Копельвер. Часть I

Введение

Копельвером охотники издавна называли небесное затмение, когда малая луна заслоняла собой огромное солнце.

В Северном Оннаре, в окресте его Низинном Крае, в густом черном лесу на высоком холме стоял большой и величественный каменный замок, имя которому – Угомлик. Хозяином его был Мелесгард Орастамененов, хардмар и великий воин. За доблесть и честь, за храбрость и горячее сердце, за скромность и твердость духа боги наградили Мелесгарда и его верную жену Зору тремя сыновьями – Уульме, Видой и Трикке.

С самого рождения Мелесгард ни в чем не знал отказа да не ведал нужды: даже в плохой год кладовые Угомлика ломились от припасов, а амбары лопались от зерна, в конюшнях стояли, поблескивая лоснящимися шкурами, лучшие скакуны, на лугах паслись откормленные коровы, а в загонах копошились визгливые поросята. На много тысяч шагов от Угомлика простирались его родовые земли – охотничьи угодья, займища да вырванные у леса пашни.

Крестьяне, жившие близ Угомлика, любили Мелесгарда за щедрость и уважали за справедливость, а Перст Низинного Края и вовсе называл его своим братом. За что бы ни взялся Мелесгард, все у него спорилось, все удавалось, все будто бы само собой делалось.

И когда ему сравнялось тридцать лет, что в те времена считалось золотой порой всякого мужа? Мелесгард уверовал в то, что боги отметили его особой печатью, ниспослав одни лишь радости да укрыв от всех горестей. Он и сам на миг почувствовал себя богом – тем, кому ни один смертный никогда не причинит вреда. И очень скоро за это поплатился: его мир, такой крепкий и надежный, рухнул в одночасье.

Уульме пропал.

Средь бела дня он словно провалился сквозь землю, не оставив после себя ни нитки, ни пряди волос, ни капли крови. Будто бы его и не было вовсе.

Где только ни искали Зора и Мелесгард, у кого только ни спрашивали. Мешок чистого золота обещали они в награду тому, кто скажет хоть слово о пропавшем сыне, но все было тщетно. Дни шли за днями, луны за лунами, но ни слуху от Уульме, ни духу так и не было.

Мелесгард и Зора, враз почерневшие да постаревшие от горя, хоть и оплакали Уульме как умершего, надеяться, что сын их жив и рано или поздно вновь переступит порог отчего дома, не переставали.

Но прошло десять лет с того черного дня, а Уульме так и не вернулся.

Глава 1. Неожиданные вести

Усыпанная багряными листьями проселочная дорога напополам разрезала черный от старости лес, открывая путь в самый старый, самый малолюдный окрест Северного Оннара. Хотя осень еще не наступила, но и лето уже здесь не властвовало: холодный ветер, предвестник долгих ледяных дождей, никак не походил на освежающую летнюю прохладу, а пожелтевшие кроны вековых деревьев, подпиравших высокие небеса, напоминали о том, что теплые дни уже на исходе.

Высокий юноша со светлыми, чуть вьющимися волосами, спадавшими на широкие плечи, темной от солнца кожей и задорной улыбкой ехал верхом на рыжем жеребце. Хотя одет он был просто, по-дорожному, торчавшая из кожаных ножен рукоять меча с тяжелым серебряным навершием выдавала в нем человека богатого, а небрежно брошенные поводья — еще и знатного, ибо так вольно в седле себя мог чувствовать только тот, кто сызмальства привык к породистым своенравным скакунам.

Это был Вида Мелесгардов, и он возвращался домой.

— Эгей, Ветерок! — то и дело подгонял конька, вертя головой во все стороны. — Почти приехали!

За краткое лето, что пришлось провести вне дома, он успел стосковаться по родному лесу так сильно, что готов был целовать каждое дерево, встретившееся на пути. Словно давним друзьям, радовался он и поваленному дубу у ручья, лежащему здесь с незапамятных времен, и мшистому камню у обочины, и давно брошенному гнезду на высокой белоствольной березе. И лес, как казалось юноше, тоже рад был с ним снова свидеться: добрые знаки мерещились Виде и в переливчатом пении зарянок, и в хриплом карканье ворон, и в загородившей путь сухой ветке, и в дождем просыпавшейся за шиворот утренней росе.

— Отец с матерью, поди, удивятся, — вслух сказал Вида, расплываясь в блаженной улыбке. — Обрадуются, поди…

И это была правда: из столицы, куда Мелесгард отправил сына обучаться ратному делу, Виду ждали не раньше середины осени, но уже к концу лета юноша понял, что больше оставаться вдали от дома, родных да друзей невмоготу, и стал упрашивать наставника отпустить его пораньше.

— Сначала покажи, чему выучился. Сможешь одолеть в поединке других учеников — поедешь, — был ему ответ.

Крепкий, гибкий, быстрый Вида, пусть и не так легко, как сам от себя ожидал, но все же одного за другим положил соперников на лопатки, так что учителю пришлось сдержать слово и отправить своего подопечного на все четыре стороны. И теперь Вида Мелесгардов в новом плаще и с дорогим мечом, болтая то с собой, то с конем, ехал по знакомой с детства дороге в Угомлик.

— Заедем к Ваноре? — предложил он Ветерку и, не дожидаясь ответа, которого, впрочем, и не последовало бы, повернул направо, туда, где стоял простой лесной дом его друга.

Ванора был самым опытным и уважаемым в окресте обходчим. Древний черный лес, не имевший ни конца, ни края, Ванора знал лучше, чем кто-либо. Но тайны свои он не берег и охотно делился ими с теми, кто готов был его слушать.

— В обходе, знаете, что главное? — часто напоминал он своей юной пастве. — Сталь да огонь! Без лезвия да без огнива даже за порог не ступайте, а уж в лес и подавно!

С того самого дня, как Вида услышал этот совет, при нем всегда был хоть маленький складной, но остро наточенный ножик, кромсало и сухой трут.

— Огонь всякую нечисть на расстоянии удержит! — не уставал повторять Ванора. — Уж где-где, а в лесу схрон этих тварей где угодно может быть.

За лето Вида пропустил уже три обхода и очень соскучился по ночевкам в лесу, по терпкому духу Ванориных самокруток, его историям — сказкам да былям, по другим обходчим, среди которых были Игенау, его лучший друг, и Иверди, второй после Ваноры пастырь чащи, по лесным звукам и запахам, по вкусу диких ягод и трав и всему остальному, что он так любил. Три месяца тянулись, как целая жизнь, и теперь Вида понял, что, как бы ни была красива столица Северного Оннара, славный город Неммит-Сор, она никогда не заменит ему сурового Низинного Края.

Чтобы попасть домой засветло, Вида выехал днем раньше и большую часть пути гнал Ветерка так, что к концу и сам едва держался в седле от усталости, и теперь не отказался бы от горячего чаю и ломтя ржаного хлеба, которым всегда угощал его Ванора.

Совсем близко залаял глухой колченогий пес, которого, как знал Вида, обходчий подобрал еще щенком, заскрипела тяжелая дверь и знакомый голос воскликнул:

— Неужто Мелесгардов припожаловал?

Вида соскочил с Ветерка и бросился к Ваноре.

— Как я рад тебя видеть! — гаркнул он, обнимая друга.

— Мелесгард надысь говорил, что рано тебе еще ворощаться. Заскучал?

— Заскучал, — признался без всякого стеснения Вида.

Ванора тоже до смерти соскучился по среднему Мелесгардову сыну, но сказать о том не сказал — не привык говорить без спросу.

— Ты вовремя. Ко мне тут кой-кто еще наведался. Рад будешь.

Из приземистого домика вышел черноволосый юноша на полголовы выше Виды.

— Игенау! — завопил Вида. — Я ведь о тебе всю дорогу думал. Гадал, как бы и с тобой повидаться, и домой успеть. А ты сам меня нашел!

Вдоволь наобнимавшись, они обошли домик кругом и сели за потрескавшийся и почерневший от старости дубовый стол. Ванора вынес жестяной чайник, сливового варенья в блюдцах и краюху еще теплого хлеба. Ветерка пустили рядом, и он, стоило беспечным гостям отвернуться, тут же стянул отрезанный щедрой рукой ломоть. Едва подернутые осенним цветом деревья черным ободом окружали небольшую поляну, живой стеной отделяя сидевших за столом от всего мира. Усталые дикие пчелы лениво перелетали с цветка на цветок, собирая последнюю в этом году пыльцу, а старый хозяйский пес громко сопел, лежа под лавкой.

— Как в столице-то? — спросил Игенау, когда Вида залпом выпил первую чашку чая. Он ни разу не бывал дальше Олеймана и теперь ужасно хотел послушать о том, что делается в других городах.

— Пекло, — признался Вида. — Целый день жарит. Леса там нет, одни каменные дворцы. И простора нет — куда ни повернись, взглядом в стену упрешься.

— А как учеба? — спросил Ванора, садясь рядом. — Ты, я смотрю, будто подобрался весь, вытянулся.

— Это правда, — усмехнулся Вида, наливая себе еще чаю. — Семь потов с нас упражнятель спускал. Мне еще полегче было — я привык и ходить подолгу, и тяжести на себе таскать — один топор-то сколько весит! А на рубку ведь их два, а то и три иметь надо. А вот Воргге с Кестером туго пришлось — Кестер, бедняга, аж осунулся от такой жизни, а Воргге, хоть и молодцом держался, все равно, бывало, на чем свет стоит ратника нашего клял.

Воргге и Кестер были хорошими друзьями Виды, пусть и не такими близкими, как Игенау и Ванора. Жили они неподалеку от Угомлика, и их отец, прознав о том, что Мелесгард отправляет Виду в столицу Северного Оннара, тоже снарядил в путь своих сыновей. «Всяко веселее будет. Да и в чужой земле лучше вместе держаться», — советовал он, провожая троицу в Неммит-Сор.

— А они где? — спросил Игенау.

— Так еще там, — зевнул Вида. — Их, сказали, до зимы оставят. Ох, и благодарен же я тебе, Ванора, за лесную выучку. Если б не твои обходы, ни за что бы мне на ученье не сдюжить. В бою ведь главное не начать, а закончить. Чем дольше продержишься супротив врага, тем и лучше. Там не сила, там выносливость нужна.

Ванора усмехнулся в чуть подернутую сединой темную бороду и закурил.

— Так а чему учили-то? — снова подал голос Игенау. Он был обходчим, как и Ванора, и знал только то, что положено знать хранителю леса. Иногда они с Видой развлекались шуточным боем на деревянных мечах, но настоящего боевого оружия Игенау сроду в руках не держал, да и чему можно было так долго учиться, тоже не понимал.

