверью и не от ощущения, что на деревню снова падает историческая катастрофа с хвостами.

От запаха еды. Тёплого риса, жареной рыбы, мисо, чего-то острого и свежего лука.

Мой организм, привыкший за последние годы просыпаться от боли, приказа или ощущения опасности, сначала не понимал, как реагировать. Вариант «лежать и наслаждаться» в арсенале шиноби Конохи, видимо, не рассматривался.

Я открыл глаза. Это была моя комната. Мой футон. Мой потолок. На груди никого не было — одновременно радостно и почему-то немного грустно.

Я встал.

Ночные мысли об улучшении организма попытались вернуться, но запах завтрака оказался сильнее.

Ну подумаешь, второй глаз стал Шаринганом, а чакры стало в полтора раза больше. Разве это проблемы? Нет, это плюсы. А вот минусы появятся позже, когда Орочимару с лицом голодного учёного и Цунаде с лицом медика, которому дали очень интересный клинический случай, запихнут меня в лабораторию и начнут разбираться, как это произошло. До этого момента я могу ещё хотя бы десять минут прожить обычной жизнью.

Я вышел из комнаты и остановился у дверного косяка. Нацуми стояла у плиты, одетая в мою одежду. Это было очевидно не только потому, что я обладал аналитическими способностями, но и потому, что футболка сидела на ней неправильно: слишком короткая по краю, слишком натянутая на плечах, она явно не подходила ей по размеру. На мне эта футболка выглядела по-другому. Я был в обычной домашней одежде, а она — в одежде, которая напоминала мне о том, что мир после битвы с Девятихвостым умеет преподносить неожиданные сюрпризы.

Она что-то готовила в небольшой кастрюле, одновременно присматривая за сковородой. Её уверенность казалась абсолютной, словно управление моей кухней было её прирождённым правом. Волосы были небрежно собраны, несколько прядей спадали на лицо. На столе уже стояли две миски, палочки, чайник и небольшая тарелка с маринованными овощами.

Сцена выглядела почти семейной. Именно это слово поразило меня сильнее, чем я ожидал. Почти семейная. Тихое утро, завтрак. Нацуми у плиты. Я — в дверях. Никаких криков, никакой крови. Никакого Кьюби, никаких старейшин с Мангекё. Никакой необходимости спасать мир до обеда. Странное, но приятное ощущение. Хм.

Ведь мне только недавно исполнилось тринадцать. Вроде бы смешной возраст. По меркам прошлой жизни — ребёнок, которому ещё рано думать о чём-то серьёзнее школы, друзей и попыток не выглядеть идиотом перед понравившейся девочкой.

По меркам мира шиноби, я — джонин, ветеран войны, владелец Мангекё. Я участвовал в сдерживании Девятихвостого и стал головной болью для политиков.

Рискованная часть плана завершилась. Кушина, Наруто и Минато живы. Кьюби запечатан. Впервые за долгое время я могу думать не только о том, как выжить завтра, но и о планах на послезавтра. О будущем. О нормальном будущем.

Я не планировал жить жизнью холостяка, как Какаши в каноне.

Не то чтобы я собирался сразу бежать за свадебными кимоно, заводить детей или спорить о семейном бюджете. Мне всего тринадцать. Даже по местным меркам это не возраст для окончательных решений на всю жизнь. Но такая мысль была. Тёплая. Упорная. И очень живая. Я уже стал успешным шиноби по местным меркам. У меня были деньги, репутация, дом, команда. Учитель, который не умер, и деревня, которая всё ещё стояла. Нацуми была на моей кухне в моей одежде. Иногда жизнь не бьёт под дых бедой, а создаёт новые возможности. Я задумался.

Нацуми, не оборачиваясь, спросила:

— Как тебе вид?

Я моргнул и понял, что всё это время стоял у двери, наслаждаясь зрелищем.

— Прекрасно, — ответил я.

Она повернулась и прищурилась. Её лицо было спокойным, слишком спокойным. Опасно спокойным.

— Хатаке, я приличная девушка. За мою руку тебе придётся просить Фугаку-саму.

Я прислонился к косяку, стараясь выглядеть непринуждённо.

— Думаю, он не откажет.

— Какая самоуверенность.

— Не самоуверенность, а политический расчёт.

— О, началось, — с иронией сказала она.

— По нашему соглашению я должен взять на обучение его сына. Фугаку-сама это оценит.

Нацуми застыла. Её движения стали плавными, но в воздухе повисло напряжение. Она выключила огонь под одной конфоркой и повернулась ко мне. Её взгляд изменился.

— Больше так не делай, — тихо сказала она.

Голос был тихим. Но от этого стало только хуже. Я не сразу нашёл, что ответить.

— Нацуми… — начал я.

— Нет, сейчас говорю я, — перебила она.

Я закрыл рот. Разумное решение. Она подошла ближе, всё ещё в моей слишком маленькой футболке, с растрёпанными волосами и лицом, где утреннее тепло сменилось холодной, злостью.

— Орочимару-сама и Цунаде-сама сказали, что ты мог остаться калекой. Если бы не новые открытия, если бы не Кацую и те поразительные данные, которые они получили… — Нацуми замолчала, но её взгляд говорил больше слов.

Я понимал, что она права. Я развернул полное Сусаноо на чужом глазе после перегрузки Мангекё под внешней подпиткой рядом с биджу. Это было безумно. Но я сделал это, чтобы спасти деревню и семью.

— Да, — ответил я тихо.

— Нет, — отрезала Нацуми, — ты понимаешь это в голове. Ты можешь разложить на вероятности, риски, ошибки. Но ты не понимаешь, как выглядело со стороны.

Я отвёл взгляд, но она заметила.

— Не делай вид, что это просто миссия, — сказала она.

— Если бы я не сделал… — начал я, но она перебила.

— Я знаю, — произнесла она два слова, в которых было всё.

Она знала, что если бы я не пошёл ва-банк, Кьюби мог вырваться. Знала, что Минато мог не успеть. Знала, что Кушина, Наруто, деревня и все мы могли оказаться в намного худшем положении. Но всё равно злилась. Не потому, что я сделал что-то неправильно. А потому что правильно едва не убило меня.

— Постараюсь, — тихо сказал я.

Нацуми посмотрела на меня.

— Дурак, — произнесла она без злости, но от этого слово ударило сильнее.

Я обнял её. Это было забавно, ведь я был ниже её.

— Прости, — сказал я.

Нацуми прикрыла глаза на секунду, выдохнула и будто заставила себя отпустить эту тему.

— Садись, пока еда не остыла, — сказала она.

— Есть, медик-сама, — ответил я.

— Ещё одно слово и завтрак получит успокоительную добавку. — добавила она с улыбкой.

— Молчу, — ответил я, садясь за стол.

Нацуми поставила передо мной тарелку с рисом, рыбу, суп, овощи и чашку чая. Порция была значительно больше привычной.

Я взял палочки и начал есть. Первые несколько секунд мы ели молча. За пределами кухни уже ждали отчёты, врачи, Хокаге, клан Учиха, Орочимару, Цунаде, последствия битвы и множество других проблем. Но здесь был завтрак — тёплая еда, тихая кухня и Нацуми напротив. Я решил не торопиться разрушать этот маленький остров нормальности.

Суп оказался очень хорошим. Я сделал ещё пару глотков и честно сказал:

— Вкусно.

Нацуми подняла взгляд.

— Удивлён? — спросила она.

— Нет, — ответил я, невольно усмехнувшись.

Нацуми тоже немного смягчилась, хотя пыталась скрыть это за строгим видом. Мы продолжили есть. Я поймал себя на мысли, что не просто поглощаю еду для восстановления, а действительно наслаждаюсь вкусом. Тёплый рис, солоноватая рыба, острый маринад, насыщенный бульон. После смесей из госпиталя, полевых пайков и вечной еды на бегу это казалось роскошью.

— Сколько я был без сознания? — спросил я наконец.

— Четырнадцать дней, — ответила Нацуми.

Я замер с чашкой в руке.

— Что с деревней? — спросил я.

— Стоит, — ответила она.

— Минато? — продолжил я.

— Жив, — ответила она.

— Кушина? — спросил я дальше.

— Жива, — ответила она.

— Наруто? — спросил я наконец.

— Жив, — сказала она. — Красноволосый, шумный, но пока в основном спит и орёт.

Я медленно выдохнул, будто держал воздух все эти шесть дней. Нацуми заметила.

— Самая страшная часть плана сработала, — сказала она тише, — не идеально, не без потерь, но сработала.

Я кивнул. Она уже пережила эти дни: битву, раненых, моё бессознательное тело, врачей, Орочимару, Цунаде и, возможно, Фугаку, Минато и весь этот клуб людей, которые умеют превращать тревогу в рабочие совещания.

— Хорошо, — сказал я.

Нацуми немного расслабилась. Завтрак подходил к концу. Я доел рис, допил суп, забрал последний кусок рыбы под насмешливым взглядом Нацуми. Тело наконец признало: еда — это не абстрактная необходимость, а конкретное счастье.

Нацуми собрала посуду. Я попытался встать и помочь.

— Сядь, — сказала она, даже не повернувшись.

— Я могу… — начал я.

— Сядь, Хатаке, — повторила она.

Я сел не из страха, а из уважения к человеку, способному кинуть в меня тарелку. Она быстро убрала со стола, поставила посуду в раковину и вернулась, вытирая руки полотенцем. Остановилась рядом, посмотрела на меня сверху вниз и стала серьёзной.

— После обследования будет разговор с Минато-сама, — сказала она.

— О глазах? — спросил я.

— О глазах, о Сусаноо, о том, почему ты снова оказался в центре медицинского чуда и политической проблемы. И, возможно, о том, почему Фугаку-сама уже дважды спрашивал, когда ты проснёшься.

— Надеюсь, не для того, чтобы сразу выдать мне ребёнка на обучение, — сказал я с усмешкой.

— Не уверена, — ответила она.

— Обнадёживающе, — сказал я, и она покачала головой.

— Допивай чай, — сказала она. — У нас есть десять минут до того, как за тобой придут.

— За мной придут? — спросил я, но она сделала паузу.

И в этот момент за окном раздался бодрый, совсем неуместный голос:

— КАКАШИ! МОЙ ВЕЧНЫЙ СОПЕРНИК! Я ЧУВСТВУЮ, ЧТО ТВОЯ ЮНОСТЬ ВЕРНУЛАСЬ!

Я медленно поставил чашку на стол. Нацуми посмотрела на окно, потом на меня.

— Допивай быстрее, — сказала она.

Я закрыл глаза — спокойное утро закончилось. Завтрак, впрочем, был прекрасен.

Не знаю почему, но Нацуми постоянно получается как фем Итачи, к сожалению, картинка с ее версией на кухне не получается, такое ощущение, что все пропорции были перепутаны.

Глава 10

После столь замечательного начала дня даже вечные вопли Гая о силе юности не так уж портили настроение.

Тем более Нацуми накричала на него раньше, чем это успел сделать я.

— Гай, — сказала она таким голосом, что в воздухе появилась проекция смерти. — Если ты сейчас предложишь Какаши тренировку, соревнование, восстановительный забег, вдохновляющий спарринг или что-либо, в чём встречаются слова «юность» и «преодоление», я лично отправлю тебя в госпиталь. Как пациента.

Гай замер.

На лице его отразилась сложная внутренняя борьба между юностью, дружбой, соперничеством и инстинктом самосохранения. Последний, к моему удивлению, победил.

— Нацуми-сан! — торжественно сказал он, вытянувшись. — Я уважаю твою медицинскую мудрость! Какаши, мой вечный соперник, сегодня твоя юность должна восстановиться!

— Спасибо, Гай, — сказал я.

— Но завтра…

— Гай, — повторила Нацуми.

— Завтра я уточню у медика! — мгновенно исправился он.

В принципе, после такого утро уже можно было считать удачным.

Мы втроём спокойно добрались до госпиталя.

Слово «спокойно», конечно, в моём случае было относительным. На нас смотрели. Слишком часто. Слишком пристально. Кто-то узнавал меня, кто-то Нацуми, кто-то Гая. После ночи с Девятихвостым деревня ещё не пришла в себя, и любая знакомая фигура из тех, кто был на переднем рубеже, автоматически становилась объектом внимания.

Я шёл и чувствовал это кожей.

Смесь страха, уважения и того странного взгляда, которым люди смотрят на тех, кто оказался слишком близко к катастрофе и почему-то вернулся.

Гай, разумеется, улыбался всем так, будто Коноха не пережила атаку биджу, а выиграла спортивный фестиваль.

Нацуми шла рядом и периодически бросала на меня проверяющие взгляды.

— Я не разваливаюсь, — сказал я после пятого такого взгляда.

— Это не тебе решать.

— А кому?

— Мне, Цунаде-сама и лабораторным показателям.

— Я уже жалею, что проснулся.

— Не драматизируй.

— Я иду к Орочимару.

— Ладно, немного драматизируй.

У входа в госпиталь нас встретила медсестра, которая явно хотела что-то сказать, но не успела.

Потому что из бокового коридора появился Орочимару. Нет, не так. Он материализовался.

— Какаши-кун, — произнёс он почти ласково.

Я сделал шаг назад. Поздно. Санин схватил меня под руку.

— Орочимару-сама, — начала Нацуми.

— Цунаде уже ждёт, — сказал он, даже не замедляясь.

И понёс меня в подвалы. Это не была метафора.

Меня действительно утащили в подвалы госпиталя. На скорости, которой мог бы позавидовать Гай, если бы не был занят тем, что бежал рядом и восторженно кричал:

— Какая невероятная скорость и сила юности!

— Гай, — рявкнула Нацуми где-то сзади, — Наружу!

— Но…

— Наружу!

— Да, Нацуми-сан!

Я даже не успел с ним попрощаться.

По дороге Орочимару снимал с меня одежду.

И это была та ситуация, где фраза звучит хуже, чем должна, но фактически описывает происходящее идеально. Куртка исчезла. Рубашка исчезла. Сандалии, повязки, часть бинтов — всё улетало куда-то в руки змей, ассистентов или самого Орочимару, я уже не следил.

— Орочимару-сама, я всё ещё могу раздеваться самостоятельно.

— Это медленно.

— Я пациент, не посылка.

— На данный момент ты уникальный клинический случай.

— Это не улучшает ситуацию.

— Для тебя — возможно.

В итоге меня оставили в одних трусах и усадили на стул посреди лаборатории.

Я бы возмутился, но вокруг стояло столько приборов, печатей, колб, медицинских свитков и хирургических столов, что мозг решил: сейчас лучше не делать резких движений. Подвальная лаборатория была именно такой, какой и должна была быть лаборатория под госпиталем Конохи, чистой, организованной. Здесь не было грязных стен и цепей, как в дешёвых страшилках. Нет. Всё было стерильно, подписано, разложено, запечатано, промаркировано.

В помещении уже была Цунаде.

Она стояла у операционного стола, по локоть в работе, и даже не повернулась к нам.

— Притащил? — спросила она.

— Разумеется.

— Раздел?

— До диагностически приемлемого уровня.

— Какаши, если он попробует снять ещё что-нибудь без причины, кричи.

— Обнадёживает, — сказал я.

Нацуми вошла следом.

Лицо у неё было такое, что даже Орочимару слегка повернул голову.

— Я наблюдаю, — сказала она.

— Конечно, — с улыбкой ответил саннин. — Твоё участие полезно.

— Моё участие обязательно.

— Как скажешь.

Вот после этого я почувствовал себя чуть спокойнее.

Не полностью. Но если в помещении есть Цунаде и Нацуми, вероятность того, что Орочимару вскроет меня «для проверки гипотезы», падала с пугающей до просто неприятной.

Орочимару начал обследование.

И очень быстро забыл, что я вообще человек.

— Так, теория о микроканалах, подключённых к мозгу, полностью подтвердилась, — бормотал он, проводя пальцами над моими глазами, где вспыхивали диагностические техники. — Глаза организмом воспринимаются как родные. Отторжения нет. Воспалительной реакции нет. Основной нерв разгружен. Интересно… очень интересно…

Потом мне что-то ввели в руку.

— Что это?

— Стабилизатор.

— Чего?

— Тебя.

Я посмотрел на Нацуми. Она коротко кивнула. Ладно. Если она не бьёт его по запястью, значит, препарат действительно можно вводить.

Через несколько секунд стало легче. Головная тяжесть немного отступила, каналы перестали едва ощутимо ныть, дыхание выровнялось.

Орочимару удовлетворённо щёлкнул языком.

— Клетки существа с кодовой пометкой «Белый» идеально встроились в организм. Его чакроканалы слились с чакроканалами реципиента почти без швов. Какая адаптивность… какой простор для исследований…

Он писал заметки с видом человека, который не просто нашёл новую главу науки, а уже мысленно назвал её своим именем.

— Объект «Белый»? — переспросил я.

— Потом, — сказала Нацуми.

Вот это «потом» мне сразу не понравилось.

Цунаде у операционного стола ругнулась.

— Орочимару, меньше восторга, больше данных. Если эти клетки начнут бесконтрольно делиться, я лично выброшу все твои записи в выгребную яму.

— Они не начнут, — спокойно ответил он. — Сейчас их активность стабильна.

— Сейчас.

— Именно поэтому мы наблюдаем.

— Именно поэтому я здесь.

Цунаде повернула голову, и я увидел на столе тело. Белое. Почти человеческое. Слишком гладкое. Слишком неправильное. С лицом, которое вроде бы имело черты, но при этом выглядело как маска, созданная кем-то, кто видел людей, но не считал нужным копировать их до конца.

Зецу.

Значит, поймали. Значит, план сработал не только с Кьюби, эта белая пакость теперь лежит на столе у Цунаде, а Орочимару смотрит на неё как ребёнок на подарок, очень полезный подарок.

Мы провели несколько испытаний.

Сначала Орочимару велел включить глаза.

Я подал чакру.

Оба глаза раскрылись Шаринганом.

— По одному, — сказал Орочимару.

Я попробовал. Не получилось. Оба глаза включались вместе.

Я попытался изолировать поток, отсечь левый, затем правый, дать чакру только в один канал. Бесполезно. Система теперь воспринимала их как пару. Как единый орган.

— Любопытно, — прошептал Орочимару. — Интересно… синхронизация полная. Не два независимых органа, а единая система восприятия. Очень интересно.

— Это плохо? — спросил я.

— Это великолепно.

— Я спрашивал не с вашей точки зрения.

Нацуми сухо сказала:

— Пока не плохо. Но это значит, что нагрузка всегда будет симметричной.

— И техники Мангекё? — спросил я.

— Проверим, — сказал Орочимару слишком быстро.

— Не проверим, — одновременно сказала Цунаде.

Саннин и саннин уставились друг на друга.

Цунаде победила взглядом.

— Только базовая активация и минимальное Сусаноо, — отрезала она. — Никаких пространственных техник. Никаких экспериментов с Камуи. Никаких «а если чуть-чуть».

Орочимару выглядел оскорблённым.

— Я бы не стал рисковать столь ценным состоянием.

— Ты бы рискнул, если бы рядом не стояла я.

Он улыбнулся.

— Возможно.

Честность — ужасная черта, когда она у Орочимару.

Я включил Мангекё.

Прозрачные рёбра из чакры поднялись вокруг стула, едва заметно подсвечивая стены лаборатории холодным светом.

Дискомфорта не было. Совсем.

Не было привычного ощущения, будто в глазницу пихают раскаленный лом. Не было рези. Не было провала чакры. Расход чувствовался, но он был ровным и управляемым.

Орочимару записывал так быстро, что кисть руки слегка размывалась.

Нацуми стояла рядом, скрестив руки на груди.

— Боль? — спросила она.

— Нет.

— Давление?

— Нет.

— Тошнота, двоение, потеря фокуса?

— Нет.

— Рассеять, — сказала Нацуми.

Я рассеял.

— Гендзюцу, — сказал Орочимару.

— На местность, — уточнила Цунаде. — Не на людей.

— Я даже ничего не сказал, — мягко заметил Орочимару.

— Я тебя знаю.

Я наложил пару иллюзорных искажений на участок стены. Простые, аккуратные, без глубокого воздействия. Мангекё позволило сделать это почти лениво. Линии восприятия легли мягко, расход оказался смешным по сравнению с тем, что было раньше.

Нацуми заметила.

— Лучше, чем до боя.

— В два раза экономнее, — сказал я.

— Примерно в два и три десятых, — поправил Орочимару.

— Конечно, вы уже посчитали.

— Разумеется.

После ещё нескольких проверок он наконец уселся на стул с таким видом, будто только что победил саму эволюцию.

Зная Орочимару, заявление могло быть не слишком далеко от истины.

— Что ж, Какаши-кун, могу резюмировать, — сказал он. — Второй глаз Обито после того, как ты выжег свой родной, прижился замечательно.

Я моргнул.

— Что?

Орочимару моргнул, будто только сейчас понял, что сказал что-то не то.

Нацуми резко повернула голову к нему.

Цунаде у операционного стола замерла.

— А также, — продолжил Орочимару уже чуть мягче, хотя для него это значило примерно «почти по-человечески», — я подтвердил свою ранее озвученную теорию. Шаринган приживался плохо не из-за самой несовместимости, а из-за топорной трансплантации.

— Орочимару-сан, — сказал я медленно, — что вы сейчас сказали? Обито, он…

Горло почему-то сжалось.

Я медленно вдохнул.

Нацуми положила руку мне на плечо.

Незаметно для других? Нет. Наверняка все заметили. Но никто не сказал.

Орочимару чуть наклонил голову.

— М-да, Какаши-кун. Подробности стоит узнать у Минато. Я ими не очень интересовался.

— Не интересовались, — повторил я.

— Меня интересовала биологическая сторона вопроса.

Цунаде сжала кулак.

— Орочимару.

Он поднял руки в примирительном жесте.

— Я не лучший человек для утешений. Это общеизвестно.

Вот тут он, к сожалению, был прав. Я выдохнул. Медленно.

Так. Значит, мой родной глаз не «стал» Шаринганом. Он был уничтожен. И на его место пересадили второй глаз Обито. В голове стало тихо. Слишком тихо.

— Продолжайте, — сказал я.

Голос вышел ровным.

Хорошо.

Орочимару чуть наклонил голову, но продолжил:

— Я подтвердил свою ранее озвученную теорию. Шаринган приживался плохо не из-за фундаментальной несовместимости, а из-за топорной трансплантации. После того как я исследовал тело твоего бывшего сокомандника с неповреждённым глазом и сравнил его с имплантированным, я обнаружил множество чакроканалов размером с капилляр, подключённых напрямую к мозгу. При обычной пересадке они отрываются от глаза и полностью не переносятся. Вместо этого основная нагрузка идёт на зрительный нерв и крупные каналы, которые не предназначены для тонкой работы которую обеспечивали мелкие каналы. Поэтому глаз не отключается, жрёт чакру, повреждает ткани и постепенно убивает зрение.

— Ясно, — сказал я. — А что за объект «Белый»?

Орочимару ожил мгновенно.

Вот просто мгновенно.

Если бы его подключили к генератору, лампы в госпитале стали бы ярче.

— О, Какаши-кун, это живое воплощение наших теорий! Можно сказать, идеальный человек с почти идеальным геномом. Цунаде сейчас его оперирует, но сколько бесценных сведений скрывает это тело! Клетки, способные делиться практически бесконечно без признаков обычной деградации. Возможность произвольно менять внешность. Чакра, свойства которой адаптируются под необходимые требования. Если мои предварительные данные верны, при наличии правильного шаблона ему доступен любой кеккей генкай, лишь бы он знал технику и имел достаточно стабильную структуру для воспроизведения!

Цунаде сухо сказала:

— Предварительные данные.

— Конечно, — согласился Орочимару. — Но какие данные!

Он встал и начал ходить вокруг меня, жестикулируя свитком.

— Его объёмы чакры, пластичность тканей, адаптивность клеток… Если мы научимся работать с этим материалом, можно будет создавать идеальные протезы. Не деревянные заменители. Не грубые биомеханические конструкции. Настоящие конечности, которые станут частью тела, подключатся к чакроканалам, будут расти, восстанавливаться и функционировать как родные!

Цунаде не подняла головы.

— Если ты попробуешь поставить кому-нибудь протез из этих клеток без наблюдений, я сломаю тебе руки.

— Чрезмерно консервативно.

— Орочимару.

— Год и полная серия тестов на животных?

— Начнём с того, что ты не будешь принимать решения один.

— Разумеется.

Нацуми посмотрела на меня.

— Именно поэтому он под наблюдением.

— Он или я? — спросил я.

— Да.

Справедливо.

Орочимару тем временем продолжал:

— Более того, часть этих клеток уже встроилась в тебя. Судя по распределению, они использовались как регенеративный мост. Не замена тканей, а каркас для правильного подключения. Знаешь, когда Минато положил твое тело тело Обито и того белого существа, я думал, ты не выживешь, но нет, можно сказать, тебе путь освещала счастливая звезда. Из-за гигантского объема чакры, пропущенного сквозь каналы, они порвались, но в тот момент в тебе был такой коктейль из чакры Учиха, Узумаки и Сенджу, что ты не умер от болевого шока из-за разрыва каналов, а стоило нам пробовать трансплантировать тебе каналы этого белого существа, как они идеально встраивались в раны!

— То есть, — медленно сказал я, — я выжил из-за случайного сочетания несовместимых факторов?

— Нет, — улыбнулся Орочимару. — Из-за уникального сочетания редчайших факторов.

— Это то же самое, только научнее.

— Именно.

Цунаде наконец отошла от стола и сняла окровавленные перчатки.

— Проще говоря, ты должен был либо умереть, либо остаться инвалидом, либо потерять зрение. Вместо этого организм получил второй глаз, перестроил каналы, увеличил резерв и стабилизировал Мангекё. Это не чудо. Это цепочка причин, которую мы пока не до конца понимаем.

— А если поймём? — спросил я.

Цунаде посмотрела на Орочимару.

Орочимару улыбнулся.

— Если поймём, — сказала Цунаде, — сможем лечить то, что раньше считалось неизлечимым. Замена конечностей. Коррекция повреждённых чакроканалов. Возможно, даже стабилизация некоторых кеккей генкаев.

— И бессмертие, — мягко добавил Орочимару.

Цунаде метнула на него суровый взгляд.

— Не начинай.

— Я лишь отмечаю направление.

— Вот именно поэтому не начинай.

Я сидел в одних трусах, с двумя глазами Обито, с частично встроенными клетками Зецу, под присмотром двух саннинов и одной очень злой Учиха-медички.

И думал, что, пожалуй, завтрак действительно был лучшей частью дня.

— Можно мне одежду? — спросил я.

Орочимару удивился.

Искренне.

— Зачем?

Нацуми молча взяла с ближайшего стола мою рубашку и швырнула мне в лицо.

— Спасибо, — сказал я, натягивая её.

— Не благодари. Я просто не хочу, чтобы ты простудился перед следующим обследованием.

— Следующим?

Орочимару улыбнулся так, что у меня внутри умер маленький кусочек надежды.

— Какаши-кун, мы только начали.

Я посмотрел на Цунаде.

— Спасите.

— От него или от диагноза?

— Да.

Цунаде хмыкнула.

— Терпи. Ты слишком редкий случай, чтобы отпустить тебя без полного обследования.

Нацуми подошла ближе и тихо сказала:

— А после обследования мы идём к Минато. И ты узнаешь про Обито.

Вот тут шутить расхотелось окончательно.

Я кивнул.

Лаборатория снова наполнилась звуками: шорохом свитков, капаньем растворов, скрипом пера Орочимару, короткими командами Цунаде, тихим присутствием Нацуми рядом.

Минато выглядел как свежеподнятый зомби.

Нет, не в смысле техники воскрешения, хотя после последних событий я уже не стал бы уверенно заявлять, что в Конохе никто до такого не додумается. Просто огромные круги под глазами, вялые движения и взгляд человека, для которого сон был не физиологической потребностью, а древней легендой из времён до становления на пост Хокаге.

Шутка, конечно.

Минато всё ещё оставался Минато. Стоило нам только войти, как он мгновенно поднял взгляд от документов, оценил мою походку, лицо, глаза, Нацуми рядом, выражение Цунаде за нашими спинами и только потом отослал клерка, который сдавал ему отчёт.

Клерк ушёл с выражением человека, который очень рад, что больше не участвует в этой части истории.

Я его понимал.

В кабинете остались Минато, я, Нацуми, Цунаде и Орочимару, который выглядел так, будто ему безумно интересно, но он героически делает вид, что просто случайно здесь оказался. Учитывая, что саннин только что обследовал меня в подвале, в одних трусах, это был очень слабый спектакль.

— Какаши, — сказал Минато, и голос у него стал мягче. — Как себя чувствуешь?

— Жить буду, сенсей.

— Это хорошо.

— А вам бы поспать.

Нацуми тихо хмыкнула.

Цунаде выразительно посмотрела на Минато так, как умеют смотреть только медики на пациента, который считает себя исключением из правил анатомии.

Минато устало улыбнулся.

— М-да. Покой мне уже даже не снится.

— Значит, всё совсем плохо, — сказал я. — Если Хокаге перестал видеть сон про сон.

— Не начинай, Какаши.

Он провёл рукой по лицу, на мгновение прикрывая глаза. И именно это короткое движение выдало его сильнее любых кругов под глазами. Не слабость. Не растерянность. А усталость человека, который последние дни держал на себе не только деревню, но и последствия того, что деревня чуть не умерла.

Потом Минато выпрямился.

И снова стал Хокаге.

— Ладно, оставим шутки позади.

— Хатаке Какаши, — официально произнёс Минато, — за героические действия во время инцидента с Кьюби ты награждаешься пятью миллионами рё премии.

— Сенсей, если это посмертная выплата, то у меня есть хорошие новости.

Уголок губ Минато дрогнул.

— Не посмертная. И, думаю, после того как Цунаде-сама сама подтвердит, что ты не развалишься в любое мгновение, тебе будет назначена неделя отдыха.

— Неделя?

— Да.

Орочимару чуть улыбнулся.

— В твоём случае, Какаши-кун, организм стабилен, но феномен перестройки чакроканалов требует наблюдения.

— Я так и знал, что отдых будет с лабораторией.

— Совсем немного лаборатории.

— Это как «совсем немного яда»?

— Зависит от дозировки.

Минато кашлянул.

— Орочимару-сенпай.

— Да-да, молчу.

Он, разумеется, не замолчал. Просто перестал говорить вслух, что было даже подозрительнее.

Я поклонился Минато.

— Благодарю за премию и отдых. Но я бы хотел узнать насчёт Обито. И почему Кьюби вырвался.

Лицо Минато помрачнело.

Не резко. Просто свет ушёл из глаз, а усталость стала глубже. Эта тема была для него не просто неприятной. Она лежала где-то там, где у хорошего учителя живёт вина за ученика, которого он не успел спасти.

И за другого ученика, которого был вынужден убить.

В кабинете стало тише.

Даже Орочимару перестал выглядеть как человек, которому всё интересно исключительно с научной точки зрения.

Минато некоторое время молчал. Потом сложил руки на столе.

— Поначалу всё шло по плану. Не идеально, но близко. Защитные контуры вокруг Кушины сработали. Барьер зафиксировал аномалии природной чакры. Мы подтвердили присутствие белых существ. Зецу как они себя назвали.

Я кивнул.

Слово «Зецу» уже перестало быть абстрактной угрозой из будущего. Теперь это был объект «Белый» на операционном столе Цунаде. Существо с клетками, которые могли ломать медицину об колено и строить новую. А ещё — кусок плана Мадары, который чуть не стоил нам деревни.

— Обито появился так, как ты и предполагал, — продолжил Минато. — Через пространственное искажение. Маска, цепи, Камуи. Он пытался пройти к Кушине в момент ослабления печати.

Я почувствовал, как под рёбрами неприятно сжалось. Обито.

Не воспоминание. Не будущий Тоби. Не человек из канона. Мой бывший сокомандник.

Мальчишка, который подарил глаз Какаши. Который должен был умереть под камнями. Который вместо этого был сломан, собран заново и превращён в оружие чужой ненависти.

— Используя печати, разработанные Учиха против прошлых владельцев техник пространственного скольжения, — сказал Минато, — я смог обездвижить его. Ненадолго. Но достаточно, чтобы поставить метку и ограничить Камуи.

— Значит, сработало, — тихо сказал я.

— Да. Сработало.

Минато сказал это без радости.

Вот тут я понял, что дальше будет плохо.

— Но потом на нас напали белые существа, — продолжил он. — Много. Они не были сильны по отдельности, но идеально подходили для срыва печатей, отвлечения охраны и проникновения через землю. А главное — чёрная половина одного из них смогла захватить тело Кушины.

Нацуми рядом едва заметно напряглась.

Я тоже.

— Чёрная половина, — повторил я.

— Да. Не такое же существо, как белые. Разумнее. Опаснее. Оно действовало не как боец, а как паразит. В момент, когда Кушина была ослаблена родами, эта тварь вошла в контакт с её телом и использовало её чакру против печати.

Чёрный Зецу. Не просто наблюдатель. Не просто говорящая половина. Не просто мерзкий махинатор и исполнитель тысячелетнего плана.

Он лично влез в Кушину.

Я сжал кулаки.

— Именно он разрушил печать?

— Да, — сказал Минато. —Печать дала сбой. Стоило Кьюби высвободиться, он уничтожил первый барьер почти мгновенно. Я едва успел спасти Наруто и Кушину.

Голос у него остался ровным.

Но я услышал.

«Едва успел».

От Минато это означало, что всё было на волоске тоньше волоса.

— После этого у нас с Обито завязалась битва, — сказал он. —Если бы он выиграл хотя бы несколько минут, Кьюби добрался бы до деревни раньше, чем рубеж Учиха успел бы стабилизировать удержание.

Я вспомнил Лиса. Давление. Бомбу Хвостатого, созданную за мгновение. Человека, превращённого в лепёшку под лапой. Сусаноо, трещащее под хвостами.

— Мы бы не удержали долго, — сказал я.

— Вы удержали достаточно, — ответил Минато.

Не похвала.

Факт.

И от этого стало тяжелее.

— Во время боя он несколько раз уходил скольжением в измерение Камуи.

— В один момент, когда Обито ушёл скольжением в измерение Камуи, ему оторвало часть тела.

Я замер.

Нацуми тоже резко посмотрела на него.

— Часть тела? — переспросил я.

— Правая сторона корпуса. Не полностью, но серьёзно. Я не сразу понял причину. Он начал уходить в нематериальность, и в следующий миг его словно разорвало изнутри

Я медленно поднял взгляд.

Я медленно вдохнул. Бомба Хвостатого. Та самая, которую я перенёс.

— Биджудама, которую я отправил в Камуи, — сказал я.

Минато кивнул.

— Да. Прочитав отчёты и сопоставив время, я тоже склоняюсь к этой версии.

Я уставился на стол. Вот значит как. Я тогда не думал.

Некогда было. Кьюби формировал Бомбу, деревня могла исчезнуть, я метнул сюрикен Камуи, техника схлопнулась, заряд ушёл. Вопрос «куда именно» мозг отложил на потом, потому что «потом» в тот момент было роскошью.

А ушло это в измерение Камуи.

Туда, где Обито чувствовал себя в безопасности.

Туда, куда он уходил от атак.

Туда, где вдруг появилась Бомба Хвостатого.

Я ощутил странную смесь.

— После отчётов, — сказал Минато, — я уверен: взрыв произошёл внутри пространства Камуи. Обито находился там частично, когда заряд сработал. Его оторвало от техники. И от тела.

Я молчал. Обито погиб. Снова. Только теперь не под камнями. Не героически. Не с последней просьбой подарить глаз другу.

А в собственном измерении, разорванный Бомбой Хвостатого, после того как попытался выпустить Кьюби на Коноху.

Вот так история умеет издеваться. Один и тот же человек может быть героем в одном дне и чудовищем в другом. И оба раза это будет правда.

— Он что-нибудь сказал? — спросил я.

Минато отвёл взгляд к окну.

— Да.

Я ждал.

— Сначала он говорил, что этот мир мёртв. Что в нём нет смысла. Что всё, что мы защищаем, — ложь. Потом… когда я сорвал маску и он понял, что я знаю, кто он, он разозлился. По-настоящему. Не как враг. Как ученик.

У Минато дрогнули пальцы.

Едва заметно.

— Он сказал, что я опоздал.

Я закрыл глаза. Это был настоящий удар. Даже не по мне, а по комнате. По Минато. По воспоминаниям о команде, которой больше не было. Рин больше нет. Обито погиб. Минато тоже жив, но теперь на его плечах лежит ещё один мёртвый ученик. Вот такой результат. Мир шиноби снова превратил победу в похороны.

— Сенсей, — сказал я тихо, — это был уже не тот Обито.

Минато посмотрел на меня.

— Я знаю.

— Нет. Вы понимаете. Но знать начнёте позже.

Он горько усмехнулся.

— Мои же слова?

— Они хорошие. Неприятные, но хорошие.

Минато долго молчал.

Потом кивнул.

— Возможно. Но это не отменяет того, что я не смог спасти его тогда. И не смог вернуть сейчас.

— Иногда людей нельзя вернуть.

— А чёрный? — спросила Нацуми. — Та половина, что захватила Кушину?

Минато снова стал собраннее.

— Ушёл.Белую часть захватили. Чёрная растворилась в земле.

— Значит, Зецу не уничтожен, — сказал я.

— Нет, — ответил Минато. — Но теперь мы знаем, что он существует. Знаем, как он действует. Знаем, что он может захватывать тело через контакт и использовать чужую чакру. Барьеры уже перестраивают с учётом этого.

— И он знает, что мы знаем.

— Да.

Вот это было плохо. Обито мёртв. Но Чёрный Зецу жив.

Мадара? Скорее всего, уже мёртв или близок к этому. Без Обито его план разваливается, но Чёрный Зецу не исчезнет. Эта тварь ждала тысячу лет. Потеря одной фигуры его не остановит.

Он просто станет тише. Осторожнее. Опаснее. Минато, похоже, думал о том же.

— Какаши, — сказал он, — всё, что касается Обито, Зецу, и объекта «Белый», остаётся в самом узком кругу.

— Я понимаю.

— Не уверен, что до конца.

— Сенсей, у меня теперь два Мангекё, клетки неизвестного существа в организме, увеличенный резерв чакры и мёртвый бывший сокомандник, который чуть не уничтожил деревню. Я очень хорошо понимаю значение слов «не рассказывать лишнего».

Минато посмотрел на меня.

— Ты слишком спокойно это говоришь.

Цунаде тихо сказала:

— Типичный симптом мальчишки, который решил не разваливаться, пока на него смотрят.

Нацуми немедленно кивнула.

— Подтверждаю.

— Спасибо, консилиум, — пробормотал я.

Орочимару поднял палец.

— С медицинской точки зрения…

— Нет, — одновременно сказали Цунаде и Нацуми.

Он улыбнулся.

— Как хотите.

Минато чуть устало потёр переносицу.

— Какаши, сейчас ты едва пришёл в себя, и Цунаде-сама уже десять минут смотрит на меня так, будто собирается вынести нас обоих из кабинета.

— Потому что собираюсь, — сказала Цунаде. — Одного — спать. Второго — на обследование и отдых. И если Хокаге продолжит разговор, я применю силу.

— Против Хокаге? — уточнил я.

— Особенно против Хокаге.

Минато поднял руки.

— Я понял.

Потом он взял со стола небольшой свиток и протянул мне.

— Здесь распоряжение о премии и недельном отпуске. Формально ты освобождён от миссий. Неформально — от тренировок, спаррингов, экспериментов без наблюдения, ночных проверок клонов и любых попыток «просто немного проверить глаза».

Я медленно повернул голову к Нацуми.

Она смотрела в сторону с очень невинным выражением.

— Предательница, — сказал я.

— Заботливая предательница, — поправила она.

Я взял свиток.

— Спасибо, сенсей, — сказал я.

Минато посмотрел на меня долго.

— Это я должен сказать спасибо, Какаши. Если бы не ты, мы бы не успели подготовиться.

— Если бы не все остальные, я бы просто красиво умер первым рубежом.

— Возможно.

— Утешительно.

— Зато честно.

Я невольно усмехнулся. Минато тоже. На секунду он снова стал не Хокаге, не человеком с глазами мертвеца, не командиром после катастрофы. А моим учителем. Уставшим, живым и всё ещё здесь. Этого оказалось достаточно, чтобы вдохнуть чуть свободнее. До следующей проблемы.

В честь рубежа в двести лайков и семисот добавлений в библиотеку выходит часть. И помните ваши лайки и комменты повышают мотивейшен!

Глава 11

Жизнь шиноби — это бесконечная беготня такая, где ты только недавно держал Девятихвостого полным Сусаноо, а сегодня уже мчишься на миссию доказывать всем заинтересованным сторонам, что Коноха всё ещё зубастая.

Потому что мир шиноби не ждёт, пока ты восстановишься.

После инцидента с Кьюби деревня, естественно, не могла позволить себе выглядеть ослабленной. Да, формально всё было хорошо. Коноха стояла. Хокаге жив. Кушина жива. Новорождённый Наруто жив. Девятихвостый запечатан. Учиха, Узумаки, саннины, барьеристы и половина элитных сил деревни каким-то чудом не превратились в коллективную запись на мемориальном камне.

Снаружи всё выглядело иначе.

Слухи уже поползли. Они всегда ползут быстрее караванов и грязнее сточных канав. Кто-то говорил, что Коноха едва выжила. Кто-то — что Четвёртый ослаб. Кто-то — что Учиха пытались захватить Лиса. Кто-то — что Узумаки провалили печать.

Поэтому Конохе требовалось улыбнуться миру зубами и показать что она все такая же зубастая.

Мой отряд в данный момент двигался в сторону Страны Источников. Там мы должны были встретить клиента и сопроводить его в Страну Железа.

Миссия ранга А.

Не потому, что клиент собирался идти через действующий фронт или везти с собой тайные свитки уровня «если потеряем — деревня сменит название на Пепел». Нет. Просто клиент был важный, богатый, политически связанный с дайме и настолько жирный в плане возможных последствий, что его похищение могло бы стать дипломатическим праздником сразу для нескольких неприятных людей.

Ашидо-сан.

Пятиюродный племянник даймё.

Человек, который, судя по досье, умел продавать соль так, будто это редкий минерал, покупать редкий металл так, будто это мусор, и дружить сразу с тремя ветвями знати, не вызывая у них желания отравить его на ближайшем банкете.

Уже подозрительно талантливый человек.

Гай, недавно получивший звание джонина, сиял так, что по нему можно было ориентироваться в тумане. И я видел, прямо видел, как у него внутри борются две великие силы. Первая — желание устроить соревнование, кто быстрее доберётся до заказчика. Вторая — понимание, что если мы загоним себя ещё до встречи с клиентом, то на маршруте будем выглядеть не как элитный отряд Конохи, а как четыре уставших идиота с хорошими личными делами. К чести Гая, вторая сила победила.

— Какаши! — бодро сказал он, прыгая по веткам рядом. — Мы движемся в прекрасном темпе! Не слишком быстро, чтобы выдохнуться, но и не слишком медленно, чтобы юность заскучала!

— Гай, если ты сейчас предложишь нам бежать на руках…

— Я собирался предложить только последние пять километров!

— Нет.

— Три?

— Нет.

— Один?

— Гай.

— Понял! Сохраняем силы!

Такеши, двигавшийся чуть правее и выше, даже не повернул головы.

— Разумное решение.

Гай просиял.

— Спасибо, Такеши! Твоя холодная мудрость прекрасно дополняет моё пламя юности!

— Я не уверен, что это комплимент.

— Разумеется, комплимент!

Нацуми, шедшая сзади, тихо сказала:

— Если вы оба продолжите философствовать, я проверю, как хорошо пламя юности переносит седативные препараты.

Гай мгновенно стал тише. Я испытал почти духовное умиротворение. В нормальном темпе мы добрались до одного из курортных городов Страны Источников. Место было красивое. Даже слишком.

Горячие источники, ухоженные улицы, лавки с едой, гостиницы, вежливые служанки, купальни, запах цветов, жареной рыбы и денег. Много денег. Курортные города вообще прекрасно показывают, что люди готовы платить за иллюзию спокойствия, особенно если вокруг недавно закончилась война, а шиноби всё ещё иногда режут друг друга в лесах.

Мы встретили нанимателя в большом постоялом дворе, где за одну ночь с обычного человека могли взять столько, что он начинал верить в очищающую силу бедности.

Ашидо-сан выглядел как очень хороший торговец. Не «хороший» в смысле добрый. Хороший — в смысле успешный. Три подбородка, тяжёлые кольца, дорогая ткань, паланкин, в котором он ездил даже между соседними зданиями, и глаза человека, который за последние тридцать лет купил, продал, перепродал, обманул, пережил и пересчитал больше людей, чем я видел за всю войну.

Он был толст. Очень. Но ошибкой было бы считать его безобидным. В мире больших денег толстый торговец с паланкином часто опаснее худого наёмника с мечом. Наёмник хотя бы честно пытается тебя убить. Торговец сначала узнает, кто твой дед, кому ты должен, чем болеет твоя тётя, и только потом решит, выгоднее тебя нанять, купить, подставить или накормить до смерти. Ашидо-сан осмотрел нашу команду максимально придирчиво.

Не как покупатель смотрит на товар. Как торговец смотрит на страховку. Особенно долго задержался на мне и Такеши. На мне — понятно. Серебряные волосы, маска, повязка больше не скрывает глаз, репутация есть. К тому же после Кьюби слухи обо мне наверняка раздулись до состояния «Хатаке лично держал Лиса за хвост не давая подойти к Конохе».

На Такеши — тоже понятно. Хьюга. Белые глаза. Аристократия Конохи в человеческой упаковке. Для купца, который ценит связи, такой человек не просто охранник. Такой человек — ходячая визитка.

Нацуми удостоилась немного сального взгляда. Совсем немного. Ровно до того момента, как её глаза стали холодными. Ашидо-сан отвёл взгляд быстро. Очень быстро. Вот тут я отметил: голова у него на плечах была не только чтобы есть.

На Гая посмотрел с интересом.

— Хо-хо, — наконец сказал Ашидо-сан, складывая руки на животе. — Вижу, Коноха очень ценит меня, раз прислала столько выдающихся ниндзя.

Я поклонился ровно настолько, чтобы соблюсти вежливость и не унизить себя.

— Вы дорогой друг нашей деревни, Ашидо-сан.

Фраза была официальная. Сухая. Полированная. Из тех, что писали в инструкцию: «Как говорить с важным клиентом, чтобы он чувствовал себя уважаемым, но не решил, что может сесть вам на шею».

Ашидо-сан довольно прищурился. Потом перевёл взгляд на Гая.

— Приятно слышать, — сказал он, а потом вдруг повернулся к Гаю. — Хм. Ты, должно быть, сын Майто Дая.

Гай замер. Не напрягся. Именно замер, будто кто-то неожиданно произнёс имя, которое для него было не просто частью прошлого, а чем-то тёплым и болезненным одновременно.

— Да, Ашидо-сан. Майто Гай.

— Хорошим человеком был твой отец, — сказал торговец уже без прежней показной маслянистости. — Очень хорошим. Вижу, ты уже джонин. Он бы тобой гордился.

У Гая на лице появилось выражение, которое я видел нечасто. Не сияющее. Не комедийное. Просто очень честное.

— Мне приятно слышать добрые слова об отце, Ашидо-сан.

Торговец махнул рукой.

— Пустое. Майто Дай спас мне жизнь раз пять точно. И каждый раз утверждал, что это был всего лишь результат горячей молодости и хорошей разминки. Приятно видеть сына старого друга.

Что ж. Понятно, почему Четвёртый отправил именно нас. Этот торговец был не просто богатым родственником даймё. Он был умным. Очень умным. Мгновенно расположил к себе одного из членов команды, причём не дешёвой лестью, а настоящей памятью о человеке, которого Гай любил и уважал. Чувствую, про меня он мог бы сказать не меньше.

Что-нибудь вроде: «О, сын Белого Клыка. Ваш отец однажды спас меня! Жаль что с ним такое случилось. » Только вот он понимал какие темы лучше не поднимать.

Я не был уверен, что хочу начинать миссию с эмоционального вскрытия.

— Выдвинемся завтра на рассвете, — сказал Ашидо-сан. — Мои люди завершают погрузку.

— Принято, — ответил я. — До рассвета территория будет проверена.

— Прекрасно. Люблю молодых людей, которые понимают цену осторожности.

Нацуми тихо пробормотала:

— Сказал человек в паланкине. И весом в полтора центнера.

Я сделал вид, что не услышал. В путь мы выдвинулись с первыми петухами. За нами шёл большой обоз из пятнадцати телег. Хороших таких телег. Нагруженных так плотно, что даже лошади выглядели напряженными.

Ткани, лекарственные компоненты, дорогие масла, ящики с металлом, лакированные шкатулки, свитки, несколько запечатанных контейнеров, которые я отдельно проверил на взрывчатку. Ничего незаконного. По крайней мере, ничего незаконного по тем законам, которые были указаны в миссионном бланке.

А это, как известно, главное. Мы распределились по длине обоза. Нацуми как медик находилась в середине. Логично: оттуда быстрее дотянуться до любого участка, если начнутся проблемы. Я шёл в начале. Гай держал хвост.

Такеши, как самый аристократичный и внешне приличный, сидел рядом с заказчиком в паланкине, охраняя его лично.

Судя по взгляду Такеши, за такую подставу с меня потом спросят поход в кафе.

А учитывая, что белоглазые могут поглощать пищу не меньше, чем Акимичи, только делают это с выражением благородной умеренности, мне придётся серьёзно раскошелиться.

Он поймал мой взгляд. Очень медленно и очень вежливо. Улыбнулся. Холодно. В кафе мы зайдем минимум в два. В остальном путь был спокойным. Даже подозрительно спокойным.

Присутствие стражи и шиноби очень остужало пыл бандитов. Большинство разумных людей, увидев караван под охраной Конохи, выбирали долгую здоровую жизнь. Те, кто был неразумен, обычно не успевали передать свой жизненный опыт следующему поколению.

Самых отчаянных мы вырезали заранее.

Не всех подряд, конечно. Только тех, кто действительно готовил засаду. Тут Бьякуган Такеши оказался прекрасным инструментом воспитания преступности. Он замечал людей в укрытиях раньше, чем они успевали почувствовать себя хитрыми.

Пару раз мы просто меняли маршрут, чтобы не тратить время. Один раз Гай хотел выйти к бандитам и произнести вдохновляющую речь о том, что путь грабежа ведёт к разрушению юности. Я разрешил. Бандиты сдались на третьей минуте. Не от раскаяния. От страха, что он продолжит. Один раз среди бандитов оказался нукенин.

Формально. Походу, сам Скрытый Камень ещё не знал, что у них появился нукенин. Или знал, но решил, что это не их проблема. Парень был как неуловимый Джо. Неуловим не потому, что ловкий. А потому что на хрен никому не был нужен.

Слабый чуунин, завышенное самомнение, техника каменной кожи, плохо залеченная травма плеча и привычка кричать перед атакой. Он выскочил на дорогу с заявлением, что заберёт товар и головы охраны.

Гай посмотрел на меня.

— Какаши, можно?

— Можно.

Через четыре секунды нукенин лежал лицом в грязи, аккуратно обездвиженный и морально раздавленный тем фактом, что его драматическое появление закончилось быстрее, чем он успел договорить вторую угрозу.

Ашидо-сан наблюдал из паланкина.

— Хо-хо. Эффективно.

— Стараемся, — сказал я.

— Сын Дая очень похож на отца.

— В хорошем смысле?

Торговец задумался.

— В громком.

С этим спорить было трудно. Границу со Страной Железа мы пересекали под холодным ветром и очень внимательными взглядами самураев. Самураи посверкали на нас глазами. И бронёй. Кстати, одеты они были не в те странные футуристические доспехи, что я помнил по Четвёртой мировой из канона. Нет. Здесь всё выглядело куда более классически: пластинчатые самурайские доспехи, шлемы, маски, слои металла и кожи, с поправкой на то, что металла было много. Очень много.

Полностью железные элементы, усиленные чакрой. Тяжёлые, холодные, блестящие. Выглядело впечатляюще. И ужасно неудобно. К шиноби самураи относились сдержанно. То есть смотрели так, будто мы неприятная необходимость, которую дипломатия пока не позволяет рубить на месте. Мы отвечали вежливостью. Потому что миссия. Потому что клиент.

В столице Ашидо-сан арендовал большой дом для торгов товаром. С внутренним двором, отдельными помещениями для переговоров, кладовыми и охраной у ворот. Его люди сразу начали разгружать часть товара, проверять списки, расставлять образцы, принимать местных посредников.

Потом торговец прихватил с собой пару шкатулок — маленьких, лакированных, с внутреннем содержанием стоящем больше, чем моя годовая зарплата, — и укатил во дворец даймё на церемонию бракосочетания каких-то важных шишек.

Нам туда, к сожалению, проход был закрыт. Местный даймё ручался, что всё безопасно. Я очень люблю, когда люди, окружённые стенами, самураями, политикой и дорогими подарками, говорят шиноби: «Всё безопасно».

Обычно это значит: «Если что-то случится, виноваты будете вы, но внутрь мы вас всё равно не пустим».

Впрочем, формально наша задача была сопровождение клиента до столицы и обратно. Штамп о выполнении первой части миссии нам поставили сразу.

Но формально клиент на территории дворца находился под защитой принимающей стороны, и наша зона ответственности временно ограничивалась домом, товаром и его людьми.

Дальше оставалось ждать. Целую неделю шли празднования. Неделя в Стране Железа оказалась странным опытом. Самураи смотрели на нас настороженно. Мы смотрели на самураев.

Гай попытался завести разговор о силе духа с одним молодым мечником и через час уже обсуждал с ним стойки, дыхание и то, можно ли считать тысячу взмахов катаной аналогом тысячи ударов ногой.

Такеши нашёл чайный дом, где подавали такие дорогие сладости, что моя премия снова мысленно уменьшилась.

Нацуми занималась мелкими травмами охраны и заодно торговалась с местными аптекарями за редкие компоненты. Судя по её довольному лицу, аптекари проиграли.

Я же делал то, что обычно делает командир на спокойной миссии: спал, ел, проверял всё, подозревал всех и старался не думать, что где-то в Конохе Орочимару наверняка уже написал три новых доклада о моих глазах.

Через неделю Ашидо-сан вернулся. Довольный. Очень довольный. Судя по количеству шкатулок, свитков и новых договоров, бракосочетание каких-то важных шишек было для него не светским мероприятием, а торговой операцией в праздничной обёртке. Охране он выдал премию. Нас тоже не обделил.

— Коноха вновь доказала, что умеет защищать друзей, — сказал он, протягивая дополнительный запечатанный кошель. — Передайте Четвёртому мою благодарность.

— Обязательно, — ответил я.

— И, Майто-кун.

Гай выпрямился.

— Да, Ашидо-сан!

— Твой отец однажды сказал мне, что настоящий мужчина возвращает долг не деньгами, а поступками. Я всё ещё считаю, что деньги удобнее. Но если тебе или твоим друзьям когда-нибудь понадобится торговый дом Ашидо, не стесняйся обращаться.

Гай поклонился. Серьёзно. Глубоко.

— Благодарю.

Я промолчал. Ашидо-сан ещё раз доказал, что жир на животе и мягкий голос не мешают человеку быть опасно умным. Обратно в Страну Огня мы отправились уже с купленными в Стране Железа ценностями. Металл. Оружейные заготовки. Договоры. Подарки для знати. Какие-то редкие лаки. И, если верить Такеши, несколько предметов, стоимость которых была такой, что даже он счёл их «нескромными».

Путь назад прошёл почти так же спокойно.

Бандиты, видимо, уже получили новости, что большой обоз с шиноби Конохи трогать не стоит, особенно если в охране есть зелёный громкий мужчина, белоглазый аристократ, и Хатаке Какаши, про которого слухи становились всё менее похожими на правду и всё больше на народный фольклор.

Один раз нас всё-таки попробовали проследить. Такеши заметил. Гай догнал. Нацуми допросила. Я потом долго думал, что из этой цепочки было для бедолаги самым травмирующим. Наверное, всё.

И так прошла миссия ранга А.

Мы доставили заказчика в столицу Страны Железа, получили штамп о выполнении, сопроводили обратно ценности, довели обоз до безопасной территории и сдали отчёт.

На всё про всё ушёл месяц.

Месяц дороги, охраны, проверок, скуки, дипломатической вежливости и мелких угроз, которые даже не успели стать серьёзными. Когда мы наконец увидели стены Конохи, Гай глубоко вдохнул и торжественно поднял кулак.

— Мы вернулись! И наша юность стала ещё крепче после месяца испытаний!

— Гай, — сказал я, — если ты предложишь устроить забег до ворот, я попрошу Нацуми усыпить тебя.

Нацуми даже не повернула головы.

— Уже готова.

Такеши спокойно добавил:

— С учётом месяца в паланкине с заказчиком я поддержу любую меру, которая обеспечит тишину.

Гай посмотрел на нас. Потом просиял.

— Как прекрасно! Наша команда достигла такого уровня взаимопонимания, что даже угрозы стали совместными!

Я вздохнул. Миссия удалась. Все живы, клиент доволен. Деревня получит и деньги, и политический капитал.

Глава 12

— Агу!

— Привет, Наруто, — я заглянул в манеж. — Хочешь на ручки?

— Агу!

Интонация была настолько уверенной, что сомневаться не приходилось.

Я взял Наруто на руки.

Карапуз тут же довольно уцепился пальцами за ткань моей рубашки, пнул воздух ногой и издал ещё одно:

— Агу!

Перевод с младенческого был очевиден: «Неси меня к родителям, подчинённый».

— Принято, командир, — вздохнул я.

Кушина-сан в этот момент готовила обед. Волосы собраны небрежно, на лице усталость, движения чуть осторожнее обычного, но огонь в глазах никуда не делся. Даже у плиты Кушина выглядела так, будто при необходимости может одной рукой помешивать суп, — придушить врага цепями, а второй, чисто материнской, проверить, не голоден ли кто-нибудь в радиусе дома.

— Спасибо, Какаши, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты очень помогаешь.

— Нет проблем, Кушина-сан.

Наруто у меня на руках радостно ткнулся лбом в моё плечо.

— Тем более Наруто совсем тихий.

Кушина повернула голову и посмотрела на сына с подозрением.

— Угу. Тихий. Пока его требования исполняются.

— Разумная жизненная позиция.

— Не хвали его слишком рано, — фыркнула она. — Ещё начнёт требовать миски рамена до того, как научится говорить.

Я посмотрел на Наруто.

Он посмотрел на меня.

— Агу, — сказал он.

Возможно, это уже был первый заказ.

Кушина чуть улыбнулась, но улыбка быстро смягчилась усталостью.

— Цунаде сказала, что чакроканалы и очаг чакры восстановлены хорошо, но нагружать их пока нельзя. Ни тренировки, ни цепи, ни героизм. Представляешь? Мне запретили героизм в моём же доме.