— Мастерству ольвежского боя. В любой сече пригодится. Ты, Игенау, коли б захотел, быстро бы выучился, — пробормотал окончательно сомлевший Вида и, опустив голову на грудь, крепко уснул.

Проснулся он только под вечер. Ветерок был уже собран в дорогу и стоял, недовольно сопя. Ни Ваноры, ни Игенау Вида не докричался и решил, что они ушли в лес, оставив его сладко дремать. Наказав старому псу стеречь дом пуще прежнего, юноша вскочил на коня и двинул в Угомлик.

Как он и думал, никто из домашних его не ждал.

— Сынок! — ахнула Зора, когда он ворвался в обеденную залу, где сидела вся семья.

— Вида! — подскочил Трикке, увидев старшего брата.

Даже всегда немногословный Мелесгард не мог скрыть изумления.

— По дому я стосковался, — пояснил свое появление Вида, скидывая плащ и стягивая сапоги. — Обрыдла мне эта столица!

— А как же ученье? — строго спросил Мелесгард.

Вида пошарил в кармане штанов и достал мятое письмо, написанное рукой наставника.

— Упражнятель меня отпустил. Я всю его науку выучил заранее.

Замолкая только для того, чтобы отправить в рот очередной кусок, Вида начал рассказывать родным о том, каких чудес навидался в Неммит-Соре. Раньше он частенько бывал в Олеймане, городе тоже хоть и большом и красивом, но всяко не таком роскошном, как славная столица, поэтому ему было с чем сравнить. Трикке слушал, разинув рот.

— Улицы там широченные. По ним три, а то и четыре повозки могут разъехаться! И дома высокие. И цветы кругом. Ветерок все привыкнуть к их густому духу не мог — только мы за ворота, как он чихает и носом дергает. В ученье и так и эдак было. Сынки тамошних важных особ рыдьмя рыдали, а мы, кто из Северного Оннара, покрепче были.

Он намеренно не сказал о том, что Кестер, как и изнеженные городские сынки, тоже, бывало, в голос кричал.

— Это хорошо, — одобрил сына Мелесгард. — Низинцы всегда крепостью отличались. Помню, как на войне нас вперед ставили, а их — назад. Они тонкие да звонкие, как струна, а мы супротив них, как дубы вековые супротив молодых осин.

Зора, откинувшись назад, молча любовалась сыном. Ладный, статный, румяный, Вида считался парнем хоть куда и так, но юношеский задор и веселость делали его настоящим красавцем.

— А девки там были? — неожиданно спросил Мелесгард. — Приглядел себе кого?

Вида даже сначала и не понял вопроса.

— Были, да. Дочка упражнятеля была, да у одного из наших сестра... А! — догадался он. — Не приглядел. Я ж учиться поехал, а не с девками миловаться... Да и если б даже захотел, то не смог — сил ночью было только на то, чтоб до койки доползти.

Если Мелесгард считал, что Виде пора уже начать искать себе невесту, то Зора видела, что сыну еще рано даже думать о женитьбе. Отправляя его из дома, она боялась, что в Неммит-Соре какая-нибудь шустрая девчонка окрутит ее красивого простодушного мальчика и оставит при себе в столице, но, услыхав заверения Виды, что он о девках даже не думал, облегченно выдохнула.

А Вида, хоть и не солгал матери с отцом, но и всей правды не рассказал. В столице у него и впрямь отбою от девок не было: юные горожанки, едва приметив статного юношу, тотчас же начинали краснеть, перешептываться и глупо хихикать. Вида был не прочь познакомиться, но стоило подойти к ним с приветствием, как дурные девчонки с визгом от него убегали. Он не мог понять таких странных повадок и потому очень скоро бросил даже смотреть на них. Ежели им угодно зазря артачиться и строить из себя набитых дур, то и пускай! Не сильно-то и нужно! Но больше всего он был раздосадован тем, что даже горемыка Кестер сдружился с дочкой упражнятеля, а он ни с одной за все лето ни разу толком и не поговорил.

— Ну, иди спать, сынок, — поднялся со своего места Мелесгард. — Дорога была дальняя.

Трикке тоже встал.

— Я провожу! — предложил он и, взяв брата под руку, отправился с ним наверх.

Виде должно было исполниться шестнадцать, а Трикке был всего на два года младше, но разница между ними была огромной: если Вида уже сложился и созрел, то Трикке выглядел сильно моложе своих лет — хоть и высокий, но тонкий, с узкими плечами, плоской грудиной, белым гладким лицом и по-детски писклявым голосом. Вида уже брил бороду, а вот у Трикке, подолгу разглядывавшего свой подбородок в зеркало, жесткая поросль даже и не думала расти.

— Не переживай, сынок! — пыталась утешить его Зора. — Придет и твое время.

«А вдруг не придет? — в ужасе думал юноша. — Вдруг я таким и останусь?»

Но Виде он если и завидовал, то совсем чуть-чуть.

— Я скучал по тебе, — несмело признался Трикке, когда они остались вдвоем. И тут же мысленно обругал себя за столь недостойное мужчины проявление чувств.

Вида хитро улыбнулся.

— Погоди, я только мешок развяжу.

Из дорожной сумки он скоро выудил серебряную подвеску в виде кинжала и протянул Трикке.

— Это тебе подарок.

Трикке тотчас надел подвеску на шею, оставив болтаться поверх рубахи. Пусть все видят!

— Я тоже скучал, — добавил Вида, целуя брата в макушку. — Теперь из дому ни ногой. Хватит, нажился я в столицах.

И Трикке, услыхав такие речи, повис у него на шее.

***

Хотя в Даиркарде, столице южного Нордара, ярмарки шли круглый год, осенью они были не такими шумными и пестрыми, как летом и весной. Меж рядов ходили одни нордарцы — лишь изредка была слышна рийнадрёкская, оннарская или привейская речь. Да и покупали они тоже немного, больше смотрели и приценивались.

Сухой старик с кудрявой бородой и живыми серыми глазами шел по рядам, даже не глядя на прилавки с выложенными на них фигурками из камня и стекла.

— Ничего достойного! — на оннарском сокрушался старик, брезгливо морщась каждый раз, когда очередной нордарский торговец пытался ухватить его за полы плаща. — Что прикажешь вести в Олейман?

Тот, к кому был обращен вопрос, вздохнул. С самого утра он ходил вместе со стариком по базару, но так и не смог понять, что же они искали.

— Все безделки! — раздраженно продолжал старик. — Ты, может, и не видишь разницы, а вот Перста нашего на мякине не проведешь. Он грубую работу сразу отличает. А ты, — старик назидательно поднял вверх палец, — коль хочешь занять мое место, как время придет, так слушай да мотай на ус. Ищи товары редкие, такие, какие нигде больше не найдешь. А как увидишь — бери, не торгуясь. Это на хлам можно цену сбить, а истые диковинки своих денег стоят. Понял, дурень?

Юноша снова вздохнул и отер пот со лба.

— Да, господин Бэна.

— То-то же! — удовлетворенно сказал старик.

Румяный круглый нордарец с маленькими черными глазками и мягким безбородым лицом, увидав покупателей, вышел из тени навеса, под которым сидел.

— Стекло, бусы, игрушки! Лучшие в Нордаре, а то и во всем мире. Заходите, господин! — громко позвал он Бэну.

Искатель редкостей лишь фыркнул. От ушлых нордарцев он по сотню раз на дню слышал похвалы товарам, за которые ему и медяка было жалко отдать, поэтому верить наслово пройдошливому торговцу совсем не спешил.

— А зря! — крикнул толстяк ему вослед. — Наше стекло сам кет жалует! У входа вон табличка висит.

Старик, услыхав такие слова, повернул назад. Что ж, так и быть, посмотрит. Может, и впрямь среди всего этого сора обнаружит вещицу, которую будет не стыдно привезти в Олейман.

Нордарец улыбнулся и пропустил покупателей внутрь.

Лавка была хоть и большой, но от пола до потолка заставленной поставцами, завешенной полками и забитой корзинами, в которых лежали, стояли и висели бутылки, тарелки, чаши, вазы, бусы и фигурки зверей и птиц.

Бэна, едва глаза привыкли к полумраку, не спеша прошелся по лавке, оценивая выставленное на продажу добро. Да, этот толстяк-нордарец если и приврал, то уж самую малость — товар был хорош. Даже простые стеклянные бусы были не такими, как у других торговцев — бусинки все круглые, гладкие, без единого скола или царапины. Мысленно отобрав несколько ниток в подарок малолетним племянницам, Бэна двинулся дальше.

Торговец Бопен, обычно сразу же начинавший показывать покупателям товар и расхваливать его на все лады, в этот раз смолчал: старик, даже не взглянув на красивые и яркие игрушки, выставленные на видном месте, безошибочно остановился возле полки с самыми сложными и оттого дорогими вещицами, на которые, как знал лавочник, у мастера ушло много дней.

На полке стояла лошадь, размером не больше ладони. Вороной масти и с белой звездой во лбу, она раздувала ноздри и готовилась ударить копытом, а потом ветром полететь по нордарской степи, оставляя после себя лишь клубы пыли.

— Двести серебряных монет, — негромко назвал цену Бопен.

— Беру, — только и ответил Бэна.

Бопен осторожно замотал фигурку в шелковую тряпочку и уложил в деревянную шкатулку, наполненную стружкой и сушеной травой.

— До края земли довезете, — пообещал он Бэне, отрезая кусок бечевы. А потом помолчал и добавил: — Я же говорил, что лучшие изделия из стекла вы найдете здесь. В лавке мастера Уульме.

— Уульме? — переспросил старик, отсчитывая монеты. — Сколько лет сюда езжу, а о таком не слышал.

— Недавно приехал. Еще и года нет. Все, что тут видите, дело рук его и его подмастерьев.

— Так он не нордарец?

— Нет. Нордарцы так не умеют.

Покупатель подозрительно поглядел на добродушного продавца.

— А ты разве сам не нордарец?

— Я-то да, — согласился тот. — Потому и говорю. Я свой народ знаю — работать мало кто любит, а чтоб такое выплавить из стекла, времени, сил и умения много нужно.

Старик усмехнулся.

— Мы тут недавно, — продолжил нордарец, — а нас уже все знают. Государевы советники у нас покупают. Виндарёли. Иноземцев много. Три дня назад целый обоз посуды в Радаринки отправили. Еще из Чиртаньи заказ пришел — работы хватает.

— Как тебя зовут, уважаемый? — вкрадчиво начал Бэна, заподозрив, что для особых покупателей в лавке должно быть припасено что-то воистину редкое.

— Бопен, — ответил нордарец.

— Скажи-ка, Бопен, а нет ли у тебя в сундуках еще каких вещиц? Я еду к владыке Олеймана, что в Северном Оннаре, и должен привезти ему из нордарской стороны что-то такое, чего больше нет ни у кого на этом свете. Понимаешь, к чему я клоню?

Бопен кивнул.

— Может, и есть. Мастера нужно дождаться.

— Я подожду, — заверил Бэна и уселся на предложенный стул. Его сопровождающий, до этого молча разглядывавший товар, облегченно выдохнул и пристроился рядом.

Ждать пришлось долго. За это время оба покупателя успели напиться чаю, предложенного бойким Бопеном, еще раз осмотреть выставленные изделия, обойти соседние лавки и вернуться назад.

— Мастер работу поздно заканчивает, — успокаивал их Бопен. — Но как закончит, сразу придет. Я послал к нему мальчишку.

И когда солнце село, шум южного базара стих, а искатель редкостей окончательно потерял терпение, в лавку вошел Уульме. Высокий, почти на голову выше приземистых нордарцев, русоволосый, но в нордарском халате, штанах и остроносых сапогах, он сразу заполонил собой тесную лавку.

— Хозяин Уульме! — почтительно обратился к нему Бопен. — Тут вас спрашивают.

— Бэна из Северного Оннара, — представился купец, хватая Уульме за руку и яростно ее тряся. — Купец. Личный поставщик диковин и редкостей Персту Олеймана. Сей господин пообещал, — кивнул он в сторону Бопена, — что вы покажете мне действительно редкий товар.

Он говорил на нордарском и чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда Уульме ответил ему на чистом оннарском:

— Рад видеть земляка!

— Оннарец? — воскликнул пораженный таким открытием Бэна. — Да еще и северянин? Я заподозрил, что вы с севера, когда услышал имя, но уверен не был. Так могут звать и южанина.

Уульме усмехнулся. Суетливый Бэна сразу сумел расположить его к себе. Что-то в нем было от другого старика, Сталливана, которого, как ни старался Уульме, забыть не мог. Наверное, такая же деланная ребячливость, скрывающая суровость опытного и бесстрашного мужа.

— Далеко же вас занесло! — продолжал Бэна, выпустив руку Уульме и тут же схватившись за пояс его халата. — А все же северную породу издалека видно. Вы откуда будете?

— Из Низинного Края, — не смог соврать Уульме.

— А я из столицы! — обрадовался Бэна, будто они были с мастером соседями. — Но вот жизнь заставила колесить по всему миру, покупать и продавать... Я не жалуюсь, грех в моем положении богов винить, но иногда и осесть хочется, одним домом зажить. Племянник мой, — тут он толкнул юного спутника в бок, — готовится место мое занять, но я же вижу, что у него одни девки на уме, а о делах он думать еще не приучился. Вот и приходится мне все время рядом быть и самому за всем следить, а то дурень накупил бы барахла, а мне потом перед Перстом ответ держать...

Купец замолк и выжидающе посмотрел на Уульме.

— Кстати, о редкостях, — напомнил он. — Уверен, у вас есть, чем порадовать старика.

Уульме решился. Бэна не просто так оказался в его лавке — кто знает, быть может, сами боги явили ему свою волю.

— Есть пара вещиц. Пойдемте.

И он направился вглубь лавки. Бэна радостно засеменил вслед за мастером, оставив племянника на Бопена, который снова налил тому чаю.

— Вижу, вы человек знающий, — сказал Уульме, доставая из резного рундука небольшую шкатулку. — Раз догадались, что есть что-то еще.

— Я и впрямь разбираюсь и в хрустале, и в камнях, и в стекле, — закивал Бэна. — Да и много поездил. Обычно лучшие образцы не выставляют напоказ, а хранят для особых покупателей. Я как раз такой! За редкими вещицами охотник!

— Тогда смотрите, — сказал Уульме, передавая ему шкатулку.

Бэна откинул крышку и охнул. На красной бархатной подложке лежал цветок столь искусной и тонкой работы, что даже знаток усомнился бы в том, что перед ним мертвое стекло. Тонкие, как бумага лепестки испускали слабый мерцающий свет, острые шипы больно кололи пальцы, а на зеленых листьях виднелись все до единой прожилки!

Старик поднес цветок к лицу и громко втянул воздух, будто надеясь уловить сладкий густой запах.

— Клянусь небом и землей, это и впрямь стекло! — воскликнул он, в глубоком восхищении уставившись на Уульме.

Мастер усмехнулся. В этой работе изъянов не было.

— Сколько? — только и спросил старик, отстегивая от пояса кошель. Он страшно боялся, что ему не хватит монет выкупить такую красоту.

— Даром, — сказал Уульме. — Только пообещайте, что на все вопросы о том, кто сумел так искусно выплавить стекло, будете отвечать, что Уульме из Нордара.

Бэна выронил кошель, и монеты покатились по сухому полу.

— Неужто решили подшутить над стариком? Я готов предложить десять тысяч чистым серебром, но и то вы продешевите!

— Я назвал свою цену. Не золотом вы заплатите мне за работу.

Оннарец с великой осторожностью принял шкатулку, подхватил кошель и, низко кланяясь, попятился назад.

— Имя мастера Уульме будет знать каждый, кого я встречу на пути! — пообещал он. — Клянусь небом и землей!

Он толкнул своего спутника и, словно боясь, что мастер вот-вот передумает, выбежал из лавки.

Бопен вопрошающе посмотрел на Уульме.

— Он оннарец, — только и сказал Уульме. — Как и я.

— Как знаете, — пожал плечами Бопен и стал собираться домой. Он часто не понимал хозяина, но мысли об умении Уульме торговать всегда держал при себе.

Когда за нордарцем закрылась дверь, Уульме снял с пояса драгоценный кинжал, который когда-то давно подарил ему отец, и долго водил пальцем по выпуклым крупным рубинам, крепко вделанным в рукоять. Несмотря на долгие годы добровольного изгнания, на все клятвы не вспоминать об отчем доме, которые он тысячу раз давал сам себе, Уульме не смог вот так просто отпустить оннарского купца, не смог побороть огнем вспыхнувшее желание послать весточку домой, пусть и не надеясь, что она дойдет. Если старик не солгал, то рано или поздно весть об умелом Уульме дойдет и до Угомлика. И родители поймут, что сын жив. И, может быть, даже не будут его стыдиться. В последнее предположение Уульме, впрочем, не верил — то, что он сделал, простить нельзя.

***

Ойке, в ее четырнадцать лет, никто не давал больше одиннадцати, такой маленькой и щуплой она была. Да и с чего ей расти да наливаться соком? С утра и до ночи она скребла котлы, стирала порты, мела полы и исполняла поручения хозяйки захудалого постоялого двора на выезде из Олеймана, славного города Северного Оннара, лишь изредка присаживаясь, чтобы дать роздых ноющей спине и гудящим ногам.

Худая, бледная, со ржавыми жесткими волосами и синими глазами, Ойка одним своим видом так раздражала Малу, что та не скупилась ни на оплеухи, ни на обидные прозвища.

— Шевелись, поганка! — кричала хозяйка, стоило ей решить, что служанка недостаточно расторопно выполняет приказы.

То, что Ойка приходилась ей дальней родней, Малу нисколько не волновало — кровь-то, конечно, не вода, но и не повод любить всяких уродиц.

Но не только некрасивость Ойки была причиной дурного к ней отношения — в кротком взгляде девочки Мале виделись и немой укор, и злая насмешка разом. Ойка всегда глядела прямо перед собой, не меняя выражения лица. И когда Мала, охрипнув от крика, поносила ее последними словами, и когда тело ее сводило судорогой от непосильной работы, и когда постояльцы, упившись пива или браги, подзывали ее к себе и, смрадно дыша, требовали добавки.

«Будто старуха сидит в щуплом теле ребенка, — думала Мала, в очередной проходя мимо девочки и ловя ее тяжелый немигающий взгляд. — Ведь избей я ее до полусмерти, глядеть так не перестанет».

И даже самой себе Мала не могла признаться в том, что ненависть к племяннице питал еще и страх. Девочка пугала ее непохожестью на других детей. С теми было все просто — дай им кусок сахара или тряпичную куклу, так они и радуются, и благодарят, и ручку целуют, отвесь подзатыльник — плачут и прощения просят, а этой дряни все одно — встанет в сторонке, глаза вытаращит и молчит, ртом воздух ловит! От такой любой беды, любой пакости ждать можно!

— Какая-то она порченая, — жаловалась мужу Мала. — Не зря говорят, что боги шельму метят. Только взглянешь на ее мучнистое лицо и ржавые волосья, сразу поймешь, что выродок.

Мале и в голову не приходило, что не будь она такой резкой с Ойкой, не брани почем зря, приласкай хоть раз, то и в ее глазах зажегся бы радостный огонек, а на губах расцвела шаловливая улыбка.

Гости, представлявшие собой люд простой и грубый, увидав отношение хозяйки к маленькой служанке, тоже не считали нужным подбирать слова и частенько осыпали Ойку такой бранью, какую в своей жизни мог услышать лишь самый злобный, самый упрямый, самый ленивый на свете осел.

— Ты поглянь, — говорили они, тыча в девочку пальцем, — какая уродина! На голове будто солома жженная, а лицо белое, как у мертвяка.

— Да и ростом невелика, — отвечали другие. — Экий недоносок.

Итка, хоть и был братом Ойки и работал с ней же на постоялом дворе, ни разу за все время не решился заступиться за сестру. Ему было почти семнадцать, но и статью, и силой он напоминал еще неоперившегося птенца, но никак не взрослого мужчину. Куда уж ему огрызаться на сальных сквернословов.

Ночью, когда гомон постоялого двора стихал, а гостям больше не требовалось подносить пиво да перестилать кровати, Ойка с Иткой забирались на покатую крышу и смотрели на далекое небо, сверкавшее тысячей ярких огней.

— Ты не слушай их, Ойка, — увещевал сестру Итка, гладя ее по тощему плечу, торчавшему из слишком большого для девочки платья. — Что пьяных-то слушать да на ум брать?

— Я и не слушаю, — заверяла Ойка. — Пусть себе говорят.

Ойке было семь, когда их мать умерла, перед смертью успев упросить Малу, свою дальнюю родственницу, присмотреть за двумя детьми. Мала, которой сразу не понравилась ни девочка с красными, точно огонь волосами, ни чернявый мальчуган, отказать, впрочем, не смогла, хотя и долго потом ругала себя за то, что так неосмотрительно взвалила на шею два лишних рта.