— Ужасная жестокость со стороны медицины.

— Вот именно.

— Хотя, если честно, я на стороне Цунаде-сама.

Кушина прищурилась.

— Предатель.

— Вы живы, Наруто жив, Минато-сенсей жив. Я хочу, чтобы эта статистика держалась как можно дольше.

Она хотела ответить что-то резкое, но только вздохнула.

— Ладно. Аргумент принят.

Некоторое время мы молчали. Я покачивал Наруто на руках, он изучал мой воротник с таким видом, будто собирался раскрыть государственную тайну, спрятанную в шве. Кушина помешивала что-то в кастрюле, и кухня постепенно наполнялась запахом еды.

— Кстати, — слишком невинно сказала Кушина.

Вот это «кстати» мне сразу не понравилось.

— Да?

— Как у вас продвигается с Нацуми?

— Кушина-сан!

Наруто радостно дёрнулся, будто почувствовал интересную тему.

— Что? — Кушина посмотрела на меня с выражением абсолютно честного человека, который только что залез в чужую личную жизнь обеими ногами. — Я же вижу, как вы друг на друга смотрите.

— Мы нормально смотрим.

— Конечно. Очень нормально. Особенно когда она на тебя смотрит так, будто собирается одновременно вылечить, ударить и забрать к себе домой под медицинское наблюдение.

— Это стандартный взгляд медика.

— Какаши.

— Что?

— Я замужем за Минато. Я знаю, как выглядят люди, которые пытаются сделать вид, что между ними ничего нет.

Это было подло. Против жизненного опыта спорить трудно. Я переместил Наруто удобнее. Он сразу ухватил меня за палец и принялся его изучать. Маленькая ладонь, тёплая, цепкая.

— У нас всё странно, — сказал я наконец.

Кушина не стала перебивать.

— Она вроде мне нравится. Мы проводим много времени вместе. Она может вытаскивать меня из… плохих состояний. Не словами про светлое будущее, не жалостью, а просто тем, что приходит, ругается, заставляет есть, проверяет глаза и ведёт себя так, будто я обязан выжить хотя бы из упрямства.

— Похоже на любовь Учиха, — заметила Кушина.

— Вы сейчас не помогаете.

— Я и не обещала.

Я вздохнул.

— Но с другой стороны, я не уверен, что нравлюсь ей.

Кушина медленно повернулась ко мне полностью. Очень медленно. С таким лицом, будто я только что сказал, что вода, возможно, мокрая, но вопрос требует дополнительных исследований.

— Какаши.

— Да?

— Не говори глупости.

Наруто выдал одобрительное:

— Агу!

— Вот, даже Наруто согласен.

— Ему месяц с небольшим.

— И уже умнее некоторых джонинов.

Я промолчал. Кушина вернулась к плите, но голос её стал мягче.

— Стала бы девушка, которой ты не нравишься, проситься к тебе в команду?

Я замер.

— Что?

— Когда Фугаку приходил к Минато обсуждать тех, кто мог бы стать наблюдателем за тобой после инцидента с Сусаноо, она была добровольцем.

Я посмотрел на неё.

— Добровольцем?

— Да. А могла просто работать в госпитале. Ей А-ранг позволял. Хорошее место, стабильное, безопаснее, чем бегать с тобой по миссиям и следить, чтобы ты не решил героически умереть в очередной раз. Но нет. Она сама напросилась в твою команду.

Я не знал, что сказать.

Редкое состояние.

Наруто воспользовался моментом и попытался запихнуть мой палец в рот.

— Нет, — автоматически сказал я.

— Агу.

— Я не знал, — произнёс я, глядя уже не на Наруто, а куда-то мимо.

— Что она наблюдатель? — спросила Кушина. — Или что сама этого хочет?

— Второе. После инцидента с Сусаноо я и так думал, что за мной будут следить. И когда приставили знакомую, посчитал это некоторым плюсом.

— Некоторым плюсом, — повторила Кушина. — Хатаке Какаши, ты иногда говоришь так, что хочется стукнуть тебя половником.

— Это заразно. Я много общаюсь с Нара.

— Нара хотя бы жениться умеют.

— Шикаку-сама сейчас где-то почувствовал опасность.

Кушина фыркнула. Наруто зевнул. Сначала широко, всем лицом, потом уткнулся щекой мне в плечо и начал подозрительно быстро обмякать.

— Что, Наруто устал?

— Конечно устал, — сказала Кушина. — Столько командовать взрослыми — тяжёлая работа.

Я осторожно покачал его.

Наруто ещё пару раз недовольно шевельнулся, будто хотел сказать, что совещание не окончено, но силы покинули маленького диктатора. Через минуту он уже спал.

Уложив ребёнка, я сходил в магазин за покупками, которые попросила Кушина. Ничего сложного: овощи, рис, специи, какие-то травы для восстановления, список от Цунаде. Потом я собирался спокойно вернуться домой.

Слово «спокойно», как обычно, оказалось проклятым.

— КАКАШИ!

Я остановился посреди улицы. Люди вокруг даже не вздрогнули. Привыкли.

Гай появился сверху, приземлившись передо мной.

— Мой вечный соперник! Ты обещал мне спарринг!

— Я говорил «потом».

— И потом настало!

— Гай, это философски сомнительно.

— Юность не сомневается!

— Мне бы домой.

— Именно поэтому короткий спарринг! Лёгкий! Тренировочный!

Я посмотрел на него.

Он сиял.

Я вспомнил, что месяц миссии действительно прошёл почти без нормальных тренировок. Я вспомнил, что Цунаде разрешила умеренные нагрузки. Я вспомнил, что Гай получил джонина и ещё не получил нормального спарринга после этого.

И, к своему несчастью, я кивнул.

— Ладно.

Гай расплылся в улыбке.

— Конечно!

Ошибка.

Мы стояли друг напротив друга на тренировочной площадке. За это время Гай стал ещё сильнее. Мы росли, и наши силы росли вместе с нами. Только у нормальных людей это выражается в «стал быстрее» или «стал лучше контролировать чакру».

Первый удар я увидел заранее. Уклонился, ушёл внутрь и ударил его в корпус. Попал. Но, судя по улыбке Гая, он либо почти ничего не почувствовал, либо сделал вид, что не почувствовал. Оба варианта раздражали одинаково. Следующим мгновением уже я отлетел от мощного удара ногой. Блок успел поставить, но рука неприятно заныла, будто по ней приложили не ногой, а небольшим деревом.

— Хороший удар, — сказал Гай.

— Твой или мой?

— Оба!

Ещё пара пробных обменов — и я понял очевидное: в тайдзюцу этот монстр тайдзюцу меня превосходит. Неприятно. Но не новость. Я создал райтон-клона. Гай только улыбнулся шире.

— Прекрасно! Двое Какаши — вдвое больше соперничества!

— Не уверен, что математика работает так.

— Работает, если верить сердцем!

Мы начали наседать вдвоём.

Я заходил справа, клон — слева. Гай двигался между нами как человек, которому забыли объяснить, что суставы имеют ограничения. Он уходил от прямых ударов, принимал скользящие блоки, подбивал локти, сбивал темп.

Но между двумя противниками всё равно есть момент, когда траектории сходятся. Я дождался. Когда Гай оказался между мной и клоном, я активировал технику цепи молнии. Райтон прыгнул от меня к клону через его тело. Гая прожгло. Не сильно, это всё-таки тренировка, но достаточно, чтобы волосы встали дыбом, а улыбка стала совсем уж безумной.

— Что ж, — торжественно сказал он, — пора снять ограничители!

Гай пафосно снял утяжелители. И бросил их на землю. Удар был не слабый. Пыль поднялась облаком, земля дрогнула, где-то вдалеке птицы приняли разумное решение сменить район. Я не мешал. Во-первых, это обычная тренировка. Во-вторых, в реальный бой Гай в утяжелителях не ходил. В-третьих, если мешать Гаю драматично снимать утяжелители, можно случайно вызвать лекцию о важности ритуала перед раскрытием истинной юности.

Я не был настолько храбр.

Следующий удар почти достал.

Теневой клон развеялся от прямого попадания Гая, а я уклонился от ноги почти как Нео. Пропустил удар сверху, прогнулся назад, почувствовал, как воздух режет лицо, и одновременно включил Шаринган.

Мир замедлился. Не идеально. Гай быстрый. Очень быстрый. Шаринган не делает тело быстрее, он просто даёт тебе шанс понять, насколько именно ты сейчас не успеваешь.

Гай извернулся, затормозил ногой о землю и на огромной скорости понёсся на меня. И пролетел мимо. Гендзюцу сработало. Я ударил Гая ногой в бок. Он влетел в дерево. Дерево жалобно треснуло. Гай вылетел обратно почти сразу. Кунаи он отбил. Каменные пули перепрыгнул. И чуть не достал меня ударом с воздуха. От его ноги земля взорвалась комьями, словно площадка решила, что ей пора стать кратером.

Он сократил дистанцию.

Мне пришлось парировать удары, уводя их в скользящие блоки, работать корпусом, ногами, локтями, всем, что ещё не успело начать болеть. Ритм Гая был ужасен именно тем, что в нём была радость. Он не просто атаковал. Он жил в этом темпе, и каждая секунда боя только разгоняла его сильнее.

Клон схватил его за ноги и закопал по голову. На поверхности осталась только голова Гая, сияющая, пыльная и совершенно счастливая.

— Сила Юности Плюс Ультра!

Я закрыл глаза.

И зачем я ему эту фразу подкинул?

Гай вырвался из земли взрывом силы и чакры. Первые врата. Мне пришлось отпрыгнуть. Сам я активировал их тоже. Тело вспыхнуло силой. Мышцы получили приказ забыть ограничения, нервная система — заткнуться, а разум — потом разберёшься, если выживешь.

Бой ускорился.

Удары стали короче, резче, опаснее. Земля под ногами крошилась. Воздух свистел. Мы перемещались рывками, почти исчезая для обычного взгляда. Я пытался подловить Гая на гендзюцу, клонах, райтоне, ложных траекториях. Он пытался просто ударить меня.

И, надо признать, его план был очень убедительным. Потом вторые врата. Затем третьи.

Вот тут тренировка окончательно стала похожа на попытку двух идиотов убедить смерть, что она сегодня не приглашена. Двадцать минут. Двадцать чёртовых минут мы сражались в темпе, после которого нормальный человек должен был лечь и переосмыслить свои решения. Гай смеялся, кричал что-то про юность, я ругался, тратил чакру, ловил моменты и всё сильнее понимал, почему в будущем этот человек будет пинать Мадару так, что тот проникнется уважением.

Победу мне удалось вырвать только потому, что я поймал его в короткое гендзюцу. Я зашёл за спину, вывернул руку, поймал на болевой и зафиксировал так, что даже Гай не мог вырваться без риска действительно повредить сустав.

— Сдаёшься?

— Хо, мой дорогой соперник, сила юности в тебе всё ещё сильна!

— Гай.

— Это твоя сотая победа! Мне нужно победить тебя ещё семь раз, чтобы выровнять счёт!

— Да-да, Гай, мечтай.

Я отпустил его и протянул руку. Он принял её и с улыбкой встал. Потрёпанный, пыльный, с подпалинами от райтона, но счастливый.

— Великолепный бой!

— Цунаде меня убьёт.

— Значит, наша следующая тренировка будет после твоего восстановления!

— Следующая тренировка будет после того, как я забуду эту.

— Прекрасно! Значит, она будет незабываемой!

Я даже не стал спорить.

После этого я уже спокойно вернулся домой.

Ну как спокойно.

Сначала пришлось зайти к Кушине и отдать покупки. Потом выслушать от неё, что если я буду таскать продукты после спаррингов с Гаем в таком виде, она начнёт отправлять за мной АНБУ с носилками. Потом забрать от Наруто сонное «агу», которое я решил считать благословением командира.

И только потом я добрался до дома.

Открыл дверь. Замер. Внутри пахло ужином. Нацуми стояла на моей кухне. Снова готовила. Снова в моей одежде. И снова выглядела так, будто имела на это полное право. Она даже не повернулась сразу.

— Ты опоздал.

Я посмотрел на неё. На стол. На еду. На её спину. На знакомую футболку. На свет в окне.

И почему-то вся усталость от спарринга, отступила куда-то в сторону.

— Меня задержала юность, — сказал я.

Нацуми наконец повернулась. Окинула меня взглядом с головы до ног. Увидела пыль, подпалины, царапины и явно несанкционированную тренировочную усталость. Её лицо стало очень спокойным. Слишком спокойным.

— Гай?

— Гай.

— Врата?

— Немного.

— Сколько?

— Три.

Она медленно положила ложку на стол.

— Хатаке Какаши.

— Я могу объяснить.

— Не сомневаюсь. Ты вообще очень хорошо объясняешь, почему тебе нужно лечение.

Я снял обувь и осторожно прошёл внутрь.

— Зато я победил.

— Поздравляю. Сейчас я проверю, не победил ли ты ещё и собственный инстинкт самосохранения.

— Он давно в отступлении.

— Я заметила.

Она подошла ближе, положила ладонь мне на грудь, потом на шею, потом коротко коснулась виска. Проверила пульс, дыхание, чакропоток, глаза.

— Перегрузки нет, — сказала она наконец. — Но ты идиот.

— Это уже ставили.

— Значит, диагноз подтверждён.

— Ужин вкусно пахнет.

— Не переводи тему.

— Я пытаюсь выжить.

— Тогда сядь.

Иногда взросление начинается с признания: человек, который приготовил тебе ужин и может парализовать одной иглой, имеет моральное преимущество. Нацуми поставила передо мной тарелку.

— Ешь. Потом обработаю царапины.

— Спасибо.

Она чуть прищурилась.

— За ужин или за то, что не убила?

— За оба пункта.

Нацуми фыркнула и села напротив.

За окном темнело. В доме было тепло. На столе стоял ужин. Тело болело после спарринга, но приятно, по-живому, а не так, будто его пытались собрать из кусков после битвы с биджу. И я вдруг подумал, что, возможно, вот ради таких моментов всё и стоило ломать. Канон. Планы Мадары. Собственные страхи. Даже здравый смысл. Потому что иногда победа — это не убитый враг, не спасённая деревня и не награда в пять миллионов. Иногда победа — это вернуться домой, увидеть любимого на кухне и услышать:

— Ешь, пока не остыло.

И, честно говоря, мне такой вариант нравился куда больше.

Глава 13

Так, Какаши, спокойно. Ты всего лишь зашёл в ювелирную лавку, чтобы купить украшение девушке, которая тебе нравится. Ничего сложного. Обычные люди справляются с этим каждый день. Простая задача.

Почему тогда внутри ощущение, будто я снова стою перед Кьюби, только теперь вместо хвостов у него витрины, серьги, браслеты и продавец с улыбкой человека, который уже понял: перед ним шиноби, способный убить джонина, но неспособный выбрать подарок?

— Хатаке-сан? — мягко напомнил ювелир. — Вы уже минут десять смотрите на одну и ту же полку.

— Анализирую варианты.

— Конечно.

Он сказал это очень уважительно. Как говорят с человеком, у которого на лице маска, на спине танто, а в глазах тихая паника. Я медленно выдохнул. Вспоминай, Какаши. На что Нацуми смотрела чаще всего во время миссий? Помимо всяких трав, ядов, редких корней, подозрительных грибов, высушенных желез змей, семян, из которых нормальный человек сделал бы чай, а Нацуми — парализующий токсин для шиноби среднего ранга.

А-а-а.

Она ведь реально в каждом городе, где мы останавливались, покупала травы. В каждом. Неважно, был это курортный город, захолустная деревня или столица Страны. Пока Гай искал место для утренней тренировки, Такеши оценивал качество чая, а я проверял крыши и канализацию, Нацуми уже стояла у какого-нибудь травника и с видом хищника торговалась за мешочек сушёной дряни, из которой потом делала либо яд, либо противоядие к нему.

Иногда и то и другое. Для баланса. К Орочимару, что ли, зайти и попросить совет? Мысленно я представил себе этот разговор.

«Орочимару-сан, подскажите, что подарить девушке?»

«Зависит от девушки, Какаши-кун. Она предпочитает нейротоксины, гемолитические яды, контактные составы или вещества, нарушающие циркуляцию чакры?»

И ведь это был бы полезный ответ. Проблема в том, что советоваться по любовным делам мне было решительно не с кем. Джирайя — это атас. Он, конечно, мог бы написать трёхтомник «Как завоевать сердце куноичи и получить по лицу», но практическая польза от него вызывала сомнения. Орочимару думает о науке. Даже если он даст совет, там наверняка будет пункт «возьми образец крови для совместимости».

Гай — это Гай. Он не тупой, совсем нет. В вопросах дисциплины, верности, силы воли и тайдзюцу он вообще монстр. Но девушки у него нет, а его совет, скорее всего, будет звучать как: «Подарок должен гореть пламенем твоей юности!»

Из знакомых, кто не женился по брачному договору и не холостяк, у меня только Минато-сенсей.

Но не отвлекать же Хокаге подобной чушью.

«Сенсей, я понимаю, у вас деревня после атаки Кьюби, младенец, жена восстанавливает чакроканалы, политические игрища, Зецу и Данзо в кустах, но тут важный вопрос: серьги или браслет?»

Хотя, с другой стороны, человек справился с Кушиной. Это уже уровень мастера.

— Эх.

— Ну так что будете выбирать, Хатаке-сан?

Я ещё раз посмотрел на витрину.

Серьги, подвески, браслеты, заколки. Всё красивое, аккуратное, дорогое и совершенно непонятное. Вроде украшение должно быть красивым. Но слишком красивое — будет выглядеть пафосно. Слишком простое — будто купил на бегу. Слишком дорогое — поставит в неловкое положение. Слишком дешёвое — Нацуми подумает, что я идиот.

Хотя она и так это думает. Взгляд зацепился за пару серёжек. Небольшие. Не кричащие. Тёмный металл, тонкая работа, вставки глубокого чёрного цвета с едва заметным холодным блеском. Не яркие, не девичьи в глупом смысле. Скорее строгие. Острые. Подходящие.

Оникс. Почти как её глаза.

— Вон те серьги, — сказал я наконец. — Они максимально подходят под цвет глаз.

Ювелир слегка оживился.

— Неплохой выбор. Сдержанные, но изящные. Хорошая работа. Не будут мешать в движении, если носить под волосами.

Вот это уже плюс. Украшение, которое не мешает убивать людей и спасать пациентов. Практично. Нацуми оценит. Наверное. Подарок положили в небольшую коробочку. Я заплатил.

Для перестраховки я всё-таки пришёл к Орочимару.

Потому что украшение — это хорошо, но Нацуми всё-таки ниндзя.

Вот как всё просто у других попаданцев.

Пришёл, захамутал известную личность, сказал пару фраз, подарил цветочек — и всё. Она уже готова на всё, верна до гроба, смотрит сияющими глазами и не требует ни чего.

У меня же романтическая стратегия выглядела так: купить серьги, добыть секретный свиток по токсикологии, выжить после возможной реакции.

Орочимару выглянул из лаборатории с видом кота, спёршего целую цистерну сметаны и уже планирующего спиздить вторую.

— Какаши-кун, — протянул он. — Что привело тебя сюда?

— Нужен ваш совет, Орочимару-сан.

Его глаза заинтересованно сузились.

— Хм?

— Я хочу подарить Нацуми подарок. Она очень любит варить яды, а вы лучший знаток в этом деле.

Орочимару несколько секунд смотрел на меня. Потом выражение его лица стало почти разочарованным.

— А. Такая мелочь.

— Для вас, возможно.

— Вон в той полке красный свиток со скорпионом.

Я повернул голову.

Полка была заставлена свитками разного размера, цвета и степени подозрительности. Красный свиток со скорпионом действительно лежал на видном месте, как будто только и ждал, пока кто-нибудь решит совместить романтику с токсикологией.

— А… спасибо. Что буду должен?

— После эксперимента проведём спарринг.

Я замер.

— После какого эксперимента?

— Который я ещё не закончил. А теперь брысь.

Справедливо. По меркам шиноби— почти щедро. Я быстро забрал нужный свиток из шкафчика и мельком осмотрел лабораторию. В одном из резервуаров плавало тело, похожее на Орочимару. Очень похожее.

Белесая кожа, закрытые глаза, длинные волосы, незавершённые печати на груди. Судя по всему, саннин хотел использовать его для переноса сознания. Клон? Заготовка? Биологическая оболочка, выращенная на основе его собственных клеток и материала «Белого»?

Что ж. Пусть лучше использует клонов, чем живых людей. Моральная победа, конечно, выглядит подозрительно, когда стоит в лаборатории Орочимару в питательном растворе, но будем ценить прогресс малыми порциями.

— Какаши-кун, — донеслось из-за стола, — если ты продолжишь смотреть на резервуар с таким выражением, я решу, что тебе интересно.

— Мне интересно, но я выбираю жить спокойно.

— Какая редкая форма трусости.

— Я называю это зрелостью.

— Утешай себя.

Я спрятал свиток и ушёл, пока мне не предложили посмотреть «совсем безопасную демонстрацию».Дальше я направился в госпиталь.

Как дипломированный ирьёнин ранга С, я мог подрабатывать в госпитале, чем периодически занимался. Не из-за денег. Хотя деньги лишними не бывают, особенно если ты вдруг начинаешь покупать серьги девушкам и платить за кафе Хьюга.

Главный приоритет был другим. Стать достаточно сильным, чтобы противостоять будущим угрозам. Сила — это не только ударить первым, быстрее и больнее. Это ещё и возможность не умереть от кровопотери. Возможность вытащить союзника, когда обычный шиноби уже списал бы его в потери. Возможность понять, почему чужая техника убивает тебя изнутри, и успеть сделать хоть что-нибудь.

Возможность дожить самому или помочь выжить тем, кто дорог. А это стоило многого. Смена выдалась ненапряжной. Пара порезов у генинов, один вывих плеча после тренировки, ожоги у чунина, который спорил с катонщиком и проиграл здравому смыслу. Ничего страшного.

После госпиталя я отправился на полигон.

В данный момент я пытался создать будущую коронную технику. Райкири.

Чидори, конечно, хороша. Быстрая, мощная, пробивная. Саске в будущем с ней много чего вытворял, и ту же Чидори Нагаши я примерно понимал, как повторить: распределение райтона по телу, выброс во все стороны, защитно-атакующая форма.

Но Райкири — это уже другой уровень.

Не просто «много молнии в руке».

Не просто «беги быстрее и проткни врага».

Это техника контроля.

Чем-то напоминающая техники Райкаге. Там, кажется, была история с адскими пальцами — предельная концентрация райтон-чакры в одной точке, такая плотность, что она превращается в режущий клин, способный пробивать защиту, а не просто прожигать плоть.

Райкири требовала чрезмерного контроля. Не просто собрать чакру в ладони. Нужно вытянуть её чуть дальше пальцев. Сделать плотнее. Острее. Сжать до тонкой кромки. Не позволить разряду расползтись по руке, не сжечь собственные мышцы, не сорвать поток в Чидори. Чидори кричит птицами. Райкири должен резать тихо.

Я поднял руку.

Райтон собрался в ладони. Сначала привычно — ярко, шумно, с резкими трескучими разрядами. Я подавил лишнее. Сжал. Протянул чакру вперёд, за кончики пальцев, делая её не шаром и не копьём, а тонкой, почти невидимой режущей линией.

Дерево передо мной было старым учебным столбом, усиленным печатями. Я ударил. Рука прошла сквозь него. Не пробила. Не прожгла. Прошла.

Сопротивление было, но удивительно слабое, как будто я резал не дерево, а плотную мокрую бумагу. Столб пару мгновений стоял целым, потом верхняя часть медленно съехала вбок и упала на землю с глухим стуком.

Я усмехнулся. Техника получилась пробивная. Следующей мишенью стал огромный валун. Я восстановил дыхание, снова собрал райтон, сжал кромку, добавил плотности. Удар.

Рука прошла сквозь камень почти без сопротивления. Вот это уже было хорошо. Очень хорошо.

Правда, кисть потом неприятно занемела, а чакроканалы в предплечье запели тонким голосом оскорблённой физиологии. Значит, техника работает, но нагрузка всё ещё не распределена. Слишком много давления на пальцы и локтевой канал.

— Что ж, — сказал я сам себе, — осталось отработать технику до автоматизма. И, возможно, ещё сильнее сжать режущую кромку.

Клоны помогали.

Час тренировки превращался в десятки попыток. Десятки попыток — в сотни ощущений. Сотни ощущений — в головную боль, усталость и понимание, что я, возможно, опять перегнул.

К вечеру я выжал из себя почти весь резерв, оставив четверть. На всякий случай.

Дом встретил запахом ужина. Нацуми уже была там. Мурлыкая что-то себе под нос, она стояла на кухне и готовила. Снова в моей одежде. Уже так естественно, будто это давно перестало быть «взяла на время» и стало «так и должно быть».

Я остановился в проходе.

Нацуми у плиты. Тёплый свет. Пар над кастрюлей. Тихое мурлыканье. Мой дом, в котором теперь пахло не только пылью, сталью и одиночеством, но ещё и едой. Я подошёл со спины. Специально немного увеличил громкость шага, чтобы не получить половником по голове. Нацуми была романтичной натурой ровно до момента, когда кто-то пытался подкрасться к ней на кухне.

Обнял её со спины. Она чуть замерла. Не напряглась. Просто замерла на одно короткое мгновение, а потом продолжила помешивать ужин. Я вдохнул запах её волос. Травы. Дым. Медицинские мази. И что-то её собственное, тёплое, чистое, слишком живое.

Что ж.

Можно быть на сто процентов уверенным. Я влюбился Поздравляю, Какаши. Ещё одна уязвимость в списке. Самая опасная.

— Какаши, — сказала Нацуми, не поворачивая головы, — что это с тобой?

— Да вот, принёс тебе подарок.

— Подарок?

В её голосе было подозрение. Я одной рукой достал маленькую коробочку.

— Как тебе серьги?

Она выключила огонь под одной конфоркой, повернулась в моих руках и взяла коробку. Открыла. Посмотрела. Серьги блеснули тёмным ониксом. Реакция была.

Да.

Но явно не та, которую показывают в романтических сценах из дешёвых книжек. Нацуми смягчилась, взгляд стал чуть теплее, пальцы аккуратно коснулись металла.

Но восторга не было. Сдержанная благодарность. Приятно, но не в сердце.

— Красивые, — сказала она. — Спасибо.

Я мысленно кивнул. Первый удар не пробил броню.Переходим ко второму.

— Я ещё не закончил. Вот.

Я протянул красный свиток со скорпионом. Нацуми сначала посмотрела на него со скепсисом. Мол, что ещё ты притащил, Хатаке, и нужно ли мне заранее надевать перчатки? Потом развернула край.

Увидела заголовок. Прочитала первые строки. И издала радостный писк. Очень не похожий на привычную Нацуми.И совершенно прекрасный.

— Уиии, Какаши! — она резко подняла на меня глаза. — Как тебе удалось достать секретный свиток с рецептами ядов клана Акасуна?!

Вот оно. Попадание в цель. Броня пробита. Серьги — приятно. Секретная токсикология вражеского клана — восторг. Я сдержал улыбку.

— Секрет.

— Это не ответ.

— Именно поэтому секрет.

Она посмотрела на свиток снова, потом на меня, потом снова на свиток. В глазах горел такой интерес, что любой нормальный человек отступил бы на пару шагов и проверил наличие противоядий.

— Тут же… — она быстро пролистала часть текста. — Какаши, это не просто рецепты. Тут методы стабилизации составов, двойные основы, схемы противодействия ирьё-чакре… Откуда?!

— Хороший шиноби не раскрывает источники.

— Ты украл?

— Нет.

— Купил?

— Не совсем.

— Орочимару?

Я промолчал. Нацуми посмотрела на меня так, будто собиралась одновременно осудить и похвалить.

— Ты пошёл к Орочимару за романтическим советом?

— Не за романтическим. За токсикологическим.

— Какаши.

— Это разные категории.

— Нет, — сказала она, прижимая свиток к груди. — В данном случае, кажется, нет.

Как с меня слетела маска, я даже не заметил. В следующее мгновение я почувствовал её губы на своих. Мягкие. Тёплые. Пальцы Нацуми утонули в моих волосах, притягивая ближе, а я обнял её крепче, прижимая к себе так осторожно, как только мог после дня тренировки Райкири и собственной внутренней паники.

Это не было похоже на книжную сцену. Не было музыки. Не было падающих лепестков. Не было идеальных слов.

На плите что-то тихо булькало, рядом на столе лежал секретный свиток с ядами, в кармане у меня оставалась коробочка с серьгами, а где-то в мире Орочимару, вероятно, улыбался, потому что снова внёс вклад в область науки.

Но мне было всё равно. Мы простояли так, наверное, минуту. Может, меньше. Может, больше. Мой внутренний хронометр, обычно точный до мерзости, в этот момент ушёл в отпуск и оставил записку: «Разбирайся сам».

Нацуми первой отстранилась. На губах у неё была улыбка. Не та, с которой она обычно сообщала, что я идиот. Светлая. И от неё стало опасно тепло где-то в груди.

— Спасибо, — сказала она.

Я сглотнул.

— Всегда пожалуйста.

— Думаю, стоит доготовить ужин.

— Угу.

Она развернулась обратно к плите, но из моих рук не вышла сразу. Я ещё несколько секунд держал её за талию, чувствуя, как она чуть опирается спиной на меня.

Потом она тихо сказала:

— Какаши.

— Да?

— Если суп сбежит из-за того, что ты решил стоять столбом, я тебя отравлю.

— Тем самым новым рецептом?

— Нет. Старым. Для новых мне нужно время.

Я усмехнулся и отпустил её.

Нацуми вернулась к готовке, но свиток положила не на стол, а аккуратно рядом с собой, подальше от пара и огня. Серьги тоже не убрала далеко. Коробочка стояла у края кухни, раскрытая, и тёмные камни ловили тёплый свет лампы.

Я сел за стол. Смотрел, как она помешивает ужин, пробует соус, недовольно хмурится, добавляет щепотку специй. И думал, что, возможно, впервые за очень долгое время я сделал что-то не ради выживания. Не ради плана. Не ради деревни. Не ради будущей войны, Мадары, Зецу, Данзо, Обито, Кьюби или очередной попытки не дать канону вырастить новые зубы. Просто потому, что хотел увидеть её улыбку. И, судя по тому, как Нацуми украдкой снова посмотрела на свиток и улыбнулась, миссия была выполнена.

Ранг?

Минимум S.

Опасность?

Крайне высокая.

Награда?

Стоила всех рисков.

Глава 14

Новое задание поступило почти буднично.

Жизнь шиноби — это бесконечная беготня. Иногда за врагом, иногда от врага, иногда вокруг политического пожара с ведром воды и выражением лица «всё под контролем».

В этот раз задание исходило от самой деревни. Нужно было найти и ликвидировать отряд нукенинов. Коноха, видимо, решила напомнить соседям и всем особо умным людям, что после инцидента с Кьюби у неё не выпали зубы. Более того, она очень хочет показать, что зубы на месте, прикус рабочий, а клыки только наточили.

Банда нукенинов расположилась близ города Танзаку и занималась рэкетом. Обирала торговцев, давила мелкие караваны, брала плату за «защиту» у людей, которые не просили защиты, и вообще вела себя так, будто мир шиноби внезапно решил отменить последствия.

Коноха такой наглости допустить не могла. Особенно рядом с Танзаку. Город был слишком удобным узлом. Деньги, дороги, торговцы, слухи, игорные дома, сомнительные личности, ещё более сомнительные личности и одна огромная табличка для любого криминального мусора: «Здесь можно поживиться».

Если дать одной банде закрепиться, через месяц там будет три. Через два — появится «теневая администрация». Через три — какой-нибудь даймё начнёт задавать вопросы, почему рядом с территориями влияния Конохи расплодились нукенины, а Скрытый Лист вместо ответа загадочно смотрит в сторону.

Поэтому нас и отправили. Мы двигались стандартным построением. Я впереди. Нацуми в середине. Такеши справа. Гай слева.

Нацуми держалась в центре, чтобы при необходимости, отработать сенбонами, гендзюцу или просто сделать кому-то очень больно.

Такеши сканировал правый фланг Бьякуганом, время от времени сухо комментируя местность. Гай слева был Гаем. То есть двигался бодро, тихо для своих габаритов и с таким внутренним сиянием, что любая засада должна была сама сдаться от моральной перегрузки.

Найти банду оказалось несложно. Когда у тебя в команде владелец Бьякугана, многие проблемы решаются быстрее.

— Лагерь впереди, — сказал Такеши, остановившись на ветке. Вены у висков выступили, взгляд стал пустым и направленным сквозь лес. — Около сорока человек. Две сторожевые вышки. Патрули слабые. четырнадцать с чакрой уровня чунина. Один сильный источник в центре лагеря. Вероятно, командир. Ещё несколько гражданских, похоже, пленники.

— Пленники? — уточнила Нацуми.

— В отдельной хижине. Живы. Двое ранены.

Я кивнул. Это меняло детали, но не суть. Тактику мы выбрали на основании сил противников максимально показательную. Наглый удар и резня. Иногда скрытность — лучший вариант. Иногда нужно тихо зайти, снять часовых, вытащить заложников, убрать лидера и уйти так, чтобы враг понял о нападении только на том свете. А иногда деревня хочет отправить сообщение. Не длинное. Не дипломатичное.

Примерно такое: «Коноха пришла. Вы умерли».

Там только командир-джонин мог доставить проблемы. Остальные были мусором. Опасным для гражданских, неприятным для торговцев, достаточно наглым для рэкета, но против элитного отряда Конохи — просто материал для статистики.

— Заложников не задеть, — сказал я.

— Разумеется, — ответил Такеши.

— Нацуми, середина и подавление. Сенбоны, яд, гендзюцу. Если кто-то попытается прорваться к пленникам — сразу гаси.

— Уже приготовила.

— Гай, правая сторона лагеря. Быстро, громко, страшно.

Гай просиял.

— Я покажу им, что преступный путь не выдержит натиска юности!

Я выдохнул.

— Я беру левую сторону и командира, если он выйдет на меня.

— Если выйдет на меня? — Гай поднял палец.

— Тогда открывай Врата.

Нацуми фыркнула.

Мы сняли двух наблюдателей одновременно. Один даже не успел понять, что умер. Второй успел открыть рот, но Нацуми отправила сенбон точно в шею. Не смертельно. Просто отключение. Потом допросим, если будет необходимость.

Мы с Гаем приземлились на вышки. Доски жалобно скрипнули под нашими ногами. Внизу кто-то поднял голову. Поздно. В моей руке вспыхнул Райкири. Молния не расползалась по ладони, не рвалась наружу россыпью разрядов, а собиралась в тонкую режущую кромку, вытянутую чуть дальше пальцев.

Я сорвался вниз по левой стороне лагеря. Гай — по правой. Такеши пошёл по центру. Нацуми осталась на высокой позиции, и первый веер сенбонов полетел вниз ещё до того, как бандиты начали нормально кричать. Эффект неожиданности плюс общая неорганизованность сыграли с бандитами злую шутку. И шутка эта была короткой.

Я прошёл через первую линию как нож через ткань.

Райкири резал оружие, броню, дерево, плоть. Один попытался закрыться топором — топор развалился вместе с рукой. Второй бросил кунай с взрывной печатью — я перехватил его и вернул обратно. Третий попытался сложить печати, но гендзюцу Нацуми сбило ему восприятие, и он огненную технику запустил в собственных товарищей.

Гай справа работал как стихийное бедствие в зелёном. Там, где я резал, он ломал. Удар в грудь — человек улетает в палатки. Удар в прыжке— трое падают сразу.

Поворот на одной руке — двое получают пятками в лица с такой синхронностью, что где-то в мире наверняка заплакал инструктор по тайдзюцу от гордости и ужаса.

Середина лагеря была зоной Такеши.

И там было тихо.

Вот что мне всегда казалось самым неприятным в Хьюга: они могли превратить человека в бесполезное тело почти без шума. Удар. Удар. Ладонь в плечо, в бок, в грудь. Чакроканалы блокируются, мышцы отказывают, техника глохнет в горле.

Один бандит попытался ударить Такеши сзади. Нацуми бросила сенбон. Тот попал точно в сгиб колена. Бандит рухнул лицом в грязь.

— Спасибо, — спокойно сказал Такеши, даже не повернувшись.

— Не за что.

Мы выкашивали их, как крестьянин выкашивает сено.

Разница только в том, что сено не кричит, не пытается бросить в тебя взрыв-печать и не умоляет о пощаде после того, как пять минут назад собиралось резать заложников.

На третьей минуте лагеря как организованной структуры уже не существовало. На четвёртой — отдельные группы начали разбегаться. На пятой я почувствовал сильную чакру. И в этот момент мне пришлось резко уйти в сторону.

Воздушный серп разрезал место, где только что была моя шея.

Он прошёл дальше, срезал угол палатки, располовинил деревянный столб и исчез в лесу, оставив после себя тонкий визг рассечённого воздуха. Передо мной стоял глава банды. Перечёркнутый протектор Суны на лбу. Двухметровый бугай, лысый, широкий, с татуировкой дракона на черепе. Мышцы под кожей перекатывались так, будто кто-то решил вырастить человека специально для того, чтобы тот занимал дверные проёмы целиком. На руках — старые шрамы. На пальцах — следы песчаных техник. Дыхание тяжёлое, но ровное.

Не обычный джонин. Интересно. Плохо, но интересно.

— Вы пожалеете, что напали на мою банду, — сказал он.

Я посмотрел на тела вокруг. На горящие палатки. На Гая, который как раз впечатал кого-то в землю. На Такеши, методично укладывающего последних боеспособных. На Нацуми, которая с холодным видом прикрывала хижину с пленниками.

— Слишком громкие слова для трупа.

Он оскалился мы схлестнулись. Первый обмен едва не закончился для него сломанным кадыком, а для меня — отрезанной рукой. Скорость у нас была плюс-минус равной.

Плохой знак.

Он шёл в ближний бой. Жёстко, грубо, но не тупо. Удары руками, локти, подсечки, короткие воздушные серпы почти без печатей. Я поймал его кунай на танто, отвёл, ударил коленом. Он принял удар корпусом, словно ему было всё равно, и ответил локтем в висок. Пришлось провалиться вниз, кувырком уйти под его руку и бросить два куная в бедро.

Он отбил оба. Потом бросил взрывную печать мне под ноги. Грамотно. Мне пришлось отступить. Взрыв поднял пыль, щепки, осколки камней и куски грязи. Я вышел из облака боковым рывком и увидел, что он начал странно дышать.

Не просто восстанавливать дыхание. Ритм был другой. Глубокий вдох. Задержка. Короткий выдох. Пауза. Чакра в его теле изменила движение. Я активировал Шаринган. Мир стал резче. И картина открылась. Интересно.

Он заставляет чакру двигаться, словно кровь. Не через стандартные каналы выброса техник, а по всему телу, в едином ритме с дыханием. Как второе кровообращение. Пульсация идёт от живота, через грудь, по конечностям, обратно.

А дыхание…

Да нет. Он не просто дышит. Он поглощает природную энергию. Невероятно.

Не сеннин-мод. Не полноценный режим мудреца. Слишком грубо, слишком нестабильно, слишком много потерь. Но принцип похож. Он втягивает природную энергию через дыхательный ритм, смешивает её с собственной чакрой и физической энергией, усиливая тело.

Примитивно. Опасно. Эффективно. Тело главаря начало меняться. Мышцы уплотнились, кожа стала темнее, на плечах проступили грубые прожилки, похожие на трещины в камне. Чакра стала плотнее.

Мне пришлось открыть первые врата. И противник сразу показал, что этого недостаточно. Он рванул вперёд быстрее, чем раньше. Кулак прошёл в сантиметре от лица, и я почувствовал, как воздушная волна режет кожу. Ответный удар пришёлся ему в ребро, но будто в камень. Не в обычную защиту, а именно в тело, усиленное изнутри.

Из-за этой техники он не мог использовать нормальные ниндзюцу. По крайней мере, пока держал ритм. Любая сложная печать, любой внешний выброс чакры разрушили бы баланс. Зато в ближнем бою он становился всё опаснее.

Я разорвал дистанцию и наложил гендзюцу. Оно слетело с него как с гуся вода. Не потому, что он мастер иллюзий. Потому что природная чакра и бешеный ритм тела буквально сбивали чужое воздействие. Иллюзия цеплялась за восприятие, а его внутренняя система двигалась слишком грубо, слишком мощно, сметая тонкую настройку.

Плохо. Очень плохо. А потом он стал ещё быстрее. Судя по всему, чем дольше он сражается, тем больше природной чакры поглощает. Но при этом растёт и нестабильность. Излишки выходят наружу грубыми всплесками, кожа местами дымится, дыхание становится тяжелее.

Его техника — не бесконечное усиление. Скорее горящий фитиль. Вопрос в том, кто развалится раньше. Мне пришлось включить третьи врата, чтобы просто быть с ним на равных.

Мир ускорился. Тело взвыло. Мышцы получили приказ работать выше нормы, а мозг — не мешать. Удар. Разворот. Апперкот.

Я подныриваю под удар, бью в печень, получаю мощный удар в грудь и отлетаю. Воздух выбивает из лёгких. В следующую секунду ухожу перекатом, потому что он уже падает сверху, собираясь вбить меня в землю.

В ладони раскручивается Расенган. Противник приземляется ровно туда, где я был мгновение назад. И получает сферу в бок. Расенган взрывается вращением, его срывает с места и швыряет через лагерь. Он ломает стойку навеса, влетает в кострище, поднимается и улыбается. Конечно. Почему бы и нет.

— Хорошо бьёшь, пацан, — сказал он, сплюнув кровь.

— Ты плохо падаешь.

Новый клин.

В этот раз он смог подловить меня и зарядить ногой. Я заблокировал атаку предплечьем, но всё равно отлетел на несколько метров. Кость неприятно заныла. Защита выдержала, но руку на пару секунд повело.

Райкири появилось в ладони. Тонкое. Плотное. Яркое. Мы побежали навстречу друг другу. Я видел траекторию. Видел его кулак. Видел, как природная чакра стекается в руку, как кожа темнеет, как мышцы сжимаются. Удар.

Он заблокировал Райкири кулаком.

Райтон врезался в усиленную природной энергией плоть, прожёг слой кожи, но не прошёл дальше. Его рука дымела, кровь шипела от электричества, а он всё равно удержал.

Потом второй рукой перехватил моё запястье. И ударил меня об землю, словно ребёнок игрушку. Раз. Камни треснули. Два. Воздух вышел из груди. Три. Перед глазами на миг потемнело. Потом он откинул меня в сторону.

Я перелетел через остатки палатки, врезался в землю плечом и прокатился до дерева.

Нацуми где-то крикнула моё имя. Гай уже рвался ко мне, но я поднял руку. Не вмешиваться. Пока. Я включил Мангекё. И картина стала цельнее. Слишком цельной.

Его тело получило почти идеальные пропорции сен-чакры и обычной. Не стабильный режим мудреца, но грубый аналог, созданный через дыхание, боль и безумную тренировку. Излишки природной энергии выходили наружу, не успевая превратить его в камень или зверя. Он буквально сбрасывал лишнее через кожу, дыхание, микровсплески чакры.

Вот почему он не разваливался. Вот почему гендзюцу соскальзывает. Вот почему Райкири не пробило до конца. Он шёл в мою сторону с издевательской ухмылкой. Он считал, что уже победил. Ну да.

Мальчишка улетел, получил несколько тяжёлых ударов. В его голове это, наверное, выглядело как последний рывок загнанного зверька.

Вокруг меня вспыхнуло Сусаноо. Не полное. Рука и рёбра. Огромная ладонь из чакры ударила вперёд и схватила его. Он не умер. Что раздражало. Более того, он сопротивлялся. Его руки упёрлись в пальцы Сусаноо, не давая ладони сомкнуться полностью. Мышцы вздулись, природная чакра пошла наружу грубыми всплесками, земля под ногами треснула.

Сильный.

Камуй в таком состоянии я создать не смогу. Слишком большая нагрузка, слишком близкий контакт, слишком много риска. А если выключить Сусаноо, он нападёт. Что ж. Пора испытать другую способность. Я отпустил Сусаноо. Он вырвался мгновенно. Рванул ко мне как зверь, решивший добить добычу до того, как та снова достанет фокусы. Я сформировал в руке Расенган.

Он ударил первым. Его рука прошла сквозь меня. Не попала. Не была заблокирована. Именно прошла. Прямо через грудь, будто меня там не было. Его глаза расширились.

Этого хватило. Я развернулся у него за спиной и создал Чидори второй рукой. Две техники ударили одновременно. Расенган — в бок. Чидори — в спину. Вращение и молния вошли в тело, сбивая внутренний ритм, ломая движение чакры, разбивая дыхательный цикл.

Ага.

Теория верна.

Природная энергия, которая до этого шла ровными кольцами, сорвалась, забурлила, ударила по мышцам. Его тело на секунду потеряло тот идеальный баланс, который делал его таким чудовищно крепким.

Но он быстро восстановился.

На коже выступили тёмные пятна, мышцы дёрнулись, природная энергия на секунду стала слишком плотной. Он захрипел, ударил себя кулаком в грудь и заставил ритм восстановиться.

Слишком быстро. Следующая атака снова прошла сквозь меня. Он попытался ударить в голову. Промахнулся сквозь лицо. Я шагнул внутрь и влепил Расенган ему в спину. На этот раз он рухнул на колено.

— Что это за поганая техника? — прорычал он.

— Ты слишком много болтаешь.

Мы вошли в клин. Точнее, он пытался. Мои удары доставали его. Его — проходили сквозь меня. Каждый раз я чувствовал сдвиг пространства, холодную пустоту Камуи, короткое тянущее ощущение где-то за глазами. Не боль. Но предупреждение. Долго так нельзя. Секунда, две, три. Тайминг. Вернуться. Ударить. Снова уйти.

Он начал паниковать. Сначала злиться. Потом не понимать. Потом бояться. Его техника требовала ритма. Дыхания. Внутренней уверенности. А когда кулак проходит через врага, когда каждый удар проваливается в пустоту, когда тебя бьют из невозможных углов, ритм ломается.

Он начал отступать. Потом развернулся. И побежал. Вот этого я и ждал. Пока он смотрел на меня, пока держал защиту, пока природная чакра усиливала тело, Камуи-срез мог дать сбой. Слишком плотная энергия, слишком активное сопротивление, слишком опасно.

Но спина. Сбитое дыхание. Паника. Идеальная траектория. Мангекё провернулось. Камуи. Пространство сжалось вокруг его груди. Просто часть тела исчезла. В груди осталась огромная дыра. Он сделал ещё два шага по инерции. Потом посмотрел вниз. С неверием. Будто мир нарушил правила. Потом рухнул на землю. Я стоял несколько секунд, тяжело дыша. Мангекё погасло. Шаринган тоже.

Тело сразу напомнило, что третьи врата, Райкири, Расенган, Сусаноо и Камуи в одном бою — это не тренировка, а заявка на лекцию от Цунаде с практической частью от Нацуми.

В лагере уже было тихо.

Такеши выводил пленников из хижины. Нацуми шла ко мне. Очень быстро. Слишком спокойно.

— Жив? — спросила она.

— Да.

— Ранен?

— Ушибы. Перегрузка. Возможно, трещина в самоуважении после того, как меня били об землю.

Она положила ладонь мне на грудь, потом на плечо, потом взглянула в глаза. Нацуми посмотрела на труп главаря с дырой в груди. Потом на меня.

— Он поглощал природную энергию через дыхание. Примитивный аналог сен-режима. Гендзюцу не держалось, тело усиливалось, Райкири заблокировал кулаком.

Она замерла. Вот это её заинтересовало. Не как девушку. Как медика. Как человека, который увидел новую опасную аномалию и уже мысленно достал скальпель.

— Через дыхание?

— Да. Чакра двигалась как кровь. Сен-чакра и обычная почти в идеальной пропорции. Излишки выходили наружу.

Нацуми медленно посмотрела на тело.

— Орочимару обрадуется.

— Не напоминай.

Гай подошёл справа, весь в пыли и с довольным лицом.

— Какаши! Прекрасная битва! Этот противник был силён, но твоя юность рассекла его тьму!

— Я рассёк ему грудь.

— Именно! Очень наглядно!

Такеши появился рядом с двумя освобождёнными пленниками.

— Лагерь зачищен. Пленники живы. Двое ранены, но транспортабельны. Документы и ценности нукенинов собраны в центральной палатке. Также есть записи по их поборам и список местных сообщников.

— Отлично, — сказал я.

— Главарь был необычен, — добавил Хьюга, глядя на тело. — Его чакроканалы выглядели... неправильно.

— Природная энергия, — сказал я.

Такеши чуть поднял бровь.

— Это объясняет дискомфорт при наблюдении.

— Какой дискомфорт?

— Будто смотришь на человека, который пытается стать камнем, но передумал на середине.

Гай восторженно сжал кулак.

— Вот это сила тренировок!

Нацуми холодно сказала:

— Это сила опасной техники, которая могла его убить.

— Но он направил риск в бой!

— И умер.

Гай задумался.

— Плохой пример юности.

— Ужасный, — сказала она.

Я посмотрел на тело главаря.

Татуировка дракона на лысой голове уже не выглядела внушительно. Просто краска на мёртвой коже. Перечёркнутый протектор Суны валялся рядом в грязи. Нукенин, который, возможно, сам нащупал путь к чему-то похожему на сендзюцу, выбрал рэкет, банду и смерть в лесу.

Мир шиноби вообще обожал разбрасываться талантами в мясорубку.

— Забираем тело, — сказал я.

Нацуми кивнула.

— Орочимару?

— Орочимару. И Цунаде. Такая техника не должна остаться просто трупом в отчёте.

— Согласна.

Гай посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью.

— Какаши. Если подобные техники появятся у других нукенинов…

— Будет плохо, — закончил я.

— Очень плохо, — сказал Такеши.

Да. Потому что один самоучка с кривым дыхательным сен-режимом уже заставил меня открыть третьи врата, использовать Сусаноо и Камуи.

А если таких будет больше? Если кто-то систематизирует метод? Если это не случайность, а утечка из Суны, старый монастырский стиль, запрещённая техника, которую кто-то решил продать? Ещё одна бабочка. Или, скорее, дракон на лысой голове, который решил взмахнуть крыльями прямо в моё расписание.

— Сначала отчёт, — сказал я. — Потом головная боль.

Нацуми хмыкнула.

— У тебя они обычно идут одновременно.

— Экономлю время.

Она покачала головой и всё-таки начала осматривать меня внимательнее.

— Руку покажи.

— Нацуми…

— Руку, Хатаке.

Я протянул руку. Она осмотрела предплечье, где удар главаря оставил синяк и глубокий след внутреннего кровоизлияния.

— Трещины нет. Но если ещё раз «немного Камуи», когда у тебя чакроканалы дымятся, я сама сделаю тебе дыхательную технику. Через подушку.

— Романтично.

— Очень.

Гай сияюще поднял палец.

— Как прекрасно, когда забота выражается так ярко!

— Гай, — сказал я, — молчи.

— Конечно, мой вечный соперник!

И на фоне сгоревшего лагеря, лежащих нукенинов, освобождённых пленников и трупа человека с дырой в груди это почему-то прозвучало почти нормально. Мы действительно становились командой.

Народ, небольшой вопрос, меня сейчас прям распирает от желания начать еще фанфик, и идеи прямо жгут мозг, первый вариант — в мир Аватара в Сокку, второй — так же в Аватара, но уже в Тагу, персонажа из недавно слитого фильма, его задачей будет помочь 12-летнему Ангу или можно будет разбудить его во времена Коры, а третья — попаданец в мир ДхД в Артура Пендрагона с напарником в виде Драйга. Что стоит попробовать?

Глава 15

Сдав отчёт в канцелярию и кратко отрапортовав Минато-сенсею о выполненной миссии, я выдал команде расчёт.

Деньги вышли неплохие. За голову нукенина доплаты мы не получим, потому что тело пришлось отдать на изучение. Формально — как вещественное доказательство и источник данных по опасной технике поглощения природной энергии. Неформально — потому что стоит Орочимару, Цунаде и, возможно, половине исследовательского отдела Конохи узнать и они уже мысленно положили этого бугая на стол, вскрыли, измерили, зарисовали и назвали пару новых терминов.

Очень хотелось сказать, что мне жаль упущенной награды.

Но, если честно, информация о том, как нукенин из Суны сумел через дыхание втягивать природную энергию и довести себя до почти сеннинского состояния без превращения в декоративный камень, стоила дороже денег.

Хотя деньги тоже были бы приятны.

— То есть премии за главаря не будет? — уточнил Гай.

— Не будет, — сказал я. — Тело забирают исследователи.

Такеши спокойно убрал свою долю.

— Сумма за само задание всё равно достойная. А с учётом того, что клиентом выступала деревня, задержек с выплатой не будет.

— Вот за это я люблю внутренние задания, — сказал я. — Меньше торгов, больше печатей на бумаге.

Попрощавшись с командой, я направился в лабораторию Орочимару. Не потому, что очень хотел. Я вообще редко просыпался с мыслью: «Какой прекрасный день, надо бы навестить человека, который с одинаковым восторгом говорит о бессмертии, чакроканалах и вскрытиях».

Просто я обещал доставить тело. А ещё у меня было неприятное чувство, что если я не принесу нукенина сам, Орочимару каким-нибудь образом узнает, что я задержался, и пришлёт за мной змею с запиской.

Лаборатория встретила привычным набором запахов: лекарственные растворы, металл, бумага, слабый озон от печатей и что-то органическое, о происхождении чего я старательно не думал. Постучать я успел ровно один раз.

Дверь открыл сам Орочимару. И я завис. Он выглядел иначе. Не сильно в смысле черт лица. Это всё ещё был Орочимару: бледная кожа, длинные волосы, золотистые глаза, улыбка человека, который смотрит на мир как на набор интересных образцов. Но тело было другим. Моложе. Лет двадцать пять на вид. Слишком ровная кожа, слишком лёгкие движения, отсутствие той едва заметной усталости, которая всё же иногда пряталась в старом теле. Он выглядел так, будто кто-то взял Орочимару, убрал несколько лет, подкрутил гибкость и оставил жуткость без изменений.

— О, Какаши-кун, — довольно сказал он. — Ты вовремя. Проходи, садись. У меня как раз пара открытий, которые нужно проверить.

— Эм, — сказал я, быстро протягивая свиток, — я вам с подарком.

Я впихнул ему свиток с телом нукенина и сделал тактический шаг назад. План был простой: передать добычу, красиво сказать что-нибудь вроде «приятного изучения», уйти до того, как кто-нибудь произнесёт слово «тест», «образец» или «Какаши-кун, сними рубашку».

Рука саннина схватила меня за шкирку. Мягко. Почти дружелюбно. Но с такой силой, что спорить могли бы только Гай, Цунаде и Эй.

— Подарки подождут, — сказал Орочимару, затаскивая меня внутрь. — А вот новые открытия — нет.

— Орочимару-сан, я только что с миссии.

— Тем лучше. Организм в рабочем состоянии.

— Это не звучит как плюс.

— Для исследования — звучит.

Меня усадили на медицинский стол. Снова. Я уже начал подозревать, что в лаборатории Орочимару все горизонтальные и полугоризонтальные поверхности втайне считают меня своим постоянным жильцом.

— Это безопасно? — спросил я.

Дверь сбоку открылась. В помещение вошла Цунаде.

— Абсолютно неизвестно, — сказала она. — Но по крайней мере мы сможем откатить изменения.

Я повернул к ней голову.

— Здравствуйте, Цунаде-сан. Знаете, обычно после слов «абсолютно неизвестно» люди не добавляют «зато откатим».

Цунаде прошла к столу, бросила взгляд на Орочимару и его новое тело, будто всё ещё не решила, одобряет ли результат или хочет проверить его кулаком на прочность.

— Перед тем как начнётся театр науки, — сказала я, — я хочу услышать, что именно вы собираетесь делать.

— Конечно, — с удовольствием ответил Орочимару. — Мы повышаем боевой потенциал деревни.

— Вот с этой фразы обычно и начинаются плохие отчёты, — пробормотал я.

Цунаде слабо усмехнулась.

— Не всегда. Иногда после неё начинаются хорошие вскрытия.

— Мне стало лучше, спасибо.

Орочимару не обратил внимания. Он достал несколько свитков, разложил их на столе, одну печать приклеил к моему виску активировал печати. Над бумагой вспыхнули схемы глазного нерва, чакроканалов, тонких ответвлений, уходящих от глазницы к мозгу. Слишком детальные, чтобы быть просто медицинскими схемами. Это уже была карта местности, где местность — твоя голова.

Очень уютно.

— Помнишь, Какаши-кун, я говорил о микроканалах, которые отрываются при пересадке Шарингана?

— Сложно забыть, когда вам нравится повторять это с видом человека, который нашёл новый материк.

— Так вот, — продолжил он, не смутившись, — я изучил места стыков. То, как они зарастают. Как организм пытается восстановить связь. Как глаз передаёт не только зрительную информацию, но и чакровые импульсы, необходимые для работы додзюцу.

Он указал на схему.

— У тебя изначально была проблема в том, что этих микроканалов почти не было. При пересадке их просто оборвали. Основная нагрузка уходила на зрительный нерв и несколько грубо соединённых чакропроводящих участков. Глаз не воспринимался телом как полноценная часть системы. Поэтому постоянный расход чакры. Поэтому боль. Поэтому невозможность нормально отключать Шаринган.

— При использовании Мангекё всё становилось хуже, — продолжил Орочимару. — Каналы напрягались до предела, набухали, частично рвались, затем восстанавливались. Каждый цикл повреждения и восстановления ухудшал состояние. Отсюда риск потери зрения.

Я невольно коснулся области под глазом.

Сейчас боли не было.

После перестройки организма глаза ощущались иначе. Не как чужой механизм, подключённый к телу грубой проволокой, а как часть системы. Опасная, дорогая в использовании, но родная.

Цунаде скрестила руки на груди.

— Орочимару вывел рабочую теорию, когда обследовал твой пересаженный глаз, а потом сравнил данные с имплантом Обито.

— И теория прекрасна, — мягко сказал Орочимару.

— Теория рискованна, — отрезала Цунаде. — Прекрасной она станет после сотни проверок и хотя бы десятка пациентов, которые не развалятся от побочных эффектов.

— К сожалению на всю деревню у нас всего восемь владельцев мангекью.

Я поднял руку.

— А можно узнать, что вы планируете сделать конкретно со мной?

Орочимару повернулся ко мне с улыбкой.

— Увеличить количество микроканалов.

Я посмотрел на него.

— В голове.

— Вокруг глаз и вдоль зрительно-чакровой связки, если быть точным.

— Это должно успокоить?

— Да.

— Не сработало.

Он активировал ещё один свиток.

На схеме вспыхнуло несколько дополнительных линий, тонких, как волос.