А ненужные и нелюбимые дети, оплакав бедную мать, поселились в самой маленькой комнате, какая только сыскалась в доме. Целыми днями, предоставленные сами себе, они играли позади двора в камешки или собирали цветы, или разжигали костерок, и долго сидели, глядя на пляшущие огоньки, которые с веселым треском тухли в ночи.

— Когда вырастем, — вслух мечтал Итка, обняв сестру, — то уйдем отсюда и отправимся в путешествие. Обойдем весь свет и увидим такие чудеса, каких никто до нас и не видывал!

— А когда это будет? — спросила Ойка, всем сердцем желая, чтобы этот день наступил как можно скорее.

— Так кто его знает? — пожимал плечами брат. — Год аль два.

Ойка понятливо кивала. Год — это, конечно, долго, но она подождет.

Однако через год они, хоть и подросли немного, для настоящего путешествия все же еще не годились.

— Пусть работают, — решила Мала и приставила сирот к самой тяжелой и грязной работе.

Со временем Итка вытянулся и похорошел. Черноволосый, со светлой кожей и зелеными глазами, стройный, тонкий, с высоким певучим голосом, он, по крайней мере, был приятен взору, так что Мала сменила гнев на милость и редко когда ругала его или била. Итке был положен и больший кусок, и платье поновее, и башмаки поцелее, и подарки по праздникам, а вот Ойка как была дурнушкой, так и осталась, потому ни доброго слова, ни ласкового взгляда она не заслуживала.

— Бедная уродица! — иногда вздыхала Мала. — Тяжко ж ей придется...

И тут же принималась ругать бедную Ойку почем зря.

***

Едва петух прокричал свой утренний призыв, Ойка, как и все другие работники, была уже на ногах. Мала, осипнув от крика, носилась по комнатам как угорелая, только и успевая указывать, где нужно помыть, где прибрать, где вымести пол, где застелить кровати. Через три недели в Олеймане должна была состояться самая большая в году ярмарка, и в город уже начали съезжаться первые гости: купцы, везущие со всего света свой товар, украшали лавки тряпичными цветами и лентами, канатоходцы, факиры и прыгуны с раннего утра начинали готовиться к представлениям, коими обычно начиналась и завершалась любая ярмарка, а бродячие музыканты, рекой стекавшиеся в праздничный Олейман, на разные голоса исполняли песни, услышанные и выученные ими где-то далеко отсюда.

Даже такой захудалый постоялый двор, какой держала Мала, в дни ярмарок был битком забит, а люди, приехавшие тратить, втридорога платили и за дрянное пиво, и за подгоревшую еду, и за затхлые темные комнатушки, и за все то, за что в обычные дни не дали бы и медяка.

— Ойка! — захрипела Мала, увидев бегущую к ней служанку. — Быстро на кухню!

Ойка со всех ног помчалась по лестнице вниз, туда, где уже, обливаясь потом, гремели горшками стряпуха и трое ее помощниц.

— Тесто меси! — услышала она новый приказ и, взобравшись на скамью, чуть не нырнула в огромный таз.

Хлопали двери, кричали служанки, слышался топот множества ног — все были приставлены к работе. Ойка только и успевала подавать на раскатку теплые и мягкие комы теста, которые тут же набивали тушеной капустой и мясом и ставили в печь.

Итка, отправленный с двумя другими работниками на ночной торжок, притащил корзину моркови для сладкой запеканки, большой кусок сахара и мешок яблок, и теперь не чуял ног от усталости. Он чуть не надорвался, пока нес на себе покупки, и сейчас отдал бы все на свете, лишь бы оказаться в мягкой постели и подремать хоть до полудня. Но нужно было почистить стойла, перетрясти перины в гостевых комнатах, наломать хвороста да переделать еще тысячу дел, которых задала ему Мала.

Сбросив мешок на пол, он присел подле сестры и начал смотреть, как маленькие, красные от напряжения руки мнут огромный ком.

Итка не мог понять, как его щуплая низкорослая сестрица еще не упала замертво, как у нее достает сил стоять на ногах и с невозмутимым видом вымешивать тесто. Он даже позавидовал ее стойкости и терпению, которых у него, Итки, сроду было ни сыскать.

— Итка! — услышал он окрик Малы и подскочил на месте. Хозяйка стояла в дверях, готовая, как ему со страху показалось, оторвать голову. — Чего прохлаждаешься, стервец! Быстро за работу!

Итка бочком, стараясь не попасть под горячую руку, проскочил мимо Малы и побежал во двор.

Только к обеду Ойка закончила на кухне. Кухарка, вся мокрая от пота, отерла жирные руки о передник и, охая, повалилась на скамью. Все было заставлено свежими пирогами, такими сочными и румяными, что у Ойки, с утра не бравшей в рот ни крошки, свело живот.

— Ну, не грех и чаю попить, — предложила кухарка. — С пирожком-то.

Ойка выбрала самый горелый пирог, такой, какой даже жадная Мала постеснялась бы подавать гостям, и отрезала от него два кусочка. Себе взяла по привычке тот, что почернее, а все еще охающей кухарке предложила другой, не такой спекшийся.

Едва она опустилась на низкий стул, как прибежала еще одна запыхавшаяся служанка.

— Где Итка? — выдохнула она, держась за бочину. — Его Мала ищет! Постели наверху лежат, как и лежали!

И она побежала дальше. Ойка отложила еще не надкушенный кусок и со всех ног бросилась за ней, от ужаса забыв про усталость и голод. В такой день, как этот, даже Итке, считавшимся у Малы любимцем, не сошло бы с рук прохлаждаться и лентяйничать, а Ойка на своей шкуре знала, что такое гнев хозяйки.

Поднявшись по крутой узкой лесенке, девочка забежала в закут, где хранились чистые простыни и одеяла, и, схватив тяжелую стопку настиранных простыней, понеслась дальше. Если все сделать в срок, то Мала не будет сильно наказывать Итку, а может, и вовсе простит ему этот промах.

В первой же комнате из тех, которые следовало прибрать к приезду постояльцев, она обнаружила заляпанный грязью дорожный мешок, комом сброшенный на пол добротный плащ и разношенные сапоги. Самого хозяина вещей не было, и Ойка, не теряя времени, принялась за дело. Взбить тяжелые пуховые подушки было для нее делом пустяковым, но вот перину, набитую старыми тряпками и соломой, она даже не смогла приподнять. Одной ей ни за что не справиться, нужно позвать хоть кого, кто имел не такой короткий рост и слабые руки.

Ойка, подобрав длинные юбки, хотела перескочить через валявшийся дорожный мешок, но запнулась и плашмя рухнула на пол. Туго набитый мешок лопнул, и все хранимое в нем добро вывалилось наружу.

У Ойки сердце остановилось. За порчу, пусть и ненарочную, чужого имущества Мала живьем сдерет с нее кожу. Дрожащими руками она стала собирать вещи, на ходу придумывая, как упросить гостя сильно не гневаться. Она найдет ему новый мешок, еще лучше и крепче, и заштопает этот, и перестирает все его рубахи и порты, и до блеска натрет сапоги.

Но постоялец, который вышел ополоснуться с дальней дороги и теперь вернулся назад, не дал бедной Ойке сказать и слова. Увидев, как маленькая служанка шарит в его вещах, он ополоумел от гнева.

— Воровка! — закричал постоялец, хватая ее за тонкую руку. — Денежки мои ищешь?

Невысокий, с красной от солнца лысиной, бегающими глазками под кустистыми бровями, он показался Ойке злым великаном. От ужаса перед такой силой, способной прихлопнуть ее одним ударом, бедняжка едва не лишилась чувств.

— Хозяйка! — возопил мужчина, тряся Ойку, словно куклу. — Хозяйка!

На крики гостя сбежались сначала служанки, а потом, запыхавшись, подоспела и Мала.

— Вы только поглядите! — зло прошипел он, так и не отпустив посиневшую руку девочки. — У вас тут воровка на службе. Вот как гостей привечаете! Я вас на весь белый свет ославлю — каждому, кто встретится на моем пути, буду рассказывать, что на вашем постоялом дворе у гостей только так воруют. Отвернуться не успеешь, как без последних порток оставят!

И он тряхнул Ойку так, что та, не удержавшись на ногах, упала перед ним на колени.

— Что у вас украли? — воскликнула Мала, до ужаса напуганная угрозами постояльца.

— Да, по счастью, ничего, — буркнул тот, наконец отпуская несчастную Ойку. — Воротился вовремя. Хоть на миг бы припоздал, не досчитался бы потом своих монет.

— Я ничего не брала, — выдавила из себя Ойка. — Мешок порвался, и я собирала вещи с пола.

— Вещи собирала, как же! — ехидно передразнил крикун. — А в вещах случайно не кошель мой искала?

Мала сразу поняла, что заполошный гость был из тех, кто даже в тени на стене видел врага, но спорить не стала. В конце концов, он не первый такой, да и не последний — покричит, погоношится, да и успокоится.

— Не хотите ли пива? — спросила она, желая усмирить гостя. — Муж мой лично варил. Ягодное.

Но постоялец уже закусил удила и вот так просто сдаваться не желал. Мало того, что рыжая уродина пыталась ограбить его средь бела дня, так еще и пойманная за руку даже не думает извиняться! Нет, он выбьет из нее признание, а потом и покаяние. Эта мелкая дрянь будет валяться у него в ногах, клянча помилование.

— Я выпью, — ответил он. — Если ваша служанка на коленях испросит прощения за то, что хотела обокрасть дорогого гостя!

— Это запросто, — выдохнула Мала, обрадованная, что все так легко разрешилось. — Давай, Ойка!

Но всегда покорная и исполнительная Ойка внезапно распрямила тощие плечи и, глядя прямо в глаза человеку, обвинившему ее в том, чего она не совершила бы ни за что в жизни, твердо сказала:

— Нет!

— Что? — ахнула Мала. — Ты чего артачишься, дрянь?

— Нет, — повторила Ойка. — Я не буду извиняться.

— Вот! — выкрикнул постоялец. — Эта змея еще и перечит!

Ойка стояла, словно крошечный истукан, не мигая и, казалось, даже не дыша. Она не опустится на колени перед этим злым человеком, даже если Мала изобьет ее до смерти.

— Ах ты гадина! — вскричала Мала и, схватив Ойку за волосы, с силой ударила ее головой об изножье кровати. — Спорить смеешь?