— Суть проста. Сейчас твои глаза работают хорошо, потому что организм сам достроил недостающие связи. Но их всё ещё недостаточно для безопасного долгого использования Мангекё. Если увеличить количество микроканалов примерно в два раза, нагрузка распределится равномернее. Расход чакры снизится. Откат от техник станет меньше. Риск повреждения глазного нерва тоже уменьшится.

Орочимару улыбнулся шире.

— Мы не будем резать. Не будем пересаживать. Не будем трогать мозг напрямую. Только стимулируем рост каналов по уже существующим направлениям, используя клетки «Белого» как матрицу и твою собственную чакру как направляющий фактор.

— «Только», — повторил я.

— Да.

— Цунаде-сан?

Она вздохнула.

— На бумаге теория рабочая. Риск есть, но не безумный. Мы заранее подготовили блокирующие печати. Если каналы начнут расти неправильно, остановим процесс. Если будет отторжение, откатим стимуляцию. Если начнётся перегрузка, я лично вырублю тебя.

— Почему последний пункт прозвучал самым надёжным?

— Потому что я в нём уверена.

В лаборатории стало почти спокойнее. Почти. Потом Орочимару добавил:

— Если бы мы пересаживали тебе чужой глаз, ты, возможно, получил бы новую способность, записанную в самом глазе.

Я медленно повернулся к нему. Орочимару поднял ладони.

— Нам сказали проверить теорию без пересадок. Так что сегодня только стимуляция микроканалов.

— Кто сказал?

— Минато-кун, Цунаде и Фугаку.

Я моргнул.

— Фугаку?

— Разумеется, — сказал Орочимару. — Его клан крайне заинтересован в том, чтобы Мангекё перестало быть стеклянной пушкой. Представь себе, Какаши-кун: если мы стабилизируем работу каналов, владельцы Мангекё смогут использовать способности дольше, безопаснее, и избежать полной деградации зрения.

Вот теперь я понял.

Если теория с микроканалами подтвердится, то Учиха получат шанс хотя бы частично решить одну из главных проблем своего проклятого дара. Для клана это могло стать тихой революцией. И именно поэтому всё проходило здесь, в закрытой лаборатории, с Цунаде, Орочимару и, вероятно, кучей печатей наблюдения от Узумаки.

— А почему начали со мной? — спросил я.

Орочимару посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден.

— Потому что у тебя уже есть успешная естественная перестройка системы. Ты лучший образец для сравнения.

— Я не образец.

— Пациент.

— Лучше.

— Ненамного, — сказала Цунаде.

Спасибо. Очень поддерживающе.

— Кроме того, — продолжил Орочимару, — твой случай даёт нам данные, которые нельзя получить на обычном Учиха. У них микроканалы формируются с рождения. У тебя они достраивались после пересадки, повреждения и регенерации. Это позволяет увидеть сам процесс.

— Последствия? — спросил я.

Цунаде ответила первой.

— Возможна головная боль, временное двоение зрения, повышенный расход чакры в течение суток. Может быть краткая лихорадка. Возможны всплески Шарингана без команды. Мангекё включать после процедуры запрещено минимум три дня.

— Три дня?

— Неделя, если будешь спорить.

— Три дня звучит отлично.

Орочимару добавил:

— Ещё возможна повышенная чувствительность к чакре, особенно к резким всплескам. Но это должно пройти после стабилизации.

— А если не пройдёт?

— Тогда это будет новое полезное свойство.

Цунаде ударила его взглядом.

— Тогда будем лечить.

Я вздохнул.

— Хорошо. Что от меня нужно?

Орочимару почти засиял.

— Лечь. Не двигаться. Подавать чакру по команде. Не включать Мангекё без разрешения. Не спорить с Цунаде.

— Последнее правило универсальное.

— Наконец-то здравый смысл, — сказала Цунаде.

Я лёг на медицинский стол. Холодный. Разумеется. Почему-то все медицинские столы в этом мире были холодными, как совесть чиновника при распределении бюджета. Орочимару начал накладывать печати вокруг глазниц и висков. Тонкие линии чернил, почти невесомые касания, иглы. Цунаде стояла у изголовья, положив пальцы на голову.

— Если почувствуешь жжение за глазами, говори сразу, — сказала она.

Орочимару активировал первый контур. Мир дёрнулся. Не болью. Мне ввили клетки Зецу.

Скорее ощущением, будто кто-то открыл в голове очень маленькую дверь, о существовании которой я не знал. По вискам пошло тепло. За глазами зашевелилось что-то тонкое, неприятное, почти щекочущее изнутри.

— Чакру, — сказал Орочимару. — Медленно. Через зрительный контур.

Я подал чакру. Оба глаза раскрылись тремя томоэ. Цунаде сразу усилила контроль.

— Ровнее.

Я выровнял поток. Печати вспыхнули мягким светом. И тут началось. Не боль. Это было хуже в каком-то бытовом смысле. Ощущение, будто вокруг глаз и где-то глубоко за ними копашаться черви. Тонкие, горячие, упрямые. Они тянулись по уже существующим линиям, находили старые стыки, раздваивались, обрастали новыми ответвлениями.

Меня передёрнуло.

— Терпимо? — спросила Цунаде.

— Мерзко.

— Но терпимо?

— Да.

— Продолжаем.

Орочимару выглядел счастливым.

— Прекрасно. Каналы формируются симметрично. Отторжения нет. Чакра проходит мягко. Цунаде, посмотри на левую связку.

— Вижу. Не ускоряй.

— Я и не ускоряю.

— Орочимару.

— Чуть-чуть.

— Не ускоряй.

Он сделал вид, что не расстроился. Процедура длилась, наверное, минут двадцать. По ощущениям — два часа и ещё одна маленькая вечность сверху. Пару раз перед глазами всё плыло. Один раз Шаринган попытался углубиться в Мангекё сам, но Цунаде вдавила пальцы в нужную точку, и желание организма устроить праздник силы тут же умерло молодым.

— Не так, — сказала она.

— Это не я.

— Мне всё равно.

Под конец стало легче.

Поток чакры через глаза вдруг ощутился иначе. Шире. Не мощнее, а именно свободнее. Как если бы раньше вода шла через тонкую трубку под давлением, а теперь ей дали нормальное русло. Шаринган держался стабильнее. Расход ощущался ниже. Не в разы, нет. Чудес не бывает. Но заметно. Очень заметно. Орочимару отключил печати. Цунаде заставила меня закрыть глаза.

— Не открывай.

— Почему?

— Потому что я сказала.

— Аргумент.

Она провела диагностической чакрой по лицу, вискам, шее, потом приложила ладонь к груди, проверяя общий поток.

— Жив, — сказала наконец.

— Рад, что вы уверены.

— Стабилен. Каналы выросли. Воспаления нет. Перегрузки нет. Но три дня без Мангекё.

— Я помню.

Я открыл один глаз. Цунаде тут же нахмурилась. Я закрыл обратно.

— То есть три дня я просто отдыхаю?

— Нет, — сказала Цунаде. — Три дня ты не делаешь глупостей. Отдых — это когда рядом нет Орочимару.

— Обидно, — сказал Орочимару без малейшей обиды.

Я сел, когда мне разрешили.

Мир слегка двоился, но быстро собрался обратно. Чакра ощущалась странно. Не хуже. Ново. Как после долгой тренировки, когда тело внезапно понимает движение, которое раньше давалось через силу.

— Ну? — спросил Орочимару.

Я подал чакру. Шаринган включился. Мягче. Не было прежнего внутреннего щелчка, не было резкого включения, не было ощущения, будто где-то открыли кран и чакра потекла прочь. Глаза приняли поток спокойно.

— Расход ниже, — сказал я. — Контроль лучше. Фокус устойчивее.

Орочимару улыбнулся так, что мне стало не по себе.

— Великолепно.

Цунаде тоже выглядела довольной, хотя старалась это скрыть.

— Пока выводы рано делать. Нужны наблюдения.

— Конечно, — сказал Орочимару. — Но первый этап успешен.

Я деактивировал глаза.

— Рад, что смог побыть вашим первым этапом.

— И весьма полезным.

— С вас хотя бы справка, что я не должен сегодня тренироваться.

Цунаде сразу написала. Орочимару, к моему удивлению, тоже поставил подпись. Я посмотрел на бумагу.

— Подпись Орочимару-сан о запрете тренировок. Исторический документ.

— Не преувеличивай, Какаши-кун. Я запрещаю только несанкционированные тренировки. Санкционированные эксперименты остаются открытыми.

— Вот теперь документ снова стал обычным.

Я спрыгнул со стола, немного качнулся, но устоял. Цунаде прищурилась.

— Голова?

— Немного ватная.

— Домой. Еда. Сон. Если появится боль, двоение, вспышки Шарингана или желание проверить Мангекё — зовёшь Нацуми.

— Почему сразу Нацуми?

— Потому что её ты послушаешь быстрее.

Я хотел возразить. Не нашёл аргументов. Орочимару в это время уже забрал свиток с телом нукенина и выглядел так, будто впереди его ждёт праздник.

— А подарок? — спросил он почти ласково. — Посмотрим, что скрывает наш любитель природной энергии.

Я направился к выходу.

У двери Орочимару вдруг сказал:

— Какаши-кун.

Я остановился.

— Да?

— Если теория подтвердится на других случаях, это может многое изменить.

Я посмотрел на него. Сейчас в его голосе не было обычной насмешки. Только интерес. Голодный, опасный, но не пустой.

— Тогда меняйте аккуратно, — сказал я.

— Аккуратность замедляет прогресс.

— Зато уменьшает количество людей, которые захотят вас убить.

— Тоже аргумент.

Цунаде хмыкнула.

Я вышел из лаборатории с ватной головой, странно лёгкими глазами и справкой о запрете тренировок. День, в целом, складывался неплохо. Я сдал отчёт, получил оплату, доставил тело нукенина, пережил очередное «открытие» Орочимару и не проснулся на операционном столе с лишними швами. Теперь оставалось только прийти домой, показать Нацуми справку, честно сказать, что я не виноват, и надеяться, что она поверит. Даже смешно. Победить нукенина с псевдо-сендзюцу оказалось проще.

Глава 16

На очередной миссии мне попался противник с интересной техникой.

Огненный дракон.

Не тот стандартный шар, которым юные Учиха обычно пытаются доказать родственникам, что уже большие и могут случайно сжечь забор. Здесь всё было тоньше. Чакра сначала собиралась в груди, проходила через горло особым закрученным потоком, потом разворачивалась уже снаружи, вытягиваясь в форму дракона. Голова, пасть, изгиб тела, хвост. Не просто красиво, а полезно: техника могла менять траекторию в полёте и цепляться за цель, будто живая.

Противник, судя по перечёркнутому протектору и самодовольной ухмылке, считал её своим козырем.

Я, судя по внезапно проснувшемуся идиотизму, решил её скопировать. Потому что моё альтер эго это могло. И вообще, если у тебя есть Шаринган, странно смотреть на чужую технику и не думать: «А не украсть ли мне это в коллекцию?» Очень здоровая мысль.

Но осторожность — это такая прекрасная штука, которую легко уважаешь после того, как уже сделал глупость. Я смотрел.

Я видел, как чакра движется в теле противника. Не только печати. Не только внешнюю форму. Видел внутренний ритм. Где он сжимает поток, где раскручивает, где добавляет огненную природу, где удерживает оболочку.

Противник сложил последнюю печать. Я повторил. Не подумав. Чакра поднялась из живота к груди, прошла через горло, закрутилась. Я подстроил дыхание, скопировал форму, добавил катон. На секунду внутри стало слишком горячо, но поток удержался. Губы сами выдали выдох.

— Катон: Огненный дракон!

Мы произнесли почти одновременно. Два дракона сорвались навстречу друг другу. Один — его, рыжий, плотный, с сильным хвостовым закрутом. Второй — мой, чуть более резкий по краям, пока неидеальный.

Они столкнулись в воздухе. Пламя сжалось в яркий клубок, потом взорвалось в стороны, осыпая землю горячими искрами. Ударная волна всколыхнула траву, обожгла ближайшие кусты, а остатки огня поднялись вверх, как стая злых светляков. Противник смотрел на меня с шоком. Очень приятный взгляд. Так обычно смотрят люди, которые всю жизнь считали свою технику чем-то личным, выстраданным и заслуженным, а потом какой-то тринадцатилетний Хатаке с глазами Учиха за один вдох делает «повторить заказ».

— Как… — начал он.

— Плохо защищённая интеллектуальная собственность, — сказал я.

Дальше разговора не вышло.

Гай уже снёс ему напарника, Такеши перекрыл отход, Нацуми уложила сенбонами двух особо шустрых, и наш огненный любитель очень быстро понял, что техника техникой, а стоять одному против отряда Конохи — это способ превратить биографию в краткую справку.

После боя, когда лагерь был зачищен, документы собраны, а пленники выведены, Нацуми подошла ко мне. Молча. Вот это сразу было плохо. Нацуми, которая ругается, — это неприятно, но понятно. Нацуми, которая молчит, — это уже предвестник стихийного бедствия.

— Покажи горло, — сказала она.

— Что?

— Горло. Потом грудь. Потом чакроканалы.

— Я в порядке.

Она медленно подняла взгляд.

— Какаши.

— Я видел ток чакры. Всё нормально. Я просто повторил схему. Все просто.

— Просто, — повторила она.

Тон был такой, что слово «просто» тут же захотело уйти из языка и больше не возвращаться.

— Ты в бою скопировал незнакомую технику катона, не зная, как именно она нагружает горло, лёгкие и каналы в груди. Ты мог получить внутренний ожог. Но, конечно, всё нормально, ведь великий Хатаке увидел ток чакры.

— Не великий.

— Кретин.

— Вот это уже ближе к обычному обращению.

— Не шути.

Я не стал. Потому что Нацуми выглядела не раздражённой. Злой. А это разные вещи. Она положила пальцы мне на горло, пустила диагностическую чакру, потом проверила грудь, плечи, спину. Долго. Тщательно.

— Повреждений нет, — сказала она наконец.

— Я же говорил.

— Сейчас я поврежу.

— Не надо.

— Надо. В профилактических целях.

Такеши, проходивший мимо, сухо заметил:

— Профилактика часто эффективнее лечения.

— Спасибо, Такеши, — сказала Нацуми.

— Предатель, — сказал я.

Гай возник сбоку, сияя.

— Какаши! Это было великолепно! Ты увидел технику, понял её дух и повторил! Истинная юность учится даже в пламени битвы!

Нацуми повернулась к нему.

— Гай.

— Да?

— Не поощряй.

— Понял! Я восхищён, но не поощряю!

— Это почти то же самое.

— Тогда я молча восхищён!

И, к его чести, он действительно замолчал. Нацуми снова посмотрела на меня.

— Покажи.

— Что показать?

— Как ты это видел.

Я отправил ее в генджугу и она видела противника с моей стороны. — Я видел движение чакры в теле. Не только печати. Внутреннюю схему. Поток шёл от живота к груди, потом через горло, но перед выбросом он закручивался здесь, — и здесь сжимался. Потом огненная природа накладывалась не сразу, а слоями. Оболочка формировалась уже снаружи. Поэтому дракон мог менять траекторию.

Нацуми нахмурилась.

Она молча смотрела на меня несколько секунд.

И вот это молчание мне не понравилось ещё больше прежнего.

— Что? — спросил я.

— Обычный Шаринган так не видит.

— У меня давно не совсем обычный случай.

— Не уходи в сарказм. Обычный Шаринган читает движение, печати, мышечную память, поток чакры на уровне, достаточном для копирования, но копирования в свободной обстановке. Но он не должен настолько полно видеть внутреннюю структуру техники.

Я задумался.

—Может особенность моего шарингана?

—Это хуже. Если твои глаза действительно начали видеть технику на таком уровне, ты сможешь копировать вещи, которые обычный Шаринган либо не повторит, либо повторит с риском. Но если ты ошибёшься хотя бы немного, нагрузка пойдёт не туда. Особенно с техниками других стихий.

— То есть я мог сам себе прожечь каналы?

— Да.

— Но не прожёг.

— Сегодня.

Очень весомое слово. Сегодня. Нацуми подошла ближе и ткнула пальцем мне в грудь.

— С этого момента никаких копирований сложных техник без проверки. Увидел интересную схему — запомнил, записал, потом разбираем. Не повторяешь в бою, если это не вопрос жизни и смерти.

— А если вопрос миссии?

— Нет.

— Если вопрос победы?

— Нет.

— Если очень хочется?

— Я тебя отравлю.

— Понял.

Но тем не менее я всё чаще начал копировать техники.

Не так, как в первое время, когда мозг внезапно превращался в восторженного идиота с табличкой: «Смотри, какая красивая чакросхема, давай немедленно повторим её прямо в бою, что может пойти не так?»

После пары профилактических разборов от Нацуми, одного обстоятельного разговора с Цунаде и очень подозрительно довольной лекции Орочимару я стал действовать умнее.

Через клонов. Я видел технику. Клон знал технику. Клон, если всё шло плохо, развеивался, оставляя мне не ожоги чакроканалов, а опыт, боль и понимание, что некоторые стили создавали люди, которым явно не хватало либо здравого смысла, либо нормального детства.

Очень удобная система.

Ну, насколько вообще может быть безопасной система, где ты отправляешь свою копию в бой, заставляешь её повторять чужую технику, а потом получаешь в голову весь пакет впечатлений, включая: «кажется, у нас только что чуть не расплавились лёгкие».

Такеши просто однажды сказал:

— Рационально.

И я решил, что это высшая форма похвалы от Хьюга. Так я начал собирать техники. Не жадно. Не всё подряд. Я всё-таки не был Орочимару, который при виде новой технике начинал светиться изнутри, как лабораторная лампа с плохими намерениями.

Я выбирал. Катон, если техника давала необычную форму выброса. Райтон, если можно было усилить себя или создать вариацию для боя на дистанции. Дотон, если видел грамотную защиту или ограничение передвижения. Суитон — в основном через клонов, потому что без подходящего окружения гонять воду из себя было дорого и неприятно.

Но техники — это только половина. Я копировал стили боя. Как держит дистанцию бывший шиноби Кумо. Как переставляет ноги мечник из Страны Железа. Как кукольник из Суны использует нити. Как один старый нукенин из Киригакуре делает вид, что отступает, а сам заводит противника в линию под скрытый удар. Как женщина из маленького клана без громкого имени использует короткие рывки корпусом, чтобы экономить чакру и сбивать чтение движений.

Шаринган видел. Клоны повторяли. Тело запоминало. Потом Нацуми ругалась, Цунаде проверяла, Орочимару требовал отчёты, Гай просил показать «тот великолепный удар пяткой с разворотом, который ты украл у огромного парня из Кумо», а Такеши иногда молча поправлял стойку, если считал, что я порчу хорошую технику плохими привычками.

Так и родилась Прозвище. Сначала в слухах. Потом в Книге Бинго. «Копирующий ниндзя Какаши». Мальчик Хатаке с глазами Учиха, который видит технику один раз и делает её своей. И так пролетело два с половиной года. Не спокойно.

У нас в принципе не было «спокойно». Были миссии, тренировки, зачистки, сопровождения, политически неприятные поручения, охота на нукенинов, лабораторные проверки, редкие ужины дома, ещё более редкие дни без чужих проблем и регулярные попытки Гая доказать, что счёт побед можно выровнять, если достаточно верить в мышцы.

Наруто подрос. Кушина почти полностью восстановилась. Минато укреплял свою власть. Орочимару так и не ушёл из деревни, зато его лаборатории становились всё страннее. В хорошем смысле. В основном. Иногда.

Учиха начали осторожно менять отношение к деревне, не быстро, не сказочно, не «все взялись за руки и запели», но процесс шёл. Фугаку стал чаще появляться в резиденции не как глава закрытого клана, а как один из тех, кто реально участвовал в управлении безопасностью.

Нацуми стала сильнее. Опаснее. Спокойнее. И как-то незаметно заняла в моей жизни столько места, что дом без неё начал казаться недоделанным. Не пустым. Хуже. Недоделанным. Как техника без последней печати. Вот мне шестнадцать. И я понял, что пора. Пора делать предложение. Не «когда-нибудь». Не «после следующей миссии». Не «когда станет безопаснее». Безопаснее не станет. Это мир шиноби. Здесь даже поход за хлебом может закончиться тем, что ты возвращаешься с ранением, новым врагом и секретным свитком в кармане.

Если ждать идеального момента, можно дождаться только собственного имени на камне. В клане Хатаке использовали особые браслеты с фуином. Старый обычай. Не очень известный, потому что сам клан Хатаке никогда не любил шумных традиций. У нас всё было проще: меньше слов, больше дела, собаки, клинки, верность и странная привычка брать на себя слишком много.

Браслеты были парные. Не украшение в обычном смысле.

Серебристый металл, тонкая работа, фуин на внутренней стороне, почти невидимый. Они объединяли людей клятвой на всю жизнь. Не подчиняли, не связывали насильно, не делали из брака цепь. Скорее создавали тихий якорь: знак, что два человека выбрали друг друга и несут этот выбор дальше.

Даже если один умрёт. Особенно если один умрёт. У Хатаке вообще были мрачные традиции. Я долго держал коробочку с браслетами в руках и думал, что это, пожалуй, страшнее боя с джонином. С джонином всё понятно. Он хочет тебя убить. Ты не хочешь умереть. Прекрасный честный диалог.

А тут нужно подойти к девушке, которая знает все твои слабые места, умеет выводить токсины, накладывать гендзюцу, ругаться и готовить ужин в твоём доме так, будто всегда имела на это право, и сказать: «Выходи за меня».

Стратегия? Никакой. Тактика? Не позориться. Шансы? Нацуми непредсказуема. Первым делом я спросил у неё самой. Не у Фугаку. Не у старших. У неё. Потому что если Нацуми не захочет, все разрешения мира можно будет сложить в красивую стопку и поджечь катоном. Мы были дома. Вечер. На столе чай.

Нацуми читала какой-то медицинский свиток и хмурилась так, будто текст лично её оскорбил. Я сидел напротив и минут десять пытался подобрать слова.

Она не поднимала глаз.

— Какаши.

— Да?

— Если ты сейчас не скажешь, что задумал, я начну диагностику. У тебя пульс скачет уже десять минут.

Вот за это я её и люблю. Я достал коробочку и положил на стол. Нацуми наконец посмотрела. Сначала на коробочку. Потом на меня. В комнате стало тихо.

— Это браслеты Хатаке, — сказал я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Спасибо, ты всё ещё умеешь изображать контроль, пока душа бегает по потолку. — Парные. С фуином клятвы. На всю жизнь.

Она молчала.

Я продолжил, потому что если остановиться сейчас, то можно было струсить.

— Я не знаю, как правильно это говорить. У меня нет нормального примера, кроме Минато-сенсея и Кушины-сан, а у них половина романтики выглядит как спор с последующим применением цепей. Но я знаю, что хочу возвращаться к тебе. Хочу, чтобы мой дом был нашим. Хочу прожить жизнь вместе с тобой.

Нацуми очень медленно моргнула.

— Нацуми. Ты выйдешь за меня?

Она посмотрела на меня так, будто я был идиотом. Не раздражённо. Не холодно. С почти нежной усталостью человека, которому наконец задали вопрос, ответ на который был очевиден последние пару лет для всех, кроме одного одарённого Хатаке.

— Да, — сказала она.

Просто. Без паузы. Без драмы. Без «мне нужно подумать». Я завис.

— Да?

— Какаши, если ты сейчас переспросишь третий раз, я решу, что ты не готов к браку.

— Это был второй.

— Уже опасно.

— Понял.

Она взяла коробочку, открыла, провела пальцем по внутренней стороне браслета, где лежали тонкие линии фуина.

— Красивые. Старые.

— В хорошем смысле?

— В твоём.

— Не уверен, что это значит.

— Значит, да, дурак.

Потом она улыбнулась.

И всё.

Миссия S-ранга номер один была выполнена. Оставалась миссия S-ранга номер два. Фугаку. К нему я шёл как на миссию, где заранее известно, что противник сильнее, территория чужая, отступать нельзя, а в отчёте потом напишут: «Действовал храбро, но глупо».

Я был в официальной одежде, аккуратно запакованными документами, родословной, финансовыми выписками и ощущением, что любой нукенин был бы сейчас приятнее. Особняк Учиха встретил меня тишиной, строгими взглядами и таким количеством наблюдающих окон, что я почти услышал, как клан коллективно делает вид, что не смотрит. Фугаку принял меня в отдельной комнате. Сидел ровно, лицо спокойное, взгляд тяжёлый. Очень тяжёлый.

Я видел людей, которые держались хуже перед Кьюби.

— Какаши, — сказал он. — Неожиданный визит.

— Фугаку-сама.

Я поклонился.

— Я хочу попросить разрешения жениться на Нацуми.

Тишина.

Я ожидал многого.

Вопросов.

Давления.

Проверки.

Долгого взгляда в стиле «докажи, что достоин женщины моего клана».

Может, обсуждения условий, будущих детей, положения Нацуми, обязанностей перед Учиха, отношений с Хатаке, Минато, клановыми традициями, да хоть расписания визитов на праздники.

Фугаку посмотрел на меня.

Потом прикрыл глаза.

И заржал.

Не усмехнулся.

Не улыбнулся уголком губ.

Именно заржал.

Глухо, сдержанно, но абсолютно искренне.

Я даже опешил.

Фугаку Учиха, глава клана, человек с лицом, на котором обычно можно строить оборонительный рубеж, сидел напротив меня и смеялся.

— Эм, — сказал я, потому что моя дипломатия ушла в отпуск вместе с достоинством.

Фугаку вытер уголок глаза.

— Прости, Какаши-кун. Просто… Нацуми.

— Что Нацуми?

— Она моя племянница.

— Я знаю.

— Значит, ты должен понимать: если бы я попытался запретить ей выйти за тебя, она бы пришла ко мне сама.

Он снова усмехнулся.

— И пообещала бы… — Фугаку сделал паузу. Очень выразительную. — В общем, в приличном обществе такое не произносят.

— Ты уже говорил с ней?

— Да.

— И что она сказала?

— Да.

Несколько секунд он молчал.

А я-то думал, почему Фугаку иногда смотрел на нас с Нацуми так, будто уже заранее знал, чем всё закончится.

Фугаку снова усмехнулся, но уже тише.

— Она упрямая. Слишком умная. Слишком резкая. И с детства считала, что если человек не понимает слов, значит, надо сразу переходить к точным угрозам.

— Это тоже похоже.

— Ты уверен, что хочешь жениться на ней?

Вопрос прозвучал уже без смеха.

Я выпрямился.

— Да.

Фугаку посмотрел долго.

Не как глава клана на ценного шиноби.

А как старший родственник на того, кто просит руку девушки, за которую он действительно переживает.

— Она выбрала тебя сама, — сказал он наконец. — Это главное. Но я всё равно должен спросить: ты понимаешь, что брак с Учиха — это не только личное дело?

— Понимаю.

— И что Нацуми не станет тихой женой, которая будет ждать дома и улыбаться?

— Если бы она стала, я бы решил, что её подменили.

Фугаку кивнул.

— Хороший ответ.

Он взял чай, сделал глоток.

— Разрешение я даю.

Я поклонился.

— Благодарю, Фугаку-сама.

— Но предупреждаю, Какаши. Если обидишь её, до меня ты можешь не дожить. Она сама справится.

— Я знаю.

—Хороший ответ.

После этого разговор стал неожиданно спокойным.

Мы обсудили сроки, церемонию, формальности, и то, как аккуратно оформить союз без лишнего шума. Фугаку, к моему удивлению, не пытался давить. Не торговался. Не выставлял условий в стиле «первый ребёнок будет Учиха» или «ты обязан жить на территории клана».

Он только сказал:

— Дом должен быть там, где вы оба сможете дышать.

И за это я стал уважать его больше. После я договорился с Минато. Это было проще. И сложнее. Проще — потому что Минато-сенсей улыбнулся почти сразу. Сложнее — потому что Кушина оказалась в кабинете раньше, чем я закончил второе предложение.

— Я знала! — заявила она. — Я говорила, Минато, говорила!

Минато устало, но счастливо улыбнулся.

— Говорила.

— А ты говорил: «Кушина, не дави на Какаши, он сам разберётся».

— И он разобрался.

— Через два с половиной года!

— Зато качественно.

Я стоял перед ними и чувствовал, что байи с нукенинами, был куда проще.

Наруто, которому уже было достаточно лет, чтобы бегать, орать и требовать внимания с мощностью маленького бедствия, пытался залезть мне на ногу.

— Каши-каши! — радостно сказал он.

— Почти, — сказал я.

— Он поздравляет, — уверенно заявила Кушина.

Минато дал разрешение официально, как Хокаге и как мой наставник. Кушина дала разрешение неофициально, как женщина, которая уже мысленно распределила блюда на свадебном столе и, кажется, планировала контролировать всё лично.

Через полгода я уже вёл Нацуми под венец. Мы шли под сводами храма, спрятанного в старой части Конохи, там, где каменные ступени помнили еще первого хокаге. Дерево пахло благовониями, свежей бумагой фуин-свитков и дождём, прошедшим ночью. Солнечный свет ложился на пол полосами, проходя через узкие окна.

Церемония была не слишком большой. Но и не маленькой. Коноха вообще не умела делать «тихо», если в одном месте собирались Хокаге, глава Учиха, саннины, Гай, Кушина и Джирайя с подозрительно толстым блокнотом за пазухой. По меркам обычных людей это уже было мероприятие уровня «закрыть улицу».

Нацуми была в свадебном кимоно. И я на несколько секунд забыл, как дышать. Она выглядела не мягкой куклой и не строгим медиком. Не Учиха из боевой группы, не девушкой в моей одежде на кухне, не человеком, который мог за пять секунд вывести яд из крови, а за три — довести меня до чувства вины. Она была Нацуми. Моя Нацуми.

Собранная, красивая, спокойная, с тёмными глазами, в которых пряталась улыбка и предупреждение: если я сейчас сделаю глупое лицо слишком надолго, она потом обязательно это припомнит.

Я, конечно, сделал.

Полное, честное, беззащитное, позорящее репутацию джонина Конохи, обладателя Мангекё, Копирующего ниндзя и человека, которого вражеские деревни заносили в отчёты с пометкой «крайне опасен».

Нацуми чуть приподняла бровь. Да. Припомнит.

Гай плакал. Он стоял среди гостей, держал платок обеими руками и выглядел так, будто стал свидетелем не свадьбы, а рождения новой весны человеческой души. Лицо красное, глаза блестят, плечи подрагивают.

— КАКАШИ! — не выдержал он. — МОЙ ВЕЧНЫЙ СОПЕРНИК! ТЫ ВСТУПАЕШЬ В НОВУЮ ВЕСНУ ЮНОСТИ!

Я даже не повернул головы.

— Гай.

— Я сдержусь!

— Ты уже не сдержался.

— ТОГДА Я БУДУ СДЕРЖИВАТЬСЯ ДАЛЬШЕ!

— Тише.

— Шёпотом! — громко прошептал он.

Такеши стоял рядом с таким лицом, будто его назначили отвечать за благородство всей церемонии, и он собирался выполнить эту миссию даже ценой собственной мимики. Судя по тому, как он бросил короткий взгляд на Гая, именно Такеши был последним рубежом между храмом и эмоциональным тайфуном имени Майто.

Джирайя делал вид, что у него не текут слёзы, и одновременно пытался что-то записывать. Цунаде следила, чтобы он не записывал лишнего.

— Если я увижу в твоём следующем романе хотя бы одну сцену, подозрительно похожую на сегодняшнюю, — тихо сказала она, не глядя на него, — я сломаю тебе обе руки.

— Цунаде, ты ранишь мою творческую душу.

— Я пока только предупреждаю.

— Стоп ты читаешь мои романы?

Орочимару наблюдал с лёгкой улыбкой. И я очень надеялся, что он не рассматривал брачные фуины как материал для исследования. Хотя, зная Орочимару, он наверняка уже мысленно составил три гипотезы, две схемы и один список вопросов, которые нормальный человек на свадьбе не задаёт.

Фугаку стоял среди Учиха, строгий, но спокойный. Не каменный глава клана, не человек, привыкший взвешивать каждое слово на весах традиции, а старший родственник, который смотрит на племянницу и, кажется, всё-таки доволен её выбором. Микото рядом с ним улыбалась мягко.

Минато и Кушина смотрели так, будто для них это тоже было маленькой победой. Минато устало, тепло, с тем выражением, которое у него появлялось, когда он видел, что кто-то из его людей всё-таки добрался до счастья и его имя не пополнило мемориальный камень. Кушина же сияла так, будто лично приложила руку к этому браку, хотя если честно — да, приложила. Половиной разговоров, парой подталкиваний и одним взглядом, после которого даже я понял, что отступать бессмысленно.

Наруто рядом с ней вертелся, тянулся к украшениям на алтаре и пытался доказать, что церемония была создана именно для него.

В целом, вел себя как будущий Хокаге: громко, упрямо и с полной уверенностью в собственной важности. Потом наступил момент браслетов. Мы стояли друг напротив друга. Старый фуин лежал между нами, тонкие линии на металле едва светились чакрой. Не ярко. Не театрально. Просто спокойно, как уголь под пеплом. Браслеты выглядели почти скромно: тёмное серебро, узкая вязь печатей на внутренней стороне, маленькие насечки, оставленные ещё теми Хатаке, чьих имён я не знал. В них не было показной роскоши. Не было драгоценных камней, золота, клановой гордости, выведенной крупными мазками.

Только обещание. И старый фуин, который не терпел лжи. Я взял её руку. Пальцы Нацуми были тёплыми. Но когда она взяла мою руку в ответ, я почувствовал, как её пальцы сжались чуть крепче. Совсем немного. Достаточно. Фуин отозвался. Сначала теплом на запястье. Потом тонким уколом чакры, будто браслет проверял не кожу, не кровь, не родословную, а намерение. Линии на металле вспыхнули мягким светом. Не белым и не красным. Скорее тёплым серебристым, как лунный свет на клинке. Волна поднялась выше. Прошла по руке. Коснулась груди. Сердца. И исчезла где-то глубоко внутри.

Обещание. Тихое. Серьёзное. На всю жизнь. Нацуми посмотрела на меня.

В её глазах было тепло, упрямство и та самая опасная нежность, которую она обычно прятала за язвительностью, диагнозами и угрозами отравить меня за очередную глупость.

— Ну что, Хатаке, — тихо сказала она, так, чтобы услышал только я. — Теперь официально. Попробуй только героически умереть без моего разрешения.

Я едва сдержал улыбку.

— Есть, жена.

Потом Нацуми улыбнулась.

И в этот момент я окончательно понял: все миссии, все битвы, все разбитые планы, все страхи, все бабочки, по которым я прошёлся сапогами, все риски и все бессонные ночи привели меня сюда. Не к великой победе. Не к уничтожению всех врагов. Не к идеальному будущему. К этому мгновению. К её руке в моей. К браслету на запястье. К дому, в который теперь возвращаться хотелось ещё сильнее.

А потом Гай снова всхлипнул. Очень громко. Такеши закрыл глаза. Цунаде тихо выругалась. Джирайя всё-таки что-то записал и тут же получил локтем в бок. Наруто радостно крикнул что-то нечленораздельное, решив, видимо, что это официальное завершение церемонии.

Я посмотрел на Гая, который уже тянулся ко мне с объятиями человека, способного сломать рёбра от счастья.

Потом на Джирайю с блокнотом. Потом на Орочимару, который смотрел на браслет с научно опасным интересом. Потом на Минато, который явно пытался не смеяться. И понял, что, возможно моя семейная жизнь начинается именно так.

Глава 17

Что самое печальное в жизни шиноби? Возможно, не смерть и не боль. Даже не необходимость в шестнадцать лет обсуждать, как правильно нанести удар, чтобы не повредить ценные органы для исследований Орочимару. Самое печальное — когда чья-то глупая выходка прерывает твой медовый месяц. Недавно я стоял в храме, держал Нацуми за руку, ощущая тепло брачного фуина Хатаке на запястье. Мне казалось, что судьба впервые за долгое время решила не обрушивать на меня беды. Мы лежали на футоне, только я, Нацуми и тихий дом. Было позднее утро, и я наконец почувствовал, что жизнь может быть не только чередой катастроф. Нацуми положила голову мне на плечо, её волосы щекотали шею. Её рука лежала на моей груди, и браслет Хатаке отзывался на мой лёгким теплом. Всё было тихо и спокойно. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Поэтому, когда протекторы начали отбивать сигнал экстренного собрания, я не удивился и просто закрыл глаза.

— Я ненавижу этот мир шиноби, — сказал я.

Нацуми молчала несколько секунд. Потом тихо выдохнула:

— Я тоже.Сигнал повторился. Резкий, частый, неприятный. Не обычный вызов. Не срочная миссия для отдельного отряда. Общий сбор джонинов. Высший приоритет.

Через пять минут мы уже стояли перед резиденцией Хокаге. Как и большая часть джонинов деревни. Картина была достойна кисти художника с очень плохим чувством юмора. Кто-то успел надеть бронежилет поверх домашней одежды. Кто-то был с мокрыми волосами и явно не успел высушиться после ванны. Один джонин стоял босиком. Несколько человек выглядели так, будто их выдернули из постели, медитации, ужина или чего-то куда более приятного.

Лица у всех были разные. Сонные. Злые. Напряжённые. Некоторые — как у биджу, которому наступили на хвост. Но никто не шутил громко. Все понимали: просто так нас бы не вызвали. Гай, конечно, был там же. Уже в форме. Уже бодрый. Уже с глазами человека, который даже экстренный сбор воспринимает как шанс доказать силу духа. Но даже он молчал. Такеши стоял рядом с другими Хьюга, лицо спокойное, Бьякуган не активирован, но осанка такая, будто он уже готов увидеть всю линию фронта насквозь.

Вскоре появился Минато. Поправка. Взбешённый Минато. Вот это было редкое зрелище. Минато-сенсей умел быть усталым, мягким, сосредоточенным, смертельно опасным, даже холодным, если требовалось. Но настоящую ярость он обычно держал где-то глубоко, под слоями контроля, улыбок, вежливости и невероятной скорости реакции. Сейчас контроль был на месте. Но ярость тоже была видна. Не крикливая. Не беспорядочная. Она стояла за его глазами, как раскалённый клинок, который ещё не вынули из ножен только потому, что ножны пока нужны. Плащ Хокаге развевался за его спиной, хотя ветра почти не было. Рядом стояли Шикаку, Хиаши Хьюга, Фугаку, несколько командиров АНБУ и Кушина.

Кушина. В боевом снаряжении. С собранными в высокий хвост волосами, с печатями на запястьях и поясом, на котором лежали свитки Узумаки. В толпе прошёл едва заметный шорох. Все знали, кто она. Все знали, что она пережила. И все прекрасно понимали, что если жена Хокаге и джинчурики Девятихвостого стоит перед джонинами в боевом снаряжении, то день окончательно пошёл к чёрту.

Минато поднялся на ступени. Ему не пришлось требовать тишины. Она сама упала на площадь. Голос был ровный. Но в нём было что-то такое, отчего спина сама выпрямилась.

— Шиноби Конохи, — сказал он.

— Сегодня ночью посольство Кумогакуре нарушило законы гостя, законы переговоров и законы людей, которые ещё способны отличить мир от трусости. Их представитель проник на территорию клана Хьюга и попытался похитить наследницу главной ветви.

По площади прокатилось напряжение. Не шум. Не возглас. Именно напряжение. Многие взгляды сразу ушли к Хиаши. Тот стоял неподвижно. Лицо каменное. Глаза белые, холодные, как зимний клинок.

— Благодаря новым барьерным контурам, — продолжил Минато, — нападение было раскрыто до того, как преступник успел уйти. Он был обезврежен. При попытке допроса покончил с собой.

Я сжал пальцы. Канон подкрался незаметно. Пока я отдыхал с Нацуми, мир решил напомнить, что сценарий, даже сломанный, всё ещё умеет кусаться. Только в этой версии похитителя не убил Хиаши. Его скрутили раньше. Он не успел украсть Хинату. И всё равно Кумо полезло дальше. Минато продолжал:

— Оставшиеся послы Кумогакуре попытались оказать давление на Коноху. Они потребовали выдать им главу клана Хьюга. Потом потребовали компенсацию. Потом попытались угрожать войной.

Его голос стал ниже.

— Я отказал.

Кто-то в толпе едва слышно выдохнул с облегчением. Минато обвёл нас взглядом.

— После этого они попытались покинуть резиденцию. Один из них успел активировать маяк. Остальные были устранены.

Устранены. Не задержаны. Не обезврежены. Минато их порешил. И, судя по его лицу, ни на секунду не жалел.

— Кумогакуре использовало посольство как нож, спрятанный под тканью мира, — сказал он. — Они пришли не говорить. Не договариваться. Не искать равновесие после войны. Они пришли украсть ребёнка, вырвать глаза у клана-союзника Конохи и проверить, насколько глубоко можно вонзить клинок в наш дом, прежде чем мы назовём это недоразумением.

Площадь молчала. Минато шагнул вперёд.

— Они ошиблись.

Вот это было сказано тихо. Но так, что у меня по коже прошёл холодок.

— Коноха не будет отдавать своих детей, чтобы чужие политики сохранили лицо. Коноха не будет склонять голову перед теми, кто приходит под знаменем мира и тянется к колыбели. Коноха не будет платить кровью своих кланов за чужую наглость.

Он поднял руку. На запястье блеснула формула Хирайшина.

— Мы пережили Девятихвостого. Мы пережили войну. Мы похоронили друзей, учителей, учеников, братьев и сестёр. Каждый здесь знает цену миру. Именно поэтому мы не позволим называть миром цепь на шее.

У меня внутри что-то тяжело отозвалось. Минато говорил не как молодой Хокаге, пытающийся казаться великим. Он говорил как человек, который недавно едва не потерял жену и сына, а теперь услышал, что кто-то попытался украсть чужую дочь в его деревне.

— Сейчас армия Кумогакуре движется к нашим границам, — сказал он. — Точнее, уже стоит у укреплений и пытается продавить первую линию обороны. Их ведёт Эй. С ним два джинчурики.

Вот теперь шум всё-таки прошёл по толпе. Два джинчурики. Би и Югито. Если разведка не ошиблась, то к нам шёл не просто ударный отряд. К нам шла мясорубка на ногах. Минато дал шуму подняться ровно на секунду.

Потом сказал:

— Тишина.

И площадь снова замолчала.

— Я не буду лгать. Противник силён. Очень силён. Кумогакуре решила, что после инцидента с Кьюби мы ослабли. Что наши барьеры истощены. Что наши кланы разобщены. Что Я Хокаге будут бояться новой войны.

Он усмехнулся.

Не весело.

— Пусть придут и проверят.

Рядом с ним шагнула Кушина.

Красные волосы, боевые печати, взгляд женщины, которая уже один раз удерживала Кьюби и теперь явно была готова объяснить Кумо, что похищать детей — плохая семейная традиция.

— Минато, — тихо сказала она, но так, чтобы слышали первые ряды, — ты забыл сказать им главное.

Минато повернул к ней голову. В его взгляде мелькнуло что-то личное. Тревога. Упрямство. Любовь.

— Кушина…

— Нет, — сказала она. — Не начинай.

Он молчал. Кушина вышла вперёд. Площадь будто напряглась ещё сильнее.

— Я тоже иду.

Кто-то из старших джонинов резко поднял голову. Один из АНБУ с красными волосами дёрнулся, словно хотел возразить, но замер.

Минато смотрел на неё.

— Наруто…

— Наруто останется под защитой в убежище Узумаки, — отрезала Кушина. — С печатями, охраной и тремя людьми, которых я лично выбрала. И если кто-то попробует сунуться туда, от него даже пепла не останется.

— Кумогакуре хотела украсть ребёнка. Они решили, что дети Конохи — добыча. Они решили, что кланы Конохи можно резать по одному. Сегодня они получат ответ не только от Хокаге.

Её чакра поднялась. Волосы стали словно девять хвостов биджу. Где-то глубоко, под её собственной силой, шевельнулась половина Кьюби.

— Я Узумаки Кушина, — сказала она. — Джинчурики Девятихвостого. Жена Четвёртого Хокаге. Мать. И шиноби Конохи. Если Эй привёл к нашим границам джинчурики, значит, я встречу их там.

— Кушина, — снова сказал Минато, уже тише.

— Ты можешь спорить со мной после войны.

— Это нечестный аргумент.

В другой ситуации я бы усмехнулся. Но сейчас было не до этого. Потому что от этой сцены по площади пошла совсем другая волна. Не паника. Не страх. Ярость. Собранная. Общая. Коноха пережила ночь Девятихвостого. Многие здесь видели, как тонка грань между домом и руинами. А теперь Кумо шло к границе, уверенное, что деревня дрогнет.

Минато и Кушина стояли рядом. Жёлтая вспышка и красный пожар. И я вдруг понял: если сейчас они поведут людей, те пойдут. Не потому, что приказ. Потому что за ними хотелось идти. Минато снова обратился к нам:

— Отряды распределяются по трём направлениям. Первый ударный кулак идёт со мной. Задача — остановить продвижение Эя и отсечь его от основных сил. Второй рубеж под командованием Шикаку удержит укрепления и не даст Кумо развернуть фронт. Третий резерв останется в деревне под защитой Хиаши до подтверждения, что это не отвлекающий манёвр.

Шикаку выглядел так, будто уже мысленно просчитал сорок вариантов и все они ему не понравились. Фугаку кивнул. Хиаши тоже хотя было видно что ему хотелось на фронт.

— Джинчурики противника, — продолжил Минато, — наша главная угроза. Кушина берёт на себя сдерживание их вместе с группой Узумаки и владельцами сусано. Никто не играет в героев. Никто не пытается в одиночку убить хвостатого.

— А если Эй пойдёт лично? — спросил кто-то из джонинов.

Минато посмотрел в сторону.

— Тогда он встретит меня.

Эй против Минато. Жёлтая Молния против Райкаге. Вот оно. История снова решила устроить спектакль. Только билеты выдали всем нам и сразу на первый ряд. Минато поднял руку.

— Шиноби Конохи. Сегодня мы не идём мстить. Месть слепит. Мы идём защищать. Защита делает руку твёрдой. За наш дом. За наших детей. За тех, кто верит, что пока горит Воля Огня, ни один враг не заберёт у нас право жить свободно.

Он сделал паузу.

— Пусть Кумо услышит наш ответ на границе.

Тишина продержалась один миг. Потом площадь ответила. Не единым криком. Шиноби редко кричат красиво, если это не Гай. Но звук получился низким, тяжёлым, живым. Кто-то ударил кулаком в грудь. Кто-то поднял руку. Кто-то просто выдохнул так, будто принял решение.

Нацуми рядом тихо сказала:

— Медовый месяц закончился.

— Даже не успел нормально начаться.

— После войны продолжим.

Я повернул к ней голову. Она смотрела вперёд. Лицо спокойное. Глаза тёмные.

— Обещаешь? — спросил я.

— Это угроза, Какаши.

— Ещё лучше.

Гай возник рядом, уже полностью собранный, без привычной чрезмерной улыбки.

— Какаши. Нацуми. Мы покажем им, что юность Конохи нельзя похитить.

— Гай, — сказал я, — это почти хорошая фраза.

— Правда?!

— Не порти.

Такеши подошёл к нам молча.

— Хиаши-сама приказал мне идти с ударным отрядом. Я буду глазами группы.

— Хорошо, — кивнул я.

Он посмотрел на меня.

— Кумо попыталась украсть Хинату-сама.

В голосе не было эмоций.

Именно поэтому стало ясно, насколько он зол.

— Они пожалеют, — сказал я.

— Да, — ответил Такеши.

Нацуми проверила подсумки, сенбоны, свитки, медицинские печати. Я коснулся браслета на запястье. Ещё утром это был символ дома. Теперь — напоминание, что домой надо вернуться. Минато уже отдавал последние приказы. Кушина спорила с одним из старших Узумаки, который явно пытался убедить её взять больше охраны. Судя по выражению лица бедняги, спор он проигрывал с разгромным счётом.

Я посмотрел на небо. Светало. Отличное начало войны.

— Что ж, — сказал я, поправляя перчатки. — Медовый месяц с переносом.

Нацуми хмыкнула.

— Если выживем, выбью нам месяц отпуска.

— У Минато?

— У Цунаде.

— Умно. Минато даст неделю, Цунаде запретит нам работать силой.

— Именно.

Я усмехнулся.

Где-то у границы Кумо штурмовало наши укрепления. Эй вёл армию. Два джинчурики шли с ним. Канон снова показал зубы. А Коноха, похоже, собиралась показать в ответ все клыки сразу.

Спецотряд телохранителей Минато собрался рядом с ударной группой. Это был кулак Конохи, собранный из людей, которые должны были заставить нападающих проглотить собственные зубы от силы ответного удара.

Минато стоял впереди, спокойный и собранный, но вокруг него будто воздух звенел. Не от чакры даже. От ожидания. От той плотной, режущей тишины, которая появляется перед тем, как клинок выходит из ножен. Рядом с ним была Кушина. В полном боевом снаряжении, с печатями Узумаки на руках и волосами, собранными так, чтобы не мешали в бою. Она выглядела не как жена Хокаге и не как мать маленького Наруто. Сейчас она была джинчурики Девятихвостого. Красная буря, завёрнутая в человеческую кожу.

Данзо стоял чуть в стороне. Один глаз закрыт, лицо сухое, без эмоций. Даже сейчас, когда армия Кумо штурмовала наши укрепления Хирузен держал посох Энмы, и рядом с ним даже самые нервные джонины становились спокойнее. Старик всё ещё был стариком. Но это был старик, который когда-то носил титул Бога Шиноби, и забывать об этом было вредно для здоровья.

Джирайя выглядел мрачным. Без улыбки, без похабной расслабленности. Огромный, тяжёлый, с уже подготовленными свитками призыва. Если Минато был молнией, а Кушина пожаром, то Джирайя сейчас напоминал гору, которая решила, что ей надоело стоять на месте.

Орочимару, наоборот, улыбался. Слегка. Очень неприятно. В его новом молодом теле эта улыбка выглядела ещё хуже. Как будто сама война была для него не катастрофой, а крайне насыщенным полевым экспериментом. Впрочем, если его эксперименты сегодня убьют достаточно шиноби Кумо, я готов был временно простить ему научный энтузиазм.

Несколько Учиха, владеющих Мангекё и уже прошедших операцию у Орочимару и Цунаде, стояли отдельной группой. Спокойные лица. Тяжёлые взгляды. После процедуры с микроканалами они стали куда опаснее теперь их Мангекё уже не было короткой дорогой к слепоте после пары крупных техник. А значит, сегодня Кумо впервые увидит, что бывает, когда клан Учиха перестаёт прятать свой главный ужас.

Я стоял рядом с Гаем и Такеши. Гай был непривычно молчалив. Даже его вечная юность понимала: впереди не спарринг, не соревнование, не миссия с красивым отчётом. Впереди армия.

Такеши смотрел прямо, вены у висков выступили, взгляд ушёл вдаль.

Медики должны были идти в третьей волне. Остальные — добираться обычным маршем. Нас же телепортировали сразу. Метка Хирайшина вспыхнула. Мир сложился в жёлтый росчерк. И через мгновение нас выбросило прямо в пограничную крепость. Первое, что я почувствовал, — давление. Не такое, как у Девятихвостого. Слабее. Биджу. Два источника чудовищной чакры били по барьеру крепости, и защитная сеть дрожала, как натянутая кожа барабана под ударами молота.

Второе — запах. Горелый камень. Кровь. Озон. Дым. Мокрая земля, вспоротая взрывами. Третье — звук. Грохот. Не бой. Грохот. Барьер крепости стонал. Каменные стены снаружи уже были изрезаны молниями и расколоты ударами. Где-то слева рухнула башня, обвалившись внутрь двора лавиной камней и пыли. Снизу кричали раненые. Сверху работали катапульты с зарядами, обрушивая на наступающих снаряды, которые взрывались белым огнём и поднимали в небо целые фонтаны земли.

Местные шиноби были бледные. Очень. Но не сломленные.

Они стояли на стенах, держали барьер, вытаскивали раненых, перезаряжали печатные орудия и готовились продать жизнь так дорого, чтобы бухгалтерия Кумо потом подавилась ценой.

Наше появление они встретили криком радости. Не стройным. Кто-то просто закричал:

— Хокаге-сама!

И крепость словно ожила. Минато не стал наслаждаться моментом. Он одним взглядом оценил поле боя. Перед крепостью собрались основные силы Кумо. Не весь фронт, конечно, но ударная группа была чудовищной. Шеренги шиноби в броне, отряды техников, сенсоры, тяжелые бойцы, несколько крупных призывов, артиллерийские группы с печатными метателями.

А за ними — два бедствия. Двухвостая в полной форме. Синее пламя, кошачий силуэт, хвосты как факелы, глаза горят, пасть раскрыта. Она била по барьеру огненными всплесками, и каждый удар оставлял на защитной куполе чёрные трещины, которые барьеристы едва успевали залечивать.

И Восьмихвостый. Гигантский, массивный, с рогами, хвостами-щупальцами, с запасом чакры, от которого воздух становился густым. Он врезался в укрепления как живой таран, и каждый его рывок заставлял крепость вздрагивать до фундамента.

Где-то среди вспышек молний мелькал Эй. Быстрее большинства глаз. Тяжелее большинства таранов.

— Шикаку, второй рубеж, — резко приказал Минато. — Барьеристов усилить. Раненых в нижние залы. Хирузен-сама, левый фланг. Джирайя-сенпай, прикрыть стены призывом. Орочимару-сенпай, прорывные группы Кумо не должны дойти до ворот.

— С удовольствием, — мягко ответил Орочимару.

От этого ответа мне стало почти жаль прорывные группы. Почти.

— Учиха, — продолжил Минато. — Восьмихвостый. Не геройствовать. Не пытаться подчинить. Давить, ранить, оттеснять от барьера.

Фугаку, стоявший среди владельцев Мангекё, коротко кивнул.

— Кушина.

Она уже шагнула вперёд.

— Двухвостая моя.

— Не одна, — сказал Минато.

— Знаю.

— Все остальные — режете командование, ломаете связки, не даёте им развернуть второй удар. Мы не держим крепость. Мы выбиваем им руки. Он поднял кунай Хирайшина.

— Начали.

Крепость взорвалась движением. Джирайя рассек ладони, ударил по земле.

— Кучиёсе!

Гамабунта рухнул за стенами крепости, поднимая пыльную волну высотой с дом. Огромная жаба матерно рявкнула, увидев Восьмихвостого, но тут же выхватила клинок.

Орочимару призвал Манду.

Змей появился среди вражеских рядов, не у крепости, а прямо в толпе Кумо. Его тело прошило строй, как живая катастрофа, дробя людей, ломая ряды, обвиваясь вокруг осадной конструкции. Крики Кумо утонули в шипении Манды и грохоте рушащегося дерева.

Хирузен с Энмой ударил по левому флангу.

Старик двигался не так быстро, как Минато, не так разрушительно, как Кушина, но каждая его техника закрывала целую область. Земляные стены, огненные потоки, водяные срезы, ветер, разбивающий молнии. Он работал как целая боевая школа в одном теле.

А Кушина вошла в биджу-режим. Шесть хвостов.

Красная чакра вспыхнула вокруг неё, как раскалённый плащ. Земля под ногами пошла трещинами. Волосы поднялись, будто их подхватил невидимый огонь. Из-за её спины вырвались хвосты, и каждый удар их по воздуху заставлял пыль расходиться кругами.

Двухвостая повернула к ней голову. И взревела. Кушина ответила улыбкой.

— Иди сюда, киска.

Она сорвалась с места. Не побежала. Выстрелила. Красная комета врезалась в синее пламя Двухвостой, и от столкновения половину поля боя залило ударной волной. Барьер крепости прогнулся внутрь, на стенах посыпались камни, люди пригнулись. Двухвостая проскользила назад, оставляя когтями пять глубоких борозд в земле. Кушина уже была на ней. Цепи Узумаки вырвались из хвостов и запястий, обвили лапу биджу, дёрнули, развернули, вбили кошачью морду в землю. Синее пламя взметнулось стеной, сжигая целый участок леса за полем. Камни лопались от жара.

А мы взяли Восьмихвостого.

Сусаноо поднялись одно за другим. Разные формы, разные оттенки чакры, разные оружия. У одного — огромный лук, из которого стрелы чакры били с силой осадных снарядов. У другого — двуручный клинок. У третьего — копьё с зубчатым наконечником. У Фугаку — тяжёлый полускелетный воин с широкими руками, созданными не для красоты, а чтобы держать.

Я поднял своё Сусаноо до полноценной боевой формы, но без максимального раскрытия. Рёбра, броня, руки, широкая ладонь с формирующимся клинком из райтон-чакры.

Гай рядом щёлкнул шеей.

— Мне пока не вмешиваться?

— Пока не открывай Врата выше третьих, — сказал я.

— Понял!

— Я сказал «пока».

— Я услышал «пока»!

— Меня пугает, что ты рад.

— Это предвкушение юности!

Восьмихвостый ударил первым. Один из хвостов-щупалец хлестнул по нашей линии, сметая землю, валуны, мёртвых и живых. Три Сусаноо приняли удар на руки. Земля под нами взорвалась. Меня продавило на несколько метров назад, пятки вспахали почву, но я удержался. Рядом Фугаку шагнул вперёд и схватил хвост двумя руками Сусаноо.

— Тянуть! — рявкнул он.

Мы навалились. Пять исполинов из чакры дёрнули Восьмихвостого в сторону. И он отступил. На шаг. Потом ещё. Мы не ожидали такого. Девятихвостый был бедствием, которое мы еле могли сдвинуть даже скопом. Тогда каждый его удар казался падением неба. Тогда мы не держали зверя, а только отчаянно покупали секунды у смерти.

А Восьмихвостый отступал. Не легко. Не беспомощно. Но отступал. Разница между ним и Кьюби ощущалась кожей. Кьюби был океаном ненависти. Восьмихвостый — огромная, чудовищная сила, но всё-таки ограниченная. Его можно было продавить. Его можно было ранить. Его можно было заставить пятиться. И мы это сделали. Первый залп стрел Сусаноо ударил ему в грудь.

Восьмихвостый взревел, пошатнулся, щупальца взметнулись. Один клинок Сусаноо врубился ему в бок, высекая из чакровой плоти снопы красного света. Моё райтон-лезвие вонзилось в одно из щупалец, разрезая его почти до середины. Воздух наполнился запахом горелой чакры, озона и крови биджу.

Он ревел белугой. И отступал. С каждым шагом под ним ломалась земля. Целые пласты почвы выворачивались, каменные гряды крошились под лапами, деревья разлетались щепой. Один хвост ударил по ближайшему холму, и холм просто перестал быть холмом. Камень рассыпался лавиной, засыпав нижние ряды Кумо.

И это было только начало. Потому что Кумо не стояло и не смотрело. Райтонщики открыли по нам огонь.