Итка стоял в дверях, дрожа от страха, будто это на нем, а не на Ойке Мала вымещала ярость. Вычистив еще утром стойло, Итка так устал, что, понадеявшись на забывчивость Малы, лег на свежее сено и сладко уснул. Проснулся от криков постояльца и тотчас же побежал наверх, на ходу сочиняя причину, по которой так надолго пропал. Сейчас же, увидев, что не он стал виновником хозяйского гнева, а Ойка, Итка даже выдохнул. Юноша совсем позабыл, что это по его вине сестра оказалась меж молотом и наковальней, и сейчас даже злился, что она так упорно отнекивается. На ее месте он бы десять раз извинился, пусть и за просто так, зато не был бы оттасканным за волосы.

— Извинись! — визжала Мала, отвешивая Ойке оплеуху за оплеухой. — На колени, дрянь!

По рассеченному лбу Ойки бежала кровь, капая на пол, ветхий ковер, так и не перестеленные простыни, выцветшее платье и белые тонкие руки, но девочка, глядя на Малу немигающим взором, повторила:

— Ни за что! Никогда! Не буду!

— Я вышибу из тебя дух! Я вырву твой язык! Я тебе хребтину сломаю! — уже не сдерживала себя Мала, лупя служанку по голове и спине. — Коль хочешь и дальше жить под моим кровом, проси прощения!

— Нет! — закричала Ойка так громко и так яростно, что Мала отпрянула. — Не извинюсь!

Мала опустилась на кровать, в боязливом изумлении глядя на Ойку. Глаза ее из синих превратились в красные, под стать волосам, а запекшиеся дорожки крови придавали зловещий вид. Мале вдруг стало страшно коснуться девочки, не то что продолжить ее колотить. Даже постоялец, который и обвинил Ойку в воровстве, отступил на шаг.

— Тогда убирайся! Пошла вон! — сказала Мала дрожащим голосом. — С глаз моих сгинь.

Ойка, шатаясь, поднялась на ноги и, не глядя ни на своих мучителей, ни на столпившихся в дверях зевак, вышла из комнаты.

Глава 2. Лошадиная верность

Осень в Низинном Крае была в самом цвету. Вида любил пору, когда уже и не жарко, но еще и не холодно. Частенько он уезжал из Угомлика и вместе с Игенау бродил по лесу, смотря, слушая, нюхая и пробуя на вкус все, что попадалось им на глаза. Игенау был на три года старше Виды и уже успел побывать главным обходчим, но, несмотря на такую высокую должность, держался всегда просто и никогда не хвастался перед другом своим назначением.

Вида тоже мечтал однажды возглавить суровый лесной ход, но понимал, что ему еще рано даже думать об этом. Некоторых выбирали, когда им сравнивалось и двадцать, и двадцать три, а ему, Виде, едва исполнилось шестнадцать.

— Не кручинься! Придет и твое время, — уверял друга Игенау. — Вот увидишь! Два года как один миг пролетят, а потом и тебя на совет представят.

Испокон веков, с тех самых пор, когда первые оннарцы заселили черные от древней поросли холмы, обходчие занимали особое положение в Низинном Крае. Строившие дома прямо в лесу, а не близ спасительных стен замка окрестного господаря, они вызывали уважение и у крестьян с ремесленниками, и у знати. Лес был их вотчиной, и знали они его так же хорошо, как пастух знает свое стадо, звездочет – звезды на небе, а хардмар – свое войско. Они могли сказать, где растут целебные травы, где живут дикие пчелы, где из-под земли бьет теплая солоноватая вода, а где — чистая, родниковая, где берут начало узкие, но глубокие ручьи и где заканчиваются едва заметные тропы. Много чего должны были знать обходчие! Жизни не хватит, чтобы все выучить. А уж главным обходчим — господарем над остальными – и вовсе мог быть только тот, кто проник в тайны леса глубже других. Возглавить обходом мечтали все — и простые обходчие, жившие в лесу, и знатные господа, рожденные в каменных замках. И все они были пред советом равны — не мог недостойный стать верховодом. И хотя Вида таковым себя точно не считал, он понимал, что и другие тоже не промах.

Игенау выбрали главным в прошлом году. Сын простого охотника, он в свои девятнадцать был опытнее и ученее многих старцев. Игенау мастерски умел находить и читать метки, оставленные людьми и зверьем, и по ним брать след. Бросив взгляд на едва примятую траву или притоптанный снег, он мог рассказать, что за зверь здесь был да куда направился, бегом ли, шагом ли, болен он или здоров, голоден или сыт, в охоте или просто гуляет. Но даже с такими выдающимися умениями Игенау поставили главным лишь потому, что Ванора, которого все единогласно избирали каждый год, сломал ногу и всю осень и часть зимы сиднем просидел в своей избе. А Вида и вовсе ничем выдающимся похвастать не мог — ровно такой, как и все. Не хуже, но и не лучше.

— Эх, — вздыхал он. — Два года. А если и тогда не выберут?

Сейчас они исследовали тропку, прозванную охотниками Мреющей. Она и впрямь то показывалась, то исчезала в усыпанной листьями траве. Игенау нет-нет, да и прикладывался ухом к земле, а потом вскакивал и с озабоченным видом что-то бормотал под нос.

— Чего ты? — спросил его Вида.

— Сам не пойму, — почесал запачканную землей щеку Игенау. — Что-то сменилось. Земля глухо стучит, будто пустая внутри. Надо Ваноре сказать.

Вида тоже припал к земле и прислушался, но ничего, кроме своего дыхания, не услышал. Они отошли уже далеко от дома и приближались к месту, где лес словно распадался на два куска — живое редколесье и гиблое темнолесье. Даже самые опытные охотники туда не совались, ибо знали, что ни зверя, ни птицы там не водилось, а лесорубы даже в шутку не говорили о том, чтобы валить в темнолесье деревья. Эта часть леса, по слухам, была вотчиной бестелесных духов — теней прежних охотников и обходчих, нашедших свою смерть под тысячелетними деревьями, и нарушать их покой не дозволялось никому. Вида, слушаясь наказа Ваноры, никогда даже не подходил к темнолесью, но не из-за страха, а из почтения. Разве дух не имеет права на отдых? А уж духа-хранителя, защитника этого леса, и вовсе не нужно беспокоить по пустякам.

Они прошли еще чуть, теряя и находя тропинку, пока не уперлись в огромный дуб, перекрывавший собой ход дальше в чащу.

— Поворотили, — махнул рукой Игенау. — Домой.

За дубом стеной росли такие старые деревья, что казались выточенными из черного камня. От них несло гнилью, с веток сыпалась серая труха, а земля под ними была покрыта мертвым сухостоем. Вот оно, темнолесье!

Вернувшись на торную тропу, дошли до дома Игенау, стоявшего чуть вдали от дороги, ведущей в Угомлик. Мать Игенау, крупная шумливая баба, завидев друзей, бросилась месить тесто на пироги, коими славилась на весь окрест.

— Видочка! — заголосила она, как по покойнику. — Мелесгард-то надысь сказал, что тебя не узнать, а я не верила! Совсем птенцом улетал, а орлом вернулся!

И она потрепала его по щеке. Несмотря на то, что Вида был сыном знатного господина, матери Игенау он разрешал любые вольности. Она могла и отчитать его за долгие гулянья по лесу, и стегнуть хворостиной за ободранные ладони и порванные штаны, и по-матерински обнять. Вида любил ее как родную тетку и старался без нужды не расстраивать.

— Вот уж приятно слышать! — ответил он, усаживаясь за стол. — А мне ж самому такого не видно.

Игенау сел рядом.

— Слыхали вести? — спросила его мать, вымешивая тесто. — Я, почитай, токмо от Кьелепдаровых воротилась. Бедняга-хозяин волосы на голове рвет — евоный охотник средь бела дня сгинул.

— Везнай? — хором вскричали юноши.

— Он самый, — подтвердила мать. — Был и нету таперь. Пёс его только бродит вокруг, на всю округу скулит.

Таких новостей друзья не ждали. Везная, молодого охотника, жившего близ Прилучной Топи, они знали хорошо. И его пропажа их страшно опечалила.

— Куда ж он мог деться? — спросил Вида.

— А кто ж его знает? — пожала плечами мать Игенау. — Кьелепдар говорит, что силки ставить пошел. Сказал, что туда да обратно только сбегает, а к вечеру будет. Но ни вчерась, ни сегодня его не было, только собака вернулась.

— Неужто пес не может показать дорогу? — удивился Игенау.

Собак в Низинном Крае охотники учили в случае нужды идти за помощью да приводить ее назад.

— Пытались! Кьелепдар с сыном своим Хольме в лес глубоко зашли. Но пес словно ополоумел — все на разные тропы их вел. Иверди тоже с ними пошел. Ни капли крови, ни единого лоскутка с платья не обнаружил.

Пироги друзья ели молча. Им было ужасно жаль Везная, который вот так без следа пропал в лесу. Виде хотелось верить, что молодой охотник еще отыщется, но по рассказам обходчих он знал, что выбраться из лесу, коль заплутал и сошел с пути, не удавалось почти никому. А думать о том, что Везнай попался медведю или дикому кабану, было и того хуже.

— Может, мы тоже поищем? — предложил Игенау, словно прочитав мысли Виды.

— Сиди уже! — одернула его мать. — Есть кому искать!

Игенау надулся, но спорить не решился. Только заворчал себе под нос:

— Бабе дай волю, она к себе цепью прикует...

Домой Вида возвращался один. Впервые он ощутил от леса угрозу, впервые понял, что тот и впрямь может стать заклятым врагом.

— Хоть бы Везнай нашелся! — просил он, обращаясь к темным вершинам деревьев. — Отпусти его!

На следующий день и Вида, и Игенау присоединились к поискам охотника. Самые опытные обходчие, среди которых были Ванора, Икен и Иверди, даже отважились сунуться в темнолесье, впрочем, не веря, что Везнай, знавший об этом гиблом месте не меньше других, мог по доброй воле туда пойти. Вида, Игенау, Хольме и еще несколько молодых обходчих прочесывали самые дальние закутки редколесья. Охотники проверяли ямы и ловушки, в кои Везнай мог по ошибке угодить. Весь увал денно и нощно искал незадачливого Везная, но все было зря — спустя десять дней Ванора сообщил Кьелепдару, что надежды нет.

— Все редколесье обошли. Коли б он там еще был, по следу б сыскали.

Иверди предположил, что Везнай мог сорваться в расщелину, такую глубокую, что не видно и дна. Молодого охотника оплакали, как и полагается в таких случаях, да опустили в сырую землю его охотничий обвес. Ванора, бывший за главного на похоронах, сказал речь, в которой просил лесных духов принять под свою защиту и Везная, где бы да кем бы он уже ни был.