Молнии били в Сусаноо, стекали по броне, прожигали землю вокруг. Осадные метатели выплюнули печатные снаряды, и несколько из них взорвались рядом, поднимая чёрные столбы дыма. Один снаряд попал в плечо Сусаноо молодого Учиха, сорвал броню, заставил его вскрикнуть и отступить.

Такеши с группой джонинов тут же ударил по расчётам.

Бьякуган вёл их через пыль и дым.

— Три группы метателей справа! — крикнул он. — Две сенсорные связки за каменным валом! Четыре элитника идут в обход!

Гай исчез. Там, где он прошёл, воздух хлопнул. Через мгновение правая группа метателей перестала существовать как организованная единица. Взорвались не только снаряды, но и вся площадка, когда Гай ногой впечатал одного из шиноби Кумо прямо в ящик с зарядами.

— Какаши! — донёсся его голос. — Я немного ускорился!

— Я заметил!

Минато тем временем схлестнулся с Эем. И это было почти невозможно видеть. Жёлтая вспышка. Синяя молния. Удар. Звон. Каменная плита размером с дом разлетается в пыль. Снова вспышка. Эй появляется у стены, его кулак врезается в барьер, но Минато уже там, кунай касается плеча Райкаге, и тот едва успевает уйти рывком, оставляя после себя треснувший воздух. Они носились по полю боя как две стихии, которым тесно в одном мире. Минато не пытался перебить Эя силой. Эя силой перебивать — это примерно как спорить с горой ударом лба. Он ломал ритм. Метка. Перемещение. Кунай. Расенган. Уход. Снова метка.

Эй отвечал скоростью и мощью, от которой земля взрывалась кратерами. Каждый его промах был катастрофой для ландшафта. Один удар пробил скалу насквозь. Второй расколол защитную стену, поставленную Хирузеном. Третий задел край башни крепости, и башня осыпалась, будто её срезали гигантским топором.

А рядом Кушина дралась с Двухвостой. Синее пламя и красная чакра сплелись в огромный смерч. Двухвостая прыгала, исчезала в огненных вспышках, появлялась сбоку, била когтями, хлестала хвостами. Её пламя не просто жгло. Оно цеплялось за чакру, прожигало защиту, оставляло на земле синие озёра огня, в которых камни плавились и текли.

Кушина отвечала грубо. Цепь — в лапу. Рывок. Колено, усиленное чакрой Кьюби, — в морду. Хвост — по боку.

В какой-то момент Двухвостая выпустила огромный огненный шар, и Кушина не уклонилась. Она ударила в него хвостами, развела пламя в стороны, и две синие реки огня ушли по флангам, сметая передовые отряды Кумо.

Половина поля боя горела. Вторая половина была перекопана хвостами Восьмихвостого. Третья, если бы она существовала, наверняка уже тоже была бы уничтожена. Мы давили Восьмихвостого всё сильнее. Стрелы чакры били ему в плечи. Клинки рубили щупальца.

Копьё одного из Учиха пригвоздило хвост к земле, и Гамабунта тут же опустил на него свой клинок, отрубая кусок Восьмихвостый взревел и попытался собрать Биджудаму. Вот тут все мгновенно стали серьёзнее. Я видел, как чёрная точка рождается перед его пастью. Меньше, чем у Кьюби. Но мне хватило воспоминаний.

— Сбить! — крикнул Фугаку.

Три стрелы Сусаноо ударили одновременно.

Я добавил Райкири-клинок, вытянутый из руки Сусаноо в длинное копьё.

Ещё один Учиха ударил техникой Мангекё: пространство перед пастью Восьмихвостого дрогнуло, и формирующаяся сфера пошла волной. Гамабунта метнул свой огромный клинок. Все удары врезались в морду биджу почти одновременно.

Биджудама сорвалась. Не в крепость. Вниз. В землю перед ним. Взрыв поднял поле боя. Не образно. Земля вздыбилась целым пластом, будто кто-то снизу ударил кулаком. Ударная волна смела ближайшие отряды Кумо и Конохи, барьер крепости вспыхнул белым, на стенах лопнули десятки печатей. В небо поднялся столб пыли и огня, а когда он начал оседать, там, где раньше была равнина, зиял кратер.

Огромный. Чёрный. С раскалёнными краями. Я удержался только потому, что Сусаноо вонзило руку в землю. Один из Учиха рядом упал на колено, его техника рассыпалась до рёбер. Из глаз текла кровь, но он всё равно улыбался.

— Не Кьюби, — прохрипел он.

— Но тоже неприятный, — ответил я.

Восьмихвостый отступал. И это стало очевидно всем. Кумо, которые начали атаку с уверенностью, что продавят крепость двумя джинчурики и Эем, теперь смотрели, как их главный таран отходит под натиском нескольких Сусаноо, гигантской жабы, старого Хокаге и элиты Конохи.

Ударный дух начал трещать. Вот тут я увидел шанс. Восьмихвостого держали. Даже доминировали над ним. А вот Кушина с Двухвостой дралась одна против полного биджу. Да, она сильнее. Да, в ней половина Кьюби. Да, её цепи — кошмар для хвостатых. Но Двухвостая была быстрой. Слишком быстрой.

И Кушина, несмотря на всю свою силу, всё ещё восстанавливалась после тех событий. Полностью, как она уверяла. Почти полностью, как говорила Цунаде. А я уже давно понял: если медик говорит «почти», значит, в этом слове прячется нож.

— Фугаку-сан! — крикнул я. — Восьмихвостого держите без меня?

Он бросил короткий взгляд.

— Иди.

Я не стал ждать второго разрешения.

Сусаноо шагнуло в сторону, потом сорвалось рывком через поле боя.

Внизу мелькали шиноби, огонь, молнии, трупы, обломки укреплений. Один отряд Кумо попытался ударить мне в бок райтоном. Я просто прошёл через их технику, броня Сусаноо вспыхнула, но выдержала, а ответный удар ладони превратил их позицию в яму.

Двухвостая в этот момент прыгнула на Кушину сверху. Когти горели синим огнём. Кушина успела поставить хвосты крестом, но удар всё равно продавил её вниз, земля под ногами пошла трещинами. Я ударил Двухвостую в бок. Кулак Сусаноо врезался в пылающее тело биджу с такой силой, что синее пламя взорвалось веером. Двухвостую снесло на пару метров. Не далеко. Но достаточно. Кушина тут же раскрыла пасть биджу-оболочки.

— Хороший мальчик, Какаши!

— Я женат, Кушина-сан!

Она зарядила Биджудаму прямо в живот Двухвостой. С близкой дистанции. Очень близкой. Сфера врезалась в тело биджу и взорвалась внутрь. Двухвостую согнуло. Не отбросило сразу, а именно согнуло, будто весь её огромный огненный корпус на мгновение сложили пополам. Потом взрыв прорвался наружу с другой стороны, синее пламя смешалось с красно-чёрной чакрой, и кошку-биджу протащило по земле, оставляя за собой расплавленную траншею. Траншея была такой глубокой, что в неё мог бы спрятаться дом. Двухвостая поднялась не сразу пламя стало рваным. Глаза вспыхнули яростью.

На противоположном конце поля Восьмихвостый снова взревел, получив удар клинком Сусаноо по рогу. Один рог треснул. Осколок размером с телегу рухнул на землю, раздавив нескольких шиноби Кумо, которые не успели отскочить.

Минато и Эй пронеслись между двумя биджу. Их столкновение разорвало воздух. Эй ударил. Минато ушёл Хирайшином. Расенган вспыхнул у Эя за спиной, но тот развернулся почти невозможным движением и принял удар на райтон-броню. Взрыв отбросил обоих в разные стороны. Минато исчез до падения. Эй врезался ногами в землю, вспахав две борозды по десять метров.

— КОНОХА! — рявкнул Хирузен с левого фланга, обрушивая огненную стену на наступающих. — Смять их!

И Коноха надавила. Не красиво. Не чисто. Не без потерь. Но страшно. Учиха резали строй Сусаноо. Хьюга выключали чакру элитникам Кумо. Данзо со своими людьми вскрыл правый фланг врага, как старую рану, выпуская туда корни, вакуумные техники и слишком точные удары.

Орочимару направил Манду вглубь построений, а сам двигался по полю боя так, будто танцевал среди чужой смерти. Змеи вылетали из земли, хватали ноги, ломали руки, утаскивали врагов под камни.

Джирайя вместе с Гамабунтой прорвал центральную линию.

Нацуми была где-то в третьей волне, и я очень надеялся, что она сейчас не видит, сколько техник я уже использовал. Хотя кого я обманываю. Она потом всё равно узнает. У неё талант доставать правду из меня лучше, чем у дознавателей Ибики.

Двухвостая снова прыгнула. На этот раз на меня. Я активировал фазовое Камуи на мгновение, пропуская её горящую лапу сквозь корпус Сусаноо и себя. Ощущение было отвратительным: синее пламя прошло через меня как холодная смерть, не касаясь, но оставляя в костях память о том, что могло бы случиться.

Кушина не упустила момент. Цепи Узумаки обвили шею Двухвостой. Рывок. Я ударил снизу кулаком Сусаноо. Кушина сверху вбила её в землю хвостом. Поле боя вздрогнуло. В новом кратере вспыхнуло синее пламя.

— Держишь? — крикнула Кушина.

— Пока да!

— Тогда сейчас будет больно!

— Мне или ей?

— Надеюсь, ей!

Отличный ответ. Кушина подняла все шесть хвостов. Из каждого вырвалась цепь. Они ударили в тело Двухвостой, в лапы, в хвосты, в горло, пригвоздив её к земле. Печати Узумаки вспыхнули на звеньях. Синее пламя билось, пыталось прожечь металл чакры, но цепи держали. Я добавил руки Сусаноо, придавив плечи биджу. Двухвостая ревела. Звук бил по ушам, по костям, по чакре. От её ярости пламя вокруг стало почти белым, и земля под нами начала плавиться.

— Какаши! — крикнула Кушина. — Если она начнёт собирать Биджудаму, режь пасть!

— Понял!

— Не геройствуй!

— Это вы мне говорите?

— Я старше!

— Аргумент принят!

И тут над полем боя поднялся новый звук. Не рев биджу. Не взрыв. Голос Эя.

— БИ!

Восьмихвостый резко изменил тактику. Он перестал отступать. Вся его чакра ушла в один рывок. Щупальца ударили по земле, тело развернулось, и он попытался прорваться не к крепости, а к Двухвостой. Помочь. Вытащить. Или просто объединить давление двух биджу. Если они сомкнутся, нам станет куда хуже.

Фугаку понял это мгновенно.

— Не дать!

Сразу три Сусаноо встали на пути Восьмихвостого. Он врезался в них всем телом. Два удержались. Третье отлетело, смяв за собой каменный вал. Гамабунта рубанул клинком по щупальцам. Манда впился в одно из них зубами. Хирузен вырастил перед Восьмихвостым тройную земляную стену. Тот проломил первую, вторую, третью, но потерял скорость.

И тогда Данзо появился у него перед мордой. Восьмихвостый уже начал собирать чакру в пасти. Огромный кусок земли под передними лапами Восьмихвостого сместился он вырвал опору из-под его рывка. Восьмихвостый провалился передними лапами в образовавшуюся пустоту, потерял равновесие, и тут же четыре Сусаноо ударили одновременно.

Клинок. Копьё. Стрела. Кулак. Восьмихвостого опрокинуло набок. Когда он упал, земля подпрыгнула. От удара по полю пошла волна, снесшая ближайшие укрепления, тела, деревья и остатки осадных машин. Пыль поднялась до неба, закрыв солнце. Я смотрел на это через пламя Двухвостой и понял одну простую вещь. Это уже не бой за крепость. Это бой, после которого придётся перерисовывать карту местности. Кушина тоже посмотрела туда.

— Красиво, — сказала она.

— Разрушительно.

Двухвостая под нами снова дёрнулась. Очень сильно. Одна цепь лопнула. Потом вторая.

— Какаши!

Я уже видел, как она собирает чакру в пасти. Не полноценную Биджудаму. Достаточно, чтобы стереть нас с этого места. Я увеличил сусано и закрыл ей пасть. Взрыв произошёл прямо у неё во рту. Синее пламя, чёрная чакра, красные искры и рев боли смешались в одно. Двухвостая билась в цепях, а Кушина, не теряя момента, вбила ей кулак биджу-оболочки в живот ещё раз.

Я почувствовал, как Сусаноо трещит по рёбрам. Глаз кольнуло. Не сильно.

— Держишься? — спросила Кушина.

— Да.

— Хорошо. Тогда добиваем темп. Скоро подойдет команда запечатывания.

Я посмотрел на Двухвостую. Потом на Восьмихвостого, которого добивали давлением Сусаноо и призывов. Потом на линию Кумо, где уже началось то самое неприятное движение, которое выдаёт армию на грани паники: не бегство, но сомнение, растекающееся по рядам.

— Кажется, получается, — сказал я.

И в этот момент через поле боя пронёсся Эй. Не к Минато. К нам. Скорость была чудовищной. Даже Шаринган едва успел отметить траекторию. Синяя молния прорезала пыль, и кулак будущего Райкаге уже летел в бок Сусаноо. Минато появился между нами. Расенган в одной руке. Кунай в другой. Удар Эя встретился с Расенганом. Вспышка была такой, что на миг исчез весь мир. Когда зрение вернулось, между нами и Эем зиял кратер, а Минато стоял у его края, плащ Хокаге был порван, на щеке кровь, но взгляд спокойный.

Эй стоял напротив. Райтон-броня трещала молниями. Оба молчали. Вокруг ревели биджу, рушились холмы, горел лес, кричали люди, ломались армии. А эти двое смотрели друг на друга так, будто поле боя на секунду стало только их. Минато поднял кунай.

— Ты пришёл за чужими детьми, Эй. Теперь уведёшь своих людей, пока можешь.

Эй оскалился.

— Кумо не отступает.

— Тогда Кумо останется здесь.

Пафосно? Да. Потому что за спиной Минато стояла Кушина в чакре Девятихвостого, рядом поднимались Сусаноо Учиха, за крепостью ревели шиноби Конохи, а два хвостатых зверя, с которыми Кумо рассчитывало продавить нас, уже сами отступали под ударами.

Эй это тоже видел. И, кажется, впервые за бой понял, что удар по Конохе не стал демонстрацией силы Кумо. Он стал демонстрацией того, что будет, если разозлить деревню, которая недавно пережила Девятихвостого и научилась бить катастрофы в морду.

Битва продолжилась. Хотя слово «битва» уже начинало звучать слишком аккуратно. Битва — это когда два отряда сходятся на поле, обмениваются техниками, манёврами, ударами, кто-то гибнет, кто-то отступает, потом всё заканчивается отчётами и похоронами. То, что происходило здесь, больше напоминало попытку нескольких стихий одновременно решить, кому принадлежит эта часть карты. Поле перед пограничной крепостью уже перестало быть полем.

Лес сгорел пятнами. Холмы были расколоты и смяты. Там, где Восьмихвостый упал после удара Сусаноо, зиял кратер, по краям которого стекала расплавленная земля. Синие языки пламени Двухвостой горели даже на камнях, и обычные суитонщики тушили их группами по трое, потому что одиночная водная техника просто испарялась, не успев коснуться огня.

Барьер крепости держался. Но держался так, как держится человек, которого уже три раза ударили в грудь кувалдой, а он всё ещё упрямо стоит, потому что за спиной дом. На стенах работали барьеристы. У многих из носа текла кровь. У некоторых дрожали руки. Мастера Узумаки перебрасывали контуры прямо на ходу, вшивая новые печати поверх горящих старых, как полевые хирурги, которые зашивают рану, пока пациент всё ещё бежит.

Кумо дрогнуло не сразу. Надо отдать им должное: это были не бандиты, не нукенины, не испуганные караваны с вооружённой охраной. Это была армия Скрытого Облака. Жёсткая, быстрая, злая, натренированная давить противника ударом молнии в горло. Они видели, как Восьмихвостого заставили отступать, как Двухвостую прибили к земле цепями Кушины, как Минато отбивал Эя, но всё равно продолжали идти вперёд. Райтонщики перестроились в клин. Сенсоры Кумо начали подсвечивать позиции владельцев Сусаноо.

Тяжёлые бойцы в усиленной броне пошли в обход, пытаясь ударить по барьеристам и отрезать нас от крепости. Сразу три группы бросили дымовые завесы с чакропроводящей пылью, чтобы сбить обзор Шарингана и Бьякугана. Хорошо подготовились. Неприятно хорошо.

— Справа обход! — крикнул Такеши.

Его голос прорезал грохот, как тонкая игла. Я повернул голову и увидел через пыль движущиеся силуэты. Шесть, нет, восемь шиноби Кумо, в броне, с короткими клинками и райтон-покровом на руках. Идут низко, быстро, под прикрытием взрывных снарядов.

— Гай!

— Уже!

Гай исчез. Точнее, для обычного взгляда исчез. Для Шарингана он превратился в зелёно-серую молнию, прошившую дымовую завесу сбоку.

Первый кумовец успел только повернуть голову.

Удар пяткой в грудь выбросил его из строя так, что тот проломил собственную линию наступления. Второй получил локтем в челюсть. Третий попытался ударить райтон-клинком, но Гай ушёл ниже, подсёк, подхватил противника за броню и швырнул его в четвёртого.

Я вернул внимание к Двухвостой. Она всё ещё билась в цепях Кушины и под руками моего Сусаноо. Билась не как зверь в капкане. Как пожар, которому дали форму кошки. Её пламя хлестало по сторонам, плавило землю, обжигало чакру. Один из хвостов пробил моё Сусаноо по рёбрам, оставив на призрачной броне синие, медленно разъедающие трещины.

Я сжал зубы.

— Какаши! — крикнула Кушина. — Не дай ей поднять голову!

— Она против!

— Убеди!

Я ударил кулаком Сусаноо сверху. Двухвостая рванулась в сторону, вывернулась почти невозможным движением, когтями распорола ладонь Сусаноо, но второй рукой я вцепился ей в загривок и прижал к земле. Под ногами вспыхнули печати. Две фигуры появились рядом с нами рывком. Мастера Узумаки. Не старики из архивов, не кабинетные фуиндзюцу-теоретики. Два боевых мастера, покрытые печатями до локтей, с глазами людей, которые уже видели хвостатых и не собирались красиво умирать ради драмы.

Один высокий, седой, с узким лицом и алыми прядями в волосах.

Вторая женщина лет сорока на вид, широкоплечая, с тремя свитками за спиной и выражением лица, будто Двухвостая лично испортила ей завтрак.

— Держите ещё Минуту! — рявкнула она.

— Минуту?! — переспросил я.

— сорок секунд, если не будете ныть!

Кушина оскалилась.

— Узнаю родню.

Два мастера развернули свитки одновременно. Фуиндзюцу вспыхнуло. Не просто круги и линии. Целый узор, сложный, многослойный, живой. Печати побежали по земле, переползли через расплавленные камни, обошли пятна синего пламени и сомкнулись вокруг тела Двухвостой.

Кумо мгновенно поняли, что происходит. Их джинчурики пытаются запечатать. Сразу несколько отрядов бросились к нам. Райтон, кунаи, взрывные печати, вакуумные снаряды. Один из элитников Кумо прорвался ближе всех, окутанный молнией, почти достиг мастеров Узумаки. Такеши встретил его. Мягкий кулак ударил в грудь. Не один раз. Восемь. Шестнадцать. Тридцать два.

Кумовец ещё двигался по инерции, но чакра в его теле уже гасла. Он рухнул в двух шагах от печати, так и не успев ударить. Нацуми, прибывшая с третьей волной раньше, чем должна была, появилась на краю кратера и веером бросила сенбоны. Трое врагов упали. Ещё двое начали задыхаться, хватаясь за горло.

Люблю свою жену.

Двухвостая почувствовала печати. И взбесилась. Её тело вспыхнуло бело-синим пламенем. Цепи Кушины заскрипели, одна лопнула, вторая начала плавиться по звеньям. Моя рука Сусаноо треснула до локтя. Пламя ударило вверх. Я едва успел закрыть мастеров второй рукой. Сусаноо приняло огонь на себя. Броня пошла пузырями. Глаз кольнуло, но не сорвалось.

— Десять секунд! — крикнул седой Узумаки.

— Долго!

— Тогда держите лучше!

Двухвостая открыла пасть. Слишком широко. Чакра начала собираться внутри. Не дам.

Райкири-клинок вспыхнул в руке Сусаноо. Я ударил сбоку, не по пасти, а по линии челюсти, туда, где чакра собиралась в фокус. Клинок вонзился в синее пламя, разорвал формирующуюся Биджудаму ещё до рождения.

Взрыв ударил внутрь. Двухвостая захлебнулась собственным зарядом. Кушина мгновенно усилила давление, все шесть хвостов ударили сверху, придавливая тело биджу к земле.

— Печать! — рявкнула женщина-Узумаки.

Фуин сомкнулся.

Синие линии поднялись с земли столбами света, будто клетка выросла прямо из почвы. Они обвили Двухвостую, врезались в её чакровую плоть, разделяя пламя на слои. Зверь взвыл. Звук был такой, что люди на стенах закрывали уши. Я почувствовал, как Сусаноо дрожит от вибрации. Кушина, наоборот, шагнула ближе.

— Спи, кошка.

Последняя цепь вошла в печать. И Двухвостая исчезла. Её огромная форма сжалась, пламя ушло внутрь, тело джинчурики рухнуло в центр круга, окованное печатями, дымящееся и без сознания.

На мгновение поле боя замерло. Очень короткое мгновение. Кумо увидели. Они увидели, как их Двухвостая упала. Как её полная форма исчезла. Как два мастера Узумаки закрыли печать, а Кушина выпрямилась в красной чакре Девятихвостого.

И вот тут Эю поплохело. Потому что Кушина переключилась на него. Она сорвалась. Шесть хвостов разорвали воздух за её спиной, цепи Узумаки волочились по земле, оставляя искры и выжигая линии в камне. Она неслась на Эя как красная комета, и каждый её шаг оставлял в земле воронку.

Эй увидел её. Конечно, увидел. Он ударил первым. Синяя молния взорвалась вокруг его тела, райтон-броня стала ярче, мышцы напряглись. Он рванул навстречу, и их столкновение было таким, будто два разных неба упали друг на друга. Кулак Эя врезался в хвост Кушины. Хвост не выдержал полностью, его отбросило в сторону, но второй хвост тут же ударил Эя по корпусу. Тот скользнул назад, ногами вспахав землю.

Отступил. На шаг. Эй отступил. Я не знаю, заметили ли это все. Но я заметил. И Минато заметил. Жёлтая вспышка появилась у Эя за спиной. Расенган ударил в райтон-броню. Взрыв. Эй развернулся с чудовищной скоростью, пытаясь поймать Минато локтем, но тот исчез раньше касания. Появился сверху. Второй Расенган. Эй поднял руку, принял удар, земля под ним треснула.

Кушина ударила цепями по ногам. Эй подпрыгнул, уходя, но Минато уже оставил метку на земле в точке его приземления. Жёлтая вспышка. Удар. Синяя молния. Красная чакра. Их троих невозможно было нормально отслеживать. Минато бил не силой, а невозможностью. Он появлялся там, где его не могло быть. Исчезал до ответа. Оставлял метки на камнях, кунаях, обломках брони, даже на кусках земли, которые сам же подбрасывал взрывами.

Кушина давила. Грубо, страшно, упрямо. Её удары не были изящными. Они были честными: попала — враг отлетел. Не попала — удар разрушил местность так, что врагу всё равно приходилось уходить. Хвосты били по земле, цепи пересекали траектории, заставляя Эя каждый раз менять рывок.

Эй был чудовищен. Он не ломался. Он видел ловушки Минато почти в момент их появления. Райтон-броня держала Расенганы, хотя каждый удар оставлял на ней трещины и рваные спиральные вмятины. Он отвечал так быстро, что даже Минато пару раз уходил на волосок.

Один удар Эя всё-таки задел Кушину. Не полностью. По касательной. Но этого хватило, чтобы её отнесло на десяток метров, пробив спиной каменный вал. Она поднялась сразу, сплюнула кровь и улыбнулась так, что нескольким шиноби Кумо, вероятно, захотелось домой.

— Вот теперь интересно, — сказала она.

— Кушина! — крикнул Минато.

— Жива!

— Я вижу!

— Тогда не отвлекайся!

И они продолжили. А на другом краю поля Восьмихвостый всё ещё пытался вытащить себя из-под давления Сусаноо. Би, надо признать, держался лучше, чем большинство людей смогли бы в такой ситуации. Он не паниковал. Пытался ритмизировать движения, отбивать атаки, прикрывать свои войска хвостами, даже пару раз почти прорвал окружение.

Но теперь, после запечатывания Двухвостой, вся структура боя изменилась. До этого Кумо давили двумя биджу. Теперь один их джинчурики лежал под печатями Узумаки. Второй был зажат Сусаноо, Гамабунтой, Мандой и несколькими элитными отрядами. Эй сражался с Минато и Кушиной одновременно. И этого уже было слишком много даже для Облака. Силы Кумо дрогнули. Сначала не явно. Один отряд не успел поддержать соседний. Второй начал отходить слишком рано. Третья группа райтонщиков потратила залп не на прорыв, а на прикрытие собственного отступления. Сенсоры Кумо стали кричать друг другу команды громче, чем раньше. Командиры пытались перестроить линию, но каждое новое построение Коноха ломала сразу.

Хирузен и Данзо, как бы мерзко это ни звучало, работали идеально. Хирузен удерживал левый фланг как старый зверь, который помнит каждую тропу в лесу. Данзо резал правый фланг без пафоса, без героизма, просто эффективно. Вакуумные техники вскрывали построения, его люди добивали тех, кто терял строй, и от этого было неприятно, но полезно. Иногда война заставляет радоваться тому, что рядом с тобой стоит человек, которому ты не доверил бы даже чайник.

Орочимару устроил на центральном участке настоящий кошмар. Змеи поднимались из земли, из трупов, из расщелин, из-под щитов. Манда сдерживал щупальца Восьмихвостого, шипел, требовал крови и, кажется, наслаждался тем, что сегодня ему разрешили кусать что-то действительно большое.

Джирайя с Гамабунтой прикрывал проломы, а когда Кумо попытались ударить по мастерам Узумаки, он накрыл их такой стеной масла и огня, что целый участок поля превратился в море пламени. Я помогал удерживать Восьмихвостого.

После Двухвостой моё Сусаноо уже трещало, но держалось. Рука Сусаноо схватила одно из щупалец, я развернул его и с силой вбил в землю. Другой Учиха тут же пригвоздил его стрелой чакры.

— Какаши! — крикнул Фугаку. — Если он начнёт собирать Биджудаму, режь пространство!

— Я не резиновый!

— Но справишься!

— Очень вдохновляюще!

Восьмихвостый как будто услышал. Пасть раскрылась. Чакра начала собираться. Я почувствовал, как глаз неприятно тянет холодом. Камуи. Да чтоб вас всех. Я сфокусировался на формирующейся сфере. Но Би оказался умён. Он не стал держать заряд долго. Бросил его почти сразу, маленьким, быстрым, низко, не в крепость, а под ноги Сусаноо, чтобы развалить удержание. Я успел только частично исказить пространство. Половина заряда исчезла. Половина взорвалась. Нас разбросало. Моё Сусаноо потеряло правую руку, одного Учиха выбило из формы полностью, Гамабунта отлетел на бок, оставив клинок торчать в земле. Кратер вспыхнул чёрным огнём, земля под ногами провалилась.

Восьмихвостый рванулся. Почти вырвался. И тут Гай открыл Врата Шестые. Я почувствовал это как удар по воздуху. Он появился перед мордой Восьмихвостого, маленький человеческий силуэт против чудовищной массы чакры.

— КОНОХА СЕНПУУ!

Это был не обычный удар. Это была зелёная буря. Нога Гая врезалась в челюсть Восьмихвостого снизу, и огромная голова биджу дёрнулась вверх. Формирующийся рывок сорвался. Сусаноо тут же снова навалились, Гамабунта поднялся, Манда обвил щупальца.

Гай приземлился рядом со мной, дымясь от перегрузки.

— Немного ускорился, — сказал он.

— Я заметил, — ответил я. — Не умирай.

— Постараюсь!

На другом конце поля Эй понял, что бой потерян. Не проигран полностью. Его армия ещё могла отступить. Его брата ещё можно было спасти, если бросить достаточно сил. Но продолжать штурм означало потерять всё. Кушина снова ударила. Эй заблокировал, но его сдвинуло назад. Минато появился сбоку, Расенган ударил в плечо, и райтон-броня на миг погасла в этом месте. Кушина тут же цепью обвила его руку. Если бы цепь сомкнулась полностью — всё. Эй рванулся так, что земля взорвалась под ногами, и оторвал цепь вместе с куском чакрового покрова. На его лице впервые появилась не ярость. Расчёт. Он отступил на несколько метров, поднял руку. Его голос раскатился по полю, усиленный чакрой:

— КУМО! ОТСТУПЛЕНИЕ!

— Не преследовать!

Приказ прозвучал по полю, и никто не стал спорить. Мы нуждались в передышке. Половина поля лежала в руинах, барьер крепости мерцал, готовый рухнуть. Восьмихвостый всё ещё мог уничтожить десятки людей. Кушина, несмотря на свою силу, тяжело дышала, её хвосты уже не пылали так ярко. Владельцы Сусаноо падали на колени, утирая кровь с глаз. Я сам едва удерживал своё Сусаноо, и если бы Нацуми появилась рядом, она, вероятно, сначала бы вырубила меня, а затем начала лечение.

Мы не стали преследовать Кумо. Мы наблюдали, как они отступают. Огромная армия, пришедшая разрушать Коноху, теперь отходила через поле, которое сама же испепелила. За ними следовал Восьмихвостый, раненый и злой, но живой. Эй уходил последним. Он остановился на краю дымящегося кратера, глядя на Минато. Его Райтон-броня потрескивала, плечо было обожжено Расенганом, а на боку виднелся след от удара Кушины.

Минато стоял напротив. Плащ разорван, лицо в пыли, кунай в руке. Кушина рядом, в красной чакре, с цепями за спиной. Никто не сказал ни слова. И не нужно было. Эй развернулся и исчез в синей вспышке, уходя за своей армией. Только тогда Минато медленно опустил кунай. И поле боя словно выдохнуло. Сусаноо вокруг меня рассыпалось хлопьями чакры. Не сразу. Сначала треснули плечи. Потом рёбра.

Потом броня осыпалась хлопьями чакры, оставляя меня стоять среди пыли с ощущением, что тело сейчас выставит мне счёт за всё сразу.

Гай опустился на одно колено. Такеши держался прямо, но его лицо стало бледнее обычного. Фугаку деактивировал Мангекё медленно, почти осторожно.

На поле начали работать медики третьей волны.

Нацуми появилась среди них, и я сразу понял, что мне лучше не попадаться ей на глаза в ближайшие десять секунд. Она двигалась быстро, резко, отдавая команды, распределяя раненых. На её рукавах уже была кровь. Чужая. Надеюсь.

Кацую разделилась на десятки маленьких тел и поползла по полю боя, соединяя раненых с резервом Цунаде. Узумаки проверяли печати, кто-то укреплял свиток с запечатанной Двухвостой, вокруг которого уже поставили охрану.

Хирузен стоял у разрушенного участка стены, тяжело опираясь на Энму.

Джирайя разговаривал с Гамабунтой, и по лицу жабы было видно, что она очень хочет выставить счёт за участие.

Орочимару уже склонился над одним из тел Кумо, и Цунаде через всё поле рявкнула:

— ОРОЧИМАРУ! СНАЧАЛА ЖИВЫЕ!

Он поднял руки, будто вообще не собирался ничего такого. Лжец.

Минато стоял на краю кратера. Кушина подошла к нему. Биджу-чакра вокруг неё начала спадать, хвосты растворялись один за другим. Когда последний исчез, она чуть пошатнулась. Минато мгновенно оказался рядом, поддержал её за локоть. Она что-то сказала ему. Он ответил. Слишком далеко, чтобы услышать. Но по тому, как она ткнула его кулаком в грудь, а он устало улыбнулся, стало ясно: живы.

Я сел прямо на землю.

Поле перед крепостью выглядело так, будто два бога решили выяснить отношения. Лес выгорел полосами. Холмы были срезаны. Земля покрыта кратерами. В одном месте всё ещё плавился камень. В другом из трещины бил пар, потому что Биджудама вскрыла подземный источник.

И среди всего этого лежали наши. И их. Шиноби, которые ещё утром могли шутить, злиться, ругаться из-за прерванного медового месяца, сушить волосы, торопливо застёгивать бронежилеты. Теперь часть из них не поднимется.

Коноха победила. Да. Кумо отступило. Да. Двухвостая запечатана. Восьмихвостый ранен. Эй получил по зубам так, что его легенда теперь будет скрипеть. Но победа в мире шиноби всегда приходит с ведомостью потерь. И сейчас эту ведомость только начинали заполнять. Нацуми наконец заметила меня. Наши взгляды встретились через дым, кровь и развороченное поле. Она прищурилась. Я поднял руку. Мол, жив. Она показала мне два пальца. Мол, потом поговорим.

Минато поднял руку.

— Не преследовать! Укрепить рубеж! Медиков вперёд! Сенсоры, контроль отхода! Барьеристы, восстановить купол! Узумаки — проверить состояние джинчурики Двухвостой!

Его голос был хриплым, но твёрдым. Эй отступал. Восьмихвостый уходил, прикрытый остатками элитных сил Кумо. Двухвостая осталась у нас: запечатанная, без сознания, под охраной Узумаки и десятка джонинов. Поле боя было в дыму. Буквально. Кратеры, расплавленные траншеи, обломки стен, оторванные щупальца Восьмихвостого, синие пятна огня, красные цепи, разбитые осадные машины и тела. Много тел. Слишком много.

Крики радости из крепости раздались не сразу. Сначала стояла тишина. Тяжёлая, пыльная, оглушённая. Тишина выживших, которые ещё не знали, кто не смог остаться рядом. Затем начали работать медики. Эти звуки всегда разрушали ощущение победы. Пока враг отступает, ты чувствуешь подъём, адреналин, злость. Горячее, почти пьяное осознание: мы выдержали.

Затем раздались команды:

— Носилки сюда!

— Пульс отсутствует!

— Пережмите рану!

— Где находится Цунаде-сама?

— Этот человек всё ещё жив!

Победа обернулась чередой имён. Я стоял среди руин, поддерживая себя скорее волей, чем физическими силами. Нацуми подошла ко мне. Сначала она проверила мои глаза, затем пульс.

Она окинула взглядом поле боя. Её взгляд остановился на запечатанной Двухвостой, на уходящем Кумо, и на Минато с Кушиной, стоявших рядом среди разрушенных зданий.

— Мы победили? — тихо спросила она.

Я тоже посмотрел в ту сторону. Эй отступил. Крепость Кумо не была прорвана. Двухвостая находилась под нашим контролем. Коноха выстояла. Нацуми нежно взяла меня за руку, едва касаясь браслета.

— Потом у нас будет медовый месяц, — сказала она.

Я устало улыбнулся.

— После войны?

— После того, как закончат перевязки.

— Какая романтика.

Впереди Минато раздавал приказы, Кушина спорила с мастерами Узумаки, Гай с трудом поднимался на ноги, делая вид, что открытие врат — это лишь лёгкая тренировка, а Такеши уже был занят поисками выживших под завалами. Армия Кумо отступала. Но поле боя всё ещё оставалось нашим И вместе с ним — цена победы.

Глава 18

После разгрома армии Кумо начался самый тяжёлый этап любой победы. Не добивание, не разбор завалов, не перевязка раненых. Самая неприятная работа ждала впереди. Подсчёт. Сколько погибших? Сколько пропало? Сколько не доживут до утра, даже если Цунаде приложит все усилия? Сколько шиноби больше не вернутся домой? Сколько семей услышат сухие слова: «Он исполнил свой долг»?

Коноха выстояла. Кумо отступило. Мы сохранили Двухвостую, запечатав её. Восьмихвостого забрали, Эй ушёл ни с чем, кроме множества смертей и разрушений. Но победа не означала отсутствие крови. Она стала нашей кровью, пролитой не зря. Поле боя выглядело так, будто несколько богов поссорились и ушли, оставив нам уборку. Крепость стояла, но её стены были изрезаны, опалены и пробиты. Барьерные башни дымились. На месте левого наружного укрепления образовалась воронка. Там, где сдерживали Двухвостую цепями, земля расплавилась и застыла тёмным стеклом с синими огненными прожилками. Кратер от сорванной Биджудамы Восьмихвостого всё ещё источал жар, и вода на его краях шипела, испаряясь.

Нацуми обнаружила меня возле временного медпункта, где я пытался уговорить какого-то чунина доверить мне переноску ящика с бинтами. Чунин явно нервничал, возможно, из-за моего внешнего вида, который, судя по его реакции, напоминал плохо выстиранную простыню.

— Какаши, — произнесла Нацуми, подходя ближе.

Я обернулся.

— Всё в порядке, — попытался успокоить её я.

Она не ответила. Подойдя вплотную, она резко надавила пальцами на две точки на моей шее и плече. В тот же миг моё тело обмякло, словно кто-то выключил его. Если бы не её быстрая реакция, я бы рухнул на землю.

— Предательница, — едва слышно попытался сказать я, но слова прозвучали невнятно.

— Муж, который стремится умереть от упрямства после битвы с двумя биджу, не заслуживает большего внимания, чем мешок с картошкой.— холодно ответила она.

Чунин молча забрал ящик и ушёл. Меня уложили на кушетку, и я не мог пошевелиться. Нацуми отключила все функции моего тела, кроме дыхания, моргания и способности ощущать своё унижение. Последнее, видимо, она оставила специально.

— Я запомню это, — пробормотал я, стараясь собрать мысли.

— Прекрасно. Значит, мозг ещё работает.

— Это было не нужно.

— Нужно.

Она наклонилась ко мне, проверила мои глаза, пульс и поток чакры, а затем тихо, уже без прежней злости, добавила:

— Спи, Какаши. Сейчас ты больше мешаешь, чем помогаешь.

Это было неприятно, но факт остаётся фактом. Я уснул. Очнулся я в Конохе. Сначала не мог понять, где нахожусь. Потолок был знаком — белый, однообразный, с небольшой трещиной в углу. Такие потолки заставляют задуматься о тщетности бытия и о своей ограниченности. Тело моё болело. Мышцы дрожали, глаза словно песком засыпало, а в чакроканалах ощущалась странная тяжесть, будто их заполнили мокрой ватой.

Я медленно повернул голову. Рядом сидела Нацуми. В кресле. Глаза её были закрыты, но она не спала. Просто отдыхала, как это умеют медики после двух суток непрерывной работы: организм отключил лишние функции, но был готов мгновенно отреагировать на любой неправильный вдох пациента.

— Все в порядке? — хрипло спросил я.

Она открыла глаза, и я увидел в них усталость.

— Нет, — тихо произнесла она. — Перегрузка, микротравмы мышц, раздражение глазных каналов, несколько внутренних кровоизлияний и ожог чакрой Двухвостой по внешнему контуру Сусаноо. Это передалось тебе через обратную связь.

— Ничего страшного, — попытался я успокоить её.

Она медленно положила ладонь на мою руку, будто хотела поддержать, но в её жесте чувствовалась скрытая сила. Затем она сжала руку, и я ощутил её твёрдость.

— Какаши, — её голос был тихим, но настойчивым.

— Я понял, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Лежу и восстанавливаюсь.

Я повернул руку и коснулся её пальцев. Браслет Хатаке на её запястье был чистым. Это означало, что она успела помыться. Хотя, возможно, её заставили это сделать.

— Сколько я спал? — спросил я, пытаясь понять, сколько времени прошло с момента телепортации в деревню.

— Почти сутки, — ответила она.

Мы обсуждали пустяки, пока не заговорили о важном. Война не прекращается с окончанием боевых действий; она перемещается в комнаты с длинными столами, где люди пытаются определить цену крови тех, кто уже погиб.

Эй кричал.

Детали мне рассказывали по частям: Минато, Шикаку, Фугаку, Хиаши, Хирузен, Данзо и члены совета находились в переговорной комнате, а на другом конце стола, через защищённую связь и временные дипломатические каналы, раздавался рёв Райкаге.

Эй настаивал на возвращении Двухвостой. Сначала он не просил, а именно настаивал. Он говорил о нарушении равновесия сил, о том, что удержание джинчурики будет воспринято как объявление тотальной войны, и о том, что Кумо не допустит, чтобы Коноха извлекала выгоду из «нечестной ловушки». В этот момент, как мне сообщили, Кушина, находившаяся в соседней комнате под присмотром Цунаде, попыталась встать, чтобы лично разъяснить Эю смысл выражения «нечестная ловушка».

Её не пустили. Для дипломатии это было хорошо, но для честности — плохо. Минато слушал очень долго. Слишком долго для того, кто недавно сражался с Эем и имел полное право начать беседу с угроз: «Ещё раз повысишь на меня голос, и я телепортирую тебе стол прямо в лицо».

Однако Минато был Хокаге, а Хокаге иногда приходится побеждать врага не оружием, а умением держать паузу. Когда Эй завершил свои требования, Минато ответил спокойно:

— Ваше посольство пыталось похитить ребёнка на территории Конохи. После неудачной попытки ваши силы атаковали наши пограничные сооружения, используя двух джинчурики. Вы проиграли бой, и один из ваших джинчурики взят в плен. Если вы хотите обсуждать нарушение баланса, начните с того, почему этот баланс должен защищать только ваши агрессивные действия.

В зале установилась гнетущая тишина. Эй перешёл к угрозам продолжительной войны. Войны, которая будет длиться долго, дорого и кровопролитно. Он утверждал, что Кумо никогда не смирится с утратой биджу, что их армия отступила, но не уничтожена, что Облако обладает огромными ресурсами и что горы дают им значительное преимущество в обороне.

Минато внимательно слушал. Шикаку что-то строчил в своих записях. Хирузен, потягивая трубку, вероятно, наслаждался ситуацией. У этого человека лицо редко излучало радость, но возможность наблюдать, как чужой лидер загоняет себя в ловушку, безусловно, доставляла ему удовольствие.

Затем Минато произнёс:

— Вы правы. Длительная война ослабит обе деревни. Именно поэтому Кумо должен заплатить сейчас, пока цена вопроса определяется договорами, а не жизнями будущих поколений.

Требования Эя начали смягчаться. Сначала он настаивал на немедленном возврате Двухвостой без каких-либо условий. Затем он предложил обмен. После этого он потребовал гарантий того, что Коноха не применит её против Кумо. В конце концов, он ограничился требованием сохранения лица. Минато не спешил с ответом. Шикаку внимательно всё обдумывал. Фугаку и Хиаши хранили молчание, но их молчание было красноречивее любых слов, особенно молчание Хиаши. Ведь всё началось с попытки похитить его дочь.

В итоге Минато выдвинул условия, которые были выгодны Конохе. Они не были настолько унизительными, чтобы Кумо сразу же решилось на самоубийственную войну. Но они были достаточно жёсткими, чтобы даже самый непреклонный дипломат Облака понял: они пришли похищать, а ушли без Двухвостой, заплатив контрибуции, согласившись на ограничения в размещении военных сил вблизи спорных участков границы и официально признав вину своей посольской группы.

Этот последний пункт особенно ненавидел Эй, что делало его особенно приятным для Конохи.Судьба Двухвостой биджу стало предметом ожесточённых споров в Конохе. Внешне всё происходило без скандалов, но за кулисами кланы проявляли удивительную активность.

Учиха, ссылаясь на свой опыт в управлении биджу, Мангекё Шаринганом и необходимостью восстановления баланса после битвы с Кьюби и Кумо, настаивали на том, чтобы биджу осталась под их контролем. Хьюга, пострадавшие от попытки похищения их ребёнка, указывали на необходимость защиты своей чести и безопасности. Акимичи, обладая большими запасами чакры и способностью воспитывать носителя в рамках клановой системы, также претендовали на биджу. Даже малые кланы, стремясь сохранить нейтралитет, высказывались против усиления уже могущественных родов.

Молчание Сенджу длилось до тех пор, пока их представитель не заявил, что их клан, стоявший у истоков деревни вместе с Учиха, не претендует на биджу. Однако, если Хокаге сочтёт необходимым передать им ответственность, они готовы принять её как долг. Эта формулировка была изящной и хитрой, демонстрируя благородство и готовность нести ответственность.

Минато выслушал все точки зрения. Затем он поднялся и произнёс речь, которую мне позже пересказывали. Его лицо было усталым, но спокойным и собранным. За последние годы на него обрушились Девятихвостый, Зецу, Обито, Кумо, Двухвостая и множество документов, которые можно было бы использовать для строительства второй стены вокруг деревни.

— Биджу — это не награда, — произнёс он. — Не компенсация за боль. Не украшение кланового герба и не показатель того, кто больше пролил крови за Коноху.

Эти слова, по слухам, заставили многих замолчать.

— Все мы помним историю, — продолжил Минато. — Мы помним, как Первый Хокаге распределял хвостатых зверей, стремясь создать баланс между деревнями. Помним, к чему этот баланс привёл: к страху, гонке вооружений, попыткам похищений, экспериментам и войнам. Но мы также помним, зачем была создана Коноха — чтобы дети не росли только как оружие своих кланов.

Хиаши задумчиво смотрел на стол, Фугаку — на Минато, а Данзо, вероятно, мысленно пропускал половину красивых слов, оставляя лишь «баланс вооружений».

— Если мы передадим Двухвостую одному из кланов как трофей, — сказал Минато, — мы посеем в деревне семена вражды и борьбы за силу. Поэтому решение будет принято не из обиды, не по заслугам и не по громкости требований.

Он взял паузу.

— Ответственность за Двухвостую будет возложена на клан Сенджу.

Шум, хоть и сдержанный, всё же раздался. Минато повысил голос:

— Сенджу не самая мощная сила в деревне. Хотя они сыграли ключевую роль в создании Конохи, их влияние сегодня не настолько велико, чтобы нарушить баланс между другими кланами. У Сенджу есть обширные архивы, специалисты по контролю жизненной энергии, связи с медицинским корпусом, а также традиция, позволяющая воспитывать носителей силы не как инструменты клана, а как полноценных шиноби Конохи.

— А как будет организован контроль? — спросил кто-то из присутствующих.

— Контроль будет совместным, — ответил Минато. — Сенджу будут нести основную ответственность за управление. Узумаки займутся печатью. Хокаге будет принимать окончательное решение о применении силы Двухвостой. Ни один клан не получит исключительного права на управление биджу.

Данзо, по информации, которую мне передали, впервые за время заседания высказался:

— Это усложнит процесс использования ресурса.

Минато пристально посмотрел на него.

— Верно.

И эта фраза, пожалуй, была самой точной. Сила, которая легко доступна, быстро становится объектом соблазна. Сила, требующая согласия нескольких людей, хотя бы иногда позволяет здравому смыслу вмешаться и предотвратить катастрофу. В итоге Двухвостая была передана клану Сенджу.

Я жаждал продлить наш медовый месяц. Не на месяц, нет. Я стал более умеренным в своих желаниях. Две недели. Десять дней. Даже пять или три — лишь бы не было тревог, миссий, срочных вызовов, джинчурики, переговоров и фразы «Какаши, ты нужен».

С твёрдым намерением я направился в резиденцию. Почти с железной решимостью. Я хотел напомнить Минато-сенсею о своей недавней свадьбе, о битве с двумя биджу, о помощи в удержании Двухвостой, о том, что заслужил хотя бы короткий отдых с женой. С этими мыслями я вошёл к Минато. Его взгляд встретился с моим, и я увидел на столе множество бумаг. Ещё три стопки лежали на полу. Рядом с Минато дремал Шикаку, сидя у стены и держа в руках открытый свиток.

Отчёты о потерях, донесения с границы, дипломатические сообщения, списки раненых, выплаты семьям погибших, предложения по укреплению крепости, доклады о состоянии Двухвостой, отчёты Узумаки, жалобы кланов, запросы на миссии, предупреждения разведки о возможных действиях Ивы и Суны были разбросаны повсюду.

Минато выглядел так, будто его истязала не война и не Эй, а бюрократическая машина. Причем долго, методично и с особой жестокостью. Он посмотрел на меня и я молча взял миссию. Без вопросов, без переговоров, даже без улыбки.

— Какаши...

— Всё в порядке, сенсей.

— Ты только что женился.

— Я помню.

— И только что вернулся из тяжелого боя.

— Тоже помню.

В его взгляде читалось желание извиниться.

Но я вдруг понял, что не хочу слышать эти извинения.

Не потому, что они были бы лишними.

А потому, что если Минато начнет извиняться за каждую жизнь, которую служба отнимает у его людей, это никогда не закончится.

— Давайте задание, — сказал я.

— Проследить и проверить три маршрута снабжения. Затем уничтожить группу, которая грабит караваны, выдавая себя за отступающих Кумо. После этого провести разведку у северо-восточной границы.

— Получается, не одна миссия.

— Да.

— Понятно.

Я принял свиток.

Он улыбнулся устало, но улыбка была едва заметной.

— Отпуск бы тебе не помешал. Честно. Ты это заслужил. Нацуми тоже. Но сейчас…

Он замолчал.

И не требовалось продолжения.

Сейчас деревне были нужны люди.

После сражения с Кумо количество задач значительно возросло. Союзники требовали доказательств, что Коноха контролирует свои рубежи. Торговые караваны нуждались в сопровождении. Разведка стремилась проверить достоверность слухов. Кумо могла вновь атаковать или создать видимость атаки, вынуждая нас держать войска наготове. Ива начнёт проявлять интерес. Суна также не будет бездействовать. Малые государства, как всегда, будут пытаться извлечь выгоду из ситуации, пока крупные игроки заняты конфликтом.

Нашу группу расформировали, но не из-за нашей неэффективности. Наоборот, нас распустили потому, что мы справлялись слишком хорошо.

Гая стали чаще отправлять туда, где требовались физическая мощь, скорость и способность одним ударом разрушить укрепления врага. Такеши вернули под крыло Хьюга и в разведывательные миссии, поскольку после неудачного покушения на Хинату клан стал строже относиться к своим ключевым фигурам.

Нацуми перевели в госпиталь.

Официально — из-за того, что после войны и сражения с Кумо медицинский персонал был перегружен, а её навыки были крайне необходимы. Неофициально — потому что она осознавала: деревне сейчас нужны врачи не меньше, чем бойцы, и я не мог позволить ей отправляться на миссии без моего присмотра. Вечером перед её первым полноценным дежурством мы сидели дома, а на столе остывал чай.

За окном шумела Коноха, слишком живая для деревни, которая недавно стояла на краю новой войны.

— Мы всё-таки поженились или лишь оформили право изредка встречаться дома без риска слухов? — с ухмылкой спросил я. Нацуми ответила усталой улыбкой.

— Добро пожаловать в мир шиноби, — сказала она с иронией.

— В брошюрах об этом не упоминалось, — пробурчал я.

— Ты читал эти брошюры? — удивилась она.

— Нет, — ответил я, улыбаясь.

— Вот видишь, их никто не читает, — заметила она.

Я посмотрел на её браслет.

— Я думал, что смогу выбить нам отпуск, — сказал я уже без прежней улыбки.

— Да, я знаю, — ответила она.

— Минато выглядел так, будто, если я попрошу, он сразу согласится, а потом упадёт под горой бумаг.

— Поэтому ты и не стал просить, — сказала она с пониманием.

— Именно поэтому, — подтвердил я.

Она помолчала, затем взяла мою руку и провела пальцами по браслету.

— Наш медовый месяц будет, — произнесла она с теплотой.

— Когда? — спросил я с сомнением.

— Когда хаос в мире утихнет хотя бы на неделю, — ответила она с важным видом.

— Значит, никогда? — уточнил я.

— Тогда мы просто украдём у судьбы немного времени, — предложила она с лёгкостью.

— У кого? — спросил я, усмехаясь.

— У самой судьбы, — ответила она и улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ.

— Звучит как задание S-класса, — сказал я.

— Но у нас же есть опыт, — добавила она.

На следующий день я получил в нагрузку пару чунинов.

Двое молодых, серьёзных и старательных, старательно избегали смотреть на меня как на легенду, что только подчёркивало их взгляды. Один из них — Нара Кэйто, ленивый с виду, но с острым взглядом и привычкой заранее выбирать место для отступления. Вторая — Инудзука Мари, энергичная и умная, с крупным серым псом по имени Рокка.

— Итак, — начал я на первой встрече, — я не ваш наставник в академическом смысле. Я ваш командир на миссиях. Моя задача — чтобы вы вернулись живыми и выполнили задание.

Так началась новая жизнь. Постоянные миссии, ночные переходы, случайные стычки с разведчиками Кумо. Миссий стало больше, и они стали сложнее. Коноха победила, но это не принесло покоя. Победа принесла уважение, страх, новые договоры и угрозы. Мир шиноби устроен так: если ты проиграл, тебя добивают, если победил — проверяют на прочность. Я бегал по заданиям, Нацуми пропадала в госпитале. Иногда мы встречались поздно ночью, уставшие и молчаливые. Иногда она проверяла мои глаза за ужином. Иногда я приносил ей новые медицинские записи с миссий. Медового месяца нам так и не вернули, но я уже решил: когда мир даст слабину хотя бы на пару дней, я возьму Нацуми, деньги, еду и сбегу так далеко, чтобы даже Минато со своим Хирайшином не смог нас найти. Ну или постеснялся это делать сразу.

Глава 19

Рано утром, когда Коноха только начинала просыпаться, но уже пыталась выглядеть бодрой, мы с новой командой отправились к заказчику.

Ворота деревни ещё хранили влагу после ночного дождя. Камень был тёмным, а воздух наполняли запахи мокрой листвы, дыма из кухонь и свежих чернил из канцелярии. Кто-то уже начал новый день, заполняя бумаги. Мир шиноби можно было разделить на три части: тех, кто убивает, тех, кто лечит выживших, и тех, кто требует отчёты о произошедшем.

Мы работали вместе уже полгода. В команду входили я, Нара Кэйто и Инудзука Мари с её псом Роккой.

Не сразу мы стали полноценной командой. Первые недели они смотрели на меня то как на командира, то как на легендарную фигуру из слухов. Нара Кэйто всё ещё считал, что любая активность сложнее дыхания — это преступление против природы, но на миссиях он просчитывал засады быстрее, чем многие джонины замечали окружение. Инудзука Мари, напротив, бросалась вперёд с энергией тайфуна, её пёс Рокка же считал себя как минимум вторым командиром нашего отряда.

В этот раз нам предстояло очередное задание — охрана каравана.

Что ж, ничего необычного.

Если кто-то считает, что жизнь шиноби — это сплошные великие битвы, древние техники, секретные заговоры, убийства под луной и сражения на крышах с трагической музыкой, то он либо гражданский, либо Джирайя, который снова приукрашивает материал для своей книги.

Звучит впечатляюще, но не особо весело. Для обычного чунина это серьёзное дело, а для джонина — просто рутина с возможным неприятным сюрпризом. Ранг В означает, что можно встретить ниндзя. Хотя и не обязательно, но шанс есть. Поэтому расслабляться нельзя, даже если первые три дня пути кажутся скучными и наполнены только плохой едой и заказчиком, который считает себя гениальным стратегом из-за победы в шоги над пьяным самураем.

В реальности жизнь шиноби редко похожа на легенды.

Большая часть миссий — это охрана караванов, сбор информации, сопровождение людей, защита объектов, наблюдение, проверка слухов и иногда устранение мелких угроз, пока они не превратились в серьёзные проблемы. Задания на убийство конкретного человека встречаются гораздо реже, чем думают обычные люди и романтики с плохим вкусом.

Основная часть заданий — это миссии уровня С и В.

Миссии уровня А более сложные и важные. Они появляются в деревне почти каждую неделю, но не для всех подряд. Обычно такое задание получает только одна подготовленная команда. Остальные работают на обычных, менее ответственных заданиях, без которых деревня может развалиться быстрее, чем от атаки биджу.

Задания на убийство конкретных людей встречаются гораздо реже, чем кажется. Это не потому, что мир стал добрее. Просто убийство определённого человека — это дорого, опасно и требует тщательной разведки, подтверждения и последующего дипломатического скандала, который может навредить самому заказчику. Чиновникам часто проще собрать компромат на противника и «утопить» его в метафорическом смысле, чем убивать.

На этот раз перед нами стояла задача В-ранга, что давало нам шанс столкнуться с ниндзя, хотя и не гарантировало этого. Это было как маленькая коробочка с сюрпризом: можно было встретить интересного противника, а можно было наткнуться на троих бандитов с ржавым мечом и козла, который оказался умнее всех своих хозяев.

Наш клиент был купцом среднего достатка, но с определёнными амбициями. Его караван перевозил ткани, лекарства, металлические заготовки и несколько запечатанных ящиков. О содержимом этих ящиков он говорил так туманно, что Кэйто после первой же беседы тихо заметил:

— Внутри либо дорогие специи, либо нечто незаконное, либо семейные реликвии, которые лучше не открывать.

Мари усмехнулась.

— Рокка утверждает, что там пахнет сушёной рыбой, — добавила она.

Рокка гавкнул в знак согласия.

Задание прошло в обычном режиме. К сожалению, в этот раз именно мне довелось сопровождать клиента и поддерживать его компанию. Я не жалуюсь, просто описываю ситуацию, которая могла бы показаться пыткой.

Долгие переезды сами по себе утомительны, как для клиента, так и для ниндзя. Но если к ним добавить человека, который считает, что джонин Конохи обязан обсуждать с ним вопросы послевоенной политики, экономики, пошлин, качества дорог, падения нравов среди молодёжи и странных колебаний цен на рис, то скука превращается в форму пытки ранга В.

Клиент, впрочем, не был глуп. Он был слишком разговорчив.

С глупым человеком можно соглашаться коротко, и он будет доволен. С умным же приходится слушать, потому что иногда его слова могут быть полезны, а иногда нет, и заранее это не предугадаешь.

—После столкновения с Кумо дороги на север стали опаснее — говорил он, передвигая фигуры в шоги. —Мелкие банды расплодились, как грибы после дождя. Все думают, что большие деревни слишком ослабли и не замечают их.

—Большие деревни замечают, — ответил я, перемещая серебро.—Просто у них не всегда есть возможность выделить дополнительные ресурсы.

—Вот именно, Хатаке-сан, — согласился он. —Дополнительные ресурсы стоят денег. Деньги расходуются на охрану. Охрана повышает цену товара. Повышение цены товара бьёт по обычным людям. Обычные люди начинают злиться. А когда обычные люди злятся, к ним приходят демагоги.

—Вы сейчас говорите как человек, который хочет скидку на следующую миссию, — заметил я.

Клиент улыбнулся.

—А вы говорите как человек, который слишком хорошо меня понимает, — ответил он.

—Я женат. Я научился улавливать скрытый смысл, — добавил я.

Он рассмеялся и сделал ход. Этот ход был неудачным. Я выиграл всего через семь минут.

—Вы слишком молоды, чтобы играть так скучно, — сказал он.