***

С того самого дня, как Ойка впервые в жизни с несвойственной ей решимостью дала отпор и Мале, и злому постояльцу, и, казалось, целому свету, прошла целая седмица. Мала, все еще не решившая, что же так напугало ее в девочке, старалась обходить ту десятой дорогой. Приказы передавала через Итку или других служанок, которые, будто впитав в себя страх хозяйки, тоже боялись с ней заговаривать.

Теперь Ойка могла вволю спать, делать только то, что по силам, и отдыхать без всякой угрозы быть ни за что ни про что оттасканной за волосы. Ссадина уже затянулась, и багровый синяк отчетливо выделялся на белом лбу, придавая ей еще более зловещий вид.

Итка, нутром чувствуя, что сестра накликала на него немилость Малы, страшно сердился на нее за такую глупую неосмотрительную храбрость.

— Ну и зачем ты артачилась? — в тысячный раз спросил он Ойку, найдя ее на заднем дворе. — Какой с того прок?

— Потому что я ничего не брала, — ответила девочка.

— Да и что? Извинилась бы, да и все. А теперь вот сидишь побитая, словно псина какая.

Ойка откинула со лба выбившуюся красную прядь и сказала, глядя прямо перед собой:

— А если бы она приказала мне залезть на крышу и прыгнуть вниз на каменную мостовую, ты бы тоже сказал прыгать?

Итка ничего не ответил. Если бы его голова была в опасности, то он не раздумывая согласился бы с тем, чтобы Ойка и впрямь прыгнула с крыши.

Девочка, словно прочитав его трусливые мысли, отвернулась.

— Иди, Итка! — сказала Ойка. — Иди и не трожь меня!

Она подняла с земли сухую веточку, уставилась на нее немигающим взглядом и зашептала:

— Красно да жарко, ковко да плавко, красная лошадь, копытом ударь-ка! Дунь со всей силы, вдарь посильнее, пусть поскакушки бегут веселее…

Там, куда глядела Ойка, заалел едва различимый в сумерках огонек.

— Вспенься пожаром, искрой просыпься, птицею взвейся, ливнем пролейся, выжжи землицу, вылакай воды, вот тебе пища на долгие годы...

И вот уже пламя целиком облизнуло сухую ветку и тут же погасло.

Обычно Итка запрещал Ойке так баловаться, а та всегда слушалась, но сегодня ей было все равно. Если в целом мире нет никого, кто мог бы заступиться за нее, заслонить от людской злобы, если даже родной брат не сделал ничего, чтобы прекратить ее истязания, то почему она должна ему подчиняться?

Итка встал и бегом побежал обратно в дом, боясь, что если Мала увидит его беседующим с сестрой, то задаст такую трепку, от которой он вовек не оправится.

Напоив на ночь трех лошадей, оставленных постояльцами, Итка спустился на кухню, надеясь выклянчить у стряпухи добавочный кусок сверх того, что был положен на ужин. Обычно ему легко удавалось ее уговорить, ибо никто не решался отказать хозяйкиному любимчику, но сегодня Итке не повезло – толстая стряпуха перед самым носом заперла дверь в кухню, сказав, что ни пирогов, ни каши для него нет, а коли голоден, так никто не мешает ему пройти наверх и звонкой монетой рассчитаться за лишний ломоть.

— Дел не делает, а жрет вволю, — проворчала вслед Итке стряпуха.

Юноша понял, что приказ не кормить его могла отдать только Мала.

— Проклятая Ойка! — выругался он, жалея себя. — Из-за нее теперь ложиться голодным!

Но, увы, на этом беды несчастного Итки не заканчивались. Проходя мимо хозяйской спальни, он из-за приоткрытой двери услыхал голос Малы. Та в очередной раз перессказывала мужу давешнее проишествие:

— Девка опасная. Видел бы ты, как она на меня смотрела. Глаза красные, точно кровь, волосы на голове огнем пылают. Я всегда говорила, что она порченая, а ты не верил.

Низкий сиплый голос ответил ей:

— Так гони гадину вон из дома. Пусть в других местах людей пугает.

Мала помолчала, обдумывая такое предложение. Конечно, она и сама давно хотела избавиться от Ойки, но где взять еще одну пару рук, готовую работать за кусок хлеба и крышу над головой? Служанки нынче пошли дерзкие, такого отношения, какое позволяла себе выказывать к нелюбимой племяннице Мала, терпеть сроду бы не стали — тут же собрали бы свои пожитки и ушли со двора.

— Да и брата ее гони, — прервал размышления супруг. Он давно недолюбливал смазливого паренька, которого ни с того ни с сего пригрела жена, и был бы рад первым делом избавиться именно от Итки, а не от его покорной работящей сестры.

— Итку? — переспросила Мала. Высокий, белокожий, обладавший почти девичьей юной красой, Итка был усладой ее глаз после грубых, покрытых оспинами, обветренных, красных рож слуг, но его родство с Ойкой вдруг вызвало такую брезгливость, что Мала даже опешила.

— Я вижу, как он работает, — продолжал муж. — Ведро принесет и отдыхать сразу, дескать, устал. Работники на него жалуются, говорят, проку нема, не дозовешься, не докричишься — то он спит, то в чулане сидит, делает вид, что оглох на оба уха.

Это Мала и сама знала, но закрывала глаза — такому красивому мальчику некоторую леность можно простить, но сейчас подумала, что муж прав. Она, в конце концов, не обязана кормить всяких голодранцев, пусть даже и приходятся они ей кровной родней. А на место Итки легко найти крепкого парня, за которым не придется бегать всей дворне, уговаривая исполнить хозяйский приказ. А уж без красы его она уж тем более проживет — в конце концов, сколько лет отмерено той красе? Еще год али два, и лицо Итки погрубеет, порастет жестким неопрятным волосом, покроется темными пятнами, тонкое тело раздастся вширь, а певучий высокий голос превратится в противный уху визг.

— Двоих и выгоню, — решила Мала. — Не нужна мне в дому всякая падаль.

У Итки, который слушал свой приговор, поплыло перед глазами. Как, и его тоже? Куда он пойдет? Кто его примет? Он до смерти боялся высоких громких парней, с удовольствием намявших бы ему бока, пьяных постояльцев, то и дело путавших его с девкой и шлепавших по заду широченными потными ладонями, злых господ, заставлявших вставать спозаранку и работать до глубокой ночи. Итка боялся самой жизни и ни за что не хотел уходить от Малы. Да и за что его гнать? Это ведь Ойка перечила хозяйке, значит, пусть она одна и идет со двора!

— Простите! — выкрикнул он, не помня себя от страха. — Хозяйка!

Дверь распахнулась, и на пороге возникла взбешенная Мала.

— Чего тебе? — резко спросила она. С кем с кем, а с Иткой говорить совсем не хотелось.

— Госпожа! — заскулил Итка, хватая ее за руки. Он вспомнил, как сестра забавлялась с огнем, и решение само пришло на ум. — Ойка — ведьма! Я только что видел, как она колдует на заднем дворе! Она призывает своего заступника, подземного Кузнеца Дьома-Тура, чтобы он пришел и поквитался с нами за все ее обиды!

Хозяин, который был уже в постели, услышав разговор жены с Иткой, вскочил и в одном исподнем выбежал из комнаты.

— Что ты мелешь? — рявкнул он, хватая мальчика за тощие плечи.

— На заднем дворе, — пропищал Итка, чувствуя, как по ногам потекло. — Она разложила костер без единой спички. Шептала слова всякие, непонятные, звала кого-то...

Мала не на шутку испугалась. Давным-давно в Северном Оннаре водились колдуны всех мастей. Они ходили по домам, заговаривали от бед и болезней, предсказывали будущее да ворошили прошлое, призывали духов-охранителей да гнали злые силы подальше от людского жилья. И вроде вреда от них особого не было ровно до той поры, пока один из колдунов из Хумлай-Она, самого дальнего и глухого окреста Северного Оннара, не назвался Копельвером и не восстал против самого господаря, предсказав, что дни его на этом свете сочтены. Обиженный владыка терпеть такое не стал и тем же днем издал указ, в котором объявил всех колдунов государевыми преступниками.

Все оружие воины днем и ночью ловили знахарей, шептунов, травников и берендеев и вешали без суда да следствия, не давая никому сказать и слова в оправдание. Даже тех, кто приносил людям лишь пользу, решено было казнить в назидание другим. Обвиненных в ведьмовстве хватали на улицах, где они гадали всем желающим, у кроватей больных, которых отпаивали заговоренными отварами, у изголовья рожениц, коим помогали разрешиться от бремени, и даже в собственных домах, где они мирно спали после тяжелого дня. Всех извели подчистую, будто и не было никогда в Северном Оннаре ни единого колдуна или колдуньи. Много лет оннарцы жили спокойно, даже уже позабыв, что когда-то на улицах прохаживались преступные чародеи.

И теперь одна из них желает поквитаться с ней за все обиды, призвав черную злую силу из самих недр земли!

Мала, окончательно обессилев, сидела на полу, подбадриваемая Иткой, а муж, уже одетый, собирался в город за подмогой.

— Во двор не ходить! — приказал он жене. — В глаза ведьме не глядеть! А я быстро управлюсь.

А Ойка глядела на весело пылавший огонь и совсем не думала о той беде, которая над ней нависла. Даже приглушенный мягкой землей топот множества ног не заставил ни испугаться, ни спрятаться. Только когда кто-то схватил ее и стиснул изо всех сил, а другой накинул мешок на голову, она все поняла.

— Итка! — закричала она, не желая верить, что единственная родная душа предала ее.

Но Итка, как и прежде, не стал помогать — он глядел на сестру, уводимую городскими стражниками, из оконца своей крошечной спальни, и с облегчением думал, что теперь-то уж точно Мала не выставит его на улицу.

***

Обычно мастер заходил в лавку только под вечер, поэтому средь бела дня Бопен его точно не ждал.

— Хозяин? — удивился он, когда Уульме, словно огромный медведь, ввалился внутрь.

— Я слыхал, сегодня праздник? — спросил Уульме. — Что ж ты мне не сказал?

За время жизни в Даиркарде он еще не успел выучить дни, по которым нордарцы устраивали гулянья.

— День рождения нашего кета Иркуля, — ответил Бопен с легким поклоном не то мастеру, не то воображаемому господарю.

— Значит, возьми расчет и иди домой, — сказал Уульме.

— Но как же лавка? — еще больше удивился Бопен.

— А лавку я закрою. Иди. Не все ж работать.

— А вы, хозяин? Пойдете в город?

— Не хочется.

Бопен отсчитал себе дневную плату и, благодарно поклонившись, оставил Уульме. Иногда казалось, что он научился понимать хозяина, но вот в такие дни, как этот, Бопен решительно не мог объяснить его странного поведения. За целый год он ни разу не видел, чтобы мастер с кем-то искал дружбы, или ходил в гости, или приглашал к себе, или веселился на гуляньях. Слишком уж он отличался от обычных нордарцев, любивших шумные празднества и застолья.

— Зато платой не обижает, — оправдывал мастера Бопен. — Уж лучше так, чем развеселый сквалыга.

А Уульме, заперев изнутри лавку, достал припасенную бутылку вина, откупорил ее, развалился на лавке и закрыл глаза:

Длинный летний день близился к концу. Полуденный зной сменился вечерней прохладой, а красное солнце закатилось за окоём. Ежедневный базар уже окончился, но с улицы еще раздавались крики лоточников, пытавшихся сбыть непроданный товар, скрип повозок, ржание лошадей и посвисты обходивших город стражников. Здесь, на юге, в славном граде Опелейхе, что в Южном Оннаре, гвалт не стихал даже ночью, такой уж то был народ — горластый и шумливый.

Высокий седой старик с лицом, будто высеченным из камня, гладкой, еще черной бородой и черными же глазами, сидел у оконца, откинувшись на пуховых подушках, и наблюдал, как соседский мальчонка играет в кости сам с собой. Ему предстоял важный разговор и он, как мог, оттягивал тот миг, когда придется сказать слова, которые говорить вовсе не хотел. Это был Забен, хозяин самой большой в городе стеклодувной мастерской и господин десятка стекловаров, стеклодувов да гранильщиков хрусталя.

Мальчик расставил вываренные бараньи мослы в ряд и отошел назад, приноравливаясь к броску. В руках у него оставалась последняя кость — залитая свинцом битка. Сложив алые губы трубочкой и сосредоточенно наморщив лоб, он с точностью мастера метнул битку прямо в середину ряда. Два мосла откатились в пыль, а мальчик, испустив победный вопль, подпрыгнул на месте.

— Гельдей! Сюда, экий ты балбес! — раздался пронзительный женский крик. — Наступишь ведь босой ногой на ржавый гвоздь или колени в кровь расшибешь!

Юный Гельдей, чью забаву так грубо оборвали, охнул и, погрозив родному дому кулаком, начал собирать кости в нарочно для них пошитый кожаный мешочек,

Старик нахмурился. С раннего утра и до позднего вечера суетливая мать Гельдея звала сына-сорванца домой или, охая и причитая, жаловалась на него соседям.

— Все никак не поймет, что мальчонка не ее собственность! — пробормотал Забен, отходя от окна. — Да и вечно он с тобой не будет. Не удержишь!

Он вспомнил о неприятном разговоре, которого так хотел избежать, и потянулся за колокольцем. Сколь ни тяни, а время говорить придет. Так что уж пусть раньше, чем позже.

На зов пришел слуга, одетый в короткую рубаху и штаны-шаровары. Такие носили только простолюдины — господа обряжались в шитые золотыми и серебряными нитками кафтаны, под которые поддевали длинные срачицы.

— Господин? — подобострастно поклонился он.

— Позови мастера, — только и был ему приказ.

Слуга кивнул и выскочил за дверь.

Долго Забену ждать не пришлось. Скрипя половицами, в покои вошел высокий статный мужчина. Он был одет в такие же простецкие штаны, как и слуга, но на поясе у него висел кинжал, поблескивая в скудном свете драгоценными камнями.

— Господин, — поприветствовал мастер своего хозяина.

Когда-то давно, когда они встретились в первый раз, старик Забен точно так же сидел, откинувшись на подушках, а он, совсем еще юный, стоял перед ним, ощерившись, словно дикий зверь. Теперь же от его непокорности не осталось и следа, и он, как и все, зовет старика господином и кланяеется в пояс.

— Сегодня ко мне в лавку заходил один господин из Привея, — начал Забен. Его голос был по-стариковски скрипучим, и это, пожалуй, было единственное, что в нем изменилось за прошедшие годы. — Искал для любимой дочери подарок. Стер ноги в кровь, пока обошел все лавки Опелейха, а вот достойного гостинца не нашел.

Мастер хорошо знал эту присказку — именно так Забен обычно начинал рассказ о том, что изделия его стеклодувов в очередной раз пришлись по вкусу пресытившимся и избалованным покупателям со всех сторон Западного Прая.

— Тот господин уже и не надеялся увидеть что-то стоящее, – продолжил Забен, — но тут я решил показать ему ту игрушку, которую ты закончил три дня назад. Стеклянный цветок на тонкой ножке. Едва он увидел его, как не торгуясь выложил полмеры серебром!

Цветок, пусть и тонкой работы, столько не стоил, и мастер против воли поморщился — ему претило завышать цену на свой товар, но вот Забен рассуждал иначе: он всегда накидывал сверху одну-две монеты, какой бы высокой ни была начальная стоимость.

— Я видел много умелых мастеров, — после долгого молчания изрек Забен, причмокнув языком, — но ты превзошел всех.

— Благодарствую, господин, — слегка поклонился мастер, но в голосе его не было ни гордости от похвалы, ни смущения. — У меня был хороший учитель.

— Ты о Дарамате… — протянул Забен. В сгущающейся тьме было трудно разглядеть его лицо, но по голосу мастер понял, что старик ждал совсем не такого ответа.

— И о Сталливане.

Забен снова надолго замолчал, а потом вдруг засмеялся.

— Всё никак не позабудешь этого прохиндея! Бывает же такое… И чем Сталливан брал таких дурней, как ты, что и спустя столько лет они молят о нем богов?

— А ты разве забыл его, господин? — спросил мастер.

— Давно, — отрезал старик. — Советую и тебе позабыть, если хочешь закончить свои дни как уважаемый человек, а не как шелудивый пёс. А то, я гляжу, память у тебя короткая, раз не помнишь, чем закончилась дружба со Сталливаном.

Он встал, оправил на себе длинный, расшитый золотыми птицами халат, и обошел стеклодува кругом.

— Но я позвал тебя не за тем, чтобы поминать преступного Сталливана. У меня другой разговор.

Мастер кивнул и снова поклонился.

— Ты служил мне долго и исправно. За все годы я ни разу не пожалел о том, что не дал тебе сгнить на рудниках. Работал ты на совесть и весьма приумножил мое богатство. Да и своим мастерством прославил мою лавку — ко мне нарочно едут из далеких земель, зная, что больше таких изделий нигде не найдут.

— Ты служил на совесть, — повторил Забен. — Но всякой службе приходит конец. Вот и твоей подошел. Отработал ты свое, кровью и потом за все расплатился. Кончен твой срок в неволе. Ступай куда ноги понесут.

Мастер знал, что когда-нибудь старик Забен отпустит его, но не ждал этого сейчас.

Забен сунул руку в карман халата и достал оттуда большой кошелек, набитый монетами:

— А это плата за те годы, что ты лил пот в моей мастерской. Я говорил тебе, что своих работников обижать не привык.

Где-то на улице протяжно закричал осёл, а мастер так и стоял, не зная, что ответить Забену.

— Прощай, Уульме Мелесгардов, — махнул рукой старик. — И пусть боги укажут тебе верный путь.

Словно очнувшись от морока, Уульме поклонился.

— Прощайте, господин.

Он взял кошель и вышел за дверь.

Известие о свободе, о которой давно перестал мечтать, подействовало на него, как крепкое вино. В голове был туман, а слабые ноги едва донесли его до топчана, на котором раньше скорчившись отдыхал старый Дарамат. Давно похороненная мечта о свободе ожила и, расправив еще слабые крылья, взмыла ввысь. В Опелейхе все называли его мастером, но никто и прежде всего он сам не мог забыть, что был даже не наймитом, а кабальным слугой, чья жизнь полностью принадлежала Забену.

Уульме много лет не произносил вслух имени своего отца — великого воина Мелесгарда, имени родового замка Угомлика и имени своего народа, северных оннарцев. Он давно свыкся со своей незавидной жалкой долей, даже в мечтах запретив себе думать о том, чего так глупо лишился. И вот сейчас, нежданно да негаданно, он получил самое ценное, что у него когда-либо было — свободу. Он больше не раб, не собственность Забена, не пленник Доратских стражников. Он вольный человек, над которым больше не довлеет слово хозяина.

— Я свободен! — шептал снова и снова. — Я свободен!

Подмастерья, узнав о том, что Забен отпустил лучшего мастера, решили честь по чести проводить его на волю. Один из них, по прозвищу Оглобля, выпросив у Забена несколько серебряных монет, купил кувшин вина и большой свиной окорок, другой – его брат Коромысло — начисто подмел двор и расставил топчаны, еще двое — Несип и Телеп — достали припасенные для особого случая праздничные одежды и, нарядившись в них, стали распевать песни.

— Вот и славный день! — кричали они, сидя на дувале, будто это их, а не Уульме, освободил Забен.

Когда все было готово, мастера позвали к столу.

— Решил, что делать-то будешь? — спросил Оглобля.

— На свободе-то, — уточнил Коромысло.

— Решил, — ответил Уульме.

Первым делом он найдет Сталливана, своего лучшего друга, которого не видел уже много лет. В ту пьянящую ночь казалось, что Сталливан только его и ждет, и стоит ему, Уульме, покинуть Опелейх, как на первом же постоялом дворе он услышит знакомый сочный голос и увидит широкую нахальную улыбку.

— Ты теперь свободный, — протянул Оглобля, делая глубокий глоток.

— И богатый, — подытожил Коромысло.

Это было правдой: в кошеле, что дал мастеру Забен, было почти три сотни золотых – огромные деньги для того, кто еще вчера не имел ни одной серебряной монеты!

— Дом купишь, жену заведешь… — продолжил мечтать Оглобля.

— Детей народишь, — закончил за него Коромысло.

Уульме не стал ничего отвечать. Он молча поднял чашу и залпом выпил все вино.

— Повезло тебе, — уже под самое утро сказал Оглобля. — Вся жизнь впереди. Успеешь нажиться на воле. А мы-то, поди, и смерть здесь встретим. А коли Забен раньше нас преставится, так на другой день другой выкупит. И приставит к работе тяжелой. А ежели работать не сможем, так и плетьми будет охаживать.

— И батогами, — невесело добавил его брат.