—Я слишком часто играю с Нара, — ответил я.

—А, тогда всё понятно. Против клана Нара шоги — это не просто игра, а медленное удушение, — добавил он.

Кэйто, который сидел неподалёку на повозке, лениво поднял руку.

—Я слышал и не обиделся, потому что это правда, — сказал он спокойно.

Мари и Рокка шли впереди, разведывая путь. Она периодически возвращалась, чтобы сообщить, что дорога свободна, и снова уходила в лес. Рокка приносил в своих лапах грязь, листья и выражение морды, которое говорило о его понимании миссии лучше, чем у людей.

Так прошло значительное время.

Мы обсуждали послевоенные политические вопросы. Купец делился своими мыслями. Я соглашался, когда это было безопасно, спорил, когда его идеи казались мне фантастическими, и молчал, когда речь заходила о вещах, о которых лучше не говорить с обычными людьми.

Мы играли в шоги, обсуждая всё подряд и ничего конкретного.

Мари сетовала, что если мы будем продолжать двигаться так медленно, она постареет раньше Рокки. Рокка полностью разделял её мнение. Когда на нас наконец напали, я испытал облегчение. Не сильное, конечно.

Человек имеет право на маленькие радости, даже если это радость от внезапного нападения в лесу после двух недель разговоров о налогах. Первый сигнал подала Мари. Она дважды свистнула.

Я поднял руку, и караван мгновенно остановился. Возницы сразу сгорбились, а охранники заказчика схватились за оружие. Купец побледнел, но, к его чести, не издал ни звука.

Из кустов вылетела стрела, но Кэйто даже не шелохнулся. Его тень метнулась к земле и поймала ногу стрелка раньше, чем тот успел изменить положение.

Мари и Рокка бросились в левую часть леса. Через мгновение оттуда донеслись крики, треск веток и обиженный возглас:

— Это же собака!

Судя по последовавшему звуку, Рокка воспринял это как личное оскорбление. Я уже ждал чего-то интересного: хотя бы небольшой засады с ниндзя, возможно, пары бывших генинов, техники земли, скрытой ямы, дымовой завесы или попытки взять заказчика в заложники.

Но реальность оказалась прозаичнее. Нападавшими были обычные бандиты. С грязными повязками на лицах, плохо заточенными кинжалами, парой луков, тремя сомнительного качества взрыв-печатями и амбициями, которые значительно превышали их боевые навыки.

Мои товарищи справились с ними за пять минут. Последние две минуты ушли не на бой, а на поимку тех, кто пытался сбежать. Кэйто, зевая, удерживал троих своей тенью. Мари сидела на упавшем бандите и ругалась из-за порванного рукава. Рокка гордо стоял на груди главаря, не давая ему даже вздохнуть. Я так и не воспользовался кунаем.

Заказчик выглянул из-за повозки:

— Всё?

— Всё, — ответил я.

Он взглянул на связанных преступников, затем перевёл взгляд на меня и на Мари, которая дискутировала с одним из них по поводу качества их засады.

— Хатаке-сан, вы улавливаете суть моих слов? Их число превысило все допустимые пределы. Раньше хотя бы задумывались, прежде чем нападать.

— Размышления — это дорогое удовольствие, — произнёс Кэйто, не поднимая век. — Не каждый может себе это позволить.

— Они атаковали караван под защитой Конохи, — с мрачной интонацией сказал купец. — Это свидетельствует о том, что новости на дорогах стали тревожными.

Я окинул взглядом преступников. Один из них пытался убедить Мари, что оказался здесь случайно, хотя при нём был нож и маска.

— Это означает, что кто-то решил: после войны деревни настолько заняты, что не могут наказывать мелкие правонарушения.

— Неужели они правы?

Я лишь пожал плечами.

— Мы здесь.

Купец немного утихомирился.

Однако он ещё два дня не переставал жаловаться на то, что преступников стало слишком много, дороги ухудшились, молодёжь стала более дерзкой, а раньше трава была зеленее, караваны шли более ровно, и разбойники хотя бы имели честь пугать своей зловещей репутацией.

Миссия успешно завершилась.

Мы сопроводили караван, получили вознаграждение, заказчик вручил мне коробку с чаем для «вашей уважаемой супруги, которая, вероятно, страдает не меньше, чем вы», и я подумал, что этот человек действительно более наблюдателен, чем кажется.

Доклад был краток и точен. Миссия выполнена. Караван доставлен в целости и сохранности. Потерь нет. Атака бандитов успешно отражена. Участие вражеских шиноби не подтверждено. Дополнительно отмечу: на дорогах заметно возросла активность мелких банд. Рекомендуется усилить патрулирование.

После составления рапорта я отпустил Кэйто и Мари.

— Завтра в девять жду тебя на полигоне, — произнёс я.

Кэйто нахмурился.

— Тренировка? — Нет, танцы, — ответил я с иронией.

— Я надеялся пару недель отдохнуть, а лучше месяц, — вздохнул он.

— Тренировки — это всегда хорошо. Если стану сильнее, то жди меня, Сайто, — с улыбкой сказала Мари радостно и хлопнула в ладоши.

— Прекрасно!

— Ты какая-то странная, — заметил Кэйто.

— А ты просто ленивый, — ответила она.

— Ленивый — это не оскорбление, это образ жизни моего клана. — парировал он.

Рокка лаял.

— Рокка говорит, что ты всё равно придёшь, — перевела Мари его слова.

— Этот пёс слишком много понимает, — усмехнулся Кэйто.

Дома меня встретила Нацуми.

И вдруг весь шум дороги, каравана, бандитов, заказчика, шоги, политики и отчётов словно остался за порогом.

Она стояла у стола и разбирала пакеты с травами. Волосы небрежно собраны, на плечах домашняя одежда, на запястье браслет Хатаке. Комната наполнена запахом чая, лекарственных листьев и чем-то тёплым и домашним, что сразу напомнило мне, что можно расслабиться.

— Вернулся, — сказала она, не оборачиваясь.

— Живой и даже неожиданно целый, — ответил я. — Беспокоилась?

— У моего мужа есть привычка возвращаться в разных состояниях, — спокойно заметила она.

Я снял сандалии, бросил подсумок у стены и подошёл сзади.

Нацуми разрешила мне её обнять. Я положил руки ей на талию, прижался подбородком к её плечу и вдохнул аромат её волос. В этот момент я осознал, как сильно по ней скучал.

Это не было чем-то драматичным, не такими страданиями, которые можно было бы испытывать каждую ночь, глядя на луну. Просто все эти дни, проведённые в пути, что-то внутри меня было не на своём месте. Как кунай в подсуме, который лежит не там, где привыкла рука.

Но сейчас всё вернулось на свои места.

— Тебя долго не было, — сказала она.

— Миссия оказалась скучной и затяжной.

— Были нападения?

— Да, на нас напали бандиты.

— Ниндзя?

— Нет, это были обычные бандиты.

— Ты был ранен?

— Нет, но морально истощён. Заказчик две недели обсуждал с нами пошлины.

Она улыбнулась.

— Бедный Какаши. Он пережил Кумо, биджу и Орочимару, но едва не погиб от скучных переговоров.

— Это действительно была тяжёлая битва.

— Ты победил?

— В игре шоги — да, но в разговоре — нет. Он говорил гораздо больше.

Нацуми повернулась ко мне и посмотрела внимательнее.

— Устал? — спросила она.

— Немного, — ответил я.

Я хотел продолжить разговор, но взгляд сам собой опустился ниже. Сначала я не думал об этом, просто отметил, что её одежда сидит немного иначе. Затем я понял: это её живот. Он стал слегка выпуклым, но заметить это мог только тот, кто смотрит очень внимательно. Даже шиноби с первого взгляда не обратил бы на это внимания. Но я знал Нацуми слишком хорошо, чтобы не заметить эту перемену. Я видел каждую её линию, каждый жест, каждое изменение осанки.

Внутри меня всё замерло. Это произошло не резко, а словно кто-то положил руку на моё сердце и сказал: подожди.

Нацуми заметила мой пристальный взгляд. Она всегда замечала всё, особенно то, что я пытался скрыть.

— Какаши, — произнесла она мягче обычного.

Я поднял глаза.

Копирующий ниндзя, джонин. Человек, способный воспроизвести сложную технику после одного взгляда. Но одно слово — и чакра уходит в пятки.

— Ты беременна?

Она не сразу ответила. Повернулась в моих руках и посмотрела на меня снизу вверх. Её тёмные глаза выражали что-то необычное. Не страх, не растерянность. Скорее, ожидание удара, который она готова принять.

— Да, — ответила она.

Нацуми взяла мою руку. Очень медленно. Положила её себе на живот. Я смотрел на наши руки. Моя ладонь лежала поверх её живота. Её пальцы были поверх моей. Браслеты на наших запястьях почти соприкасались.

— Сколько? — тихо спросил я.

— Цунаде подтвердила неделю назад. Срок ещё небольшой второй месяц. Я хотела сказать тебе, когда ты вернёшься.

Я осторожно опустился перед ней на одно колено. Ноги сами решили, что так будет ближе. Положил вторую руку ей на талию и прижался лбом к её животу. Нацуми замерла. Затем её пальцы мягко коснулись моих волос.

— Эй, — произнесла она тихо. — Что с тобой?

— Размышляю.

— О чём?

— Почему в этом доме может быть одновременно так страшно и так спокойно.

Она некоторое время молчала, затем едва заметно улыбнулась, но её голос тоже стал тише.

— Добро пожаловать, — сказала она. — Я уже неделю так хожу.

Я поднял взгляд.

— Как ты?

— В порядке.

Я посмотрел на неё.

Она вздохнула.

— И правда, в порядке. Лёгкая усталость, запахи теперь раздражают сильнее, по утрам иногда подташнивает. Цунаде сказала, что это в пределах нормы. Я продолжаю работать, но уже без тяжёлых смен и токсичных составов.

— Без ядов?

— Без опасных, — уточнила она.

— Нацуми...

— Полностью без ядов, если ты перестанешь так смотреть.

— Я смотрю?

— У тебя сейчас взгляд человека, готового запечатать весь госпиталь, Коноху и меня в защитный барьер.

— Это разумно.

— Не совсем.

— По крайней мере, частично.

— Не так.

Я осторожно поднялся, не убирая руки.

— Кто знает?

— Только Цунаде. Кушина догадалась случайно, когда зашла в госпиталь и начала смотреть на меня своим «я мать и вижу всё» взглядом. Потом она сказала, что если я сама не расскажу тебе, то она будет молчать, но только недолго.

— Удивительно сдержанно для Кушины.

— Она старалась изо всех сил.

— Минато в курсе?

— Если Кушина знает, то Минато либо уже в курсе, либо узнает через пять минут после того, как я дам ей разрешение говорить.

— А Фугаку?

— Нет.

Я нежно провёл рукой по её щеке.

Она закрыла глаза, а затем накрыла мою ладонь своей.

— Ты рад? — тихо спросила она.

Её голос был непривычно тихим. В этом звуке я услышал её страх. Он отличался от моего, был иным.

Она держала это в себе целую неделю. Продолжала работать, лечить людей, ходить по дому. Возможно, стояла у окна, наблюдая за улицей, и ждала моего возвращения из очередной миссии, которая была скучной, но всё же опасной. Всё это время она думала о том, как я отреагирую на её слова.

Я притянул её к себе, затем приподнял и закружил по комнате. Поставил обратно на ноги, поцеловал и снова крепко обнял.

Всё это казалось мне хрупким, словно мир вокруг стал очень уязвимым.

— Рад, — ответил я ей. — Очень рад. Просто сейчас мой разум занят составлением плана защиты на ближайшие двадцать лет.

Она тихо усмехнулась.

— Значит, двадцать?

— Сначала двадцать, потом больше.

— Хатаке…

— Да?

— Ты уже боишься?

— Нет, не боюсь.

Она слегка отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Какаши…

— Ладно, боюсь.

— Как скажешь.

Её взгляд смягчился.

Я редко видел Нацуми такой. Без привычной язвительности, без медицинской собранности, без защиты Учиха. Просто моя жена, стоящая рядом со мной, держащая мою руку на своём животе, с новой жизнью, едва заметной между нами.

— Нацуми…

— Что?

— Спасибо тебе.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— За что?

— Не знаю. За всё это. За нас. За то, что ты рядом. За то, что сказала.

Её глаза блеснули.

На мгновение она отвернулась, будто проверяя чайник, хотя он не издавал ни звука.

— Глупец, — тихо сказала она.

— Твой.

— Официально.

— Долго.

Она снова посмотрела на меня.

— На всю жизнь, помнишь?

Я коснулся браслета на руке.

— Помню.

Какое-то время мы стояли в тишине.

— Тебе больше нельзя работать на тяжёлых сменах, — сказал я.

— Уже.

— Я просто уточняю.

— Цунаде и Кушина уже говорили об этом. Если ещё и Фугаку подключится, я сбегу из деревни.

— Я пойду с тобой.

— Нет, просто понеси вещи.

— Логично.

— И не смотри на меня так, будто я фарфоровая.

— Стараюсь.

— Плохо стараешься.

— Учусь.

Она взяла меня за руку и повела к столу.

— Садись. Ты с дороги. Я приготовила ужин.

Я насторожился.

— Ты готовила?

— Да.

— Тебе можно?

— Какаши, я же не беспомощная.

— Я просто…

— Забочусь? Знаю. Но если ты попытаешься запретить мне готовить, я вспомню все твои возвращения домой с травмами, ожогами и перегрузками, когда ты всё равно пытался сам что-то приготовить.

Я сел.

— Ужин выглядит аппетитно.

— Какой ты умный.

Она поставила тарелку передо мной, а сама села рядом, а не напротив. Я это заметил. Она тоже это заметила.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Какаши?

— Просто приятно.

— Что?

— Когда ты рядом.

Нацуми помолчала. Потом тихо сказала:

— Мне тоже.

И это было, пожалуй, важнее любых клятв, потому что Нацуми такие вещи просто так не говорила.

За окном шумела Коноха.

— Если будешь так смотреть весь вечер, я начну брать плату.

— И сколько?

— Один свободный вечер без миссий, тренировок и отчётов.

— Дороговато.

— Знаю себе цену.

Я накрыл её руку своей.

— Договорились.

Она улыбнулась.

И впервые за долгое время я поверил, что будущее может быть не только угрозой. Иногда оно маленькое. Тёплое. Едва заметное. И помещается под ладонью.

Глава 20

На следующий день я проснулся в приподнятом настроении. Нацуми спала рядом, уютно свернувшись калачиком и прижав край одеяла рукой. Её лицо было обращено ко мне, и браслет Хатаке на запястье мягко поблёскивал в утренних лучах солнца. Живот ещё только начинал проявляться, но я уже чувствовал, как внутри растёт что-то новое и особенное.

Я лежал, глядя в потолок, и старался не двигаться, чтобы не потревожить её сон. Нацуми спала так спокойно, что её дыхание было почти неслышным. Браслет на её запястье тускло блестел, отражая холодный свет раннего утра. Я смотрел на неё и чувствовал, как сердце наполняется теплом.

Когда она наконец проснулась, я уже успел поставить чайник. Нацуми, зевая, медленно прошла на кухню. Её взгляд остановился на столе, где лежали нарезанные овощи, нож и моё лицо.

— Что-то натворил? — спросила она, потирая глаза.

— Конечно, нет, — ответил я, стараясь скрыть улыбку.

— Тогда почему готовишь?

— Хочу сделать что-то приятное.

— Обычно ты так не готовишь, — заметила она, прищурившись.

— Как?

— С таким видом, будто решил превратиться в образцового мужа за одно утро.

— А что, это плохо?

Нацуми посмотрела на сковороду, где уже шипела еда.

— Нет, если только не отравишь нас.

— Я женат на лучшем знатоке ядов во всей деревне. Позориться не хочу.

— Это было бы слишком иронично.

— Ты бы меня спасла?

Она улыбнулась, но в её глазах мелькнула тревога.

— Себя бы точно.

— Ценю твою честность.

Она кивнула и всё-таки позволила мне продолжить готовить. Даже не отобрала нож — явный знак доверия. Я решил считать это хорошим знаком.

— Куда собираешься? — сонно спросила Нацуми, уткнувшись обратно в подушку.

— На тренировку, — ответил я, чувствуя, как внутри меня поднимается волна предвкушения.

Она прищурилась, глядя на меня.

— В таком отличном настроении?

— А что с моим настроением?

— Ты улыбаешься. Это подозрительно.

— Могу радоваться жизни.

— Можешь, — кивнула она. — Но обычно после этого кто-то страдает.

— Сегодня пострадают мои чунины, — с ухмылкой ответил я.

Нацуми внимательно посмотрела на меня, потом снова уткнулась в подушку.

— Не калечь их слишком сильно.

— Слегка унижу, — пообещал я.

— Это можно.

— Медицинское разрешение получено.

Нацуми весело посмотрела на меня и слегка улыбнулась.

Она снова легла, но уголок её губ предательски дрогнул.

— И, Какаши…

— Да?

— Вернёшься — купи кислых слив, — попросила она, закрывая глаза.

Я моргнул, пытаясь осмыслить её слова.

— Ты же их не любишь.

Нацуми приоткрыла один глаз и посмотрела на меня с лукавой улыбкой.

— Теперь хочу.

— Понял, — ответил я, чувствуя, как внутри меня поднимается тепло.

— И не делай такое лицо. Это только начало, — добавила она, прежде чем снова погрузиться в сон.

Я вышел из дома с ощущением, что внутри меня что-то расцветает. Воздух был свежим, и я чувствовал, как с каждым шагом моё настроение поднимается.

На полигон я пришёл с бодростью, которая, кажется, даже Кэйто заметил. Он сидел на траве, лениво завязывая бинт на запястье, и щурился так, будто утреннее солнце специально издевалось над его кланом.

Мари уже разминалась, перепрыгивая через Рокку, который явно считал это игрой и пытался укусить её за штанину. Пёс заметил меня первым, гавкнул и сел, словно ждал указаний.

Мари повернулась ко мне и сказала:

— Командир, вы рано.

— Я всегда прихожу вовремя, — ответил я с лёгкой улыбкой.

Кэйто зевнул, но его глаза оставались настороженными.

— Сегодня вы выглядите… довольным.

— Наблюдательный, — ответил я, чуть прищурившись.

— Это опасно? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая тревога.

— Для вас — да, — сказал я, и Мари мгновенно насторожилась. Рокки тоже поднял уши и посмотрел на меня.

Кэйто медленно закрыл глаза, словно пытаясь отгородиться от происходящего.

— Я не хочу знать, — пробормотал он.

— Поздно, — сказал я с ухмылкой. — Сегодня у нас укороченная тренировка.

Мари расслабилась, её лицо озарила улыбка.

— О, отлично!

Кэйто приоткрыл один глаз и прищурился.

— Подозрительно.

— Правильно подозреваешь, — ответил я.

— Что значит "укороченная"? — спросила Мари, нахмурив брови.

— Это значит, что я не собираюсь долго и нудно объяснять вам ваши ошибки, — сказал я, разминая плечи.

Мари весело улыбнулась.

— А что будем делать?

— Коротко и наглядно покажу, — ответил я, и Кэйто тихо сказал:

— Я так и знал.

За последние месяцы они действительно выросли. Кэйто стал лучше держать поле. Его тени больше не были просто "поймать и удержать". Он научился работать с углами, использовать рельеф, растягивать внимание противника и подставлять ловушки под чужую реакцию. Иногда даже меня заставлял перестраиваться, что было неплохим знаком.

Мари стала быстрее и злее в хорошем смысле. Она лучше чувствовала Рокку, меньше полагалась на прямой напор и чаще использовала связки. Их совместные атаки уже могли доставить проблемы даже слабому токубецу-джонину.

Но они начали считать себя сильнее. Не вслух, конечно, но в их движениях появилась самоуверенность. Чуть меньше осторожности, чуть более расслабленная стойка перед стартом, чуть более короткая проверка углов. А шиноби, который рано решил, что он уже силён, очень быстро становится мёртвым шиноби.

Вот я и решил опустить их эго с небес на землю. В переносном смысле, конечно. Хотя землю они действительно целовали, но тоже в переносном смысле. Почти.

— Правила просты, — сказал я. — Вы вдвоём против меня. Рокка участвует. Цель — заставить меня использовать Шаринган.

Мари вскинула брови:

— Только Шаринган? Вы серьёзно?

— Можно сказать, что это щедрость, — усмехнулся Кэйто. — А если сдадимся заранее? — встрял Кэйто, поднимая руку.

— Тренировка затянется, — отрезал я.

— Несправедливо! — возмутился он.

— Жизнь шиноби редко бывает справедливой, — напомнил я, поправляя маску.

Мари оскалилась, её глаза загорелись азартом:

— Рокка, слышал? Нам нужно выбить из командира этот проклятый Шаринган!

Пёс радостно гавкнул, виляя хвостом.

Кэйто вздохнул, но в его глазах мелькнула решимость. Он поднялся и начал складывать печать, его движения были точными и уверенными:

— Когда-нибудь я стану настолько сильным, что смогу пропустить эти утренние тренировки.

— Это называется пенсия, — заметил я с ухмылкой. — Но до неё ещё дожить надо.

— Жестоко, — проворчал Кэйто.

— Зато эффективно, — парировал я.

Их план был неплох, но я не собирался давать им просто так. Кэйто сначала направил тень по земле не прямо, а через боковой изгиб, используя тень дерева, как прикрытие. Мари пошла в лобовую атаку, но не безрассудно — Рокка ушёл в сторону, отрезая ей путь назад, а сама она атаковала сверху, пытаясь загнать меня в тень.

Я шагнул влево, уклоняясь от её удара. Рокка прыгнул, но я пригнулся, пропуская его над собой. В тот же миг я схватил Мари за запястье, развернул её и поставил на траекторию тени Кэйто. В следующее мгновение тень коснулась её. На мгновение. Мари замерла, её лицо исказилось от напряжения. Кэйто моргнул, пытаясь понять, что произошло.

— Это психологическое воздействие, — объяснил я, наблюдая за их реакцией.

— Это подло! — возмутилась Мари, её голос дрожал от гнева.

— Бесплатным бывает только обман, — холодно ответил я. — Подлость обычно обходится дороже.

Рокка, не теряя времени, попытался атаковать сбоку, но я отпрыгнул, бросил дымовую шашку и вышел из дыма за спиной Кэйто. Быстро и почти незаметно я ткнул его кунаем в бок:

— Мёртв, — сказал я, наблюдая, как Кэйто падает на землю.

— Я даже не успел… — выдохнул он, поднимая голову.

— Именно, — кивнул я, убирая кунай.

Мы повторили атаку. Потом ещё раз. И снова. Каждый раз я давал им немного пространства, чтобы они могли строить планы, чувствовать себя уверенными, а затем показывал, где их план рушится, как карточный домик.

Мари раскрылась на втором шаге и рухнула в траву, её лицо было красным от злости. Кэйто вытянул тень слишком рано, и деревянный кунай вонзился ему в плечо. Рокка уверенно пошёл на запах, но наткнулся на ложный след, который я оставил на ткани, и замер.

Связка Мари и Рокки была хороша, пока противник отступал. Но стоило мне не отступить, а атаковать, их план рассыпался, как песок сквозь пальцы. Кэйто попытался использовать двойную тень, и это почти сработало. Почти. Я бы даже похвалил его, если бы не наступил на его рукав, сбил печать и аккуратно уложил его на землю:

— Это было близко, — сказал я, глядя на него сверху вниз.

— Насколько? — спросил Кэйто, лёжа лицом вниз, его голос звучал глухо.

— Для чунина — очень, — ответил я, скрывая улыбку.

— Для джонина?

— До джонина тебе как до Ивы раком.

Кэйто повернул голову и посмотрел на меня одним глазом, его лицо выражало смесь раздражения и восхищения:

— Командир, это очень грубая мотивационная фраза, — пробормотал он.

— Зато запоминающаяся, — усмехнулся я, убирая кунай.

Мари, сидящая рядом после очередного броска, подняла руку:

— А мне до джонина так же далеко?

— Нет, — ответил я, глядя ей в глаза.

Она оживилась, её лицо озарилось надеждой:

— Правда?

—Тебе Через Кумо, — сказал я, слегка улыбнувшись.

— Это ближе или дальше?

— Зависит от маршрута,

Рокка гавкнул, привлекая внимание.

— Рокка прав, — сказал я, глядя на пса. — Ему ближе всех, он хотя бы не переоценивает себя.

Мари возмущённо посмотрела на Рокки, её глаза метали молнии:

— Предатель, — прошипела она, стиснув зубы.

Рокка отвернулся с видом профессионала.

Через час они уже тяжело дышали, словно воздух стал тяжелее самого воздуха. Пот стекал по их лицам, а глаза блестели смесью усталости и решимости.

Через полтора часа их терпение начало лопаться, как перегретый воздушный шарик. Каждый мой жест, каждое слово вызывали у них волны раздражения. Даже моя улыбка, которую они обычно обожали, теперь казалась им издевательством.

Через два часа Кэйто, измотанный до последней капли, рухнул на спину и уставился в небо, как будто искал там ответы на все свои вопросы. Мари сидела рядом, обнимая Рокку, который, несмотря на свою усталость, старался выглядеть бодрым.

— Укороченная тренировка, — прохрипела Мари, её голос звучал как скрежет металла. — Вы сказали "укороченная".

— Она и была укороченной, — ответил я, стараясь скрыть улыбку.

— Что тогда длинная? — не унималась она, её глаза сверкали гневом.

— Сначала теория, — добавил я, чувствуя, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.

Кэйто прикрыл лицо рукой, словно пытаясь спрятаться от всего этого.

— Я выбираю смерть, — пробормотал он, его голос был полон сарказма.

— Поздно, — усмехнулся я. — Ты уже условно умер девять раз.

— Десять, — вмешалась Мари, её голос был твёрд, как сталь. — Я считала.

— Благодарю за поддержку, — ответил я, стараясь не показать, как мне приятно их внимание.

Я сел на ближайший камень, давая им пару минут, чтобы отдышаться. Настроение у меня всё ещё было хорошим, даже лучше, чем обычно.

Было что-то умиротворяющее в том, чтобы после новости о будущем ребёнке прийти на полигон и методично объяснять молодым людям, что мир полон тех, кто убивает быстрее, чем они думают. Семейные ценности Хатаке в действии.

— Вы стали сильнее, — сказал я, наконец, нарушая тишину.

Мари подняла голову, её взгляд был полон внимания. Кэйто убрал руку с лица и посмотрел на меня.

— Но? — спросил он, его голос звучал устало, но с ноткой вызова.

— Но вы начали это чувствовать, — ответил я, глядя на каждого из них по очереди.

— Разве это плохо? — спросила Мари, её голос был полон любопытства.

— Само по себе нет, — сказал я. — Плохо, когда ощущение силы начинает заменять проверку. Ты, Мари, стала быстрее, и иногда входишь в атаку раньше, чем Рокка успевает занять правильный угол. Против бандитов это сработает, против чунина тоже. Но против джонина ты получишь удар в бок и потеряешь дыхание, прежде чем поймёшь, что ошиблась.

Она нахмурилась, но кивнула, признавая мою правоту.

— Поняла, — сказала она, её голос звучал чуть тише.

— Кэйто, ты стал лучше использовать тени, — продолжил я, глядя на него. — Но теперь слишком веришь, что противник будет играть по твоей схеме. Джонин не только увидит тень, он увидит, куда ты хочешь его поставить, и сломает твой план ещё до того, как ты закончишь печать.

Кэйто вздохнул, его плечи опустились.

— То есть, думать надо ещё раньше, — сказал он, пытаясь скрыть раздражение.

— Да, — подтвердил я.

— Ненавижу развитие, — пробормотал он, его взгляд был полон горечи.

— Оно взаимно, — ответил я, не давая ему времени на размышления.

Рокка гавкнул, привлекая наше внимание.

— А Рокка? — спросил я, глядя на пса.

— Рокка молодец, — ответил я, улыбаясь. — Но слишком доверяет носу.

Пёс фыркнул, его хвост вилял из стороны в сторону.

— Не спорь, — сказал я твёрдо. — Сегодня я трижды увёл тебя ложным следом.

Рокка отвернулся, явно оскорблённый, и Мари почесала его за ухом, пытаясь успокоить.

— Он говорит, что это были тактические проверки, — сказала она, её голос был мягким и успокаивающим.

— Конечно, — согласился я, улыбаясь.

Я посмотрел на них троих: уставших, грязных, но уже думающих. Их эго было ущемлено, но кости целы, а мозги, возможно, начали работать.

— Запомните, — сказал я, глядя на них. — Чунин становится джонином не тогда, когда умеет сильную технику или может победить банду идиотов. Джонин — это тот, кто выживает там, где план уже умер, команда рассыпалась, противник оказался сильнее, а миссию всё равно надо выполнить.

И в этот момент я понял, что тренировка прошла успешно.

Мари стала серьёзнее, её глаза блеснули решимостью. Кэйто тоже нахмурился, словно готовясь к чему-то важному. Даже Рокка, обычно такой непоседливый, замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— А ещё, джонин, — начал я, — понимает, когда нужно отступить.

Кэйто тут же вскинул руку, словно хотел возразить.

— Я готов тренировать этот навык прямо сейчас!

— Нет, — отрезал я, — не сейчас.

Кэйто удивлённо моргнул, но спорить не стал. Мари рассмеялась, но тут же поморщилась, держась за бок.

— Командир, а вы сегодня какой-то добрый.

— Я вас два часа бросал в землю, — напомнил я.

— Именно! Обычно ещё комментарии злее.

Кэйто прищурился, словно пытаясь понять, что я задумал.

— Точно, — протянул он, — вы даже почти не издевались.

— Я могу начать, — предложил я с усмешкой.

— Нет-нет, мы ценим вашу мягкость, — быстро ответила Мари.

Я замер, всего на долю секунды, но для шиноби этого хватило. Кэйто заметил это и нахмурился. Рокка, уловив напряжение, поднял уши и тихо зарычал.

— Ну, что случилось? — спросила Мари, глядя на меня с прищуром.

Я колебался, но только на мгновение. Затем ответил:

— Ничего.

— Это было «ничего», — Мари сузила глаза, — взрослого человека, который что-то скрывает.

Кэйто кивнул, подтверждая её слова.

— Опасное «ничего», — добавил он.

— Тренировка окончена, — я встал, чувствуя, как напряжение покидает меня. — Самостоятельная растяжка. Потом разбор ошибок письменно.

— Письменно?! — воскликнула Мари, возмущённо вскинув руки.

— На одну страницу, — спокойно ответил я.

Кэйто застонал, но спорить не стал. Рокка, заметив его настроение, гавкнул, словно поддерживая своего хозяина.

— Завтра выходной?— спросила Мари, уже более спокойно.

Кэйто вздохнул, но ничего не сказал. Мари улыбнулась, хотя в её глазах всё ещё читалась усталость.

— Конечно, — кивнул я. — А теперь идите отдыхать.

Я направился к выходу с полигона, чувствуя удовлетворение. Не потому, что избил свою команду — хотя, признаюсь, это тоже было полезно. А потому, что они начали понимать.

И потому, что где-то там, дома, Нацуми, возможно, готовила обед, ворчала на мою заботу и носила под сердцем нашего будущего ребёнка. Мир был опасным, миссии сыпались одна за другой, Кумо всё ещё злилось, Данзо был всё тем же Данзо, Орочимару — слишком любопытным, а Минато — погрязшим в бумагах. Но этим утром я почему-то верил, что мы справимся.

По крайней мере, если мои чунины начнут подниматься с земли после тренировок, а не оставаться там дольше, чем положено.

Дорогие читатели! Хочу сообщить, что главы будут выходить так же неторопливо еще месяц или даже чуть дольше. Коллега на работе ушел в отпуск, а его обязанности временно взял на себя я. Поэтому сейчас у меня нет ни времени, ни сил на объемные тексты. Эта глава — моя благодарность за четыреста лайков под работой.

Глава 21

Очередной день. Очередная миссия. Очередное доказательство того, что судьба умеет не просто портить жизнь, а делать это с чувством композиции, тайминга и мерзким удовольствием. Я сидел на крыше боковой башни дворца даймё и смотрел вниз на фестиваль, который, по моему личному мнению, уже давно должен был закончиться. Нет, лучше — не начинаться. Ещё лучше — быть отменённым из-за дождя, болезни даймё, нашествия саранчи, внезапного духовного прозрения или хотя бы банальной нехватки денег на украшения.

Но нет. Фестиваль продолжался. Музыканты играли. Гости смеялись. Слуги таскали подносы. Охрана делала вид, что всё под контролем. Даймё принимал поздравления с днём рождения и выглядел чрезвычайно довольным человеком, который не понимает, что где-то рядом сидит джонин Конохи, мысленно составляющий список способов завершить праздник без лишнего шума.

Взвою. Честно. Ещё немного, и я начну выть на луну, хотя луна пока даже не взошла. Нацуми должна была родить со дня на день. Со дня на день. Это прекрасная формулировка, если ты гражданский человек, который сидит дома, пьёт чай, нервничает и ждёт, когда жена скажет: «Началось». Это отвратительная формулировка, если ты находишься в нескольких днях пути от Конохи, охраняешь чёртового даймё на его чёртовом дне рождения, потому что какие-то особо одарённые убийцы решили, что лучшего момента для покушения не найти.

Найду — выпотрошу.

Я источал вокруг себя такую жажду убийства, что рядом с моим пунктом наблюдения не было никого. Даже местные стражники, которые сначала хотели поставить рядом пару человек «для усиления поста», передумали после первого же взгляда. Один всё-таки попытался. Молодой. Храбрый. Глупый. Поднялся на крышу, посмотрел на меня, замер, сглотнул и очень осторожно сказал:

— Хатаке-сан, вам… принести воды?

Я повернул голову. Медленно. Чтобы у него было время понять ошибку.

— Мне нужно, чтобы фестиваль закончился, убийцы появились, умерли и я ушёл домой.

Он побледнел.

— Воды, значит, не надо?

— Если принесёшь убийц в кувшине — надо.

— Я… пойду проверю нижний двор.

— Мудро.

Он исчез так быстро, что я почти зауважал его инстинкт самосохранения.

Внизу на площади перед дворцом шёл очередной танец. Десятки людей в ярких одеждах двигались под барабаны и флейты. Бумажные фонари качались на ветру, золотые ленты блестели в свете факелов, где-то жарили мясо, где-то разливали сладкое вино, где-то важные чиновники обсуждали не менее важные вещи, которые через час никто не вспомнит.

Кэйто лежал в тени на соседней крыше, прикрыв лицо рукой. Не спал. Делал вид. Я уже научился отличать его настоящий сон от норовистого Нара-режима «я работаю, просто горизонтально».

— Командир, — лениво сказал он, не открывая глаз, — если вы продолжите излучать такое настроение, убийцы сами сдадутся, чтобы не встречаться лично.

— Это ускорит миссию?

— Возможно.

— Тогда пусть сдаются быстрее.

— Убийцы, если вы нас слышите, — негромко произнёс Кэйто в сторону улицы, — командир очень торопится домой. Будет лучше для всех, если вы выйдете, извинитесь и красиво умрёте.

Снизу послышался смех гостей. Не убийц. Жаль. Мари сидела на карнизе чуть ниже, а Рокка лежал рядом, положив морду на лапы. Пёс периодически принюхивался, потом недовольно фыркал.

— Рокка говорит, тут слишком много запахов, — сказала Мари. — Духи, жареное мясо, алкоголь, пот, благовония, лошади, краска, дешёвый порох для фейерверков и один чиновник, который ел чеснок так, будто готовился к войне с вампирами.

— Вампиров не существует, — уверенно заявил Кэйто, скрестив руки на груди.

— Проверял? — Мари с ухмылкой приподняла бровь, глядя на него.

— Нет, но предпочёл бы, чтобы их не было, — буркнул он, отводя взгляд.

— Полностью поддерживаю, — подхватил я. — Только вампиров мне на фестивале не хватало.

Мари, стоя чуть позади, подняла на меня свои большие глаза.

— Командир, сегодня вы особенно мрачны.

— Нацуми вот-вот родит, — резко ответил я, нахмурившись.

— Мы знаем, — тихо сказала она, но в её голосе звучала тревога.

— Со дня на день,

— Это вы уже говорили, — заметила Мари, слегка улыбнувшись.

— Да, — раздражённо вздохнул я. — И я должен быть в Конохе.

— Уже двадцать раз говорили, — не удержалась она.

Кэйто медленно поднял палец, всё ещё не открывая глаз.

— Тридцать два, если считать «я должен быть дома». Сорок семь, если считать все вариации.

Я повернулся к нему, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Кэйто, — произнёс я, стараясь сохранять спокойствие.

— Да? — он лениво открыл глаза и посмотрел на меня.

— После миссии потренируемся? — предложил я.

Он тут же перестал изображать леность и сосредоточился на слежке.

— Хороший выбор, — бросил я, отвернувшись.

Мари тихо усмехнулась, но тут же снова стала серьёзной.

— Командир, если вдруг… ну, если Нацуми-сан начнёт рожать, вам ведь скажут?

— Конечно, — коротко бросил я, не отрывая взгляда от карты.

— Как? — не унималась Мари, её голос дрожал от волнения.

Я коснулся изящного браслета на запястье.

— Фуин Хатаке. Он не передаст слова, но сильные эмоции чувствует на раз-два. Боль, опасность, страх, зов — всё это для него как красная тряпка для быка. Если Нацуми активирует свою печать, я сразу пойму.

Кэйто задумчиво потёр подбородок, его лицо было серьёзным.

— И что тогда?

— Миссия закончится быстрее, чем вы успеете моргнуть, — я усмехнулся, стараясь придать своим словам уверенность.

Мари нахмурилась, её глаза блеснули недоверием.

— Похоже на угрозу, — сказала она с лёгкой иронией.

— Это предупреждение, — спокойно ответил я, не теряя самообладания.

Рокка, наш верный пёс, гавкнул, словно подтверждая её слова.

— Рокка согласен, — кивнула Мари. — Он считает, что убийцам лучше не ждать этого момента.

— Рокка умный, — пробормотал я, поглаживая пса по голове. — Но пусть не пытается анализировать мою личную жизнь.

Рокка фыркнул, как будто понял каждое слово.

Внизу, в главном зале, даймё поднялся со своего громоздкого кресла, и толпа взорвалась аплодисментами. Толстый, самодовольный, в роскошных одеждах, он напоминал человека, которому с детства твердили, что мир создан исключительно для его удобства. Но, несмотря на это, наш даймё был не самым худшим представителем своей породы. Он хотя бы платил по счетам, не пытался учить нас, шиноби, как выполнять нашу работу, и, по слухам, пару раз заступался за Коноху, когда другие аристократы начинали ныть о повышении налогов на военную защиту.

То есть убивать его было нельзя не только по контракту, но и по здравому смыслу.

Очень раздражает, когда заказчик полезен.

— Сколько ещё по расписанию? — спросил я.

Кэйто достал сложенный лист и развернул его, словно это был древний свиток.

— После речи даймё — выступление актёров, — начал он, — потом церемония даров, потом фейерверки. А после — закрытый ужин для знати.

Я уставился на него, не веря своим ушам.

— Ты… шутишь? — выдохнул я, пытаясь скрыть панику.

— Хотел бы, — с лёгкой усмешкой ответил Кэйто, но в его глазах мелькнула тень тревоги.

— Сколько часов? — спросил я, чувствуя, как время ускользает сквозь пальцы.

— Если никто не умрёт, — он сделал паузу, и его голос стал серьёзнее, — четыре.

Я закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. В голове крутилась лишь одна мысль: «Убийцы».

— Убийцы, — тихо произнёс я, — я никогда так не ждал вашего появления.

Мари, стоящая рядом, хмыкнула.

— Знаете, командир, обычно охрана надеется, что покушения не будет.

— Обычно у охраны жена не рожает со дня на день, — парировал я, чувствуя, как раздражение начинает закипать внутри.

— Логично, — кивнула она, но её взгляд оставался сосредоточенным.

— И обычно фестиваль не тянется как заседание совета кланов, — добавил я, бросив взгляд на Кэйто. Он поморщился, словно от зубной боли.

— Вот это… страшное сравнение, — наконец сказал он, стараясь скрыть своё беспокойство.

Даймё начал свою речь.

Длинную.

Конечно же, длинную.

Он говорил о процветании, мире, торговле, благодарности небесам, верности союзникам, будущем страны и какой-то особенно важной сливовой роще, которую посадил его дед. Я слушал первые три минуты, пытаясь не заснуть, но потом мой мозг начал складывать слова в фон.

Мои глаза скользили по толпе, как по шахматной доске. Слуги в своих ярких кимоно, музыканты, играющие на своих инструментах, охрана, готовая в любой момент отразить угрозу, гости в дорогих нарядах, послы мелких домов, торговцы, снующие между столами, личные телохранители, повара у бокового прохода, двое мальчишек, пытающихся стащить сладости, старик, спящий стоя, женщина в красном кимоно, которая слишком часто поправляет рукав…

Я задержал взгляд на женщине. Её движения были плавными, но в них чувствовалась нервозность. Она поправляла рукав снова и снова, словно что-то тревожило её. Я нахмурился, пытаясь понять, что же в ней было такого подозрительного.

— Мари.

— Вижу? — она напряглась.

— Красное кимоно. Третий ряд у левой колонны. Запах?

Мари чуть наклонилась, Рокка поднял морду и втянул воздух.

— Духи. Дорогие. Пыльца. Металл. Очень слабый запах масла для оружия.

— Кэйто.

— Тень у неё странная, — сразу сказал он. — Слишком широкая для такой позы. Под кимоно что-то есть.

Ну наконец-то.

Мир решил проявить милосердие.

Я медленно поднялся.

— Не спугнуть. Мари, Рокка — нижний проход. Кэйто — тень через колонны. Я беру верх.

— Командир, — быстро сказала Мари, — если это просто женщина с плохим вкусом на спрятанные веера?

— Тогда я извинюсь.

Кэйто скептически посмотрел на меня.

— Вы?

— Мысленно.

— Так и думал.

Женщина в красном кимоно грациозно шагнула вперёд. Её движения были точными и плавными, словно она танцевала на острие ножа. В воздухе повисло напряжение, и даже даймё, увлечённый рассказом о сливовой роще, на мгновение замолчал, почувствовав опасность.

Покушение под звуки поэзии. Это было бы красиво, если бы я не мечтал о том, чтобы скорее вернуться домой. Женщина подняла руку к волосам, но её движение было слишком медленным. Из причёски вынырнула тонкая игла, словно змея, готовая нанести удар. Она не была металлической, скорее, костяной, искусно обработанной и украшенной фуином по боковой линии.

Я уже не мог оставаться в стороне. С крыши вниз, без единого звука. Но в тот же момент, с противоположной стороны двора, один из музыкантов резко сменил хват флейты. Не флейта. Духовая трубка.

— Второй! — крикнул я, срываясь с места.

Мари метнулась вперёд, как молния. Кэйто уже запустил свою тень, готовясь к атаке. Женщина в красном бросила иглу, но не в даймё. Её целью стал человек рядом с ним. Советник? Нет, это был личный лекарь. Умно. Сначала убрать того, кто может распознать яд или спасти цель, а потом нанести второй удар по даймё.

Я перехватил иглу кунаем в воздухе, и фуин на ней вспыхнул, пытаясь выпустить облачко яда. Но я тут же швырнул её вверх, и яд рассеялся тонкой серой дымкой. Музыкант выстрелил из трубки, но Мари сбила его прыжком, прежде чем яд успел достичь своей цели.

Рокка, верный пёс, перехватил дротик зубами и тут же выплюнул его на землю, возмущённо зафыркав.

— Рокка! — крикнула Мари, её голос дрожал от волнения.

— Яд? — спросил я, приземляясь между женщиной в красном и помостом, стараясь оставаться спокойным, несмотря на хаос вокруг.

— На наконечнике! Он не проглотил! — ответила Мари, её глаза метали молнии.

— Хороший пёс, — похвалил я, пса.

Рокка гавкнул так, будто говоря что и сам это знал.

Женщина в красном сбросила верхний слой кимоно, обнажив плотную броню, короткие клинки и печати на предплечьях. В её глазах читалась холодная решимость, но что-то в её движениях, в том, как ровно текла чакра, выдавало в ней не просто убийцу.

— Хатаке Какаши, — процедила она, глядя на меня с прищуром. — Нас предупреждали о тебе.

— А меня о вас — нет, — ответил я, сохраняя спокойствие. — Невежливо.

Её губы сжались в тонкую линию, но она не отступила.

— Отойди, и мы не станем тратить время, — бросила она, готовясь к атаке.

Я перевёл взгляд на помост, где даймё, наконец, понял, что речь пошла не по плану. Его телохранители плотно окружили его, гости кричали, а охрана пыталась разгрести толпу. Кэйто уже взял под контроль двоих подозрительных слуг, но напряжение в воздухе росло с каждой секундой.

— У меня жена рожает со дня на день, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, но в нём всё же проскользнула сталь. — У меня нет времени на ваши театральные угрозы.

Убийца моргнула, явно не ожидая такого ответа.

— Что? — переспросила она, её голос дрогнул.

— Ты выбрала очень плохой день, — повторил я, делая шаг вперёд.

Она атаковала. Быстро. Для обычного телохранителя — смертельно быстро. Но для меня это было лишь раздражающе медленно. Шаринган раскрылся сам собой, но Мангекё пока не потребовалось. Первый клинок устремился к моему горлу, второй — к боку, а её нога попыталась сбить меня с ног. Грамотная связка, ничего не скажешь. Но я был готов. Я сместился внутрь, ударил её по локтю, выбивая первый клинок, а второй рукой ударил в живот обошел ее и прижал её коленом к полу.

Она попыталась активировать печать на своём предплечье, но я был быстрее. Одним быстрым движением я сломал ей палец.

— Не надо, — прошипел я, глядя ей в глаза.

Она зашипела от боли, её лицо исказилось от ярости.

— Ты… — начала она, но я не дал ей закончить.

— Да, я злой, — перебил я. — Это уже все заметили.

В этот момент сбоку раздался громкий хлопок, и в воздухе повис густой дым. Третий. Разумеется. Убийцы никогда не ходят по одному, если могут устроить хаос группой. Из дыма начали вылетать сюрикены с тонкими нитями, которые, словно змеи, извивались в воздухе.

— Командир, слева! — крикнул Кэйто, и я почувствовал, как адреналин хлынул по венам.

Я развернулся, прикрывая помост. Сюрикены ударили в поставленный мной водный щит, нити натянулись и вспыхнули взрыв-печатями.

Щит разнесло.

Брызги разлетелись по двору.

Гости закричали ещё громче.

— Мари, эвакуация правого сектора!

— Есть! — Мари, всегда собранная и невозмутимая, уже срывалась с места.

— Кэйто, держи подходы к помосту!

— Уже держу! — Кэйто, как всегда, в своём репертуаре. — И мне это не нравится!

— Тебе мало что нравится.

— Именно поэтому я надёжен! — Кэйто улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень.

Третий убийца, словно тень из мрака, возник на крыше напротив. Его лицо скрывала маска, плащ развевался на ветру, а в руках он держал короткий лук. Он прицелился в даймё, стоящего на помосте.

Я поймал его взгляд, холодный и безжалостный. Стрела, обмотанная райтоном и с тонкой сверлящей чакрой на наконечнике, сорвалась с тетивы. Она была быстрой, смертоносной, и я знал, что не успею.

Но я не собирался сдаваться. Я мгновенно активировал сусано,создавая мерцающую броню. Стрела врезалась в руку чакра воина, я перехватил её, не давая ей причинить вред даймё.

Убийца замер. Я исчез с места, словно призрак, и через мгновение оказался у него за спиной. Резким движением я ударил рукоятью танто по его затылку, и он рухнул на крышу без сознания.

— Трое, — произнёс я в передатчик, стараясь сохранять спокойствие. — Проверить ещё.

— Четверо, — отозвалась Мари. — Один притворялся поваром. Рокка нашёл его. Рокка гордится собой.

На фоне раздался чей-то болезненный вопль и гавк.

— Живым взять, — приказал я.

— Постараемся, — ответила Мари.

— Мари, — я добавил с лёгкой усмешкой. — Живым.

Кэйто вмешался:

— У меня двое слуг с печатями на обуви. Похоже, они хотели устроить пожар у выхода.

— Обезвредить, — коротко бросил я.

— Уже. Один уже плачет.

— От боли?

— От осознания своих ошибок.

В этот момент ко мне подбежал главный телохранитель даймё, его лицо было бледным, но он держался на ногах.

— Хатаке-сан! Даймё-сама цел? — выдохнул он.

— Если он не умрёт от испуга, то да, — ответил я, стараясь успокоить его.

— Что нам делать?

— Увести его в защищённую комнату. Проверить еду, напитки, подарки, музыкальные инструменты, цветы, свечи и всех, кто сегодня говорил фразу «это древняя традиция».

Он побледнел ещё сильнее.

— Всех?

— Особенно их, — добавил я, не сводя глаз с крыши. — Проверь особенно тщательно.

— Понял, — тихо ответил он, и его голос дрожал.

Я спрыгнул во двор, подбежал к женщине в красном, которую уже скрутили местные стражники, и присел рядом. Её дыхание было тяжёлым, но взгляд оставался упрямым.

— Кто заказчик? — спросил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри меня всё бурлило.

Она усмехнулась, и в её глазах мелькнула тень боли.

— Думаешь, я скажу? — её голос звучал хрипло, но в нём слышалась насмешка.

— Да, — ответил я, глядя ей прямо в глаза.

— Почему? — она приподняла бровь, будто не верила своим ушам.

Я не отводил взгляда, чувствуя, как внутри меня закипает гнев.

— Потому что у моей жены скоро роды. Твоя группа продлила эту миссию, а я сейчас в таком настроении, что даже Ибики сказал бы мне расслабиться, — произнёс я, стараясь сдержать эмоции.

Она молчала, её лицо застыло в напряжённой маске. Я чувствовал, как время тянется медленно, словно песок сквозь пальцы.

Секунду.

Две.

Три.

Потом она отвела взгляд, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на страх.

— Дом Накано— наконец прошептала она. — Они хотели сорвать передачу земельных прав после дня рождения.

Главный телохранитель, стоявший рядом, тихо выругался, его лицо потемнело от гнева.

— Это нужно подтвердить, — бросил он, не сводя глаз с пленницы.

— Подтвердим, — кивнул я, чувствуя, как внутри меня что-то расслабляется. — Живые пленные есть.

В этот момент из-за угла появился Кэйто, ведя за собой двух связанных слуг. Их лица были бледными, глаза испуганными, а руки дрожали. Казалось, они готовы были упасть на колени и молить о пощаде.

— Хорошая новость: фестиваль точно не продолжится, — сказал Кэйто, подходя ближе.

Я почувствовал, как внутри меня разливается облегчение. Это было похоже на глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате.

— Прекрасно, — выдохнул я, чувствуя, как напряжение покидает моё тело.

В этот момент к нам подошла Мари, держа за поводок Рокки. Пёс гордо нёс в пасти чей-то пояс с печатями, и его глаза светились триумфом.

— Рокка нашёл тайник с взрывчаткой в кухонном складе, — сказала Мари, её голос звучал уверенно. — И ещё повара, который утверждает, что это «специи».

Мари улыбнулась, но её улыбка была холодной.

Через час дворец погрузился в хаос. Даймё спрятали в защищённой комнате, фестиваль отменили, гостей проверяли, а пленных допрашивали. Местная охрана бегала с лицами людей, которые только что поняли, насколько близки они были к катастрофе. Чиновники уже начали шептаться о последствиях, а главный телохранитель даймё выглядел так, будто хотел одновременно поклониться мне и провалиться под землю.

Сам даймё позже потребовал меня.

Я шагнул в защищённый зал, где он восседал в окружении охраны. Его лицо уже не сияло прежней румяной торжественностью, возраст внезапно стал заметен.

— Хатаке-сан, — произнёс он, — мне сообщили, что вы спасли мне жизнь.

— Моя команда спасла вас, — ответил я.

— Разумеется. Команда Конохи. Я это не забуду.

— Тогда подпишите подтверждение миссии сразу, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

Даймё моргнул, явно удивлённый моей прямотой. Его советник кашлянул, привлекая внимание.

— Вы... торопитесь? — спросил даймё, слегка нахмурившись.

Я взглянул на него. Он вспомнил, что человек передо мной сегодня уже остановил убийц, и, похоже, был готов встретить и бюрократию с той же решимостью.

— Свиток, — бросил он советнику. — Немедленно!

Советник засуетился, доставая документ. Даймё снова посмотрел на меня, на этот раз внимательнее.

— Вам действительно нужно срочно вернуться? — спросил он.

— Да, — ответил я твёрдо.

— Семейное? — уточнил он, пытаясь понять, что за срочность.

— Жена должна родить, — сказал я, чувствуя, как сердце сжимается от волнения.

Даймё замер, его лицо смягчилось.

— Тогда чего вы стоите здесь, Хатаке-сан? — произнёс он с неожиданной теплотой. — Забирайте подпись, оплату и отправляйтесь домой. День рождения у меня каждый год, а рождение ребёнка у человека — это событие, которое бывает не каждый день.

Я несколько секунд смотрел на него, поражённый его словами.

— Мудрые слова, даймё-сама, — сказал я.

— Иногда возраст всё-таки приносит пользу, — ответил он с лёгкой улыбкой.

Советник принёс свиток. Даймё подписал его лично, поставил печать и велел выдать оплату немедленно, даже добавив премию за предотвращение покушения.

Я усмехнулся, прощая ему фестиваль.

Почти.

Когда мы вышли из дворца, Мари потянулась и сказала с довольной улыбкой:

— Значит, домой?

— Домой, — ответил я, глядя на неё.

Кэйто поднял глаза к небу, пытаясь прикинуть время.

— Если мы пойдём обычным темпом, доберёмся за...

— Мы не будем идти обычным темпом, — перебил я его.

Он замер, осознавая, что я имею в виду.

— Командир, что это значит? — спросил он, нахмурившись.

— Это значит, что вы покажите, чему научились за полгода, — сказал я, глядя прямо в его глаза.

— А если мы не покажем? — с сомнением спросил Кэйто.

— Тогда я понесу вас клонами, — ответил я с усмешкой.

Мари рассмеялась.

— Мне нравится, — сказала она.

Кэйто побледнел, явно не в восторге от этой перспективы.

— Мне не нравится, — пробормотал он.

— Рокке это тоже нравится, — добавила Мари, подмигнув нашему четвероногому другу.

— Рокка — четвероногий предатель, — огрызнулся Кэйто.

Я уже собирался развернуться к дороге, когда браслет на моём запястье вдруг стал тёплым. Не как обычно, а сильнее, глубже. С коротким, но ощутимым пульсом, от которого моё сердце ухнуло вниз.

Я застыл на месте, чувствуя, как время замедляется. Мари сразу замолчала, её лицо стало серьёзным. Кэйто выпрямился, его глаза прищурились, а Рокка поднял уши, словно чувствуя что-то неладное.

Второй и третий пульс. Это не боль, это зов. Нацуми.

Во рту стало сухо, как в пустыне. Я поднял взгляд на дорогу к Конохе, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.

— Бежим, — бросил я, не оборачиваясь.

Кэйто не стал спорить.

— Понял, — сказал он, уже двигаясь.

— Быстро, — добавил я, чувствуя, как инстинкты берут верх.

Мари вскочила на Рокку, её лицо стало сосредоточенным.

— Мы успеем, — сказала она, но в её голосе слышалась неуверенность.

Я сжал браслет, чувствуя, как он нагревается в моей руке. Где-то далеко, в Конохе, Нацуми ждала. И теперь никакой даймё, никакие убийцы, никакие фестивали, никакие дороги и никакая судьба не имели права остановить меня ни на одну лишнюю секунду.

Через час к нам телепортировался Минато-сенсей.

Точнее, его клон.

Я почувствовал вспышку знакомой чакры раньше, чем увидел жёлтый росчерк Хирайшина. Воздух перед нами дрогнул, словно кто-то разрезал пространство тонким лезвием, и на дороге появился Минато. Плащ Хокаге на плечах, спокойное лицо, но в глазах лёгкая усталость и та самая мягкая тревога, которую он прятал хуже, чем думал.

— Какаши, — произнёс он, не дав мне и рта раскрыть. — Живой, цел, миссия завершена?

Я кивнул, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Да, сенсей. Покушение предотвращено, даймё жив, пленные переданы местной охране, рапорт и подтверждение у меня.

Он прищурился, глядя на меня. — Хорошо. Тогда без лекций.

Я удивлённо вскинул брови. — Лекций?

Минато перевёл взгляд на мою руку, где браслет Хатаке пульсировал тёплым ритмом. — Ты сейчас всё равно не услышишь ни слова.

— Услышу, — возразил я, стараясь звучать уверенно.

Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень понимания.

— Какаши. Не услышишь.

— Не услышу. — все таки признал я

Его губы дрогнули в улыбке.

— Честный ответ.

В этот момент Мари, стоявшая рядом с Роккой, осторожно подняла руку.

— Хокаге-сама, Нацуми-сан?..

Минато вздохнул, его взгляд смягчился.

— В госпитале. Цунаде рядом. Кушина тоже. Всё под контролем.

— «Под контролем» — это хорошо? — уточнил Кэйто, который выглядел так, будто пытался оценить, насколько опасно задавать вопросы.

— В данном случае — да, — сказал Минато. — Но если мы задержимся, Какаши начнёт прожигать дорогу взглядом.

— Уже начал, — пробормотал Кэйто.

— Я слышу, — сказал я.

— Я специально тихо.

— Плохо получается.

Минато шагнул ближе и ловко подхватил нас за запястья. Меня, Кэйто, Мари, даже Рокку он коснулся через ошейник, где заранее была закреплена печать для экстренной транспортировки. Пёс недовольно фыркнул, но сопротивляться не стал, будто понимал серьёзность момента лучше многих людей.

— Готовы? — спросил Минато.

— Нет, — честно сказал Кэйто.

— Поздно, — ответил Минато.

Мир свернулся. Жёлтая вспышка. Короткое ощущение, будто внутренности на миг решили отстать от тела и подать жалобу. И вот мы уже стояли в Конохе, на площадке у резиденции, среди знакомых крыш, запаха деревни и вечернего шума, который показался мне самым прекрасным звуком на свете.

Я быстро поклонился.

— Спасибо, сенсей.

— Иди, — сказал Минато. — Рапорт потом.

Я рванул стрелой.

Не шуншином на полную, потому что в деревне за такое можно получить по голове от патруля, а потом ещё от Нацуми, когда она узнает, что я снёс три вывески, двух торговцев и тележку с капустой по дороге к госпиталю. Но всё равно достаточно быстро, чтобы прохожие шарахались в стороны.

Разум твердил, что волноваться не о чем. Моя любимая жена — одна из лучших медиков Конохи. Цунаде — лучший медик мира. Кушина рядом, а значит, моральная поддержка, давление на персонал и угроза любому несчастью обеспечены. На крайний случай есть ещё Орочимару, который, конечно, вызывает у нормальных людей желание поставить на двери лаборатории амулет от всего живого, но как учёный и медик он был чудовищно компетентен.

Всё должно быть хорошо. Должно. Разум повторял это настойчиво, почти занудно. Сердце не слушало. Сердце вообще в такие моменты превращается в паническую собаку, которая увидела грозу, пожар и Гая в восьмых вратах одновременно.

Я вбежал в госпиталь так, что несколько медсестёр подпрыгнули. Одна куноичи у стойки регистрации уже потянулась к кунаю, потом узнала меня и застыла.

— Хатаке-сан?!

— Нацуми. Где?

— Родильное крыло, третий коридор, но туда нельзя просто…

Я уже был у лестницы.

— Хатаке-сан!

— Я слышу!

— Туда нельзя врываться!

— Я знаю!

— Тогда почему бежите?!

— Потому что знаю, но не согласен!

На втором этаже меня остановил пожилой медик, который, кажется, видел на своём веку столько нервных отцов, что выработал особую технику взгляда: «ещё шаг, и я тебя усыплю».

— Хатаке Какаши, — сказал он очень спокойно. — Если вы сейчас ворвётесь в палату, вас оттуда вынесут.

— Кто?

— Цунаде-сама.

Я остановился. Хороший аргумент. Я пошёл дальше уже медленнее. Не потому, что успокоился. Потому что если я сейчас снесу дверь, Нацуми действительно может выкинуть меня в окно. Не прямо сейчас, возможно. Но потом, когда восстановится. И это будет гораздо хуже, потому что она сделает это обдуманно.

Связь браслета привела меня к нужной палате.

Я остановился перед дверью.

За ней слышались приглушённые голоса. Женский голос Цунаде, резкий и уверенный. Где-то глубже — Нацуми. Не слова, скорее дыхание, короткие выдохи, иногда тихое ругательство.

Я замер. Вломиться? Нет. Плохая идея. Нацуми, скорее всего, сначала скажет что-то вроде: «Хатаке, если ты сейчас будешь мешать, я назову ребёнка без тебя», а потом действительно выкинет меня в окно. Через Цунаде. Или Кушину. Или собственноручно.

Оставаться и ждать? Это было слишком мучительно.

Я стоял перед дверью, как идиот, который сражаться с биджу, копировать техники и держать Сусаноо, но не знает, что делать с обычной деревянной дверью.

— Знакомое зрелище, — раздался рядом сухой голос.

Я повернул голову.

Фугаку.

Он вошёл вместе с Микото и детьми. Итачи держался чуть позади, его тихий, сосредоточенный взгляд был слишком взрослым для его возраста. Маленький Саске, ещё совсем ребёнок, держался рядом с Микото. Он выглядел сонным и недовольным поздним визитом, но его глаза горели любопытством.

Фугаку бросил взгляд на дверь, затем на меня.

— Собираешься прожечь её взглядом? — с усмешкой спросил он.

— Рассматривал такой вариант, — ответил я, не отводя глаз.

— Не советую, — покачал головой Фугаку. — Цунаде-сама выставит счёт за ремонт.

— Я оплачу, — твёрдо сказал я.

— Нацуми выставит счёт за глупость, — добавил он, прищурившись.

Я замолчал, обдумывая его слова.

— Вот это уже страшнее, — пробормотал я.

Микото мягко улыбнулась и подошла ближе. В её глазах светилась забота.

— Какаши-кун, как ты тут оказался? — спросила она.

— Минато-сенсей перенёс нас, — ответил я. — Я… не знаю, успел ли как следует.

— Успел, — сказала она уверенно, её голос звучал так, будто это было решено заранее. — Ты здесь. Этого достаточно.

Я снова посмотрел на дверь.

— А если ей нужна помощь? — не удержался я.

Фугаку приподнял бровь, его лицо стало серьёзным.

— Ты собираешься помогать Цунаде и Нацуми принимать роды? — спросил он с лёгкой насмешкой.

— Нет, — коротко ответил я.

— Тогда сядь, — приказал он.

— Я могу стоять, — возразил я.

— Можешь, — кивнул Фугаку. — Но выглядишь так, будто сейчас начнёшь ходить кругами. Это раздражает.

— Я ещё не начал, — сказал я, стараясь сдержать раздражение.

— Именно поэтому я вмешался заранее, — добавил он с лёгкой усмешкой.

Он молча опустился на скамейку напротив палаты, словно высеченный из камня. Ни единого движения, ни тени эмоций на лице. Как глава клана Учиха, он умел ждать часами, не дрогнув ни единой мышцей.

Микото, его жена, присела рядом, аккуратно уложив Саске к себе на колени. Итачи остался стоять, но едва взгляд отца метнулся в его сторону, он тоже опустился на скамейку. Он сидел тихо, как тень, но я видел, как его глаза беспокойно метались к двери, словно он пытался поймать что-то невидимое.

Я решил последовать примеру Фугаку и сел рядом, чувствуя, как жёсткая деревянная скамейка впивается в кости. Невероятно жёсткая, она была словно насмешка над человеческими слабостями. И вдруг эта обычная боль вернула меня в реальность.

Фугаку, сложив руки перед собой, тихо произнёс:

— Дыши ровнее.

— Я дышу, — ответил я, стараясь говорить спокойно.

— Нет, — мягко, но твёрдо возразил он. — Ты считаешь удары сердца и пытаешься услышать всё через дверь.

Я кивнул, признавая его правоту.

— Вы тоже так делали? — спросил я, пытаясь отвлечь себя разговором.

Микото вдруг тихо рассмеялась, её смех прозвучал как луч света в этом мрачном ожидании.

— Когда рождался Итачи, он три часа ходил под дверью так, что в полу потом остались следы.

Фугаку медленно повернул к ней голову.

— Микото.

— Что? Какаши должен знать, что его поведение вполне достойное.

Итачи посмотрел на отца с новым интересом.

— Отец ходил под дверью?

— Нет, — сказал Фугаку.

— Да, — сказала Микото.

Саске сонно пробормотал что-то неразборчивое и уткнулся лицом в рукав матери.

Я моргнул.

Потом всё-таки усмехнулся.

— Следы в полу?

— Небольшие, — сказала Микото.

— Преувеличение, — сухо заявил Фугаку.

— Конечно, дорогой.

И вот почему-то именно это помогло. Не уверения, что всё будет хорошо. Не логика. Не знание, что за дверью лучшие медики. А образ Фугаку Учихи, главы клана, человека с лицом гранитной стены, который ходил под дверью родовой палаты и протоптал пол.

Значит, я не один такой идиот.

Приятно.

— Когда родилась Нацуми, — вдруг сказал Фугаку, глядя перед собой, — её отец тоже не мог сидеть. Он был очень сильным шиноби. Хорошим человеком. Но в тот день выглядел так, будто готов сдаться любому врагу, лишь бы ему сказали, что всё закончилось.

Я осторожно посмотрел на него.

Фугаку редко говорил о личном. Особенно так.

— Я мало знаю о её родителях, — сказал я. — Она не любит говорить о них.

— Знаю. — сказал Фугаку и добавил. — Они погибли, когда она была маленькой. Поэтому какое-то время она росла почти между домами. Формально у одной ветви клана, фактически вся семья присматривала. Она всегда была упрямой. Слишком рано решила, что если не будет сильной, её снова кто-нибудь оставит.

— А когда рождался Саске? — спросил я.

Фугаку на миг замолчал.

Потом сказал:

— Когда рождался Саске, я три часа стоял у стены и делал вид, что медитирую.

— Делал вид? — спросил Итачи негромко.

Фугаку посмотрел на сына.

— Очень убедительно делал вид.

Микото улыбнулась шире.

— Он стоял так неподвижно, что один из медиков решил, будто Фугаку потерял сознание с открытыми глазами.

— Это клевета, — сказал Фугаку.

— Это правда.

Итачи опустил взгляд, но я заметил, как уголок его губ дрогнул.

Фугаку посмотрел на меня.

— Так что сиди, Какаши. Это достойнее, чем ходить кругами и пугать персонал.

— Я уже немного напугал персонал.

— Разумеется.

— Не специально.

— Разумеется, — повторил он, и в этот раз в голосе прозвучала едва заметная насмешка.

Мы замолчали.

За дверью снова прозвучал голос Цунаде:

— Дыши, Нацуми. Ровно. Не зажимайся.

— Я знаю, как дышать, — донёсся глухой голос Нацуми.

— Тогда делай это лучше.

— Цунаде-сама, при всём уважении…

— Ругаться будешь после.

— Я запомню.

Я вцепился пальцами в край скамейки.

Микото заметила.

— Она сильная, — сказала она.

— Я знаю.

— Нет, Какаши-кун. Ты знаешь это как шиноби. Сейчас нужно помнить это как муж.

Я посмотрел на неё.

Микото говорила тихо, но в её голосе была такая спокойная уверенность, что хотелось верить.

— Нацуми знает боль, знает тело, знает страх, — продолжила она. — И она не одна. Рядом Цунаде-сама. Рядом Ты. Рядом весь госпиталь, который боится твою жену больше, чем осложнений.

Фугаку добавил:

— И правильно боится.

— Она будет хорошей матерью, — сказал Фугаку.

Я открыл глаза.

— Я знаю.

— А ты?

Вопрос был спокойным.

Но попал точно в то место, которое я старался не трогать.

— Не знаю, — честно ответил я.

Фугаку не удивился.

— Хороший ответ.

— Правда?

— Плохой отец обычно уверен, что всё знает заранее.

Я посмотрел на свои руки. Ладони, шрамы, мозоли, линии чакры под кожей. Руки, которыми я убивал, лечил, держал меч, печати, Нацуми, кунаи, чужую кровь, собственную боль. Скоро в них нужно будет держать ребёнка. Очень маленького. Очень живого. Я почувствовал, как снова сжимает грудь.

— Я умею быть шиноби, — сказал я тихо. — Командиром. Мужем, наверное, учусь. Но отец… я даже не уверен, с какой стороны к ребёнку подходить.

Микото мягко сказала:

— Обычно спереди. Но первое время можно просто поддерживать голову.

Я посмотрел на неё. Она улыбалась. Фугаку кашлянул, скрывая усмешку.

— Спасибо, — сказал я. — Кажется.

Итачи вдруг спросил:

— Какаши-сан, вы боитесь?

Вопрос был прямой. Детский по форме. Совсем не детский по взгляду. Я мог бы соврать. Сказать, что джонины не боятся. Что всё под контролем. Что страх — это слабость. Стандартный набор мусора, которым взрослые иногда кормят детей, чтобы самим не выглядеть растерянными. Но Итачи был слишком умён.

— Да, — сказал я. — Боюсь.

Итачи внимательно смотрел.

— Но Нацуми-сан в хороших руках.

— Именно поэтому я сижу здесь, а не ломаю дверь.

Фугаку хмыкнул. Микото прикрыла улыбку ладонью. Итачи кивнул, будто принял ответ.

— Значит, страх не мешает ждать.

— Мешает, — сказал я. — Но можно не поддаваться.

Он задумался.

— Это похоже на миссию.

Я посмотрел на дверь.

— Нет. Миссии проще.

Фугаку сухо сказал:

— В этом ты прав.

Время тянулось вязко.

Медленно.

Неприлично медленно.

Мимо проходили медсёстры. Кто-то приносил воду. Кто-то выносил использованные полотенца. Каждый раз, когда дверь приоткрывалась, я едва не вскакивал, но Фугаку будто специально сидел рядом живым якорем. Его спокойствие раздражало. И помогало.

Через какое-то время в коридор ворвалась Кушина.

Иначе это назвать было нельзя.

Она не пришла.

Она именно ворвалась, как красноволосая буря в домашнем хаори, с таким лицом, будто всю дорогу сдерживалась, чтобы не телепортироваться сама. За ней поспешно шёл Минато, уже оригинал, с Наруто на руках. Наруто был сонный, недовольный и явно не понимал, почему взрослые снова устроили важное событие без его разрешения.

— Ну?! — сразу спросила Кушина. — Уже?!

— Ещё нет, — ответила Микото.

Кушина выдохнула, потом увидела меня.

— Какаши!

Я не успел встать. Она сама подошла, схватила меня за плечи и крепко сжала.

— Успел. Молодец.

— Благодаря вам.

— Конечно благодаря мне. Минато бы ещё спросил про отчёт.

Минато мягко возмутился

Наруто на руках у Минато потянулся ко мне.

— Какаши!

— Привет, Наруто.

— Какаши! — повторил он, очень довольный собой.

— Он тоже переживает, — сказала Кушина.

— Он хочет мой протектор.

— Это форма переживания.

Минато сел напротив, держа Наруто на коленях. Кушина устроилась рядом с Микото, но долго сидеть спокойно не смогла и уже через десять секунд вскочила.

— Почему так долго?

Микото мягко сказала:

— Кушина, ты сама рожала. Ты знаешь.

— Знаю! Поэтому и спрашиваю.

Фугаку посмотрел на Минато.

— Теперь в коридоре стало громче.

Минато устало улыбнулся.

— Зато живее.

Кушина резко повернулась к двери.

— Цунаде! Если ты меня слышишь, скажи хоть что-нибудь!

Из-за двери донеслось:

— Кушина, если ты не сядешь, я выйду и уложу тебя рядом!

Кушина тут же села.

— С ней всё хорошо, — удовлетворённо сказала она. — Раз Цунаде угрожает, значит, контролирует ситуацию.

Я выдохнул.

Да.

— Сенсей, — сказал я.

— Да?

— Если я сейчас начну ходить, вы меня остановите?

— Да.

— Как?

— Хирайшином обратно на скамейку.

— Спасибо.

— Не за что.

Фугаку добавил:

— Я бы просто ударил.

— Тоже вариант, — сказал Минато.

— Замечательная поддержка, — пробормотал я.

— Ты окружён заботой, — сказала Микото.

— Странной.

— Какая есть.

За дверью голос Нацуми стал резче.

— Ненавижу тебя, Хатаке!

Я застыл. Минато очень старательно посмотрел в сторону. Фугаку закрыл глаза. Микото тихо рассмеялась.

— Это хороший знак, — сказала она.

— Она кричит, что ненавидит меня.

— Во время родов это почти признание в любви.

— Уверены?

— Абсолютно.

Раздался голос Кушины:

— Отлично, Нацуми! Кричи на него, он всё равно за дверью виноват!

— Я слышу! — крикнул я.

Цунаде тут же рявкнула:

— Хатаке, ещё слово — и я лично вышвырну тебя с этажа!

Я закрыл рот.

Минато положил руку мне на плечо и тихо сказал:

— Мудро.

Фугаку добавил:

— Очень мудро.

Итачи спросил:

— А почему Какаши-сан виноват?

Микото мягко прикрыла ему ухо ладонью.

— Объясню позже.

Саске проснулся от шума и недовольно засопел. Я сидел, не двигаясь. Слушал. Дышал. Пытался не сойти с ума. За дверью Нацуми ругалась, Цунаде командовала, Кушина поддерживала, медсёстры бегали, а весь мой мир сузился до этой палаты, этой скамейки и тёплого браслета на запястье.

Потом всё изменилось. Сначала тишина. Короткая. Режущая. Такая, от которой сердце падает куда-то вниз. Я вскочил бы, если бы Минато и Фугаку одновременно не положили руки мне на плечи.

— Сиди, — сказал Фугаку.

— Жди, — сказал Минато.

Я не дышал. А потом из палаты донёсся первый крик. Тонкий. Возмущённый. Живой. Мир вернулся. Нет. Не вернулся. Стал другим. Микото закрыла рот ладонью, глаза у неё заблестели. Минато выдохнул так, будто держал барьер против биджу. Фугаку опустил голову, и на его лице на миг появилась улыбка. Почти незаметная, но настоящая. Итачи смотрел на дверь широко раскрытыми глазами.

А я стоял посреди коридора и не мог пошевелиться. Теперь тело отключилось без помощи Нацуми. Дверь открылась не сразу. Прошло несколько минут, которые показались отдельной жизнью. Потом вышла Цунаде. Уставшая. С растрёпанными волосами. С выражением лица человека, который выиграл очередной спор со смертью и теперь готов ударить любого, кто задаст глупый вопрос.

Я поднялся.

— Она?

— Жива, здорова, устала и уже успела пригрозить мне, тебе и Кушине, — сказала Цунаде. — Ребёнок тоже здоров.

Я закрыл глаза.

Воздух вернулся в лёгкие.

— Можно?..

— Можно, — сказала Цунаде. — Но тихо. И если упадёшь в обморок, я оставлю тебя лежать в коридоре.

— Не упаду.

— Все так говорят.

Она отступила в сторону. Я вошёл. Палата была тёплой, пахла лекарствами, чистой тканью и чем-то новым, хрупким, почти невозможным. Нацуми лежала на кровати, бледная, уставшая, волосы прилипли к вискам. Но глаза были открыты. Живые. Тёмные. Очень спокойные.

На руках у неё был маленький свёрток. Я остановился у порога. Нацуми посмотрела на меня.

— Ну что, Хатаке, — хрипло сказала она. — Долго стоять там будешь?

Я подошёл. Медленно. Будто любое резкое движение могло разрушить комнату.

— Ты как?

— Я только что родила твоего ребёнка. Подумай.

— Глупый вопрос.

— Очень.

— Прости.

Она смотрела на меня несколько секунд, потом её лицо смягчилось.

— Иди сюда.

Я сел рядом. Посмотрел на ребёнка. Маленькое лицо. Закрытые глаза. Крошечный нос. Светлая кожа. Тонкие тёмные волоски. Такой маленький, что я вдруг испугался собственной руки.

— Это… — начал я и замолчал.

— Да, — сказала Нацуми.

— Сын?

— Сын.

Что-то внутри меня тихо рухнуло и тут же построилось заново.

— Сын, — повторил я.

Нацуми чуть улыбнулась.

— Удивительное наблюдение, Копирующий ниндзя.

— Я сейчас не очень умный.

— Заметно.

Я осторожно коснулся маленькой ладони пальцем. Пальцы ребёнка дрогнули и сжались вокруг моего. Слабо. Почти невесомо. Но я застыл, будто меня поймали техникой уровня S. Нацуми смотрела на это и молчала.

Потом тихо спросила:

— Ну?

— Что?

— Ты хотел сказать что-то важное. У тебя лицо такое.

— У меня всегда лицо такое.

— Нет. Сейчас особенно.

Я посмотрел на неё. На сына. На её руки, которые держали его так бережно, будто в них был весь мир.

— Спасибо, — сказал я.

Она вздохнула.

— Какаши.

— Я знаю, ты скажешь, что я дурак.

— Дурак.

Я поднял взгляд. Она улыбнулась. Устало, мягко, почти беззащитно. Я наклонился и осторожно поцеловал её в лоб.

— Я люблю тебя.

Нацуми закрыла глаза.

— Я тоже.

— И его.

— Это хорошо, а то я бы расстроилась.

Я тихо рассмеялся. Она приоткрыла один глаз.

— Только попробуй сейчас начать строить план тренировок для младенца.

— Я не настолько плох.

— Какаши.

— Я подожду хотя бы до трех лет.

— Я тебя ударю.

— До четырех?

— Хатаке.

— Хорошо, до академии.

— Уже лучше.

За дверью послышался голос Кушины:

— Мы можем войти?! Я очень стараюсь не врываться!

Нацуми прикрыла глаза ладонью.

— Она терпела целых пять минут. Рекорд.

Я повернулся к двери.

Нацуми посмотрела на меня.

— Готов?

Я посмотрел на сына, который всё ещё держал мой палец.

— Нет.

— Хорошо. Значит, всё как обычно.

Я улыбнулся. И впервые за очень долгое время страх не исчез, но стал чем-то другим. Не врагом. Не цепью. А частью любви. Потому что теперь у меня был дом. Жена. Сын. И целый мир, который я собирался удержать подальше от этой палаты, даже если для этого придётся бить судьбу мордой о землю.

Глава 22

— Привет, Широ, как прошла ночь? — спросил я у собственного сына, который пока ещё не мог говорить, но уже умел смотреть на мир с выражением человека, недовольного качеством обслуживания.

Широ лежал в манеже, завернутый в мягкую пелёнку, и разглядывал потолок так сосредоточенно, будто видел там скрытый свиток с техникой ранга S. Маленький. Тёплый. С тёмными волосами, доставшимися от Нацуми.

Рядом с манежем стоял мой теневой клон.

Вид у него был такой, будто он не просто провёл ночь с младенцем, а прошёл полный курс осознания бренности бытия, бессмысленности сна и хрупкости человеческой психики.

Я посмотрел на клона. Клон посмотрел на меня. Между нами повисло молчание двух Какаши, один из которых уже пострадал, а второй только собирался принять воспоминания.

— Часто плакал? — осторожно спросил я.

Клон медленно повернул голову к Широ, потом обратно ко мне.

— Да не то чтобы. — он посмотрел на сына. Прикинул что то в голове. — Всего-то каждые два часа.

Я прикрыл глаза.

— Каждые два часа.

— Иногда чаще, но там не плач был. Там было… предупреждение.

— Предупреждение?

Клон кивнул с видом полевого разведчика, который вернулся из вражеского тыла и теперь должен сообщить командиру, что местность заминирована, мост взорван, а местные жители подозрительно дружелюбны.

— Сначала он смотрит. Потом морщится. Потом краснеет. Потом происходит катастрофа.

Я медленно перевёл взгляд на сына. Широ безмятежно шевельнул маленькой ручкой.

— Катастрофа какого масштаба? — спросил я настороженно.

— Пеленочного. — подтвердил мои опасения клон.

— М-м. Понятно.

— Не совсем. Ты поймёшь, когда получишь воспоминания. — клон злорадно ухмыльнулся

— Я уже не хочу. — обреченно простонал я.

— Поздно. Мы один человек. Страдание должно быть общим.

Я вздохнул.

— Ел нормально?

— Да. Часто. Очень часто. Нацуми кормила, потом засыпала, потом он снова начинал требовать еду. Богатырём растёт.

— Мы не в том мире, чтобы он богатырём рос, — заметил я.

Клон пожал плечами.

— Я стал отцом на испытательном сроке.

— Мы уже отец. — заметил я.

— Нет, — сказал клон с тяжёлой убеждённостью. — Ночью я был отдельным видом живого существа: Какаши Бессонный, подвид Пеленочный.

Я не удержался и усмехнулся.

Широ в манеже вдруг издал короткий звук. Не плач. Не смех. Что-то среднее между «агу» и «я вас всех запомнил».

Мы оба посмотрели на него.

— Он нас осуждает, — сказал клон.

— Ему неделя от роду. — заметил я.

— И всё равно осуждает. — с полной уверенностью в своей правоте заявил клон.

— Может, это наследственное от Нацуми.

— Тогда нам конец.

На этих словах клон развеялся. И на меня обрушились воспоминания. Ночь. Плач. Пелёнки. Ещё пелёнки. Маленькая пятка, которая неожиданно ударила клона в подбородок. Нацуми, сонная и раздражённая, но всё равно осторожная, когда брала Широ на руки. Тёплый свёрток на сгибе локтя. Бесконечное укачивание по комнате. Момент в три часа ночи, когда клон серьёзно рассматривал возможность написать Минато прошение о присвоении уходу за младенцем ранга А.

И странное, мягкое чувство, которое появлялось каждый раз, когда Широ наконец засыпал, прижавшись щекой к ткани.

Я стоял на месте пару секунд, переваривая всё это.

— М-да, — сказал я. — Кумо было проще.

Широ снова шевельнулся.

Я наклонился над манежем.

— Что? Не согласен? Ты ещё не видел Кумо. — он, разумеется, не ответил.

Зато посмотрел на меня. Или в мою сторону. У младенцев с фокусировкой взгляда пока всё примерно как у генинов на первом выходе в лес: вроде стараются, но получается странно.

Я осторожно подхватил сына под спинку и затылок, как учили Цунаде, Нацуми, Кушина, Микото и ещё три медсестры, каждая из которых считала, что я держу ребёнка недостаточно уверенно и одновременно слишком уверенно.

— Пойдём, командир, — тихо сказал я. — Проверим, что приготовила на кухне твоя мать.

Он зевнул. Маленький рот открылся, нос сморщился, лицо на секунду стало возмущённым, будто зевок произошёл без его согласия.

На кухне уже пахло завтраком.

Нацуми стояла у плиты в домашней одежде, волосы были собраны небрежно, несколько прядей выбились у висков. Она выглядела уставшей, но спокойной. В движениях появилась новая медленность, не слабость, а осторожность человека, который ещё восстанавливается, но отказывается признавать, что ему нужно больше отдыха.

Я поставил Широ в маленький переносной манеж рядом со столом, убедился, что он лежит удобно, и подошёл к Нацуми сзади. Мои руки легли на ее живот и я шосеном проверил ее здоровье и получил ложкой по лбу.

Нацуми даже не обернулась.

— В следующий раз, я ударю сковородкой.

— Не попадешь. — я наклонился и поцеловал её в щёку. — Доброе утро.

Она на секунду прикрыла глаза.

— Доброе.

— Клон выжил. — невзначай заметил я.

— Я слышала, как он в четыре утра шептал Широ, что «миссия должна быть завершена любой ценой».

— Хороший клон. — я усмехнулся вспоминая этот момент.

Я обнял её за талию, осторожно, не мешая готовить. Нацуми позволила. Это было не так часто, как хотелось бы, потому что она обычно заявляла, что на кухне лишние руки мешают. Но сегодня только оперлась спиной мне на грудь на пару секунд.

— Как ты? — спросил я тише.

— Лучше, чем вчера.

— Это честный ответ или ответ медика, который хочет, чтобы от него отстали?

— Смешанный.

— Нацуми. — я строго посмотрел на нее.

Она вздохнула.

— Тянет спину. Хочется спать. Иногда раздражает всё, включая воздух. Но я в порядке. Цунаде проверяла вчера вечером.

— Если хочешь помочь. Ты можешь поцеловать, поставить тарелки и не смотреть на меня так, будто я сейчас рассыплюсь.

— Сложный приказ. — я ухмыльнулся и поцеловал.

— Хорошее начало. Выполняй остальные пункты.

Я послушно отступил и начал сервировать стол. Тарелки. Палочки. Чай. Рис. Маринованные овощи. Омлет, который Нацуми перевернула одним движением, и это движение почему-то выглядело опаснее некоторых техник, возможно по тому что у нее в руках была особая сковородка подаренная Кушиной.

Широ в манеже издал очередной звук. Нацуми мгновенно повернула голову. Я тоже. Ребёнок лежал спокойно и просто смотрел куда-то в сторону, будто проверял реакцию родителей.

— Тренирует нас, — сказал я.

— Манипулятор. — с усмешкой сказала она.

— Учиха.

— Хатаке.

— Пока сложно определить.

— У него твоя привычка делать вид, что всё под контролем, когда он явно ничего не контролирует.

— А у него твои брови, когда он недоволен.

Нацуми бросила на меня взгляд.

— Мои брови?

— Очень выразительные.

— Продолжай, Хатаке. Ты идёшь по тонкому льду.

Она отвернулась к плите, но я заметил улыбку. Маленькую. Тёплую.

Я поставил чашки на стол и сел так, чтобы видеть и Нацуми, и Широ. Это стало новой привычкой. Раньше я в любом помещении сначала отмечал окна, двери, укрытия, траектории атаки и возможные места для засады. Теперь к этому списку добавился манеж.

Развитие личности, ничего не скажешь.

Нацуми поставила завтрак и села напротив.

— Ты сегодня в госпиталь? — спросил я.

— На пару часов. Только консультации. Цунаде запретила смены, Кушина запретила спорить с Цунаде, а Микото принесла мне столько травяных сборов, что я могу открыть магазин.

— Хорошие женщины. — сказал я и отпил чая.

— Заговорщицы. — недовольно буркнула Нацуми, но без негатива.

— Это тоже. — согласился я.

— А ты?

— Минато сказал, что у него есть сюрприз который мне понравится.

— Если не повезёт? — она чуть помрачнела.

— Не будем о страшном за завтраком.

— Миссия?

— Может быть.

Нацуми посмотрела на меня поверх чашки.

— Какаши.

— Я постараюсь отказаться, если это не срочно.

— Ты не умеешь отказываться Минато.

— Умею.

— Когда?

Я задумался.

— Теоретически.

— Вот именно.

— Я беспокоюсь.

— Я один из сильнейших ниндзя селения.

— Яды никто не отменял.

— Нацуми я получил ранг В как медик и ради интереса ранг А в ядоварение.

Широ вдруг наморщился.

Мы с Нацуми замерли.

— Это тот взгляд? — спросил я.

— Какой?

— Из воспоминаний клона. Перед катастрофой.

Нацуми внимательно посмотрела на сына.

— Нет. Это просто нос чешется.

Широ чихнул.

Я почувствовал, как сердце на секунду сжалось от умиления. Судя по лицу Нацуми, у неё произошло примерно то же самое, но она держалась лучше.

— Он чихнул, — сказал я.

— Я видела.

— Миленько.

Она опустила чашку и некоторое время смотрела на меня.

— Ты всё ещё привыкаешь?

— Да.

— К нему?

— К тому, что он есть. К тому, что ты есть. К тому, что дом теперь… другой.

— Хуже?

— Нет, — сказал я сразу. — Полнее. Теплее.

Нацуми отвела взгляд к манежу.

Широ уже снова спокойно лежал, сжав крошечный кулачок у щеки.

— Я тоже, — сказала она.

— Что?

—Я постепенно привыкаю. Иногда смотрю на него и думаю: он, мой настоящий сын. Я думала, что не доживу до этого момента. Одна гадалка предсказала мне всю жизнь, вплоть до того дня, когда ты впервые использовал Сусано. Она сказала, что я погибну, защищая обоз. Когда разведчики сообщили о приближающейся группе прорыва, я была уверена, что это конец. Но вдруг раздался грохот ломаемого дерева и крики, ниндзя камня добрались до нас. Однако они были ничто по сравнению с тем, кто должен был прорваться. А потом принесли тебя, едва живого. Я изучала яды, надеясь остановить прорыв и изменить судьбу. Но в итоге это сделал ты.

Я не перебивал.

Нацуми редко говорила такие вещи прямо.

— Я умею лечить раны, — продолжила она. — Знаю, что делать при отравлении, ожогах, разрыве каналов, остановке сердца. Могу держать руки спокойными, когда человек умирает на столе. А потом он ночью начинает плакать, и я не сразу понимаю, что ему нужно, и чувствую себя… глупо.

— Ты не глупая.

— Знаю. Но чувствую.

Я протянул руку через стол.

Она посмотрела на неё, потом вложила свою.

— Мне тоже страшно, — сказал я. — Я вчера держал его и думал, что он меньше моего предплечья. А мир снаружи всё тот же. Кумо, нукенины, Гай с тренировками.

— Гай не угроза ребёнку.

— Он может предложить ему силу юности в три года.

— Тогда да, угроза. —Нацуми тихо рассмеялась.

— Кушина уже говорила, что Наруто должен подружиться с Широ, — сказала Нацуми. — Они будут как братья.

— Наруто научит его шалостям, — вспомнил я проделки Наруто.

— А Широ научит Наруто молчаливому осуждению, — с ухмылкой добавила Нацуми.

— Баланс, — сказал я.

— Минато говорил то же самое, — заметила она.

Я покачал головой.

— Конечно.

Несколько минут мы ели в тишине.

Широ вдруг зашевелился, и мы оба машинально посмотрели на него. На третий раз это заметила Нацуми и усмехнулась.

— Мы ужасны, — сказала она.

— Как родители? — спросил я.

— Как шиноби, — ответила она. — Нас отвлекает один младенец.

— Он наша миссия S-ранга, — сказал я, но Нацуми нахмурилась.

— Не называй сына миссией, — попросила она.

— Тогда проект? — спросил я, пытаясь сменить тему.

— Какаши, —сказала она грозно.

— Сокровище?

Она замерла, потом медленно посмотрела на меня.

— Вот это оставь, — сказала она строго.

— Хорошо.

Широ снова издал свой характерный звук, и Нацуми мягко улыбнулась, словно этот звук был для неё как мелодия.

— Ну что, слышала? Ему понравилось, — сказала она, кивая в сторону Широ.

— Или он просто требует оплату за использование своего титула, — с лёгкой усмешкой ответил я.

— Весь в тебя, — парировала Нацуми, и я почувствовал, как её глаза искрятся весельем.

— Я никогда не требую оплату за титулы, — возразил я, стараясь сохранить серьёзность.

— Да-да, конечно, — протянула она с улыбкой.

Я встал, взял чайник и долил ей чая.

— Принести тебе кислые сливы? — спросил я.

— Зачем? — переспросила она, приподняв бровь.

— Ты же вчера просила, — напомнил я.

— Сегодня я хочу чего-то сладкого, — ответила она, и я замер, словно наткнулся на невидимую стену.

— Так быстро меняются вкусы? — спросил я, пытаясь скрыть своё замешательство.

— Добро пожаловать в мир пост беременности, — усмехнулась она.

— И что именно ты хочешь сладкого? — уточнил я, стараясь быть как можно более внимательным.

— Даже не знаю, — задумчиво протянула она.

— Это ловушка, да?

— Просто привычка, — ответила она. — Беременность закончилась, но некоторые вкусы остались.

— Понял, — сказал я, стараясь не выдать своего облегчения. — Куплю всё.

— Не надо всё.

— Почему? — спросил я, чувствуя, как моё любопытство берёт верх.

— Потому что ты купишь всё, — сказала она с лёгкой улыбкой.

— Тактическое решение, — кивнул я, стараясь сохранить серьёзный вид.

— Паническое, — поправила она, и я почувствовал, как мои губы невольно растягиваются в улыбке.

— Иногда паника может быть эффективной, — заметил я.

— Нет, — твёрдо ответила она.

Я сел обратно, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает меня.

— Тогда давай составим список.

Нацуми задумалась, её взгляд стал серьёзным.

— Моти, фрукты, что-нибудь с красной фасолью... и кислые сливы всё равно тоже, — наконец сказала она.

— Записал, — кивнул я, хотя на самом деле ничего не записывал.

— Ты не записал, — заметила она, прищурившись.

— Я ниндзя, я могу запомнить свиток текта лишь один раз глянув. — ответил я, стараясь не выглядеть слишком самодовольным.

— Если забудешь, я напомню, сковородкой — добавила она.

— Я не забуду.

— Посмотрим, — ответила она, её голос был полон сомнения.

Широ начал ворочаться всё активнее, словно чувствуя приближение чего-то неизбежного. Нацуми мгновенно отодвинула чашку, её лицо стало серьёзным.

— Кажется, сейчас будет не просто нос, — тихо сказала она.

Я осторожно поднялся, чувствуя, как внутри меня закипает смесь тревоги и решимости.

— Катастрофа? — спросил я, стараясь сохранять спокойствие.

— Возможно, — ответила Нацуми, её голос дрогнул.

— Я справлюсь, — уверенно сказал я, хотя в глубине души понимал, что это будет непросто.

— Уверен? — спросила она, её взгляд был полон сомнений.

— Да.

Я подошёл к манежу и заглянул внутрь. Широ смотрел на меня, его глаза были полны серьёзности, почти взрослости.

— Сын, — начал я, стараясь говорить спокойно, — давай договоримся. Сегодня мы работаем чисто, быстро, без лишних разрушений. Как хорошая команда.

Он покраснел, его щёки стали ярко-розовыми, и я почувствовал, как внутри меня что-то дрогнуло.

Нацуми за моей спиной тихо сказала:

— Поздно.

Через минуту я уже стоял с пелёнкой в руках. Как хорошо что у меня был в свое время практика с Наруто.

Нацуми не смогла сдержать смех.

— Ты же великий шиноби, — сказала она, её глаза светились от сдерживаемого смеха.

— Это техника другого профиля, — ответил я, пытаясь сохранить серьёзность.

— У тебя был план, — напомнила она.

— Противник изменил условия боя, — вздохнул я.

— Это младенец, — сказала она, словно это всё объясняло.

— Именно. Никакой чести, — добавил я, чувствуя, как моё раздражение начинает уступать место усталости.

Широ, уже чистый и довольный, лежал на пеленальном столике, его маленькие ручки были сжаты в кулачки. Он выглядел таким умиротворённым, что я не мог не улыбнуться.

Я посмотрел на него и сказал:

— Ты опасный человек, Широ Хатаке.

Нацуми подошла ближе, аккуратно поправила край пелёнки и мягко коснулась головы сына. Я почувствовал, как её тепло передаётся мне.

— Просто хорошо, — прошептала она, её голос был мягким и успокаивающим.

Я осторожно поднял Широ на руки. Он неожиданно затих, его маленькое тельце прижалось к моей груди, словно ища защиты. Я почувствовал, как моё сердце начинает биться быстрее.

— Да, — сказал я тихо, — хорошо.

Нацуми подошла и положила голову мне на плечо, рядом с нашим сыном. Наши запястья едва касались друг друга через тонкий браслет, это простое прикосновение вызвало во мне волну тепла и нежности.

— Просто замечательно, — сказала она, улыбнувшись.

Я крепко обнял её свободной рукой, стараясь не потревожить нашего маленького мальчика, который мирно спал между нами. В этот момент я понял, что никакие битвы и опасности не сравнятся с этим мгновением покоя и любви.

Глава 23

Когда я прибыл в кабинет Минато, первым делом заметил, что помещение претерпело почти чудесные изменения. Исчезли многочисленные стопки отчётов, которые раньше поднимались на столе Хокаге подобно небольшим горным хребтам и, казалось, уже собирались образовать собственную экосистему. Освободился подоконник, на котором раньше лежали срочные донесения. Пропали свитки с пола, папки со стульев и тот особенно подозрительный ящик документов, который Минато-сенсей однажды назвал «разберу вечером», после чего он простоял там почти месяц.

Сам Минато тоже выглядел лучше.

Не как ходячая усталость, принявшая форму человека и каким-то чудом научившаяся пользоваться Хирайшином, а действительно как живой мужчина. Круги под глазами стали меньше, волосы лежали чуть аккуратнее, а во взгляде больше не читалось постоянное желание лечь лицом на стол и объявить это государственным решением.

Впрочем, стоило мне войти, как сенсей всё равно положил голову на скрещённые руки, словно хотел напомнить: чудеса чудесами, но работа Хокаге по-прежнему остаётся изощрённым способом медленно убивать человека бумагой. Кроме него, в кабинете находилась моя команда. Мари и Кэйто стояли перед столом и гордо сверкали новенькими жилетами токубецу-джонинов. Судя по тому, как Мари расправила плечи, она хотела, чтобы я заметил повышение сразу. Кэйто держался спокойнее, но время от времени всё же поправлял воротник жилета, словно проверял, не исчез ли тот и не оказалось ли всё это слишком приятным сном.

Я закрыл за собой дверь и внимательно посмотрел на них обоих. Да, их повысили. Неплохо. Они это заслужили. Но вслух говорить это было опасно. Чунины, получившие повышение, и без того склонны внезапно обнаруживать в себе легендарный талант, бесконечную мудрость и право спорить с командиром. Если ещё и похвалить, потом придётся неделю выбивать из них лишнюю уверенность через тренировочный полигон.

Я перевёл взгляд на Минато.

— Добрый день, Минато-сенсей. Это и есть та хорошая новость, которую вы хотели мне сообщить?

Минато даже не поднял головы.

— Нет, Какаши, это не она. Но...

— Эй!

Возмущённый голос Мари перебил Хокаге. Я медленно повернулся к ней. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на меня так, будто я только что лично оскорбил весь институт присвоения званий.

— Какаши-сан, вы не хотите хотя бы немного порадоваться тому, что ваша команда выросла в звании?

— М-м-м...— Я ещё раз посмотрел на жилеты. Потом на Мари. Потом на Кэйто, который уже заранее закрыл глаза, словно понимал, какой именно ответ сейчас прозвучит. — Нет.

Мари замерла.

— Что значит «нет»?

— Значит, что вы и так слишком долго засиделись в звании чунинов.

Несколько секунд она молча открывала и закрывала рот, явно пытаясь подобрать слова, которые можно произнести в кабинете Хокаге и не получить взыскание. На самом деле они действительно хорошо прогрессировали. За полгода Кэйто научился не просто ловить противника тенью, а выстраивать вокруг своей техники весь бой. Он начал лучше читать поле, учитывать отходы, заранее загонять врага туда, где тот сам попадал в ловушку. Мари стала спокойнее. Всё ещё громкая, всё ещё склонная решать проблему ударом в лицо, но теперь хотя бы сначала проверяла, не стоит ли за этой проблемой ещё пятеро с кунаями. Их взаимодействие стало куда лучше, Рокка научился работать в связке не только с Мари, но и с Кэйто, а сами они уже могли выполнять сложные задания без того, чтобы я каждые пять минут вытаскивал их из неприятностей.

Я не хотел говорить им что они хорошо постарались сейчас. Они точно зазнаются.

— Да вы... — начала она, сделав шаг ко мне. — Мы столькопахали! Мы бегали на миссии почти без перерывов, сопровождали караваны, ловили нукенинов, вытаскивали людей из завалов, ночевали под дождём, а вы говорите, что мы просто засиделись?!

— Именно так.

— Какаши-сан!

— Успокойся, Мари, — негромко сказал Кэйто.

Он положил ладонь ей на плечо и слегка потянул назад, не позволяя подойти ко мне слишком близко. Не то чтобы она действительно собиралась меня ударить. Но выражение лица у неё было многообещающее.

— Не успокоюсь! — возмутилась она, стряхивая его руку. — Можно же хотя бы один раз сказать что-нибудь нормальное!

Кэйто вздохнул.

— Ты хоть раз слышала, чтобы Какаши-сан искренне нас хвалил?

Мари задумалась.

— Один раз.

— Когда? — искренне удивился он пытаясь вспомнить.

— После миссии в Стране Горячих Источников.

— Он сказал: «Вы не всё испортили». — парировал Кайто.

— Это была похвала. — Мари стояла на своем.

— Ладно, — согласился Кэйто. — Для него это почти признание в любви.

Я посмотрел на них.

— Я всё ещё здесь.

— Мы знаем, — ответил Кэйто. — Поэтому говорим уважительно.

— Очень уважительно, — подтвердила Мари.

Минато за столом тихо усмехнулся, всё ещё не поднимая головы.

Кэйто продолжил, уже обращаясь к Мари:

— Такой уж он человек. Зато я почти уверен, что сейчас мы выйдем из кабинета, он отведёт нас на тренировочную площадку, закатает в землю, объяснит, что до настоящих джонинов нам ещё ползти и ползти, а потом отведёт покушать в ресторан Акимичи.

Мари медленно повернулась к нему.

— А ведь точно. Он всегда так делает.

Она тут же стала заметно спокойнее.

— В прошлый раз после повышения сложности миссий он тоже сначала избил нас, а потом накормил.

— Я вас не избивал, — заметил я.

Мари посмотрела на меня с недоверием.

— Вы шесть раз впечатали меня в землю!

— Это часть процесса обучения, тем более вы не пострадали.

— Там были камни!

— Шиноби должен выносить тяготы с честью.

Кэйто кивнул с видом человека, давно смирившегося с порядками мира.

— А потом был ресторан.

— И мясо, — вспомнила Мари. — Много мяса.

Рокки здесь не было, но я был уверен, что при упоминании ресторана и мяса он бы уже одобрительно гавкнул. Я вздохнул.

— Сегодня обойдёмся без тренировки.

Они оба посмотрели на меня. Кэйто чуть прищурился, будто пытаясь разглядеть что-то скрытое.

— Без тренировки? — уточнил он.

— Да. — подтвердил я.

— Совсем? — уточнила Мари.

— Совсем.

— Вы заболели?

— Нет.

— Нацуми-сан запретила?

— Нет.

— Цунаде-сама запретила?

— Нет.

— Тогда почему?

Я некоторое время молчал, наслаждаясь их растущим беспокойством. Потом всё же сказал:

— Всё-таки вы действительно стали лучше.

В кабинете наступила тишина. Мари моргнула. Кэйто выпрямился. Минато наконец поднял голову и посмотрел на меня с плохо скрываемым удивлением.

— Какаши, — осторожно произнёс он, — ты сейчас их похвалил?

— Не преувеличивайте. Просто признал что у них есть потенциал.

Мари уставилась на меня так, будто я только что снял маску, исполнил танец и объявил себя будущим даймё.

— Повторите.

— Нет.

— Какаши-сан, повторите! — она начала канючить.

— Один раз уже сказал.

— Я не была готова!

— Это твоя проблема.

Кэйто медленно кивнул, словно фиксировал историческое событие.

— Я запомню этот день.

Минато откашлялся, возвращая внимание к себе.

— Хорошо. Когда вы наконец выразили свои чувства и разобрались с семейными отношениями внутри команды, перейдём к главному.

Мари повернулась к нему.

— Хокаге-сама, это не семейные отношения.

Кэйто посмотрел на неё.

— Мы работали с Какаши-саном, он нас постоянно ругал, заставлял тренироваться, кормил после тяжёлых миссий и следил, чтобы мы не погибли. Звучит довольно семейно.

— Тогда он очень плохой отец.

— Я слышу, — напомнил я.

— Мы помним, — ответила Мари.

Минато улыбнулся, но затем выражение его лица стало чуть серьёзнее.

— Ваша команда расформирована.

Мари и Кэйто перестали улыбаться. Не резко, но воздух в кабинете сразу стал другим, все веселье ушло. Они оба знали, что это произойдёт. Повышение до токубецу-джонина означало, что им больше не нужен постоянный командир уровня моего уровня, а деревне требовались новые отряды. И всё же одно дело понимать, другое услышать вслух.

Мари первой посмотрела на меня.

— Расформирована совсем?

— В прежнем составе, — уточнил Минато. — Вы не перестаёте быть товарищами и сможете работать вместе на отдельных заданиях. Но постоянная структура меняется. — он немного покупался в столе и достал несколько папок — Что касается вас двоих, — продолжил Минато, — в ваши команды поступят по два чунина. Вы будете отвечать за выполнение миссий и подготовку новых людей к более сложным заданиям.

На этот раз они выглядели уже иначе. Не учениками, получившими красивые жилеты. Командирами, которым только что передали чужие жизни. Кэйто первым стал серьёзным.

— Уже выбрали кандидатов?

— Да. Составы подбирали с учётом ваших специализаций и характера.

— Моего характера? — переспросила Мари.

Минато посмотрел на неё.

— Именно поэтому один из твоих чунинов очень спокойный.

Кэйто тихо сказал:

— Бедный человек.

— Эй!

— А второй? — спросил он, игнорируя её возмущение.

— Сенсор медик, — ответил Минато. — Хорошо работает в лесу, но ему не хватает боевого опыта.

Мари скрестила руки на груди.

— Значит, мне достались спокойный и неопытный.

— Тебе достались люди, которых ты должна сделать сильнее, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Вы сейчас опять будете говорить, что если они погибнут, это будет моя вина?

— Нет.

Мари слегка расслабилась.

— Если они погибнут из-за твоей ошибки, тогда это будет твоя вина.

Она снова напряглась.

— Какаши-сан...

— Если из-за их ошибки, значит, ты плохо подготовила их к последствиям. Если из-за врага, значит, неправильно оценила противника. Если из-за случайности, значит, не предусмотрела случайность.

Кэйто вздохнул.

— Вот теперь я понял, почему вы редко нас хвалили.

— Это не связано.

— Ещё как связано.

Минато посмотрел на них.

— Вы справитесь. Но первое время миссии не выше С-ранга без дополнительного сопровождения. И не пытайтесь доказать, что уже готовы вести людей против отрядов джонинов.

Мари открыла рот явно хотела напомнить что наши первые миссии были намного сложнее. Я посмотрел на неё. Она закрыла рот.

— Мы поняли, — сказал Кэйто.

Минато кивнул.

— Тогда можете быть свободны.

Они оба выпрямились.

— Хай!

Мари уже направилась к двери, но на полпути остановилась и обернулась ко мне.

— Какаши-сан.

— Что?

Она явно хотела что-то сказать. Вероятно, поблагодарить. Или попрощаться по-человечески. Или попросить совета. В итоге Мари нахмурилась и произнесла:

— Ресторан Акимичи всё равно остаётся за вами.

Я кивнул.

— Остаётся.

Кэйто тоже задержался у двери.

— И тренировку вы нам ещё должны.

— Ты сам недавно надеялся её избежать.

— Теперь это последняя тренировка старого состава. Звучит почти почётно.

— Пожалеешь.

— Я уже жалею.

Они покинули кабинет. Дверь закрылась. Несколько секунд я смотрел на неё. Странное чувство. Вроде бы ничего особенного. Команды создают и расформировывают постоянно. Шиноби растут, получают звания, уходят к другим командирам, сами становятся командирами. Обычный порядок вещей. И всё же кабинет сразу стал тише. Минато наблюдал за мной.

— Привязался?

— Это трудно было не сделать.

— Конечно.

— Они шумные. Особенно Мари. И Кэйто слишком ленивый.

— Но ты всё равно собираешься вести их в ресторан. — сказал он с понимающей улыбкой вспоминая свой опыт.

— Я обещал.

— И устроить им последнюю тренировку.

— Они сами попросили.

Минато улыбнулся.

— Ты хороший наставник, Какаши.

— Не начинайте.

— Хорошо.

Он подвинул к себе одну из папок, лежавших на столе. На обложке стояла цифра семь. У меня появилось нехорошее предчувствие.

— Что касается тебя, Какаши, — сказал Минато, — ты возьмёшь под своё крыло новый выпуск генинов.

Я посмотрел на папку. Потом на Минато.

— Вы обещали мне отпуск. — напомнил я.

— Именно.

— Это не отпуск.

— Какаши, после твоих обычных миссий работа с генинами должна ощущаться почти как отдых.

— Вы сами в это не верите.

— Совсем немного верю.

— Сенсей.

Он поднял ладони, заранее защищаясь от обвинений.

— Послушай сначала. Я обещал тебе снизить нагрузку и дать возможность больше времени проводить с семьёй. Миссии ранга D проходят внутри деревни или рядом с ней. Никаких недель в дороге, никаких караванов через половину Страны Огня, никаких срочных операций на границе.

— Вместо этого трое детей.

— Талантливых детей.

— Это хуже.

Минато подвинул папку ко мне.

— Твоя команда номер семь будет состоять из Учихи Итачи, Таруне Сенджу и Аоми Хьюга.

Я замер.

— Вы специально собрали в одной команде представителей трёх кланов, каждый из которых способен устроить вам отдельный скандал?

— Шикаку назвал это «проверкой устойчивости межкланового взаимодействия».

— Шикаку умеет красиво называть плохие идеи.

— Поэтому он мой советник.

Я открыл папку. Первым лежало досье Итачи. Ожидаемо. Обещание Фугаку никуда не делось. Рано или поздно мне всё равно пришлось бы заняться его сыном. Мальчишка был талантлив, слишком наблюдателен и уже сейчас смотрел на взрослых так, будто видел в них больше, чем они сами хотели показывать.

Под ним находилось досье Таруне Сенджу.

Хороший контроль чакры, выраженная склонность к дотону и воде, крепкое тело, медицинская подготовка выше академической нормы. Не удивительно, учитывая клан. Неконфликтный.

Третьей была Аоми Хьюга.

Бьякуган, мягкий кулак, хорошие результаты по теории, сложности с командной работой и слишком сильная ориентация на клановую иерархию.

— Кто придумал состав? — спросил я.

— Я, Шикаку, Фугаку, Аоя Сенджу и Хиаши.

— То есть все виновные известны.

— Какаши.

— Я просто уточняю для будущего отчёта.

Минато устало улыбнулся.

— У команды большой потенциал. Итачи нужен наставник, который не будет относиться к нему только как к наследнику Учиха. Таруне нужна более жёсткая боевая подготовка. Аоми нужно научиться взаимодействовать с людьми вне клана.

— И вы решили, что я разберусь со всем сразу.

— Да.

— Очень лестно.

— Это действительно доверие.

— Доверие обычно выглядит менее похоже на наказание.

Минато положил руки на стол.

— Какаши, я не буду заставлять тебя, если ты действительно не хочешь.

Я посмотрел на него.

Вот ведь.

Стоило сенсею заговорить нормальным, спокойным тоном, как становилось сложнее отказываться. Он прекрасно знал, что обещание Фугаку я выполню. Знал, что мне будет интересно работать с Итачи. Знал, что после постоянных миссий возможность возвращаться домой каждый вечер действительно похожа на отпуск.

И всё равно формально оставлял выбор. Нечестный человек. Очень хороший Хокаге.

— Когда представление команды?

— Завтра утром в Академии. — затем подумав он добавил — Только не переусердствуй с тренировками.

— Ничего не обещаю.

— Я так и думал.

Он откинулся в кресле.

— Поздравляю с началом обещанного отпуска. И Какаши, пожалуйста, не держи их на миссиях ранга D дольше двух месяцев. Кланы не поймут.

— Ничего не обещаю, сенсей.

— Хотя бы постарайся.

— Посмотрю, как они будут полоть огороды.

— Итачи в шесть лет выполнял упражнения с кунаями лучше некоторых генинов.

— Значит, быстро научится пропалывать.

— Таруне знает основы медицинских техник.

— Значит будет лечить уставшие спины и мозоли напарников

— Аоми владеет Бьякуганом.

— Значит будет легче находить сбежавшего кота или собаку.

Минато несколько секунд молча смотрел на меня.

— Ты уже всё спланировал.

— Конечно.

— Я начинаю жалеть детей.

— Поздно.

Я забрал папку, зажал её под мышкой и направился к окну.

— Какаши, дверь справа.

Я открыл окно.

— Я знаю.

— Почему тогда окно?

— Хочу побыстрее устроить тренировку бывшим ученикам и побыстрее набросать план тренировок.

— Это худшее оправдание, которое я слышал за неделю.

— Значит, неделя у вас была хорошая.

Я поставил ногу на подоконник.

— Какаши.

— Да?

— Удачи.

Со своими уже бывшими учениками я встретился у входа в резиденцию. Мари стояла, прислонившись плечом к перилам, и с таким видом разглядывала новый жилет токубецу-джонина, будто боялась, что тот исчезнет, если перестать следить. Кэйто сидел на корточках у стены и лениво перекатывал во рту травинку, но воротник своего жилета тоже уже успел поправить раз пять.

Заметив меня, Мари тут же выпрямилась.

— Ну что, Какаши-сан? — спросила она с вызовом. — Вы ведь не думали, что отделаетесь одним рестораном?

— Думал.

— Не выйдет.

Кэйто тяжело вздохнул и поднялся.

— Я пытался объяснить ей, что получить повышение и в тот же день добровольно отправиться на полигон под руку Какаши-сана — сомнительный способ отпраздновать.

— Ты сам сказал, что последняя тренировка старого состава будет почётной.

— Я сказал, что это будет звучать почётно, — уточнил он. — Это не значит, что я хотел участвовать.

— Поздно, — сказал я. — Я уже согласился и планы менять не собираюсь.

Мари довольно ухмыльнулась. Мы направились на ближайший свободный полигон. По дороге Мари то и дело поглядывала на меня, явно пытаясь понять, действительно ли я собираюсь обойтись без очередной издевательской лекции. Кэйто шёл молча, но по тому, как его взгляд скользил по деревьям, теням и открытым участкам земли, было видно: он уже строит план. Хорошо. Значит, чему-то всё-таки научились. На полигоне я остановился в центре площадки и повернулся к ним.

— Условия простые. Вы вдвоём против меня. Рокка участвует. Ограничений по техникам нет, кроме смертельных.

Мари сразу оживилась.

— А Шаринган?

— Если заставите включить, можете считать это маленькой победой.

Кэйто поднял бровь.

— Маленькой?

— Очень маленькой.

— Вы невозможный человек, — сказала Мари.

— Ты слишком долго работала со мной, чтобы только сейчас это понять.

Рокка гавкнул, низко припав к земле. Я посмотрел на пса.

— Хотя бы один из вас настроен серьёзно.

— Он говорит, что сегодня наконец укусит вас за ногу, — перевела Мари.

— Передай, что я верю в него больше, чем в вас.

— Какаши-сан!

Спарринг начался без сигнала. Правильно. Так и должны действовать шиноби, честь не утешит твою семью если ты умрешь.

Мари первой бросилась вперёд, но теперь уже не так прямолинейно, как раньше. Она шла короткими рваными рывками, метала унаи и заставляя меня следить за плечами и ногами, а Рокка одновременно обошёл справа, скрываясь в высокой траве.

Кэйто не двигался. Только тень уже ползла ко мне между кочек, используя тени от деревьев и тел товарищей. Мари нанесла первый удар в голову. Я отклонился. Второй пошёл в корпус, третий оказался ложным. Рокка выскочил сбоку, целясь в запястье, а тень Кэйто в тот же момент сомкнула возможные пути отхода.

Красиво. Полгода назад я бы просто ушёл вверх но теперь они это предусмотрели. Над головой уже летела растяжка с дымовыми шашками. Я шагнул вперёд к ним. Перехватил руку Мари, развернул её корпусом к Рокке, заставив пса изменить прыжок, а потом использовал её тень как укрытие от техники Кэйто.

— Слишком медленно, — заметил я.

— Да чтоб вас! — выругалась Мари, вырывая руку.

Кэйто тут же сменил направление тени. Я перепрыгнул её, но под ногами взорвалась земля. Мари заранее спрятала там печать, и ударная волна выбросила меня вверх. Рокка уже ждал. Его клыки сомкнулись на рукаве.

Дерево исчезло в облаке дыма.

— Сзади! — крикнул Кэйто.

Мари обернулась, но поздно. Я легко коснулся кунаем её шеи.

— Мертва.

— Нечестно!

— Ты отвлеклась на успех Рокки.

— Он почти поймал вас!

— Он поймал дерево.

Кэйто попытался воспользоваться разговором. Его тень рванулась под моими ногами, на этот раз быстрее и плотнее. Я сместился в сторону, но вторая тень вышла из-за дерева и перекрыла отход.

Вот это уже было интересно.

— Двойная связка? — спросил я.

— Мы столько работали над собой должны же были научиться чему то кроме как глотать пыль, — ответил Кэйто.

— К сожалению наш лучший навык это глотать пыль, — вставила Мари.

— Не мешай.

Тень почти коснулась моей ноги но я подпрыгнул в воздухе оттолкнулся от созданого клона. Кэйто замер на долю секунды Этого хватило, чтобы я исчез из захвата и оказался у него за спиной.

— Тоже мёртв.

Я слегка постучал его рукоятью куная по затылку.

Он закрыл глаза.

— Вы оба мертвы.

На этом они, конечно, не успокоились. Спарринг продолжался ещё почти час. Они действительно выложились на полную. Мари использовала взрывные метки, клонов и несколько новых связок с Роккой. Кэйто сумел один раз поймать мою ногу тенью, но слишком рано решил, что всё закончилось, и получил кунаем в бок. Рокка всё-таки добрался до моей штанины и потом ходил с таким видом, будто лично победил Копирующего ниндзя. Мне пришлось дважды использовать Шаринган и один раз создать райтон-клона, когда их совместная атака стала слишком плотной, чтобы просто уходить на скорости.

Они стали сильнее.

Теперь в их движениях чувствовалось понимание друг друга. Кэйто знал, в какой момент Мари полезет вперёд, даже если это не было частью плана. Мари уже чувствовала, куда он поведёт противника тенью. Рокка умел перестраиваться между ними и больше не был только продолжением техник Инудзука.

Это радовало.

Разумеется, я ничего подобного вслух не сказал.

Под конец Мари лежала на траве, раскинув руки, а рядом тяжело дышал Рокка. Кэйто сидел у дерева, прижимая ладонь к боку, куда пришёлся мой последний удар.

— Вы всё-таки закатали нас в землю, — пробормотала Мари.

— Вы сами попросили.

— Я думала, вы будете сдерживаться.

— Я сдерживался.

Она приподняла голову.

— Врёте.

— Нет.

Кэйто устало посмотрел на меня.

— Не спрашивай, Мари. Мы можем услышать ответ, после которого станет обиднее.

— Уже обидно.

Я протянул ей руку.

Мари некоторое время смотрела на неё, потом ухватилась и позволила поднять себя.

— Вы действительно считаете, что мы готовы командовать своими группами? — спросила она уже без привычной бравады.

Я посмотрел сначала на неё, потом на Кэйто.

— Да.

Оба замолчали.

— Но, — добавил я, — Это не значит, что вы готовы ко всему.

Мари поморщилась.

— Конечно, обязательно должно быть «но».

— Вы будете ошибаться. Иногда очень глупо. Иногда последствия придётся исправлять прямо в бою. Помните главное: теперь цена вашей ошибки — не только ваша жизнь.

Кэйто медленно кивнул.

— Мы понимаем.

— Пока только умом. Настоящее понимание появится, когда один из ваших людей впервые посмотрит на вас и будет ждать решения, которого у вас нет.

Мари отвела взгляд.

— А что тогда делать?

— Принимать решение.

— Даже неправильное?

— Даже неправильное решение иногда лучше, чем никакое. Но если есть время подумать, думайте. Если можно отступить, не изображайте героев. Если миссия уже провалена, но люди живы, значит, у вас ещё есть шанс исправить ошибку.

После полигона мы отправились на горячие источники.

Не в общий зал, разумеется. Мари ушла в женское отделение, предварительно заявив, что если мы начнём без неё заказывать еду, то она сочтёт это предательством. Мы с Кэйто отправились в мужское, а Рокку оставили в специальной купальне для нинкенов.

Горячая вода оказалась именно тем, что требовалось после спарринга. Мышцы расслабились, мелкие ушибы начали проходить, а Кэйто, погрузившись почти до подбородка, издал такой протяжный вздох, будто наконец понял смысл существования.

— Вот теперь я чувствую повышение, — сказал он.

— Через горячую воду?

— Через возможность лежать и ничего не делать после того, как меня официально признали достаточно полезным.

— Не путай звание с правом лениться.

— Клан Нара веками доказывал, что это одно и то же.

Я прикрыл глаза.

— Твои будущие подчинённые будут страдать. И боюсь чем выше звание получает Нара тем больше у него работы. Шикаку-Сан не даст соврать.

— Зато научатся всё делать быстро, чтобы я мог раньше закончить.

Он немного помолчал, потом спросил:

— Какаши-сан, вам не будет странно без нас?

Я открыл один глаз.

— Будет тише.

— Это не ответ.

— Для тебя достаточно.

Кэйто слабо улыбнулся.

— Значит, будет.

— Не зазнавайся.

Когда мы вышли, Мари уже ждала у входа, вытирая волосы полотенцем. Рокка сидел рядом, мокрый, пушистый и крайне довольный жизнью.

— Вы долго, — заявила она.

— Ты вышла две минуты назад, — сказал Кэйто.

— Это неважно. Я ждала.

— Какая трагедия.

В ресторане Акимичи мы заняли стол в дальнем углу. Мари заказала столько мяса, будто собиралась кормить не только себя, но и весь клан Инудзука. Рокке вынесли отдельную миску. Кэйто сначала попросил лёгкий набор, потом увидел общий стол и передумал.

— За повышение, — сказал я, поднимая чашку с чаем.

— За повышение! — они подняли чашки и мы чокнулись.

— И за то, чтобы наши новые команды оказались хотя бы вполовину менее проблемными, чем мы.

— Мечтайте, — сказал я.

— Почему?

— У хороших наставников ученики обычно хуже, чем они были сами.

Мари прищурилась.

— Это вы сейчас назвали себя хорошим наставником?

— Я сказал общую фразу.

— Нет-нет, я всё слышала.

Кэйто задумчиво кивнул.

— День действительно исторический. Сначала похвала, теперь почти признание собственной компетентности.

— Ещё немного, и я заставлю вас оплатить счёт.

Они мгновенно замолчали.

Ели мы долго.

Говорили о первых миссиях, о том, как Мари однажды перепутала следы нукенина с запахом копчёной рыбы, о том, как Кэйто заснул на посту, оставив вместо себя теневого клона, и был очень удивлён, когда оказалось, что тот не существует. Вспомнили заказчиков, караваны, бандитов и ту самую миссию, где Рокка вытащил Кэйто из реки.

— Я сам почти выбрался, — в очередной раз повторил он.

— Ты висел на коряге вниз головой, — сказала Мари.

— Я оценивал течение.

— И кричал, чтобы тебя сняли.

— Передавал тактическую информацию. И вообще меня тогда отравили ядом который парализовывал движение чакры.

Странно. Совсем недавно они были просто парой чунинов, которых мне дали в нагрузку. Теперь сидели напротив в новых жилетах, спорили, смеялись и готовились отвечать за собственных людей.

Время всё-таки двигалось. Иногда даже в правильную сторону. Разошлись мы уже под вечер.

Перед всем этим я создал клона и отправил его домой предупредить Нацуми, поэтому, когда вернулся сам, в доме меня не встретили ни тревога, ни обвинения в том, что я снова исчез без предупреждения.

Нацуми спокойно сидела у окна и читала свиток. Широ спал в небольшом манеже рядом, укрытый лёгким одеялом. В комнате было тихо, пахло травяным чаем и чем-то сладким.

Услышав мои шаги, Нацуми не сразу подняла голову.

— Как день прошёл?

— Неплохо. Мари и Кэйто официально стали токубецу-джонинами. Мы устроили последний спарринг старым составом, потом сходили на источники и поели.

Я снял жилет, положил папку с досье на стол и сел рядом.

— А ещё теперь я наставник команды номер семь.

Нацуми чуть приподняла бровь.

— Команды номер семь?

— Именно.

— Минато-сама любит традиции.

—Все возможно. Самое главное другое.— я сделал многозначительную паузу.

Нацуми закрыла свиток.

— Что у тебя наконец появится больше времени на семью. — сказала она с довольным прищуром.

Я указал на неё пальцем.

— Именно.

— И ты будешь работать в деревне.

— В основном.

— Возвращаться домой по вечерам.

— Если генины не решат случайно поджечь лес.

— Состав настолько плох?

— Учиха Итачи, Таруне Сенджу и Аоми Хьюга.

Нацуми несколько секунд молчала.

— Это не команда. Эта политическая катастрофа.

— Я тоже так сказал.

Она усмехнулась.

— И кто из них первым попытается доказать, что не нуждается в остальных?

— Ставлю на Аоми.

— А Итачи?

— Итачи ничего доказывать не будет. Он просто молча всё сделает, а потом посмотрит так, что остальные сами почувствуют себя недостаточно полезными.

— Похож на тебя.

— Я хотя бы умею раздражать людей вслух.

Широ шевельнулся в манеже и тихо издал сонный звук. Мы оба сразу повернули головы. Нацуми первой расслабилась. Она снова открыла свиток, но читать не стала.

— Как прошел твой день?

— Как прошёл мой день? — спросила она, возвращаясь к моему вопросу. — Благодаря твоим клонам отлично. Один убирал, второй ходил за покупками, третий почти час носил Широ по комнате, потому что тот отказывался засыпать.

— Почти час?

— Клон начал рассказывать ему какую то сказку.

— И помогло?

—Широ уснул не быстро, либо очень хотел послушать, либо рассказчик из тебя не очень.

— Я ставлю на интерес.

Она отложила свиток и чуть потянулась, осторожно разминая плечо.

— Болит?

— Немного тянет спину. Ничего серьёзного.

— Нацуми.

— Я ещё не до конца восстановилась, — признала она. — Но всё идёт нормально. Цунаде проверяла утром и сказала, что через пару недель разрешит лёгкие тренировки.

— Через месяц.

— Она сказала через две недели.

— Я сказал через месяц.

— Ты не мой лечащий врач.

— Я муж.

— Это не медицинская квалификация.

— У меня есть ранг В в медицине.

Она посмотрела на меня, сначала строго, потом мягче.

— Ладно. Только не превращай дом в госпиталь.

— Постараюсь.

Нацуми тихо рассмеялась.

— Но не будем о грустном. Кушина пригласила нас завтра на ужин. Говорит, Наруто соскучился.

— По нам или по возможности потыкать Широ пальцем?

— Кушина утверждает, что по нам.

— Значит, по Широ.

— Скорее всего.

— Давно мы их не навещали.

— Кушина уже дважды напоминала, что неплохо было бы собраться и посидеть.

— Это пока не напоминание. Настоящее напоминание начнётся, когда она придёт сама.

— Поэтому я согласилась сразу.

— Мудро.

Я задумался.

— Там, наверное, будет и Микото с сыновьями?

— Скорее всего. Кушина сказала что-то про «небольшой семейный ужин», а в её понимании это минимум десять человек, двое детей, один Джирайя у окна и Минато, который пытается закончить отчёт между блюдами.

— Значит, Микото будет меня пытать.

— Зачем?

— План тренировок Итачи.

— Возможно.

— У неё ничего не выйдет.

Нацуми наклонила голову.

— Почему?

— Нельзя узнать то, чего ещё не существует.

Она несколько секунд смотрела на меня. Потом рассмеялась. Не громко, но искренне. Я тоже не удержался. Широ в манеже проснулся от наших голосов, посмотрел в нашу сторону и вдруг издал странный короткий звук, похожий на смешок.

Мы оба замолчали.

— Он засмеялся? — спросил я.

— Скорее просто выдохнул.

— Нет. Он оценил шутку.

— Ему несколько недель.

— Раннее развитие.

— Или раннее сочувствие будущим ученикам отца.

Широ снова тихо засопел, будто полностью согласился с матерью.

Оставшийся вечер я провёл за изучением досье новых подопечных.

Способности Итачи я в общих чертах знал. После семейных застолий у четы Учиха мне несколько раз приходилось показывать ему работу с кунаями, исправлять стойку и объяснять, почему пытаться повторить движения взрослого джонина без соответствующей подготовки вредно для суставов.

Он, разумеется, всё равно повторял.

И получалось у него пугающе хорошо.

С Таруне Сенджу и Аоми Хьюга всё было сложнее.

Досье давало цифры, оценки инструкторов и сухие характеристики.

«Хороший контроль чакры».

«Склонность к дотону».

«Трудности в командном взаимодействии».

«Высокая дисциплина».

Красивые слова, которые почти ничего не говорили о человеке.

Нужно было увидеть, как они двигаются, как смотрят на товарищей, что делают под давлением, насколько быстро злятся и как реагируют, когда план идёт не по их сценарию.

Нацуми некоторое время читала через моё плечо.

— Аоми Хьюга, — произнесла она. — Слишком сильная ориентация на клановую иерархию.

— Значит, будет ждать указаний.

— Или считать Итачи соперником.

— Тогда быстро устанет.

— Таруне выглядит спокойнее.

— Спокойные Сенджу обычно самые подозрительные.

— Почему?

— Потому что Учиха хотя бы сразу показывают, что недовольны.

Нацуми толкнула меня плечом.

— Я всё слышу.

Ближе к ночи я закрыл папку.

— Завтра познакомлюсь лично.

С утра мы позавтракали всей семьёй. Широ после ночного кормления был на удивление спокоен, поэтому я даже успел немного с ним поиграть. В основном игра заключалась в том, что я показывал ему палец, а он пытался схватить его и каждый раз выглядел глубоко оскорблённым, когда промахивался.

— Хорошая реакция, — заметил я.

Нацуми поставила передо мной чашку.

— Не начинай оценивать боевые качества младенца.

— Я просто наблюдаю.

— Ты уже смотришь на него как на будущего ученика.

— Как на сына.

— У которого хорошая реакция.

— Одно другому не мешает.

Она покачала головой.

— Иди уже в Академию, сенсей команды номер семь.

Я осторожно передал ей Широ, поцеловал обоих и направился к выходу.

— Какаши, — окликнула Нацуми.

Я обернулся.

— Не пугай детей слишком сильно.

В Академии уже собрались будущие наставники. Кто-то просматривал списки, кто-то разговаривал с преподавателями, один молодой джонин нервно перечитывал досье своей команды так, будто надеялся обнаружить в них инструкцию по обращению с детьми. Я прислонился к стене и стал ждать. Через некоторое время начали объявлять составы. Один за другим генины покидали класс вместе со своими сенсеями. Я не торопился заходить. Не из желания заставить их ждать часами, хотя мысль была приятной. Просто хотел посмотреть, как они поведут себя, когда остальные команды уйдут.

Когда наконец прозвучало:

— Команда номер семь: Учиха Итачи, Сенджу Таруне, Хьюга Аоми. Ваш наставник — Хатаке Какаши.

Я открыл дверь и вошёл в класс. Трое сидели отдельно от остальных парт. Итачи у окна. Спокойный, собранный, с внимательным взглядом. Таруне ближе к проходу, широкоплечий для своего возраста, с короткими тёмными волосами и ровной осанкой. Аоми сидела прямо по середине, сложив руки перед собой, и смотрела на меня так, будто уже составляла первое мнение.

Я обвёл их взглядом.

— Команда номер семь. Я ваш сенсей, Хатаке Какаши. Идём со мной на крышу.

— Прямо сейчас? — спросила Аоми.

— Нет, через неделю.

Она нахмурилась. Таруне едва заметно усмехнулся. Итачи просто поднялся.

— Он шутит, — сказал он.

— Я поняла, — сухо ответила Аоми.

— Хорошее начало, — заметил я и вышел из класса.

Они последовали за мной. На крыше Академии, к счастью, никого не было. Утренний ветер двигал листья деревьев, снизу доносились голоса учеников, а над крышами Конохи медленно поднималось солнце.

Я устроился на перилах и посмотрел на своих новых подопечных. Трое генинов. Три клана. Три разных характера. И потенциальная головная боль, которую Минато назвал отпуском.

— Итак, — сказал я, — давайте знакомиться. Расскажите, что любите, что не любите, какие у вас цели и мечты.

Аоми слегка нахмурилась.

— Разве сначала не должны представиться вы?

— Наблюдательная.

— Это очевидно.

— Иногда очевидные вещи люди замечают последними.

Она открыла рот, но решила пока промолчать.

Я продолжил:

— Я Какаши Хатаке. Джонин Конохи. Люблю свою семью, сладости и дни, когда мне не приходится надолго покидать деревню. Не люблю слишком долго расставаться с семьёй, бессмысленный риск и отчёты, которые можно было написать в три раза короче. Мечты как таковой у меня нет.

Я немного задумался. Раньше на этом месте канонный Какаши, вероятно, наговорил бы ничего не значащих фраз, оставив учеников гадать, что он за человек. Но у меня действительно был ответ.

— Моя цель — счастливо жить со своей семьёй, возвращаться с миссий домой и сделать так, чтобы люди, за которых я отвечаю, тоже возвращались. На данный момент этого достаточно.

Таруне смотрел внимательно. Аоми, кажется, не ожидала настолько простого ответа. В глазах Итачи на миг появилось понимание. Я перевёл взгляд на него.

— А теперь вы.

Глава 24

Я наблюдал за действиями генинов с толстой ветки старого дерева, росшего на краю тренировочного полигона. С этой позиции прекрасно просматривалась почти вся поляна, но снизу меня было невозможно заметить без Бьякугана или целенаправленного сенсорного поиска, но от этого я защитился печатями. Чакру я приглушил до едва различимого фона, дыхание выровнял и устроился поудобнее, прислонившись спиной к стволу.

Внизу проходило испытание с колокольчиками.

Старое как сама Коноха, многократно использованное, местами уже почти ритуальное, но от этого не менее эффективное. За простыми правилами скрывалась довольно точная проверка характера: трое генинов, два колокольчика и угроза возвращения в Академию для того, кто останется без них. Казалось бы, обычное соревнование, где каждый должен показать навыки и вырвать себе место в команде. Но именно в этом и заключалась ловушка.

Меня не особенно интересовало, сумеют ли они коснуться колокольчиков. Если бы я действительно захотел, трое выпускников Академии не приблизились бы ко мне и на десять шагов. Даже теневому клону хватило бы нескольких секунд, чтобы связать их, оглушить или просто заставить лежать на земле, задумавшись над неудачным выбором профессии.

Смысл испытания был не в победе над наставником.

Мне нужно было понять, как они ведут себя в ситуации, где условия изначально сталкивают их между собой. Кто первым решит действовать в одиночку. Кто попытается использовать товарищей как отвлекающие фигуры. Кто будет готов пожертвовать другим ради личного успеха, а кто сумеет понять, что разделение команды и является настоящим провалом.

Пока они сражались с клоном, я мог спокойно следить за их поведением, отношением друг к другу и теми мелкими привычками, которые невозможно найти в академических характеристиках.

Например, Таруне Сенджу испытывал к Аоми Хьюга вполне очевидную симпатию.

Возможно, сам он ещё называл это уважением, желанием помочь товарищу или естественной ответственностью сильного члена команды. В таком возрасте люди вообще способны придумывать десятки объяснений, лишь бы не признавать простую истину. Но со стороны всё было заметно слишком хорошо.

Таруне чаще смотрел именно на неё. Следил за её позицией даже тогда, когда должен был контролировать клона. При выборе направления атаки почти всегда вставал так, чтобы успеть прикрыть Аоми. Если она приближалась к противнику, он инстинктивно усиливал давление, ограничивая тому возможность контратаки.

При этом они не договаривались.

Аоми даже не замечала большей части этой заботы. Или замечала, но считала её раздражающей привычкой Сенджу вмешиваться туда, где его не просили.

Итачи же пока оставался индивидуалистом. Он видел товарищей, учитывал их положение и использовал создаваемые ими возможности, но ещё не воспринимал их как полноценную часть собственного плана. Скорее как переменные, которые можно включить в расчёт.

Для Учиха с его способностями это было ожидаемо.

Он слишком рано привык быть лучшим.

Слишком быстро схватывал технику, слишком легко превосходил ровесников и потому почти не нуждался в их помощи. Люди, которые с детства способны решать большинство проблем в одиночку, редко понимают ценность команды до того момента, пока не сталкиваются с задачей, где одного таланта уже недостаточно.

На поляне мой клон стоял совершенно расслабленно. Одна рука лежала в кармане, другой он время от времени лениво придерживал два маленьких колокольчика, привязанных к поясу. Металл тихо звенел при каждом движении, словно специально напоминая спрятавшимся в лесу генинам о цели.

Внешне клон выглядел скучающим.

Внутри же внимательно отслеживал всё вокруг и передавал мне общий рисунок происходящего. Положение генинов я примерно знал ещё до начала боя. Аоми скрылась справа, используя кусты и низкие ветви. Таруне ушёл левее и почти сразу начал готовить почву для дотона. Итачи исчез из прямой видимости и поднялся выше, выбрав деревья.

Неплохое распределение. По крайней мере, они не остались втроём в одном кусте, надеясь, что наставник забудет об их существовании. Клон медленно оглядел окружающий лес, а затем громко сказал:

— Напоминаю: если до полудня не добудете колокольчики, то ты все вернетесь в Академию. Можете не торопиться. Времени ещё много. Особенно если вам нравится снова сидеть за партами.

Справа послышался едва заметный треск сухой ветки. Клон повернул голову в ту сторону.

— Аоми, если пытаешься скрываться, лучше не наступать на всё, что способно хрустеть.

В лесу воцарилась тишина. Потом с левой стороны донёсся раздражённый шёпот:

— Это была не я!

Клон чуть улыбнулся.

— Значит, Таруне. Спасибо за уточнение.

Кто-то негромко выругался. Итачи ничем себя не выдал. Он уже понял, что клон намеренно провоцирует их, заставляя раньше времени обозначить позиции. Остальным двоим до этого ещё предстояло дойти. Они были слишком тепличными и не воспринимали ситуацию слишком серьезно. С одной стороны это даже было хорошо, это значило что сейчас мирное время.

Таруне атаковал первым.

Земля под ногами клона едва заметно вздрогнула. Волна чакры прошла по почве слишком ровно, чтобы быть естественным движением, затем чуть разделилась, огибая корни и камни. Хороший контроль для выпускника Академии, хотя начало техники всё ещё читалось достаточно ясно.

Клон слегка перенёс вес тела на правую ногу.

В следующую секунду из земли вырвались две каменные руки. Они сомкнулись там, где только что находились его лодыжки, но поймали лишь воздух. Клон уже прыгнул в сторону, легко развернувшись в полёте.

— Неплохо, - произнёс он. - Но чакру ты выпустил слишком рано. Противник уровня чунина почувствует движение земли ещё до того, как техника сформируется.

— Я рассчитывал, что вы будете следить за лесом, - отозвался Таруне. Он выскочил из-за дерева, на ходу складывая печати. Двигался уверенно и не пытался сразу добраться до колокольчиков. Вместо этого ударил ладонью по земле. —Дотон: каменная гряда!

Перед клоном поднялась неровная линия каменных выступов. Они выросли не слишком высокими, едва доходили до груди взрослого человека, зато разом перекрыли прямой обзор и путь к отступлению. Одновременно справа появилась Аоми. Бьякуган уже был активирован. Вены выступили у висков, взгляд был направлен точно сквозь каменную преграду. Она двигалась низко и быстро, не поднимая лишнего шума, а главное, не тратила время на громкие объявления техники.

Первая ладонь направилась к плечу клона. Он отвёл её локтем. Вторая пошла в грудь. Блок предплечьем. Аоми не остановилась. Она сменила угол, провела короткий удар двумя пальцами в бок, затем попыталась дотянуться до чакроканала под ключицей. Клон отступил всего на полшага. Пальцы прошли в нескольких сантиметрах от цели. Для выпускницы Академии она была быстрой.

Не на уровне взрослого Хьюга, конечно, но её движения уже обладали точностью, которой большинству генинов приходилось добиваться годами. Она не махала руками бездумно. Каждый удар шёл к конкретной точке. Если бы напротив неё стоял чунин, после первых четырёх касаний одна рука перестала бы нормально проводить чакру.

Клон отвёл очередную ладонь и спокойно сказал:

— Ты слишком сильно концентрируешься на точках чакросистемы.

Аоми резко сменила стойку.

— Это основа мягкого кулака.

— Это становится проблемой, если из-за цели ты перестаёшь видеть всё остальное. Я работал с Хьюгой и как он говорил не кто не ожидает от Хьюга удара ногой. Ваш стиль слишком предсказуем.

Он слегка коснулся пальцем её лба.

Аоми замерла.

— Мертва, - сказал клон.

Её брови сошлись.

— Вы даже не атаковали. -возразила она.

— Если бы атаковал, ты бы лежала на земле. Я просто показываю момент, когда бой для тебя закончился.

— Это бессмысленно. Нельзя считать ударом то, чего не было.

— В настоящем бою никто не станет останавливаться, чтобы ты успела признать ошибку.

Аоми отступила на шаг, сжала зубы и снова бросилась вперёд. Раздражение ускорило движения, но сделало их чуть более прямолинейными. Таруне обошёл собственную каменную гряду слева. Он не полез к колокольчикам и не попытался воспользоваться тем, что клон отвлечён на Хьюгу. Вместо этого поднял из земли короткий каменный выступ, вынудив клона сместиться обратно под удары Аоми.

Вот оно. Он снова работал на неё. Аоми атаковала сверху, Таруне ограничивал перемещения снизу. Формально они не согласовали связку, но Сенджу постоянно приспосабливался к её движениям, будто заранее решил, что его задача не забрать колокольчик, а создать для неё возможность. Клон уходил от ударов, почти не контратакуя. Иногда блокировал ладони, иногда просто отклонял корпус. Один раз позволил Аоми коснуться рукава, чтобы посмотреть, как она отреагирует на частичный успех.

Она сразу ускорилась. Слишком ожидаемо. Клон отступил, и Аоми погналась за ним, не заметив, что Таруне вынужден был резко изменить технику, чтобы не ударить по ней каменным выступом.

— Правее! - крикнул он.

Аоми ушла в сторону за мгновение до того, как земля перед ней поднялась. Клон прыгнул вверх, спасаясь от каменной ловушки, и оказался между ветвями. Таруне прищурился.

— Он уходит наверх.

— Вижу, - ответила Аоми.

Она бросила четыре сюрикена. Не в клона. Снаряды прошли мимо и вонзились в стволы по обе стороны. Между ними натянулась проволока, пересекая возможный путь прыжка. Клон заметил ловушку, но не ушёл сразу. Он позволил проволоке коснуться руки, поймал её двумя пальцами и резко потянул. Аоми не ожидала встречного рывка и потеряла равновесие. Таруне мгновенно шагнул к ней, подхватил за плечо и удержал на ногах.

— Я сама бы справилась, - раздражённо сказала она.

— Знаю.

— Тогда зачем схватил?

Таруне на мгновение растерялся.

—Рефлекс.

— Избавься от него. На миссии ты можешь сам потерять позицию, если будешь реагировать на каждое моё движение.

— Я не реагирую на каждое.

Аоми посмотрела на его руку, всё ещё лежавшую у неё на плече. Таруне быстро убрал ладонь.

— Почти на каждое, - тихо заметил клон.

— Замолчите! - одновременно произнесли оба генина.

С высокой ветки над ними сорвалась тень.

Итачи наконец вступил в бой.

Он всё это время не сидел без дела. Пока Аоми и Таруне заставляли клона двигаться, Итачи обошёл поляну по деревьям, выбрал угол, откуда не был виден ни одному из участников, закрепил проволоку и дождался момента, когда внимание противника окажется направлено вниз.

Он падал почти беззвучно.

В правой руке кунай, в левой тонкая нить, соединённая с двумя сюрикенами.

Кунай прошёл рядом с поясом клона. Не в тело, не в руку, а точно вдоль крепления колокольчика. Проволока обвилась вокруг ремешка, и Итачи мгновенно дёрнул.

Колокольчик звякнул. Крепление натянулось, но не порвалось. Клон перехватил проволоку пальцами. Итачи не стал тянуться назад. Он использовал натяжение как опору, позволил клону самому ускорить его движение и приземлился почти вплотную. Первый удар кунаем пошёл снизу вверх, вынуждая защищать подбородок. Левая рука одновременно потянулась к ремешку. Клон отвёл клинок запястьем. Итачи сразу перешёл в разворот, провёл удар ногой по колену и бросил второй кунай за спину противника. Тот вонзился в землю, натягивая дополнительную проволоку на уровне голеней. Клон отступил. Проволока должна была поймать ноги. Он перепрыгнул её, но Итачи уже поднялся выше, используя ствол дерева как опору. Кунай снова пошёл к колокольчику.На этот раз почти коснулся ремешка.

— Слишком высоко прыгнул, - спокойно сказал клон.

И исчез в облаке белого дыма. Кунай Итачи вонзился в деревянное полено. Техника замены. Итачи приземлился на колено, не тратя времени на удивление. Взгляд сразу ушёл по сторонам, пытаясь найти новую позицию клона. Тот стоял на дальней ветке, всё так же придерживая колокольчики.

— Хорошая связка, - сказал он. Итачи поднял голову. — Но недостаточная.

— Для одиночной атаки, - ответил Итачи.

Клон слегка улыбнулся.

— Ты что то придумал?

Под его ногами взорвалась земля.

Таруне провёл чакру по корням. Ветка треснула, опора исчезла, и клон начал падать. Аоми уже двигалась навстречу. Её ладонь ударила точно в центр груди. Попала. На мгновение. В следующий миг вместо человеческого тела под рукой оказалось полено. Вторая замена. Дерево треснуло от удара мягкого кулака. Аоми приземлилась рядом с Таруне.

—Снова замена.

— Значит, мы дважды заставили его уходить, - сказал Сенджу. - Давим правильно.

— Не обольщайся, - раздался голос у них за спиной.

Они развернулись одновременно. Клон стоял всего в двух шагах. Он мог ударить обоих раньше, чем они успели бы поднять защиту. Таруне слишком сильно перенёс вес вперёд, а Аоми после приземления не успела восстановить стойку. Но клон не атаковал.

—Продолжайте.

Аоми нахмурилась.

— Вы издеваетесь?

— Немного.

— Почему вы вообще не атакуете?

— Потому что вы ещё не показали ничего, что заставило бы меня это сделать.

— Но если вы только защищаетесь, мы не можем понять настоящую разницу в силе.

Клон чуть наклонил голову.

— Ты хочешь, чтобы я начал атаковать всерьёз?

Таруне сразу шагнул ближе к ней. Неосознанно. Так, чтобы оказаться между Аоми и клоном.

— Не хочет, - сказал он. Аоми повернулась к нему.

— Я сама могу отвечать.

— Можешь. Но если он перестанет сдерживаться, испытание закончится.

— Ты думаешь, я не выдержу?

— Я думаю, что никто из нас не выдержит.

Клон кивнул.

— Хотя бы один человек здесь правильно оценивает ситуацию.

Аоми явно хотела возразить, но промолчала. Самоуверенность у неё была, однако глупой она не являлась. Бьякуган позволял видеть разницу между чакросистемой обычного генина и плотной, отлично развитой системой джонина. Даже у клона объём и качество циркуляции должны были быть достаточно очевидны.

Итачи всё это время стоял чуть поодаль и анализировал.

В отличие от остальных, его внимание было направлено не на движения клона целиком. Он смотрел на пояс. На длину шнуров. На узлы. На положение рук во время защиты. На момент, когда клон решал использовать замену. На то куда клон отступает. Он уже понял, что победить прямой атакой невозможно. Поэтому искал способ выполнить задачу, не побеждая. Правильный подход. Но пока ещё в его расчётах Таруне и Аоми оставались скорее источниками давления. Инструментами, вынуждающими клона показывать способы защиты.

— Итачи, - резко позвала Аоми. - Может, перестанешь просто смотреть?

Он перевёл на неё взгляд.

— Я не просто смотрю.

— Тогда что ты делаешь?

— Запоминаю его реакции.

Таруне тоже посмотрел в сторону Учиха.

— Пока мы вдвоём атаковали?

— Вы показывали, как он защищается.

— Мы не приманка.

— Я этого не говорил.

— Но используешь нас именно так.

Итачи спокойно выдержал его взгляд.

— Если бы я атаковал одновременно с вами без понимания его защиты, мы бы просто проиграли втроём.

— А теперь ты уже понял, как забрать колокольчики? - спросила Аоми.

Итачи помолчал, ещё раз посмотрев на клона.

— Почти.

— Тогда говори. Мы команда, а не твои помощники. — на слове «команда» Итачи на мгновение задержал взгляд на ней.

— Он почти не атакует первым, - начал Итачи. - Защищает главным образом пояс и руки. Когда давление идёт с нескольких направлений и путь отхода перекрыт, использует замену. После замены дважды появлялся за спиной того, кто находился ближе всего. А еще он не использует и четверти своей скорости.

Таруне чуть нахмурился.

— Значит, он может резко ускорится когда ему выгодно?

— Нет, он двигается немного быстрее нас, он специально сдерживается. Аоми должна следить Бьякуганом за окружающим пространством, а не только за телом клона. Таруне ограничит точки, где он сможет появиться. Я возьму колокольчик.

Аоми скрестила руки.

— Ты возьмёшь?

— У меня лучше работа с проволокой. И я быстрее.

— Он прав, - признал Таруне.

— Я знаю, что прав. Мне не нравится, как он это сказал.

Клон лениво хлопнул в ладони.

— Прекрасно. Вы начали обсуждать общий план всего через несколько попыток умереть поодиночке. Очень обнадёживает.

Аоми резко повернулась к нему.

— Мы ещё не закончили.

— Я никуда не спешу.

На этот раз они начали почти одновременно.

Аоми активировала Бьякуган, стараясь охватить не только клона, но и деревья вокруг. Таруне ударил ладонями по земле, и каменные выступы начали подниматься не одной стеной, а широким кольцом, ограничивая пространство.

Итачи выпустил шесть сюрикенов. Два полетели прямо. Два ударились о камни Таруне, изменили траекторию и пошли к поясу сбоку. Последняя пара прошла выше и натянула между собой проволоку. Клон отклонился от первых сюрикенов, перехватил второй, прыгнул через проволоку, но в момент приземления земля под ногами сомкнулась каменными зажимами. Таруне поймал его за лодыжки. Аоми сорвалась вперёд. Клон исчез.

— Справа сзади! - крикнула она, увидев перемещение.

Таруне не стал оборачиваться. Он сразу ударил локтем назад. Клон уклонился от руки, но вынужден был сместиться именно туда, где уже ждал Итачи. Кунай Учиха полоснул по ремешку. Крепление треснуло. Один колокольчик оторвался и взлетел в воздух. Аоми поймала его прежде, чем тот коснулся земли. Металл звякнул в её ладони. Трое генинов замерли. Первый настоящий успех. Клон посмотрел на разрезанный ремешок, затем на Аоми.

— Неплохо.

Она сжала колокольчик и едва заметно улыбнулась. Таруне смотрел на неё так, будто успех принадлежал ей одной, хотя без его дотона план бы не сработал.

Итачи оставался внешне спокойным, но его плечи чуть расслабились.

— Остался второй, - сказал он.

— И вас всё ещё трое, - напомнил клон.

Улыбка Аоми исчезла. Таруне перестал смотреть на неё и перевёл взгляд на последний колокольчик. Итачи тоже замолчал. Вот теперь начиналась настоящая часть испытания. До этого у них была общая цель. Забрать колокольчики у более сильного противника. Но теперь один колокольчик уже принадлежал им, второй оставался у клона, а генинов было трое. Даже в случае успеха один должен проиграть. Я наблюдал с дерева и ждал, кто первым произнесёт очевидное. Аоми раскрыла ладонь и посмотрела на колокольчик. Потом на Таруне. Затем на Итачи.

— Их только два. - напомнил клон

— Мы умеем считать, - спокойно ответил Итачи.

— Значит, один останется без колокольчика.

Таруне почти сразу сказал:

— Ты поймала первый. Оставляй его себе.

Аоми резко повернулась.

— Мы добыли его втроём.

— Но поймала ты.

— Это ничего не значит.

— Значит, что у тебя уже есть колокольчик.

— Ты опять пытаешься меня защищать?

Таруне растерялся.

— Я не пытаюсь.

— Пытаешься. На протяжении всего испытания.

— Я просто прикрываю товарища.

— Почему тогда не Итачи?

— Он обычно находится слишком далеко.

Итачи посмотрел на него.

— Убедительное объяснение.

— Не вмешивайся.

— Я не вмешиваюсь. Наблюдаю.

Аоми прищурилась.

— Погодите. Вы оба сейчас что-то понимаете, чего не понимаю я?

— Нет, - быстро ответил Таруне.

— Да, - одновременно сказал Итачи.

Таруне повернулся к нему с таким выражением, будто впервые за испытание всерьёз захотел ударить товарища. Клон громко вздохнул.

— Мне даже неловко прерывать такое важное обсуждение, но время продолжает идти.

Аоми убрала колокольчик в карман.

— Сначала забираем второй. Потом решим.

— Согласен, - сказал Таруне.

Итачи кивнул.

Вторая часть боя проходила уже иначе. Теперь они не просто одновременно атаковали клона. Каждый понимал свою задачу и начал учитывать возможности остальных. Аоми держала Бьякуган активированным, отслеживая перемещения и предупреждая о замене. Таруне перестраивал рельеф, не пытаясь поймать клона одной техникой. Он создавал выступы, ямы, короткие стены и скользящие пласты земли, заставляя противника выбирать нужные направления.

Итачи давил сюрикенами и проволокой, постоянно угрожая ремешку последнего колокольчика.

Клон продолжал почти исключительно защищаться.

Он уклонялся от ладоней Аоми, иногда блокировал предплечьем, иногда просто смещался на несколько сантиметров. От дотона Таруне уходил прыжками или позволял камню почти сомкнуться, чтобы проверить скорость следующей атаки. Сюрикены Итачи отбивал кунаями, ловил проволоку руками или перерезал её на лету.

Иногда клон создавал короткие возможности для контратаки.

Когда Аоми слишком сильно раскрылась после шестого удара, он коснулся пальцем её горла.

— Снова мертва.

Она зло отступила, но на этот раз не стала спорить. Когда Таруне поднял слишком высокую каменную стену и потерял обзор, клон оказался рядом и хлопнул его ладонью по спине.

— Тоже мёртв.

— Понял, - процедил Сенджу, сразу разрушая собственную технику.

Когда Итачи слишком долго следил за колокольчиком и перестал контролировать левую руку противника, клон схватил его за запястье и развернул.

— Ты мёртв.

Итачи выскользнул из захвата, используя вращение, и тихо ответил:

— Но вы всё ещё не атакуете.

— Значит, должен быть благодарен.

— Значит, вы хотите, чтобы мы продолжали.

—В том и смысл.

Клон отпустил его.

Итачи отступил к остальным.

Постепенно генины становились смелее. Они поняли, что клон не собирается всерьёз ломать им рёбра, и начали рисковать. В какой-то момент слишком сильно, но это тоже было полезно. Мне нужно было увидеть, что они делают, когда чувствуют возможность победить.

Аоми пошла в длинную связку мягкого кулака. Не четыре или восемь отдельных ударов, а непрерывный поток. Ладонь, два пальца, локоть, разворот, шаг внутрь, удар в плечо, смещение к поясу.

Клон вынужден был защищаться обеими руками. Таруне поднял под ним каменную платформу. Земля резко выстрелила вверх, подбрасывая клона в воздух. Итачи оказался рядом ещё до того, как тот достиг верхней точки. Кунай потянулся к последнему ремешку. Клон перехватил его запястье. На долю секунды. Таруне схватил клона за ногу и резко дёрнул вниз. Аоми ударила ладонью в пояс. Клон исчез в облаке дыма. Вместо него появилось полено.

— Замена! - крикнула Аоми. Бьякуган охватил поляну. — За Итачи!

Учиха начал разворачиваться ещё до окончания предупреждения. Его кунай прошёл рядом с горлом появившегося клона. Тот отклонился. Аоми уже атаковала снизу. Таруне поднял каменную стену за спиной противника, отрезая путь назад. Клон оказался между троими. Впервые за весь бой ему пришлось использовать обе руки одновременно. Левая блокировала кунай Итачи. Правая отводила ладонь Аоми. Нога перехватила удар Таруне в колено. Генины давили втроём. Не мешали друг другу. Не пытались в последний момент перехватить успех. Каждый держал свою часть пространства. Клон усмехнулся.

— Вот теперь вы наконец выглядите как команда.

Он резко отпустил Итачи, поднырнул под руку Аоми и шагнул к Таруне. Сенджу попытался схватить его за корпус, но клон скользнул в сторону. Итачи снова почти коснулся ремешка. Клон исчез заменой. На этот раз вместо него на поляне появились три связанных проволокой полена. На каждом вспыхнули маленькие печати.

— Назад! - крикнул Итачи.

Таруне мгновенно схватил Аоми за плечо и дёрнул к себе. Она не успела возмутиться. Печати сработали. Не взрывные. Дымовые. Поляну накрыло плотным серым облаком. Обычное зрение стало бесполезным, но Аоми продолжала видеть всё происходящее.

— На дереве! Север, двенадцать метров!

Итачи бросил кунай в указанном направлении. Клон ушёл с ветки. Таруне ударил по земле, поднимая каменный столб точно в предполагаемой точке приземления. Клон наступил на вершину столба и использовал её как опору для нового прыжка. Итачи уже ждал. Он бросил не кунай. Грузило на цепи. На мгновение клон инстинктивно перехватил летящий металл свободной рукой. Итачи резко дёрнул. Рука клона ушла в сторону. Аоми выскочила из дыма и нанесла короткий удар по другой кисти, сбивая защиту с пояса. Таруне оказался сзади и обхватил клона за корпус, не давая отступить. Последний колокольчик звякнул. Итачи перерезал ремешок. Металл сорвался вниз. Клон посмотрел на троих генинов, удерживающих его со всех сторон. А затем позволил колокольчику упасть в ладонь Итачи. Дым начал рассеиваться. На поляне снова стало тихо. Итачи смотрел на колокольчик в своей руке. Таруне медленно отпустил клона и отступил. Теперь оба колокольчика были у них. Но распределение уже сложилось. Один у Аоми. Один у Итачи. У Таруне ничего.

Я увидел, как Сенджу посмотрел на колокольчик в руке Аоми, затем на неё саму и почти сразу отвёл взгляд. На лице не появилось ни обиды, ни злости. Он уже заранее решил, что уступит ей место. Итачи это заметил. Аоми пока нет. Клон отошёл к дереву и прислонился спиной к стволу.

— Поздравляю. Вы добыли оба колокольчика.

Аоми посмотрела на Таруне.

— Но нас трое.

— Это уже ваша проблема, - сказал клон. - У вас есть время, чтобы решить, кто возвращается в Академию.

Таруне ответил сразу:

— Я.

Аоми резко повернулась.

— Нет.

— У тебя есть колокольчик.

— Который мы забрали вместе.

— Но сейчас он у тебя.

— Это не делает его моим.

— Правила говорят, что колокольчиков два.

— Правила также не говорят, что мы обязаны соглашаться с ними.

Таруне нахмурился.

— Если отдадим тебе мой колокольчик, без места останется Итачи.

—Почему сразу мне? - спросила Аоми.

— Потому что…

Он замолчал. Итачи посмотрел на него.

— Потому что он хочет уступить место тебе.

— Я не просила.

— Я знаю, - ответил Таруне.

В его голосе впервые появилось раздражение. Не на неё. На себя, потому что ситуация заставляла говорить о том, что он хотел оставить незаметным. Аоми несколько секунд смотрела на него. Затем протянула свой колокольчик. Не Таруне. Клону.

— Забирайте.

Клон не двинулся.

— Уверена?

—Если одному из нас нужно вернуться в Академию только потому, что колокольчиков меньше, чем членов команды, тогда возвращаемся все.

Таруне моргнул.

— Все?

—Да.

—Это нелогично.

—Логично. Мы получили колокольчики вместе. Значит, никто не должен присваивать себе общий результат.

Итачи продолжал молча рассматривать металл в своей руке.

—Если я отдам свой колокольчик Таруне, проиграешь ты, - сказал он.

—Тогда не отдавай.

—Но ты уже отдаёшь свой.

—Потому что не собираюсь выбирать, кто из нас хуже.

Таруне посмотрел на клона.

—Возможно, есть другой способ.

—Есть, - тихо произнёс Итачи.

Они повернулись к нему.

Учиха поднял взгляд на клона.

—Колокольчики не были настоящей целью.

Клон улыбнулся.

—Интересная мысль.

—Вы почти не атаковали. Несколько раз могли закончить бой, но ограничивались прикосновениями и замечаниями. Позволяли нам продолжать даже после ошибок. После первого колокольчика напомнили, что нас трое, хотя мы и сами это знали. Теперь заставляете решить, кто уйдёт.

—И что это означает?

—Нас проверяли не на способность победить вас. Нас проверяли на то, будем ли мы работать вместе и что сделаем, когда правила заставят выбрать между личным успехом и командой.

Таруне медленно выдохнул.

—Испытание на командную работу.

—Да.

Аоми посмотрела на колокольчик в своей ладони, а потом снова протянула его клону.

— Тогда забирайте.

Итачи положил второй рядом. Таруне шагнул к ним.

—Если это всё-таки настоящее испытание, мы вернёмся в Академию втроём.

Клон принял оба колокольчика.

—Уверены? Я могу сейчас сказать, что вы ошиблись и действительно провалили проверку.

—Тогда провалили, - ответила Аоми.

—Не жалко?

Она нахмурилась.

—Жалко. Я тренировалась не для того, чтобы возвращаться обратно. Но я не хочу начинать службу с того, что оставлю товарища за спиной ради куска металла.

Клон посмотрел на Таруне.

—Ты согласен с ней?

—Да.

—Разумеется, - тихо добавил Итачи.

Таруне повернулся к нему.

—Опять начинаешь?

—Нет.

—Ты явно что-то имеешь в виду.

—Обсудим позже.

Аоми переводила взгляд с одного на другого.

—Я всё-таки что-то пропустила?

—Нет, - быстро сказал Таруне.

—Да, - одновременно ответил Итачи.

Аоми медленно прищурилась.

—Вы оба странные.

—Ты тоже, - сказал Таруне.

—Я хотя бы не переглядываюсь за моей спиной.

—Я не…

Клон рассмеялся, прерывая их спор. С дерева я продолжал наблюдать за ними, окончательно складывая первое впечатление о новой команде.

Таруне был крепким, надёжным и склонным ставить безопасность товарищей выше собственного результата. Хорошее качество для будущего командира, если он научится отличать заботу от желания принимать решения за других.

Аоми оказалась гордой, резкой и слишком привыкшей к строгой иерархии, но при этом не была эгоисткой. Она могла спорить, раздражаться и пытаться доказать свою правоту, однако не стала держаться за колокольчик, когда поняла настоящую цену выбора.

Итачи пока оставался индивидуалистом. Он первым разобрал механику испытания, первым нашёл способ использовать способности всей команды и первым понял скрытый смысл правил. Но до настоящего товарищества ему ещё предстояло дойти. Сейчас он видел ценность совместной работы прежде всего логически.

Впрочем, для начала этого было достаточно.

По отдельности каждый из них был сильнее моих прошлых подопечных в начале их карьеры. Аоми могла бы доставить неопытному чунину серьёзные проблемы. Таруне уже обладал запасом чакры и контролем, редкими для выпускника. Итачи, вероятно, сумел бы победить Мари или Кэйто времён нашей первой встречи даже в прямом бою.

Но сила отдельных генинов интересовала меня меньше, чем то, смогут ли они постепенно перестать быть Учиха, Сенджу и Хьюга, поставленными рядом приказом Хокаге, и стать настоящей командой.

Первые признаки уже появились. Клон подбросил оба колокольчика и поймал их в одной руке. Трое генинов замолчали и посмотрели на него.

—Что ж, - произнёс он уже без прежней ленивой насмешки. - Испытание окончено. Вы прошли.

Глава 25

Можно бесконечно смотреть на то, как течёт река, как горит огонь и как генины работают в поле.

Да, это определённо был отпуск.

Я сидел в тени раскидистого дерева на краю чужого огорода, прислонившись спиной к стволу, и время от времени лениво переворачивал страницы книги, подаренной Джираей при нашей последней встрече. Рядом лежал мой жилет, на ветке висела фляга с водой, а лёгкий ветер приятно шевелил траву и доносил до меня звуки тяжёлого труда моих подопечных.

Где-то впереди Аоми в очередной раз с раздражением вонзала мотыгу в землю.

Таруне пытался объяснить ей, что если продолжать бить по грядкам с такой силой, можно не только удалить сорняки, но и добраться до подземных вод.

Итачи молча работал рядом и выглядел единственным человеком, который понял, что спорить с Хьюгой, вооружённой сельскохозяйственным инструментом, сейчас неразумно.

Сам же я полностью сосредоточился на чтении. Что ж, я действительно недооценивал мастерство Джирайи. Разумеется, о его литературной деятельности знала едва ли не половина взрослого населения Страны Огня, а вторая половина просто не признавалась. Но одно дело слушать шуточки Минато, видеть, как Кушина отбирает у мужа очередной экземпляр, или замечать, как Джирайя исчезает из книжной лавки под подозрительными взглядами женщин.

И совсем другое — прочитать самому. То, как это было написано... Эти описания. Эта поразительная глубина исследования человеческих отношений. Особенно человеческих отношений в горячих источниках. Я медленно перевернул страницу.Задумался. Вернулся на предыдущую. Перечитал один абзац ещё раз, уже исключительно из уважения к авторскому мастерству. Да.

Похоже, у Широ скоро появится сестрёнка или братик. Мысль возникла настолько естественно, что я даже не сразу понял, насколько опасным станет возвращение домой, если Нацуми увидит название книги. Придётся либо спрятать её, либо честно признаться, что Джирайя занимается укреплением демографии Конохи. Второй вариант звучал правдоподобнее. И гораздо опаснее для Джирайи.

— Сенсей!

Я неспешно поднял взгляд поверх книги.

Аоми стояла посреди поля, опираясь обеими руками на рукоять мотыги. На лбу у неё выступил пот, несколько тёмных прядей выбились из аккуратной причёски, а на щеке виднелась полоска земли. Судя по выражению лица, она считала это личным оскорблением со стороны судьбы.

— Мы закончили! — крикнула она с плохо скрываемым недовольством.

Я посмотрел на обработанное поле.

Грядки действительно выглядели значительно лучше, чем утром. Сорняки были вырваны, земля разрыхлена, повреждённые опоры для растений заменены. Даже оросительная канавка, которую Таруне случайно разрушил в начале работы, была восстановлена. Неплохо. Учитывая, что два часа назад Аоми заявила, что человек с Бьякуганом не должен заниматься поиском сорняков, а Итачи совершенно серьёзно спросил, можно ли использовать огненную технику для ускоренного очищения поля.

Я закрыл книгу, заложив страницу тонкой деревянной пластинкой, и поднялся.

— Уже?

Аоми несколько секунд смотрела на меня.

— Мы работали почти четыре часа.

— Значит, быстро справились.

— Быстро?

Она сжала рукоять мотыги сильнее.

— Сенсей, когда мы уже начнём выполнять серьёзные миссии?

Итачи и Таруне подошли ближе.

Оба выглядели уставшими, но не настолько раздражёнными. Таруне вытер лоб рукавом и оглянулся на поле с определённым удовлетворением. Итачи, как обычно, сохранял спокойствие, хотя следы земли на одежде явно беспокоили его больше, чем он показывал.

Я спрятал книгу во внутренний карман. Не потому, что смутился. Просто некоторые произведения искусства не должны попадать в руки детей.

— М-а, Аоми-чан, — протянул я, — вы ещё не готовы.

Её глаза опасно сузились.

— Мы прошли ваше испытание.

— Прошли.

— Забрали оба колокольчика.

— После нескольких попыток умереть по отдельности.

— Но забрали.

— И я признал вас командой.

— Тогда почему мы всё ещё полем огороды, ищем потерявшихся кошек и таскаем дрова?

— Потому что вы готовы быть командой генинов, а не готовы брать задания, на которых одна ошибка превращается в три трупа.

Аоми нахмурилась.

— Мы достаточно сильны.

— Для своего возраста — да.

— Итачи вообще сильнее некоторых чунинов.

Итачи слегка повернул голову к ней.

— Не нужно использовать меня как аргумент.

— Но это правда.

— Правда не всегда полезна в споре.

— Особенно если споришь со мной, — добавил я. Аоми проигнорировала замечание.

— Таруне хорошо владеет дотоном. Я вижу чакросистему противника и могу перекрывать тенкецу. Итачи...

— Я уже понял, что Итачи страшный и талантливый, — перебил я. — Не нужно перечислять его достоинства. Фугаку и без тебя делает это при каждой семейной встрече.

Итачи чуть опустил взгляд. Кажется, ему стало неловко. Хорошо. Значит, он всё ещё ребёнок, а не маленький идеально собранный джонин.

— Проблема не в вашей индивидуальной силе, — продолжил я. — По отдельности вы действительно сильнее большинства выпускников. Но как команда вы всё ещё действуете плохо.

Аоми открыла рот. Я поднял палец.

— Да, вы умеете проводить совместные атаки. Да, начали учитывать способности друг друга. Но вы всё ещё думаете как три отдельных шиноби, которые временно согласились бить одного противника.

Таруне нахмурился.

— Во время испытания мы работали вместе.

— В конце. А до этого ты почти полностью сосредоточился на защите Аоми.

Он замер.

Аоми медленно повернула к нему голову.

— Что?

— Ничего, — слишком быстро ответил Таруне.

Итачи посмотрел в сторону. Кажется, сдерживал улыбку.

— Итачи, — продолжил я, спасая Сенджу от немедленного допроса, — использовал вас двоих для изучения поведения клона и сообщил план только после прямого требования.

— План был не готов, — спокойно сказал Итачи.

— План никогда не бывает полностью готов. На миссии ты не сможешь молча наблюдать десять минут, пока товарищи проверяют противника собственными телами.

Он принял замечание без спора.

— Аоми, — я посмотрел на неё, — ты быстрее всех раздражаешься, когда кто-то действует не так, как ты считаешь правильным. После этого перестаёшь слушать и пытаешься исправить всё сама.

— Я не...

Она замолчала.

Вспомнила испытание.

— Иногда, — неохотно закончила она.

— Именно. Вы сильны, но пока слишком плохо чувствуете друг друга. На серьёзной миссии недостаточно знать, какую технику умеет использовать товарищ. Нужно понимать, что он сделает до того, как он это сделает.

Аоми посмотрела на поле.

— И как эти чёртовы огороды должны этому помочь?

Я приподнял бровь. Удивительно, насколько легко она выходила из себя. В Академии её характеристики описывали как сдержанную, дисциплинированную и воспитанную. Очевидно, преподаватели просто не заставляли её четыре часа выдёргивать сорняки.

— Аоми-чан, во-первых, это учит вас скромности.

— У меня достаточно скромности.

Таруне кашлянул. Итачи отвернулся.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — ответили они одновременно.

Я продолжил:

— Во-вторых, вы учитесь уважать труд обычных людей. Шиноби не существуют отдельно от деревни. Пока мы выполняем миссии, кто-то выращивает еду, ремонтирует дома, шьёт одежду и платит за наши услуги.

— Я уважаю их труд.

— Теперь ты хотя бы понимаешь, насколько сильно болит спина после четырёх часов работы в поле.

Она невольно потёрла поясницу.

— Это не имеет отношения к работе шиноби.

— Имеет. Если однажды будешь охранять деревню, то лучше поймёшь, что именно защищаешь.

Аоми задумалась, но всё ещё выглядела недовольной.

— И в-третьих, — добавил я, — вы должны сплотить командный дух.

— Каким образом?

Я указал на поле.

— Вы начали с того, что каждый выбрал собственный участок. Через час Итачи закончил раньше и вместо помощи вам начал проверять свою работу. Таруне бросил свой участок, чтобы исправить повреждённую Аоми канаву. Аоми отказалась от помощи, после чего всё равно разрешила её оказать, но сначала потратила десять минут на спор.

— Я не повреждала канаву, — сказала она.

— Она разрушилась после твоего удара мотыгой.

— Земля была рыхлой.

— Очень рыхлой. Настолько, что разлетелась на три метра.

Таруне опустил голову, пряча улыбку.

— Потом, — продолжил я, — вы наконец разделили работу нормально. Таруне занялся тяжёлой землёй и системой полива. Аоми с Бьякуганом нашла корни сорняков, которые уходили слишком глубоко. Итачи распределил инструменты и начал переносить вырванные растения, чтобы они не мешали остальным.

Итачи кивнул.

— После этого мы закончили быстрее.

— Именно.

— То есть миссия была тренировкой? — спросил Таруне.

— Любая миссия может быть тренировкой, если не относиться к ней как к наказанию.

Аоми скрестила руки на груди.

— Но это всё равно был огород.

— Очень наблюдательно.

Она тяжело выдохнула.

— Сенсей прав, Аоми, — спокойно произнёс Итачи.

Она посмотрела на него с лёгким предательством во взгляде.

— Ты тоже хочешь ещё месяц заниматься подобными миссиями?

— Нет.

Ответ прозвучал настолько быстро, что Таруне рассмеялся. Даже я усмехнулся. Итачи сохранил серьёзное лицо.

— Но я раньше не задумывался, насколько сложно выращивать еду. Мы привыкли, что продукты уже лежат на рынке или стоят на столе. Для нас это обычная вещь. Однако достаточно одной ошибки с поливом, болезни растений или плохой погоды, и человек может потерять результат нескольких месяцев работы.

Аоми посмотрела на обработанное поле уже немного иначе.

Таруне кивнул.

— Я знал, что это нелегко. В клане выращивают лечебные травы, и иногда нас отправляют помогать в теплицы. Но там всё контролируется: температура, влажность, состав земли. В поле слишком многое зависит от погоды.

— И от генинов с мотыгами, — добавил я.

Аоми бросила на меня взгляд.

— Я всё поняла.

— Правда?

— Да. Это важная работа.

— И?

Она явно догадалась, чего я жду.

— И мы должны уважать труд заказчика.

— И?

— Работать вместе.

— Прекрасно. Миссия завершена.

Хозяин поля проверил нашу работу, остался доволен и даже попытался вручить генинам корзину овощей сверх оплаты. Аоми сначала хотела отказаться, заявив, что они лишь выполняли задание, но Таруне убедил её, что отказ может оскорбить человека. В результате каждый получил по несколько свежих овощей. Итачи смотрел на крупный кабачок в своих руках с таким выражением, словно впервые столкнулся с оружием неизвестного назначения.

— Что мне с ним делать? — спросил он.

— Отнести домой, — ответил я.

— И?

— Передать Микото.

— А если она спросит, откуда он?

— Скажи, что победил его в честном бою.

Аоми фыркнула. Таруне рассмеялся. Итачи несколько секунд смотрел на меня, пытаясь понять, шучу ли я, а затем всё-таки убрал кабачок в сумку. После получения расчёта мы отправились на тренировочное поле. По дороге Аоми несколько раз пыталась узнать, чем именно мы будем заниматься, но я отвечал уклончиво. Итачи перестал спрашивать после первой попытки. Таруне же, судя по взгляду, пытался самостоятельно угадать цель тренировки.

На полигоне я остановился у трёх деревянных столбов и достал из подсумка небольшой красный мяч.

Аоми посмотрела на него.

— Мы будем играть?

— Почти.

— Мы уже не дети.

— Спорное утверждение.

Я положил мяч на ладонь.

— Задача простая. Вы должны доставить его от этой линии до дерева на другом конце полигона.

Таруне посмотрел вперёд. Расстояние около двухсот метров. Открытая поляна, несколько деревьев, небольшая речка и участок густого кустарника.

— А вы будете мешать? — спросил он.

— Да.

— Клон?

— Для начала один.

Я создал теневого клона.

Он появился рядом и взял в руки деревянный меч.

— Если мяч касается земли, начинаете заново. Если носитель получает удар мечом, считается выбывшим на тридцать секунд и должен передать мяч другому. Использовать разрушительные техники нельзя. Победите, когда вся команда вместе пересечёт конечную линию.

Аоми нахмурилась.

— Зачем всей команде пересекать линию, если нужно доставить только мяч?

— Чтобы вы не бросили раненого товарища и не решили, что победа важнее состава.

Итачи посмотрел на клона.

— Он будет атаковать только носителя?

— Нет.

— Тогда может вывести остальных и оставить носителя без поддержки.

— Может.

— Можно использовать клонов?

— Можно всё, что не разрушит полигон.

Аоми взглянула на красный мяч.

— Кто понесёт первым?

Таруне сразу сказал:

— Давайте я. Я физически крепче.

— Именно поэтому тебе лучше прикрывать, — возразил Итачи. — Носитель должен быть быстрым.

— Тогда Аоми, — предложил Таруне.

Она прищурилась.

— Почему сразу я?

— Ты быстрее меня.

— И слабее защищена.

— Я буду рядом.

— Это не ответ.

Итачи протянул руку.

— Я возьму.

Я передал ему мяч.

— Начинайте.

Они не успели разойтись. Клон мгновенно оказался перед Итачи и нанёс короткий удар деревянным мечом в плечо. Учиха успел отклониться, но второй удар заставил его отступить. Аоми попыталась зайти сбоку, Таруне поднял каменный выступ, перекрывая клону путь. Клон просто перепрыгнул препятствие и снова атаковал Итачи. Тот уклонялся, но не мог одновременно защищать мяч и продвигаться вперёд. Через несколько секунд деревянный меч коснулся его бока.

— Выбыл, — сказал клон.

Итачи остановился.

— Передавай мяч, — напомнил я.

Он бросил его Аоми. Она поймала и рванулась вперёд. Таруне пошёл рядом, стараясь прикрыть её корпусом, но тем самым перекрыл ей обзор. Аоми попыталась обойти его справа, клон атаковал слева, и они едва не столкнулись. Меч коснулся руки Хьюги.

— Выбыла.

Она резко остановилась.

— Он задел рукав.

— В настоящем бою там мог быть клинок.

Аоми раздражённо бросила мяч Таруне. Сенджу поймал его, создал перед собой каменную стену и пошёл напролом. Клон обошёл стену. Таруне поднял вторую. Клон появился сверху и легко ударил его по голове плоскостью деревянного меча.

— Выбыл.

Через двадцать секунд после начала тренировки мяч лежал у ног клона. Трое генинов стояли на исходной позиции и выглядели оскорблёнными.

— Вы действовали по очереди, — сказал я. — Один нёс, двое изображали сопровождение.

— Мы прикрывали, — возразил Таруне.

— Ты встал перед Аоми и мешал ей двигаться.

Он нахмурился.

— Я хотел принять удар.

— Защита не означает превращаться в стену между товарищем и полем боя.

Я посмотрел на Итачи.

— Ты взял мяч, не обсудив способ передачи и не распределив роли.

— Времени не было.

— Время было до моего сигнала. Вы просто решили, что справитесь по ходу.

Затем перевёл взгляд на Аоми.

— Ты побежала сразу после получения мяча и не проверила, готовы ли остальные.

Она скрестила руки.

— Если бы я ждала, клон успел бы атаковать.

— Он всё равно успел.

Аоми промолчала.

— Ещё раз, — сказал я.

На второй попытке они решили использовать построение. Таруне шёл впереди, Аоми несла мяч, Итачи прикрывал сзади. Выглядело разумнее, но слишком предсказуемо. Клон обошёл Таруне, заставил Итачи сместиться, а затем атаковал Аоми сверху.

Она успела передать мяч Таруне. Тот поймал, но потерял равновесие. Мяч упал.

— Заново.

Третья попытка длилась дольше. Итачи создал клона и отдал ему похожий красный свёрток, пытаясь запутать противника. Аоми активировала Бьякуган и предупреждала о движениях моего клона. Таруне менял рельеф, создавая укрытия. Они прошли почти половину дистанции.

Затем начали слишком сильно полагаться на голосовые команды.

— Слева!

— Передаю!

— Стена впереди!

Каждое слово помогало товарищам. И одновременно сообщало клону их намерения. Он перехватил передачу мяча в воздухе.

— Заново.

На четвёртой попытке они наконец остановились и начали обсуждать ошибки. Я не вмешивался. Итачи первым предложил заранее определить сигналы. Не слова, а короткие жесты и положения рук. Аоми добавила, что может отслеживать клона Бьякуганом и передавать направление касанием по плечу. Таруне предложил не держать постоянное построение, а менять носителя каждые несколько секунд, даже если тот не находится под угрозой.

— Зачем? — спросила Аоми.

— Чтобы клон не мог сосредоточиться на одном.

— Передача сама по себе создаёт риск.

— Если бросать, да. Можно передавать из руки в руку.

Итачи кивнул.

— Или использовать проволоку.

Они привязали к мячу тонкую нить, но не для того, чтобы тянуть его на расстоянии. Проволока позволяла вернуть мяч, если передача оказывалась неточной, или резко изменить его траекторию. Пятая попытка началась совсем иначе. Итачи нёс мяч первые несколько метров, затем без предупреждения передал его Таруне. Сенджу сразу закрыл мяч ладонью и изменил направление. Аоми шла не рядом, а чуть в стороне, контролируя клона Бьякуганом.

Клон рванулся к Таруне. Аоми коснулась его плеча дважды. Сигнал справа. Таруне не обернулся. Просто передал мяч назад. Итачи поймал. Клон сменил цель. Тогда Итачи дёрнул проволоку, и мяч вернулся к Аоми, которая уже уходила влево. Они больше не пытались защищать одного носителя. Носителем на несколько секунд становился каждый. Клон атаковал Аоми. Таруне поднял стену не перед ней, а под углом, создавая дорожку для ускорения. Она оттолкнулась от камня и прыгнула вперёд, передав мяч Итачи в воздухе. Итачи ушёл заменой, оставив вместо себя полено, но мяч к полену не привязал. Он заранее передал его Таруне через проволоку. Клон понял задумку слишком поздно. Генины приблизились к речке. Таруне создал каменные опоры над водой. Аоми шла первой, указывая устойчивые точки. Итачи прикрывал передачами сюрикенов, не пытаясь попасть в клона, а заставляя его менять траекторию. Они почти добрались до противоположного берега, когда клон резко ускорился и ударил Таруне по плечу.

— Выбыл.

Таруне не остановился сразу. Он успел передать мяч Аоми и только потом замер. Правильно. В реальном бою получивший ранение шиноби не исчезает мгновенно. У него может остаться одно движение, одна техника, одна возможность помочь остальным. Аоми хотела продолжить. Итачи схватил её за рукав. Она резко повернулась.

— Что?

Он указал на Таруне. Тот стоял на камне посреди реки, отыгрывая обязательные тридцать секунд. До конечной линии оставалось совсем немного. Они могли добежать. Но условие требовало, чтобы финиш пересекли все трое. Аоми несколько секунд смотрела на дерево впереди, затем выдохнула и вернулась. Итачи встал между клоном и Таруне. Аоми передала ему мяч, освободив руки для мягкого кулака. Они не пытались победить клона. Только удерживали его, пока Таруне снова не мог двигаться. Когда время вышло, Сенджу ударил ладонью по воде. Из реки поднялась земля, создавая короткую волну и заставляя клона отступить. Аоми передала мяч Таруне. Он бросил его Итачи. Учиха перехватил, сделал несколько шагов и снова вернул Аоми. Последние метры они прошли почти одновременно. Клон попытался ударить носителя. Но определить носителя уже было невозможно. Мяч постоянно менял руки, исчезал за телами, возвращался по проволоке и передавался без слов. Все трое пересекли линию у дерева. Аоми сжала мяч в ладони. Таруне тяжело дышал. Итачи смотрел на клона, ожидая очередного замечания. Тот остановился перед линией и опустил деревянный меч.

— На этот раз получилось.

Аоми приподняла подбородок.

— Значит, мы готовы к серьёзным миссиям?

— Нет.

Её лицо вытянулось.

— Сенсей!

— Но вы стали немного ближе.

— Насколько немного?

Я показал пальцами расстояние примерно в сантиметр. Она посмотрела на меня так, будто прикидывала, можно ли применить мягкий кулак против собственного наставника и назвать это учебным происшествием. Таруне усмехнулся. Итачи спокойно спросил:

— Что мы сделали правильно?

— Перестали охранять мяч и начали защищать возможности друг друга. Не ждали, пока один справится с задачей. Меняли роли, учитывали слабые места и вернулись за выбывшим товарищем, хотя могли добраться до финиша без него.

— А что неправильно? — спросил Таруне.

— Слишком долго искали решение. В настоящем бою у вас не будет пяти попыток.

— Значит, нужно быстрее договариваться, — сказала Аоми.

— И быстрее понимать друг друга без разговоров.

Итачи посмотрел на команду.

— Поэтому сигналы.

— Это только начало, — ответил я. — Хорошая команда со временем сможет действовать почти без них. Вы будете знать, где находится товарищ, какую позицию выберет и что сделает, если ситуация изменится.

Аоми покрутила мяч в руках.

— И долго мы будем этому учиться?

— Всю жизнь.

— Я спрашивала про миссии ранга D.

— Их тоже можно выполнять всю жизнь.

Она застонала. Таруне рассмеялся. Даже Итачи едва заметно улыбнулся. Я забрал мяч и посмотрел на троих генинов. Уставшие, грязные после поля, немного побитые клоном, но уже не настолько разрозненные, как утром. Неплохой результат. И отпуск действительно выходил замечательный.

Глава 26

Что ж, настал тот знаменательный момент, когда моя команда маленьких монстров наконец получила первую миссию ранга С.

А ведь прошло всего полтора месяца с момента окончания академии.

В принципе, я был не так уж сильно недоволен. За это время мне действительно удалось отдохнуть, причём настолько хорошо, что я даже начал получать от отпуска удовольствие. Каждый вечер я возвращался домой, проводил время с Нацуми и Широ, не исчезал на несколько недель в лесах и приграничных крепостях, а самой серьёзной угрозой для жизни становился мой сын, который уже научился цепляться за волосы и категорически отказывался отпускать добычу.

От такого количества спокойствия я однажды совершил то, чего от себя совершенно не ожидал. Сам попросил Гая составить мне план тренировок. Когда я озвучил предложение, он замер посреди улицы. Его глаза медленно расширились, губы задрожали, а потом из него вырвался такой вопль о возрождении моей юности, что с ближайших крыш вспорхнули птицы, а несколько прохожих решили перейти на другую сторону дороги.

Гай составил план в тот же вечер. На двадцати трёх листах. С расписанием по часам, таблицей увеличения нагрузки, отдельными разделами для силы, скорости, выносливости и «укрепления пламени дружеского соперничества». Последний пункт меня особенно насторожил.

Мне даже стало немного жаль его команду генинов, которую он получил почти одновременно со мной. Если Гай после одной моей просьбы воспылал настолько ярко, то его ученикам предстояло либо стать великими шиноби, либо начать прятаться от наставника в соседних странах.

Скорее всего, и то и другое.

Сейчас же команда номер семь двигалась по торговому тракту в сторону города Хисэгава, расположенного примерно в двух днях пути от Конохи. Город был небольшим, но богатым: через него проходило несколько торговых маршрутов, а местные купеческие семьи контролировали поставки ткани, пряностей и керамики во многие поселения Страны Огня.

Нам поручили обеспечить безопасность свадьбы сына влиятельного торговца тканями и дочери его не менее состоятельного друга, владевшего сетью чайных домов.

На бумаге задание относилось к рангу С. Охрана поместья, наблюдение за гостями, предотвращение мелких беспорядков и попыток сорвать церемонию. Никаких известных нукенинов, вражеских шиноби или серьёзных угроз. Однако миссия могла быстро перерасти в ранг В.

Причиной была не вражеская деревня, не наёмные убийцы и даже не конкурирующая торговая семья. Причиной была невеста. Девушка отличалась довольно бунтарским характером и несколько месяцев назад влюбилась то ли в странствующего самурая, то ли в человека, который самостоятельно научился проводить чакру через оружие, раздобыл дешёвые доспехи и после этого начал называть себя самураем.

Разница была существенной. Настоящий самурай проходил обучение, служил господину, подчинялся кодексу и, как правило, понимал последствия своих поступков. Самозванец обычно умел красиво держать меч, рассказывать истории о свободе и исчезать, когда появлялись люди сильнее него. Наш случай, судя по досье, относился ко второму варианту.

Сам по себе влюблённый мечник не представлял бы серьёзной проблемы. Даже хороший самоучка вряд ли мог справиться с подготовленным генином, не говоря уже о целом отряде.

Но мужчина каким-то образом сумел собрать под своим началом ещё шестерых подобных искателей славы. В итоге получилась группа из семи вооружённых людей, каждый из которых умел использовать чакру хотя бы на базовом уровне. По отдельности они не дотягивали до чунина, но вместе уже могли доставить неприятности неопытному отряду.

Особенно если решат устроить героическое похищение невесты посреди свадебной церемонии. Поэтому наша задача состояла из двух частей. Не позволить девушке сбежать. И остановить семерых недосамураев, если те всё-таки объявятся.

Аоми шла впереди, внимательно изучая дорогу. После нескольких недель заданий ранга D она восприняла новую миссию почти как личное признание её заслуг и теперь держалась особенно собранно. Таруне двигался чуть левее неё, время от времени поглядывая на лес. Итачи шёл рядом со мной и читал копию досье, полученную перед выходом.

Я же не спеша перелистывал книгу, продолжая путь почти на автомате.

— Сенсей, — заговорила Аоми, обернувшись через плечо. — Вы вообще собираетесь воспринимать эту миссию серьёзно?

— Я воспринимаю её серьёзно.

— Вы читаете.

— Эти действия не противоречат друг другу.

Она посмотрела на обложку.

— Это хотя бы книга по тактике?

— В ней рассматриваются очень сложные межличностные отношения.

Итачи оторвался от досье.

— Значит, нет.

— Почему ты так решил?

— Вы скрыли название.

— Иногда знания необходимо защищать от неподготовленных умов.

Таруне посмотрел на книгу с любопытством.

— Её написал Джирайя-сама?

Я медленно перевёл на него взгляд.

— Откуда такой вывод?

— Гай-сенсей однажды рассказывал, что вы спорили с ним о литературе Джирайи-самы у тренировочного полигона.

— Предатель.

— Гай-сенсей?

— Именно.

Аоми вздохнула.

— Мы отправились предотвращать похищение невесты, а наш сенсей читает роман.

— Именно поэтому я и читаю. Нужно понимать образ мышления людей, способных сбегать со свадьбы.

— И книга помогает?

— Удивительно хорошо.

Итачи снова опустил взгляд к досье.

— В отчёте сказано, что девушка уже пыталась сбежать дважды.

— Да, — подтвердил я. — В первый раз переоделась служанкой. Во второй спряталась в повозке с пустыми бочками.

— Её поймали слуги? — спросил Таруне.

— В первый раз начальник стражи. Во второй кучер заметил, что пустая повозка почему-то ругается каждый раз, когда колесо попадает в яму.

На губах Аоми появилась улыбка, но она быстро вернула серьёзное выражение.

— Почему её отец просто не отменит свадьбу?

— Потому что свадьба укрепляет торговое соглашение между двумя семьями.

— То есть она выходит замуж ради денег?

— В некоторой степени.

Аоми нахмурилась.

— Тогда неудивительно, что она хочет сбежать.

— Возможно.

— Вы не согласны?

Я закрыл книгу, заложив страницу.

— Я считаю, что перед побегом стоит хотя бы понять, куда именно ты бежишь и с кем. Если её возлюбленный действительно готов заботиться о ней, работать и защищать её, это один разговор. Если он просто увидел красивую богатую девушку и решил, что вместе с ней получит безбедную жизнь, совсем другой.

— В досье нет информации о его мотивах, — заметил Итачи.

— Поэтому будем наблюдать.

— А если девушка сама попросит нас отпустить её? — спросил Таруне.

— Не отпустим.

Аоми повернулась ко мне.

— Даже если она скажет, что любит его?

— Мы наняты её отцом.

— Но она не груз, который нужно доставить заказчику.

— Верно.

— Тогда разве она не имеет права решать?

— Имеет. Но пока она живёт в доме отца, пользуется его деньгами и собирается сбежать, прихватив часть приданого, её решение касается не только её.

Аоми хотела возразить, но Итачи заговорил раньше:

— Если она уверена в чувствах этого человека, ей следовало бы поговорить с отцом открыто.

— Она говорила, — сказал я.

— И?

— Отец предложил привести возлюбленного в дом и обсудить условия. Самурай отказался.

Таруне слегка нахмурился.

— Почему?

— Официально заявил, что не желает унижаться перед купцом.

— А неофициально? — спросила Аоми.

— Возможно, боялся, что его попросят объяснить, как он собирается содержать жену.

Несколько минут мы шли молча. После этого Аоми сказала уже спокойнее:

— Значит, вы считаете, что он её использует?

— Я считаю, что люди могут одновременно испытывать влечение, говорить красивые слова и преследовать собственную выгоду. Одно не исключает другого.

— Мрачный взгляд, — заметил Таруне.

— Реалистичный, — поправил я.

Итачи сложил досье.

— А жених?

— Сын второго купца. Двадцать лет. Образован, участвует в делах семьи, несколько раз встречался с невестой в присутствии родственников.

— Она его ненавидит? — спросила Аоми.

— Согласно отчёту, считает скучным.

— Это не одно и то же, — сказал Таруне.

— Поздравляю, — произнёс я. — Ты первый сегодня понял главное.

Аоми посмотрела на него.

— Ты бы женился на девушке, которая считает тебя скучным?

Таруне чуть не споткнулся.

— Почему ты спрашиваешь меня?

— Ты сказал, что это не ненависть.

— Это общее наблюдение.

— Тогда ответь.

— Я бы сначала попытался понять, почему она так считает.

— А если причина в том, что ты скучный?

— Тогда… постарался бы стать интереснее.

Итачи отвернулся в сторону леса, но я заметил, как уголок его губ дрогнул. Аоми же несколько секунд смотрела на Таруне, а затем кивнула:

— Разумно.

Сенджу выдохнул так тихо, что услышал, наверное, только я.

Дорога до Хисэгавы заняла почти два дня. Никаких нападений не произошло. Один раз Аоми заметила в лесу группу охотников, Таруне едва не провалился в размытую дождями яму, а Итачи всё-таки попытался выяснить название моей книги. Безуспешно.

К городу мы подошли ближе к вечеру.

Хисэгава располагалась в долине между двумя невысокими холмами. Вокруг тянулись рисовые поля, а над центральными улицами поднимались крыши богатых домов и складов. У ворот нас уже ждал слуга в тёмном кимоно с гербом заказчика. Он несколько раз поклонился, проверил наши документы и повёл к поместью.

Дом семьи невесты занимал почти целый квартал. Высокая каменная ограда, просторный внутренний двор, отдельные корпуса для слуг и гостей, небольшой сад с прудом. Подготовка к свадьбе шла полным ходом: повсюду носили ткани, посуду, цветочные украшения и ящики с угощениями. Нас приняли радушно.

Предоставили две комнаты, подали горячий ужин и даже натопили отдельную ванну. После дороги это было приятно, хотя Аоми всё равно потратила половину вечера на изучение плана поместья, Итачи проверил окна и крыши, а Таруне помог слугам переставить тяжёлый сундук, который те не могли протащить через узкий проход.

Утром мы встретились с одним из заказчиков. Отец невесты, господин Накамура Хидэо, оказался грузным мужчиной лет пятидесяти с аккуратно подстриженной бородой, дорогим кимоно и усталым взглядом человека, который уже несколько месяцев воюет с собственным ребёнком и постепенно проигрывает.

Он принял нас в кабинете, где на низком столе уже ждали чай и сладости.

— Хатаке-сан, — начал он после приветствий, — благодарю, что прибыли так быстро. После последней попытки побега я решил, что обычной охраны недостаточно.

— Расскажите о ней подробнее, — попросил я.

Накамура тяжело вздохнул.

— Три дня назад Аканэ попыталась покинуть дом через кухонный двор. Она переоделась в одежду служанки и почти добралась до ворот.

— Почти?

— Забыла снять дорогие серьги. Начальник охраны узнал их.

Я медленно кивнул.

— Хорошая маскировка.

Накамура поморщился.

— Моя дочь умна, Хатаке-сан. Но когда дело касается этого человека, она совершенно перестаёт думать.

— Его имя?

— Рэндзо. По крайней мере, так он себя называет. Настоящего имени мы не знаем. Появился в городе около полугода назад. Участвовал в состязаниях, показывал владение мечом, рассказывал о путешествиях. Молодёжь быстро им увлеклась.

— Он действительно умеет пользоваться чакрой? — спросил Итачи.

Накамура посмотрел на него с некоторым удивлением, но ответил:

— Да. Один из моих охранников видел, как Рэндзо усилил меч и разрубил толстую деревянную балку. Но официального обучения у него нет.

— Его люди? — спросил Таруне.

— Шестеро. В основном молодые мужчины без постоянной работы. Называют себя его учениками.

Аоми сложила руки на коленях.

— Вы пытались поговорить с ним?

Накамура нахмурился.

— Я пригласил его в дом. Предложил обсудить будущее дочери. Если бы он доказал, что способен содержать семью и действительно намерен жениться, я готов был хотя бы выслушать.

— Он отказался, — сказал Итачи.

— Отказался. Через послание заявил, что любовь не нуждается в разрешении торговца.

— Красиво, — заметил я.

— Пустые слова, — раздражённо ответил Накамура. — Он не предложил дочери ни дома, ни средств, ни даже конкретного плана. Только побег.

— А жених? — спросила Аоми.

— Кэндзиро знает о ситуации. Он не злится на Аканэ и не требует наказать её. Сказал, что готов отложить свадьбу, если она действительно не может его принять.

Я чуть приподнял бровь.

— Тогда почему свадьбу не отложили?

Накамура устало потёр переносицу.

— Потому что моя дочь отказалась разговаривать с ним. Она уверена, что всё решено за неё, и слышать ничего не хочет. Кэндзиро трижды пытался встретиться. Она каждый раз закрывалась в комнате.

— Вы хотите, чтобы мы не позволили ей уйти до свадьбы, — сказал Итачи.

— Да.

— Даже если она попытается бежать без сопротивления?

— Верните её в комнату.

— А если Рэндзо придёт вооружённым?

Накамура помрачнел.

— Остановите. Но, прошу, по возможности без убийств. Скандал и так будет достаточно громким.

— Семеро против нашей команды, — произнесла Аоми. — Они могут не дать выбора.

Отец невесты посмотрел на неё.

— Я понимаю. Безопасность моей дочери важнее репутации.

— Есть ли среди слуг люди, которым она особенно доверяет? — спросил я.

Накамура задумался.

— Девушка по имени Сая. Они росли вместе. Дочь считает её почти сестрой.

— Сая участвовала в прошлых побегах?

— У нас нет доказательств.

— А подозрения?

Он помолчал чуть дольше, чем требовалось.

— Есть.

— Почему она всё ещё рядом с вашей дочерью?

— Аканэ отказывается принимать пищу и разговаривать с кем-либо, если Саю удаляют. Я не хотел превращать её комнату в тюрьму.

— Поэтому оставили рядом человека, который, возможно, помогает ей сбежать.

— Я надеялся, что ошибаюсь.

— Надежда редко заменяет наблюдение.

Накамура отвёл взгляд.

— Именно поэтому вы здесь.

После разговора мы приступили к слежке.

Рядом с Аканэ постоянно находился один член команды. Мы сменялись каждые три часа, чтобы никто не терял бдительности. Аоми наблюдала за ней при прогулках по саду, используя Бьякуган для проверки окружающих помещений. Таруне сопровождал во время примерки свадебной одежды и потом ещё долго жаловался, что женщины способны обсуждать цвет ткани дольше, чем некоторые военные советы. Итачи следил молча и почти сразу заметил, что Аканэ регулярно смотрит в сторону западной стены поместья.

Я же взял ночное дежурство.

Луна стояла высоко и заливала сад холодным серебристым светом. В доме постепенно стихли голоса. Слуги разошлись, охрана заняла позиции у ворот и вдоль стен.

Я сидел на ветке дерева напротив окна Аканэ, скрыв присутствие и наблюдая за комнатой через узкую щель между ставнями. Около полуночи к ней пришла Сая. Служанка принесла свёрнутую верёвку и тёмный плащ.

— Всё готово, госпожа, — прошептала она, закрыв за собой дверь. — У западной стены никого не будет ещё десять минут.

— А Рэндзо?

— Ждёт у старого моста. Сказал, что увезёт вас далеко, туда, где никто не сможет разлучить.

Аканэ прижала руки к груди.

— Я знала, что он придёт.

— Он любит вас.

— А отец считает его простым бродягой.

— Ваш отец думает только о выгоде.

Их разговор становился настолько ванильным, что казался вырванным из романа Джирайи, причём из той части, которую даже сам автор написал бы с несколько чрезмерным вдохновением. Аканэ говорила о свободе. Сая о настоящей любви. Рэндзо заочно обещал вечное счастье, дальние страны и жизнь без правил.

Никто из них почему-то не упоминал деньги, пищу, жильё или то обстоятельство, что по дорогам Страны Огня ходят не только влюблённые странники, но и разбойники, работорговцы и нукенины.

Когда Аканэ привязала верёвку к ножке тяжёлого шкафа, я создал теневого клона. Он исчез в темноте и занялся Саей. Служанка была слишком подозрительной. Она слишком хорошо знала маршруты стражи, слишком точно выбрала время и слишком спокойно участвовала в побеге, который мог разрушить жизнь её госпожи.

Пока Аканэ неуклюже спускалась по верёвке, я продолжал сидеть на ветке и ждать. Она добралась до земли, накинула плащ и, оглядываясь после каждого шага, направилась к западной стене. Я позволил ей пройти через сад. Потом через служебный двор. Потом добраться до узкого прохода между складами. Пусть почувствует вкус свободы. Так урок запоминается лучше.

Аканэ

Я бежала навстречу любимому, и с каждым шагом сердце билось всё быстрее. Свобода была совсем близко. Ещё немного, и я покину этот дом, где за меня уже решили всю жизнь. Мне больше не придётся слушать бесконечные разговоры о семье Кэндзиро, торговых соглашениях и долге перед родителями. Я буду рядом с Рэндзо. Он отвезёт меня туда, где никто не знает имени Накамура и никого не интересует размер моего приданого.

Спасибо Сае. Без неё я никогда не смогла бы выбраться. Она единственная понимала меня. Единственная не говорила, что я должна смириться.

Я тихо перебежала двор и прижалась к стене склада, прислушиваясь. Ни криков. Ни шагов. Никто не заметил. Я невольно улыбнулась. Какое счастье, что отец нанял каких-то недотёп, а не настоящих шиноби. Эти люди весь день ходили за мной с серьёзными лицами, но даже не заметили приготовления к побегу.

Я сделала ещё один шаг.

Моргнула. И мир изменился. Только что передо мной была тёмная стена склада, холодный двор и освещённая луной дорога к западным воротам. А теперь я снова сидела в своей комнате. В кресле. Всё в том же тёмном плаще. Верёвка лежала у окна, словно я никуда и не уходила.

Напротив, вальяжно опираясь бедром на край стола, стоял тот самый ниндзя, которого отец назвал Хатаке Какаши. Нижнюю половину его лица закрывала чёрная маска. Серебряные волосы казались почти белыми в лунном свете, а два чёрных, ониксовых глаза смотрели на меня с ленивой усмешкой. Он просто вернул меня обратно, словно я была забытой вещью.

— Ну и куда же ты собралась, Аканэ-чан? — спросил он. — Через неделю свадьба, а ты под покровом ночи бежишь неизвестно куда.

Я вскочила.

— Тебе меня не понять, ниндзя! Я всего лишь хочу быть со своим любимым! Разве я многого прошу?

— Да.

Я едва не подавилась от возмущения.

— Что?

— Ты просишь довольно много.

Он подошёл ближе, внимательно посмотрел на меня и совершенно бесцеремонно ущипнул за щёку.

— Эй!

Я отшатнулась и прижала ладонь к лицу.

— Что ты себе позволяешь?!

— Проверяю.

— Что?!

— Действительно бархатная.

— Ты ненормальный!

Он вернулся к столу и снова опёрся на него, словно разговор совершенно его не беспокоил.

— Знаешь, почему твой самурай так страстно тебя желает?

— Потому что любит!

Ответ вырвался мгновенно. Ниндзя несколько секунд смотрел на меня. А потом рассмеялся. Не весело. Его смех оказался неприятным, почти злым, и от него по спине пробежал холод.

— Ты наивная, если действительно так думаешь.

— Не смей!

— Его интересуют две вещи. Твоя красота и приданое, которое выплатит отец. Возможно, ещё имя семьи, если он достаточно умён, чтобы понимать его ценность.

— Ты ничего о нём не знаешь!

— Знаю достаточно. Он отказался прийти в дом и поговорить с твоим отцом. Не предложил, где вы будете жить. Не объяснил, как станет тебя содержать. Вместо этого попросил бежать ночью и, подозреваю, прихватить драгоценности.

Я замерла.

— Он не просил меня брать драгоценности.

— Но Сая советовала?

Я не ответила.

Ниндзя чуть склонил голову.

— Вот как.

— Это была её идея. Чтобы у нас были деньги на первое время.

— Разумеется. А потом ещё немного денег на второе время. Потом на третье. А когда они закончатся, начнётся настоящая любовь.

— Рэндзо умеет сражаться. Он найдёт работу.

— Где?

— В другом городе.

— Кем?

Я сжала губы.

— Охранником. Или воином.

— У него есть рекомендации?

— Нет.

— Документы?

— Нет.

— Настоящее имя хотя бы есть?

— Рэндзо и есть его имя!

— Он появился полгода назад и никто не знает, откуда. Очень надёжная основа для будущего брака.

— Ты специально всё выставляешь в плохом свете.

— Я всего лишь задаю вопросы, которые ты должна была задать сама.

— Он любит меня, — повторила я, но теперь слова прозвучали менее уверенно.

Какаши подошёл ближе.

— Допустим. Тогда ответь мне: если бы у тебя не было такой гладкой кожи, влюбился бы он?

— Конечно.

— Если бы ты не носила дорогих нарядов?

— Да.

— Если бы не умела читать, писать, поддерживать разговор и играть на сямисэне благодаря учителям, которых нанял отец?

— Ему важен мой характер.

— Если бы ты была обычной деревенской девушкой, которая весь день работает в поле, не знает стихов, не пахнет дорогими маслами и имеет грубые от труда руки, он всё равно подошёл бы к тебе на празднике?

Я хотела ответить сразу. Хотела крикнуть, что да. Но слова застряли в горле. Перед глазами возник Рэндзо в тот день, когда мы впервые встретились. Он заметил меня среди других девушек. Подошёл после того, как увидел украшения на моих волосах. Сказал, что такая красота не должна быть заперта в доме торговца. Он всегда восхищался моими волосами. Моими руками. Платьями. Тем, как я говорю. Однажды он пошутил, что рядом со мной даже простой странник может почувствовать себя князем.

Раньше мне казалось это романтичным. Теперь воспоминание неприятно кольнуло. Какаши заметил моё молчание.

— Молчишь? — спросил ниндзя. — Хорошо. Значит, мозги у тебя всё-таки есть.

Я резко подняла голову.

— Не разговаривай со мной как с ребёнком!

— Тогда не веди себя как ребёнок.

— Я взрослая!

— Взрослые люди думают о последствиях.

— Ты считаешь, что ни одна история любви не заканчивается счастливо?

— Не считаю.

Он отошёл к окну и посмотрел на ночной сад.

— Иногда люди действительно уходят из дома, начинают с нуля и остаются вместе. Работают, голодают, ссорятся, мирятся и постепенно строят собственную жизнь. Но для этого одной красивой речи под луной недостаточно.

— Значит, ты признаёшь, что у нас может получиться.

— Может.

Я почувствовала короткую вспышку надежды.

Но Какаши продолжил:

— Шансы примерно так же, как пяти летка может убить самурая. Теоретически возможно. На практике обычно заканчивается плохо.

— Ты говорил, что видел похожие истории.

— Видел и слышал достаточно.

— И ни одна не закончилась счастливо?

— Однажды моя коллега тоже решила, что любовь важнее задания, — сказал он после короткой паузы. — Ей поручили вернуть дочь состоятельного человека домой. Девушка сбежала с бедным рыбаком. Они клялись, что готовы ко всему, и коллега отпустила их.

— Значит, она поступила правильно.

— Она провалила миссию.

— Но они были вместе.

— Сначала.

Его голос стал холоднее.

— Через полгода коллега снова оказалась в тех местах и решила проверить, как они живут. Вместо дома нашла только обгоревшие стены.

Я невольно сжала край плаща.

— Что произошло?

— Первое время девушка действительно старалась. Помогала по дому, экономила, терпела бедность. Через несколько месяцев поняла, что жизнь без слуг, нарядов и постоянных развлечений совсем не похожа на романтическую сказку. Рыбак работал с рассвета до ночи, но денег всё равно не хватало.

— Это не его вина.

— Не его.

Какаши повернулся ко мне.

— Она попыталась сама найти деньги. Начала ходить в местную таверну, познакомилась с людьми, которые обещали лёгкую работу и хороший заработок. Однажды её напоили, надругались над ней, а затем начали шантажировать. Заставляли принимать мужчин и угрожали рассказать всё мужу.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Зачем ты рассказываешь мне это?

— Потому что подобные истории не заканчиваются в момент красивого побега.

— И рыбак?

— Узнал. Не справился ни с яростью, ни с горем. Поджёг дом, когда они оба были внутри.

В комнате стало очень тихо. Я смотрела на ниндзя, не зная, что сказать.

— Но это не вина рыбака, — прошептала я. — И не значит, что Рэндзо поступит так же.

— Не значит.

— Он меня не бросит.

— Возможно.

Я подняла голову.

— Ты только что сказал…

— Я сказал, что он может не бросить сразу.

Какаши снова подошёл ближе.

— Но когда закончатся деньги, когда дорога испортит твою одежду, когда руки покроются мозолями, а красота начнёт меркнуть без отдыха и ухода, твой самурай покажет, что именно в тебе любил.

— Он будет рядом.

— А если нет?

— Будет!

— У него шестеро дружков. Все вооружены, все живут за его счёт или вместе с ним. Как думаешь, что произойдёт, если он решит, что ты стала обузой?

Мне стало холодно.

— Ты всё врёшь.

— Возможно.

— Ты специально пытаешься меня напугать.

— Разумеется.

Я сжала кулаки.

— Тогда отпусти меня, и я докажу, что ты ошибаешься.

— Нет.

— Боишься?

— За тебя? Немного.

— За себя.

Он рассмеялся уже тише.

— Аканэ-чан, твой возлюбленный вместе со всей своей компанией едва сможет победить даже одного моего ученика, если тот не начнёт делать глупости. Я не боюсь его.

— Тогда почему не даёшь мне встретиться с ним?

Какаши задумчиво постучал пальцами по краю стола.

— Хороший вопрос.

Он помолчал, а затем произнёс:

— Давай заключим сделку.

Я насторожилась.

— Какую?

— Завтра я поговорю с твоим отцом. Мы устроим проверку чувств твоего самурая.

— Проверку?

— Я наложу на тебя иллюзию. Для всех окружающих ты будешь выглядеть так, будто отец выгнал тебя из дома без денег, без приданого и без права вернуться.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— И всё?

— Нет. Добавим заметный шрам. Например, от ключицы до груди. Лицо оставим нетронутым, чтобы не было слишком жестоко.

— Зачем?

— Посмотрим, примет ли он тебя без богатства и с внешним изъяном. Ты скажешь, что отец лишил тебя наследства, а драгоценности забрали. Если Рэндзо всё равно согласится увезти тебя, не потребует денег и не изменит отношения, я не стану мешать вашей следующей встрече.

Я недоверчиво посмотрела на него.

— Правда?

— При условии, что твой отец согласится.

— А если Рэндзо откажется?

— Тогда ты перестанешь пытаться сбежать и хотя бы честно поговоришь со своим женихом, прежде чем решать, что брак ужасен.

— Ты хочешь, чтобы я стала послушной женой?

— Я хочу, чтобы ты начала думать.

— А если он примет меня?

— Тогда я признаю, что ошибся.

Он произнёс это спокойно. Без насмешки. Я представила Рэндзо у старого моста. Его уверенную улыбку, сильные руки, слова о свободе и вечной любви. Он не откажется. Не может отказаться.

— Я согласна, — сказала я. — Вот увидишь. Ему важна я сама.

Какаши несколько секунд смотрел на меня своими чёрными глазами. Затем чуть склонил голову.

— Завтра и узнаем.

Глава 27

Расширил сцену, сохранив её в пределах проверки чувств Рэндзо и первого столкновения, без продолжения далеко за этим моментом. Добиться разрешения на такую операцию оказалось сложнее, чем я ожидал. Не потому, что заказчик был против самой идеи. Напротив, стоило мне объяснить суть проверки, как господин Накамура помрачнел, несколько минут молча смотрел в чашку с давно остывшим чаем, а затем признал, что тоже хотел бы узнать настоящие намерения Рэндзо. Проблема заключалась в другом. Он не хотел рисковать дочерью.

— Вы предлагаете отправить её прямо в лагерь вооружённых людей, — произнёс Накамура, медленно поднимаясь из-за стола. — Людей, которые уже несколько раз пытались похитить её.

— Они считают, что помогают ей сбежать, — поправил я. — Это немного другое.

— Для меня нет никакой разницы.

Он прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Вчера он выглядел уставшим от постоянных споров с дочерью. Сейчас же передо мной стоял не купец, переживающий за сорванную свадьбу и торговый договор, а отец, которому предложили позволить ребёнку добровольно войти в логово человека, способного оказаться опаснее, чем кажется.

Аканэ сидела у стены, сжав ладони на коленях.

Уверенность, с которой она ночью соглашалась на проверку, никуда не исчезла, но рядом с отцом девушка выглядела гораздо напряжённее. Время от времени она бросала на него короткие взгляды, однако первой заговорить не решалась.

Мои генины находились здесь же.

Итачи стоял ближе к двери, спокойно наблюдая за всеми участниками разговора. Аоми расположилась рядом с Аканэ и явно была готова вмешаться, если обсуждение окончательно превратится в семейную ссору. Таруне молчал, но по выражению лица было понятно: идея отправить девушку в лагерь семерых вооружённых людей ему тоже не слишком нравилась.

— Она будет под постоянным наблюдением, — сказал я. — Я всё время буду рядом.

Накамура резко повернулся.

— Вы будете рядом открыто?

— Я буду скрыт иллюзией.

— Тогда как вы собираетесь остановить их, если что-то произойдёт?

— Очень быстро.

Ему этот ответ не понравился.

— Хатаке-сан, я слышал о ваших способностях. Именно поэтому нанял шиноби Конохи. Но вы всё равно просите меня довериться вам, пока она разговаривает с преступником.

— Рэндзо пока не объявлен преступником.

— Он пытался сорвать свадьбу и склоняет мою дочь к побегу.

— Что плохо, но ещё не даёт нам права ворваться к нему в лагерь и перебить всех присутствующих.

— Я не прошу никого убивать!

— Именно поэтому предлагаю сначала получить доказательства его намерений.

Накамура остановился перед дочерью.

— Аканэ, ты действительно хочешь это сделать?

Она подняла голову.

— Да.

— Это может быть опасно!

— Какаши-сан сказал, что будет рядом.

— Ты знаешь этого человека несколько дней и готова доверить ему жизнь?

Аканэ помолчала, а затем посмотрела на меня.

— Вчера он мог просто вернуть меня в комнату и ничего не объяснять. Мог связать, закрыть дверь и сказать, что выполняет приказ. Но он предложил мне проверить Рэндзо.

Накамура сжал челюсти.

— А если результат тебе не понравится?

— Тогда я выполню обещание.

— Перестанешь пытаться сбежать?

— Да.

— И поговоришь с Кэндзиро?

Аканэ отвела взгляд.

— Поговорю.

Это последнее слово далось ей тяжелее всего. Господин Накамура заметил. Я тоже. Он снова прошёл к столу, но не сел.

— Как именно вы обеспечите безопасность?

— Три уровня наблюдения, — ответил я. — Я пойду рядом с Аканэ под гендзюцу, скрывающим моё присутствие. Аоми будет наблюдать с возвышенности при помощи Бьякугана. Итачи и Таруне перекроют пути отхода и будут готовы вмешаться по сигналу.

— Почему не взять с собой всю команду сразу?

— Потому что Рэндзо должен поверить, что она пришла одна.

— А его люди?

— Мы уже знаем расположение лагеря и примерную численность. Если кто-то попытается приблизиться к ней с оружием, вмешаемся раньше, чем он закончит движение.

Таруне нахмурился.

— А если они все нападут одновременно?

— Тогда это станет коротким боем.

Накамура посмотрел на меня.

— Вы слишком спокойны.

— Я стараюсь.

Аоми скрестила руки на груди.

— Хатаке-сенсей действительно способен остановить их всех.

— Ты думаешь, он на меня нападет?

Аоми ответила не сразу.

— Я думаю, что человек, который действительно любит, не станет требовать от тебя ночного побега и драгоценностей, не поговорив с твоей семьёй.

— Ты ничего не знаешь о любви.

Аоми слегка приподняла бровь.

— Возможно. Зато кое-что знаю о ловушках.

Таруне кашлянул, скрывая усмешку. Аканэ отвернулась. Накамура тяжело вздохнул и опустился на подушку у стола.

— Хорошо.

Дочь сразу посмотрела на него.

— Отец?

— Я даю разрешение. Но при одном условии.

Он перевёл взгляд на меня.

— При малейшей угрозе вы прекращаете проверку и возвращаете её домой. Не ждёте, не наблюдаете, не пытаетесь узнать больше.

— Согласен.

— И если этот человек ударит её…

После получения разрешения мы приступили к подготовке.

Настоящую одежду Аканэ пришлось убрать. Даже самое простое её кимоно стоило дороже, чем весь лагерь Рэндзо вместе с оружием и запасами. Вместо него девушка надела старую одежду одной из служанок: выцветшую тёмную юбку, грубую рубаху и лёгкий плащ без украшений. Волосы распустили и намеренно спутали, лицо очистили от пудры и дорогих масел.

Аканэ несколько раз посмотрела на себя в зеркало.

— Я выгляжу ужасно.

— Ты выглядишь как человек, который несколько часов назад лишился дома и денег, — сказал я.

— Мои волосы похожи на солому.

— Это полезно для правдоподобия.

— Ты мог бы создать иллюзию, не портя настоящую причёску.

— Мог.

Она резко повернулась ко мне.

— Тогда зачем Сая так сильно их спутала?

Служанка, стоявшая рядом, виновато опустила взгляд.

— Простите, госпожа.

— Потому что, если Рэндзо прикоснётся к волосам, иллюзия не должна разрушить впечатление, — ответил я. — Чем меньше деталей приходится скрывать гендзюцу, тем надёжнее результат.

Аканэ продолжала недовольно смотреть на отражение, но спорить перестала.

Сая после ночного побега находилась под наблюдением моего клона. Пока она не пыталась связаться с лагерем и утверждала, что помогала Аканэ только из преданности. Я ей не верил, но доказательств чего-то большего пока не было.

Когда подготовка закончилась, я активировал Шаринган. Три томоэ медленно повернулись в глазах. Аканэ вздрогнула, хотя старалась этого не показывать.

— Не двигайся.

— Я и не двигаюсь.

— Ты дёргаешь плечом.

— Потому что ты смотришь на меня этими глазами.

Чакра мягко обволокла её. Иллюзия не должна была менять лицо полностью. Рэндзо знал Аканэ и мог заподозрить обман, если черты станут хоть немного другими. Я лишь убрал привычную ухоженность: сделал кожу бледнее, добавил следы усталости под глазами, лёгкие ссадины на руках и шее.

Затем появились шрамы. Тонкие, неровные полосы на спине и плечах, словно её недавно били розгами. Несколько следов выходили из-под воротника. Самый заметный тянулся от левой ключицы вниз, скрываясь под тканью рубахи.

Не слишком страшно. Но достаточно, чтобы человек, прежде восхищавшийся безупречной кожей, сразу обратил внимание.

Аканэ посмотрела на отражение. Побледнела. Она понимала, что всё ненастоящее. Знала, что стоит мне снять технику, и кожа снова станет чистой. И всё равно вид произвёл впечатление.

— Отец никогда бы так со мной не поступил, — тихо сказала она.

— Рэндзо этого не знает.

— Что я должна сказать?

— Правду, смешанную с вымыслом. Отец узнал о побеге, лишил тебя наследства и выгнал из дома. Деньги и украшения забрал. Ты пришла к Рэндзо, потому что больше некуда идти.

— А шрамы?

— Скажи, что охрана выпорола тебя.

Она провела пальцами по иллюзорной полосе у ключицы.

— Он скажет, что это неважно.

— Возможно.

— Ты всё ещё думаешь, что он меня бросит?

— Я думаю, что скоро мы оба узнаем ответ.

Перед выходом Аоми ещё раз проверила окрестности Бьякуганом. Лагерь находился в лесу примерно в трёх километрах от города, у старого заброшенного карьера. Семеро мужчин были на месте. Двое дежурили, остальные отдыхали возле костра.

— У одного значительно больше чакры, — сообщила она. — Скорее всего, Рэндзо.

— Оружие?

— У всех мечи. У двоих луки. Есть несколько взрывных печатей, но старых и низкого качества.

— Хорошо. Ты остаёшься на наблюдательной точке. Если они начнут расходиться по лесу, сообщаешь клону.

Аоми кивнула.

— А если кто-то нападёт на Аканэ-сан?

— Я буду рядом.

— Вы вмешаетесь сразу?

— Дам сначала почувствовать ей реальность.

Мы отправились к лагерю вдвоём. Точнее, для Аканэ мы шли вдвоём. Для всех остальных она двигалась одна. Я находился всего в нескольких шагах, скрыв фигуру, звук шагов, запах и чакру при помощи гендзюцу. Это не делало меня невидимым в полном смысле. Опытный сенсор или обладатель додзюцу мог бы заметить искажение. Но для семерых самоучек техники было более чем достаточно.

Аканэ шла медленно. Не потому, что играла роль измученной беглянки. Она действительно нервничала и устала, все таки от поместья и до сюда она шла пешком.

Первые полчаса девушка держалась уверенно. Потом начала чаще поправлять плащ, оглядываться и прикусывать губу. Чем ближе становился лагерь, тем тяжелее было сохранять убеждённость.

— Ты ещё можешь передумать, — тихо сказал я.

— Я не передумаю.

— Хорошо.

— Он примет меня.

Я не ответил. Скоро она увидит сама.

Первого дозорного Аканэ заметила у поваленного дерева. Молодой мужчина в плохо подогнанной кожаной броне вышел на тропу и сразу поднял меч.

— Стой! Кто идёт?

Аканэ сбросила капюшон.

Он узнал её. Глаза дозорного расширились.

— Госпожа Накамура?

— Где Рэндзо?

— Но… что с вами произошло?

Она плотнее запахнула плащ.

— Позови его.

Мужчина несколько секунд разглядывал её одежду, растрёпанные волосы и видимые шрамы. Затем развернулся и поспешил к лагерю. Новость распространилась мгновенно. К тому моменту, когда Аканэ вышла на открытую площадку у карьера, возле костра уже собрались все семеро. Рэндзо стоял впереди. Высокий, широкоплечий, с длинными тёмными волосами, собранными на затылке. На нём действительно были элементы самурайского доспеха, но собранные из разных комплектов. Нагрудная пластина слишком велика, наплечники не совпадают, а меч хоть и ухожен, но его ножны украшены дешёвыми поддельными вставками.

Выглядел он эффектно. Особенно для девушки, почти не видевшей настоящих воинов вне городских праздников. При виде Аканэ его лицо сначала просветлело.

— Ты пришла.

Она сделала шаг вперёд.

— Рэндзо.

Он подошёл ближе, но уже через несколько секунд улыбка начала исчезать. Взгляд скользнул по дешёвой одежде. По спутанным волосам. По пустым рукам. Задержался на шрамах у ключицы.

— Что произошло? — спросил он.

Аканэ сглотнула.

— Отец узнал о нашей попытке.

— Ты принесла деньги?

Первый вопрос. Не «тебе больно». Не «кто это сделал». Не «почему ты в таком состоянии». Деньги. Аканэ тоже заметила, но упрямо продолжила:

— Он всё отобрал.

Рэндзо замер.

— Всё?

— Украшения, золото, дорожные чеки. Сказал, что я больше не его дочь.

За спиной псевдосамурая кто-то тихо выругался. Рэндзо бросил короткий взгляд на товарищей.

— Но приданое?

— Его не будет.

— Ты же говорила, что отец выплатит его после свадьбы.

— Он отказался. Сказал, что я опозорила семью.

Она раскрыла плащ чуть шире, показывая следы на шее и плечах.

— Меня били. Потом выгнали.

Несколько мгновений Рэндзо молчал. Я находился совсем рядом и видел, как менялось его лицо. Сначала недоверие. Потом раздражение. Затем расчёт. Ни капли тревоги за неё. Он ещё раз посмотрел на одежду, будто надеялся найти скрытый мешок с монетами.

— Ты пришла одна?

— Да.

— Совсем без денег?

— Совсем.

Аканэ протянула к нему руку.

— Но теперь мы можем быть вместе. Ты говорил, что нам ничего больше не нужно.

Рэндзо посмотрел на её ладонь.

— Идиотка.

Она застыла.

— Что?

— Я сказал: идиотка.

Удар произошёл слишком быстро. Не для меня. Для неё. Рэндзо шагнул вперёд и ударил раскрытой ладонью по лицу, усилив движение чакрой. Хлопок разнёсся по поляне. Аканэ отбросило в сторону. Она упала на колени, едва успев выставить руку. На губе сразу выступила кровь, а на щеке начал наливаться багровый след.

Я мог остановить его. Но ей нужно было запомнить это.

Девушка подняла голову. В её глазах было не столько больно, сколько непонимание.

— Рэндзо…

— Ты хоть представляешь, что натворила? — прошипел он. — Без денег ты совершенно бесполезна.

Слова ударили сильнее пощёчины. Аканэ медленно поднялась, держась за щёку.

— Но ты говорил, что любишь меня.

— Я говорил то, что ты хотела услышать.

За его спиной товарищи молчали. Один неловко отвёл взгляд, другой ухмыльнулся. Рэндзо же продолжал, уже не скрывая раздражения:

— Какой смысл был возиться с тобой, если твой отец ничего не даст? Я полгода слушал твои жалобы, писал эти глупые письма, рисковал людьми, а ты пришла сюда в одежде служанки и с пустыми руками.

— Ты хотел только приданое?

— А что ещё ты могла предложить?

Аканэ побледнела.

— Меня.

Он рассмеялся. Коротко и зло.

— Тебя?

Рэндзо подошёл ближе и грубо схватил её за подбородок, поворачивая лицо к свету костра. Она смотрела прямо на него, ей нужно было услышать всё. До конца.

— Без денег ты обычная избалованная девчонка, — сказал он. — Ты не умеешь готовить, стирать, ставить лагерь или держать оружие. Даже пройти несколько километров по лесу для тебя подвиг.

— Я могла бы научиться.

— Зачем мне тратить на это время?

Он заметил шрам, выходивший из-под воротника, и его выражение стало ещё неприятнее.

— А это что?

— Охрана…

— Оставила шрамы?

Аканэ кивнула. Рэндзо отдёрнул руку, словно прикоснулся к чему-то грязному.

— Прекрасно. Даже внешность испортили.

Губы девушки задрожали.

— Ты говорил, что моя красота для тебя ничего не значит.

— Я много чего говорил.

— Что будешь любить меня всегда.

— Ты действительно поверила?

Она молчала.

Рэндзо покачал головой и посмотрел на товарищей.

— Если бы я хотел просто жениться на девушке с красивым личиком, то нашёл бы какую-нибудь деревню и взял дочь старосты. Она хотя бы умела бы работать и не требовала слуг.

Несколько мужчин за его спиной рассмеялись. Не все. Но достаточно. Аканэ стояла перед ними с разбитой губой, в дешёвой одежде и с иллюзорными шрамами, за которые её только что презрели. Ещё утром она была уверена, что этот человек готов бросить ради неё вызов отцу, городу и всему миру. Теперь он смотрел на неё как на неудачную сделку.

— Значит, это была ложь, — тихо произнесла она.

— Называй как хочешь.

— Все письма?

— Ты слишком много говорила о любви. Нужно было поддерживать интерес.

— Старый мост? Обещание увезти меня?

— Пока я думал, что у тебя есть золото.

Аканэ закрыла глаза. По щеке скользнула слеза, смешавшись с кровью у уголка губ. Я больше не видел смысла продолжать. Проверка закончилась. Ответ мы получили.

Я положил руку Аканэ на плечо и, не дав ей ни времени возразить, ни возможности снова посмотреть на Рэндзо, переместился вместе с ней шуншином. Лес, костёр и лица псевдосамураев исчезли в размазанной полосе теней. Через мгновение мы оказались на небольшой поляне в нескольких сотнях метров от лагеря, где заранее ждали Итачи и Таруне. Клон уже передал им сигнал о завершении проверки, но подробностей они пока не знали.

Аканэ пошатнулась, едва удержавшись на ногах. Я поддержал её за локоть и осторожно усадил на поваленный ствол. Только сейчас, оказавшись вдали от Рэндзо и его людей, она словно окончательно осознала произошедшее.

Сначала девушка просто сидела, прижав ладонь к разбитой щеке. Глаза смотрели куда-то перед собой, губы слегка дрожали, но ни звука она не издавала. Затем дыхание сбилось, плечи задрожали, и Аканэ разрыдалась. Не красиво и тихо, как это описывают в романах Джирайи, где даже слёзы героинь скатываются по щекам в правильном свете. Она ревела громко, отчаянно и совершенно не заботилась о том, как выглядит. Слёзы смешивались с кровью на губах, дыхание срывалось, а между всхлипами она пыталась произнести что-то о письмах, обещаниях и о том, что он не мог говорить всё это всерьёз. Я молча опустился перед ней на одно колено и отвёл её руку от лица.

— Не трогай щёку.

— Он… он ударил меня, — выдохнула Аканэ, будто сама ещё не могла поверить в собственные слова. — Я пришла к нему, а он первым делом спросил про деньги. Даже не посмотрел, что со мной произошло. Не спросил, больно ли мне…

— Я слышал.

— Он сказал, что я бесполезна.

— Слышал и это.

Она снова заплакала. Утешать людей я умел не слишком хорошо. В моей жизни встречалось много ситуаций, где требовалось остановить кровотечение, обезвредить противника или выполнить приказ. Но когда человек сидит перед тобой и пытается собрать остатки разбитых представлений о собственной жизни, кунай и техники мало помогают. Поэтому я не стал говорить, что всё будет хорошо. Сейчас она всё равно не поверила бы. Не стал повторять, что предупреждал её. Это было бы правдой, но совершенно бесполезной.

Я просто собрал медицинскую чакру в ладони и осторожно коснулся опухшей щеки. Зелёное свечение легло на кожу Аканэ. Она вздрогнула.

— Будет немного щипать.

— Уже щиплет.

— Значит, техника работает.

— Ты отвратительно утешаешь.

— Знаю.

Итачи и Таруне стояли в нескольких шагах и совершенно не понимали, что им делать. С врагом всё было проще: определить угрозу, выбрать технику, атаковать. Плачущая девушка не входила в академическую программу.

Таруне несколько раз начинал поднимать руку, словно хотел похлопать Аканэ по плечу, но каждый раз передумывал. Итачи сохранял внешнее спокойствие, однако его взгляд постоянно переходил с её лица на меня. Он явно анализировал ситуацию и не находил подходящего решения.

— Может, принести воды? — наконец спросил Таруне.

Аканэ не ответила.

— Принеси, — сказал я. — Только не из ручья. В моей сумке есть фляга.

Сенджу благодарно кивнул, радуясь, что ему дали понятную задачу. Итачи остался на месте.

— Что произошло? — тихо спросил он.

— Проверка дала результат.

Он посмотрел на след от удара, который ещё оставался на щеке девушки.

— Это сделал Рэндзо?

Аканэ сжалась. Я коротко кивнул. Лицо Итачи почти не изменилось, но взгляд стал заметно холоднее.

— Вы не успели остановить его?

Вопрос был задан без обвинения, однако от этого прозвучал ещё неприятнее.

— Не стал, иногда людям нужно дать увидеть правду.

Итачи некоторое время смотрел на меня, а затем кивнул. Без попытки успокоить или убедить в обратном. Наверное, именно поэтому его реакция не раздражала. Таруне вернулся с водой. Аканэ сделала несколько глотков, снова расплакалась, потом начала понемногу успокаиваться. Не потому, что боль прошла, а потому, что человеческое тело не способно бесконечно поддерживать такую бурю.

Через несколько минут к нам приблизилась Аоми.

Аоми посмотрела на меня, затем на Аканэ.

— Он отказался от вас?

Девушка закрыла лицо руками. Это было достаточным ответом. В отличие от Итачи и Таруне, Аоми не стала долго размышлять. Она села рядом, осторожно обняла Аканэ за плечи и позволила той уткнуться лицом ей в шею.

— Всё уже закончилось, — тихо сказала она. — Вы больше не обязаны ему ничего доказывать.

— Я верила ему.

— Знаю.

— Я думала, что он другой.

Аоми слегка погладила её по спине.

— Иногда мы видим человека таким, каким хотим его видеть. Особенно когда он говорит именно то, что нам хочется услышать.

Таруне слушал с серьёзным выражением лица. Итачи чуть отвёл взгляд, оставляя девушкам хотя бы подобие уединения. Я поднялся и отошёл на несколько шагов. Клон, оставленный возле лагеря, продолжал следить за Рэндзо. Псевдосамурай не пытался искать Аканэ. Он ругался с товарищами и обвинял девушку в том, что она «испортила прекрасный план». Особенно активно обсуждал возможность всё-таки похитить её и потребовать выкуп, однако остальные пока не торопились соглашаться.

Это уже было не проблемой разбитого сердца. Это становилось прямой угрозой заказчику. Но разбираться с ними сейчас не следовало. Сначала требовалось вернуть Аканэ домой. Когда она смогла самостоятельно идти, мы направились к поместью. Большую часть пути девушка молчала. Аоми держалась рядом, Таруне шёл чуть впереди и проверял дорогу, а Итачи прикрывал сзади. Я двигался сбоку от Аканэ. Уже у городских ворот она внезапно спросила:

— Ты знал, что он так поступит?

— Подозревал, что откажется.

Аканэ посмотрела на меня с недоверием.

— Ты говоришь об этом слишком спокойно.

— Ошибка уже произошла. Теперь нужно понять, почему, и не повторить.

— И всё?

— Ещё можно всю жизнь мучиться чувством вины, но этот способ мне не особенно помогал.

Несколько шагов она шла молча.

— Я всё равно тебя ненавижу.

— За проверку?

— За то, что оказался прав.

— Справедливо.

— И за то, что ущипнул меня за щёку.

— Это была важная часть расследования.

— Врёшь.

— Немного.