Только на рассвете подмастерья отправились спать — в честь такого события Забен разрешил им не вставать спозаранку. А Уульме, собрав нехитрые пожитки, навсегда покинул Опелейх.

Он направился в Усьмицу, что лежала к западу от Опелейха. Проведя там почти луну и не найдя того, кого искал, он поехал в Ден-на-Троде, город, стоящий на реке. Но и там никто ничего не слышал о Сталливане из столицы. Уульме объезжал город за городом, расспрашивая всех и каждого, но все было зазря. То воодушевление, которое он испытал в ночь, когда Забен отпустил его из неволи, исчезло. Уульме вдруг понял, что, кроме свободы, у него ничего не было. Ни родных, ни друзей, ни единой живой души, к которой он мог бы вернуться. Вот теперь он и взаправду остался один, словно перст.

Ему было пришла в голову мысль жениться и породить детей, как и присоветовали Оглобля с Коромыслом, но он быстро ее отбросил. Что он им скажет? Как заговорит о прошлом? Хоть Уульме никогда не носил кандалов, да и клейма Забен на нем не поставил, правда была одна — он, Уульме Мелесгардов, сын и наследник великого отца, был куплен, словно вещь.

Он вспоминал, как заслушивался историями о великих битвах и о подвигах его дедов и прадедов, как гордился ими и всем говорил, что он-де уж точно вырастет не хуже. Только вот он вырос, а рассказать все равно нечего. О чем он может поведать? О том, что подвел отца, возжелав славы? Что погубил друга? Что трусливо сбежал из дома?

«Нет, не должны дети стыдиться отца, — думал Уульме. — Не продолжить мне свой род».

А через восемь лун после обретения свободы Уульме оказался в Нордаре, в славной его столице Даиркарде, и понял, что Сталливана не найдет. На деньги, которые заплатил ему Забен, купил дом, мастерскую и место на базаре, и стал жить так, как жил любой восточный торговец.

Сам он себе пообещал, что не будет вспоминать ни о доме, ни о Забене, ни о Сталливане. Но даже яркий и пёстрый Даиркард, полный сочных красок, острых пряностей, сладкого вина, открытых допоздна корчем, громкой музыки и диких нравов, не смог заставить даже на миг забыть о прошлом. Уульме быстро выучил каркающий нордарский язык, такой непохожий на строгое оннарское наречие, обрядился в нордарский халат и остроносые сапоги и, по обычаю всех торговцев, повесил на шею цепь из чистого золота. Он сразу заслужил славу умелого мастера и честного торговца, к нему в лавку заглядывали и нордарские богатеи, и иноземные искатели диковинок. Но своим он так и не стал.

***

К последней в году ярмарке в Олеймане готовились загодя. Туда, как на празднество, стекались все жители соседних окрестов, чтобы поглазеть на диковинные товары, привезенные из Нордара, Южного Оннара, Рийнадрёка, Радаринок, Присточья, Бессточья, Чиртаньи и других далеких чудесных земель.

Угомликцы никогда не пропускали олеймановской ярмарки. Еще бы! Перст не скупился на развлечения как для дорогих гостей, так и для простых зевак, а торговцы из кожи вон лезли, чтобы угодить покупателям, раскладывая перед ними такие редкости, которых в другие дни было не сыскать ни в одном городе Северного Оннара.

Средний сын Мелесгарда Вида больше всех ждал этой поездки. Длинные, в его рост, но совершенно бесполезные в бою мечи, тяжелые стрелы с бронзовыми наконечниками, легкие, почти невесомые седла из кожи редких зверей, посеребрённые уздечки, оправленные драгоценными камнями кинжалы — он вспоминал те диковинки, которые видел прежде на прилавках торговцев и верил, что и в этом году будет на что посмотреть.

— Целый ряд с оружием! — живописал он Трикке ярмарку в Олеймане. — А еще ряд с чистокровными жеребцами, такими дикими, что из ноздрей их валит дым! А третий ряд — со щитами, под которыми могут укрыться сразу два, а то и три воина!

Трикке тоже мечтал поехать. В прошлом году он некстати захворал и целую луну провалялся в кровати. А то, что было в году позапрошлом, Трикке успел позабыть.

— Отец сказал, что я смогу выбрать себе настоящий охотничий нож! — похвалился Вида. — Я уже обходчий, а мои ножи как для ребенка!

На самом деле Вида лукавил — нож у него был, но обычный, простой, а отец обещал подарить другой, работы настоящего оружейного мастера. Такие ножи были не у всех и вручались лишь по особому случаю.

Трикке ножа, да и любого другого оружия, пока не полагалось, но Мелесгард сказал, что подарит ему жеребенка, из которого вырастет настоящий боевой конь.

— А ты поможешь выбрать самого быстроногого скакуна? — спросил он Виду. Сам Трикке плохо разбирался в лошадях и во всем полагался на старшего брата.

— Это завсегда, — заверил Вида. — Я в прошлый раз сам Ветерка купил. И погляди, какой конь стал — смотреть любо! И тебе такого же справим! Будешь вихрем летать по всему Низинному Краю!

Трикке смотрел на брата с обожанием. Вида был самым храбрым, самым благородным и самым отчаянным из всех, кого он знал. Кроме, разумеется, самого Мелесгарда.

Зора тоже ждала этой поездки. В Олеймане она собиралась накупить шелка, парчи и шерсти для себя и Виды с Трикке, кумача для рубашек Мелесгарда, сермяги и льна для простого платья слуг, дерюги для пошива мешков, а еще пуговиц, иголок, цветных лент, костяных гребней и других крайне нужных в хозяйстве вещей.

Но не только это тянуло Зору на ярмарку. Много лет, с того самого дня, как пропал Уульме, она не теряла надежды отыскать сына, расспрашивая о нем всех и каждого, кто встречался на пути. А на ярмарке, да еще и такой пестрой, куда собирается люд со всего света, рано или поздно найдется тот, кто хоть краем глаза видел Уульме. Зора загодя запаслась записками, в которых подробно описала, как выглядел сын, когда ушел из дома, и надеялась раздать их купцам из дальних земель. Мелесгард, давно похоронивший надежду свидеться с Уульме в этом мире, мешать ей не стал. Он видел, что только вера в то, что старший сын жив и когда-нибудь вернется под отчий кров, не дает жене зачахнуть от горя.

Глава 3. Оземуха

В день ярмарки Вида и Трикке, собравшись еще засветло, ждали отца с матерью во дворе Угомлика. Вида должен был ехать верхом, как взрослый, а Трикке, хотя ему уже исполнилось четырнадцать лет, в возке с родителями. Мелесгард настоял на том, чтобы с ними поехал его личный телохранитель Майнар, рослый черноволосый воин, который лишь недавно закончил службу в личной охране господаря Северного Оннара и вернулся домой в Низинный Край.

— Всяко надежнее, — объяснил Мелесгард свое решение донельзя раздосадованному Виде.

Нет, Вида был вовсе не против бывалого Майнара, но как попутчика, а не охранителя. Да и что с ними может случиться на прямой и торной дороге в Олейман, куда простые низинцы ездят без всякой охраны? Однако спорить с отцом не стал.

Сам Мелесгард ярмарку пропускал — с утра в Угомлик приехал посланник Перста Низинного Края и привез тревожные вести: на границе окреста опять неспокойно. Дикой своре рийнадрёкских грабителей в очередной раз удалось прорваться сквозь живую стену воинов из Южного оградительного отряда. И хотя оградителям удалось отбросить ворогов назад, потери они понесли огромные. Перст призывал Мелесгарда тотчас же прибыть к нему в Аильгорд, чтобы обсудить, как помочь бойцам на границе.

— Я не смогу поехать, — объявил Мелесгард, когда вслед за первым посыльным нагрянул и второй. — Хардмар прислал письмо. Просит подкрепления, а его нет.

Трикке не заметил, как спал с лица и посуровел отец, тогда как Вида сразу почуял беду.

— Я могу остаться с тобой, — предложил он. — Поедем к Персту вместе!

— Не нужно, — остановил его Мелесгард, впрочем, оценив такую жертвенность среднего сына. — Езжай в город!

Он поцеловал на прощанье Зору, обнял сыновей, дал указания Майнару и с добрыми напутствиями отправил их всех в Олейман.

— Видел на днях Ванору, — начал беседу Майнар, когда они отъехали от Угомлика. — Сказал, что нынче обход леса позже начнут. Зима, говорит, суровая будет, а значит, и спешить некуда.

Слово Ваноры считалось законом даже для тех, кто и сам мог править и повелевать.

Вида кивнул:

— Деревья ссохлись. Силы свои берегут.

— А ты сам-то? — снова спросил Майнар. — Пойдешь в обход—то?

Вида даже поперхнулся от такого вопроса — чтобы он да пропустил?

— Пойду! Ванора лично меня выбрал!

— А я как-то к лесу непривычен. Всегда больше служба влекла. С оружием, да конным, да в броне — всяко лучше, чем безлошадному бродить меж деревьев да ножичком корешки подрезать...

Этого Вида решительно не понимал. Для него не было ничего более увлекательного, чем уйти на день в лес, такой опасный для врагов и уютный для друзей. Он любил, прихватив с собой лишь ломоть хлеба, долго изучать тайнопись леса, подмечая то тут, то там новые подсказки. Он восхищался Ванорой и внимательно слушал и запоминал все то, что опытный обходчий ему говорил. А уж первый в году обход, когда лучшие знатоки вместе уходили в дремучую чащу, чтобы потом, вернувшись, рассказать охотникам, где можно расставлять силки, а где нужно пропустить зверя, какие деревья сгодятся на дрова, а какие пойдут на строительство, где срезать грибы и собирать ягоды, да так, чтобы понапрасну не растревожить лесных охранителей... Нет, нелюбовь Майнара к лесу Вида совсем не разделял!

— Кстати, о ноже! — решил он переменить тему. — Я ж зачем на ярмарку еду? Ножи присмотреть. Старый мой обвес никуда уже не годится. Ножи тяжелые, неудобные, в руке не лежат как надо, да и рукояти разболтались. Пользы от них никакой, в лес не пойдешь, разве что других обходчих насмешишь... Ванора и вовсе, как увидел их, так и спросил, как я с таким ломом хожу...

— Ножи найдешь. Только покупать не торопись. Одни и блестят, и на солнце переливаются, а сталь никуда не годна. А другие — вродь и глянуть не на что, а в руку возьмешь — перышком ложатся.

В оружии Майнар действительно разбирался и был рад поделиться с Видой своими наблюдениями:

— Бери из белой стали. Лезвие быстро почернеет, зато кромка как бритва режет. У меня самого кинжал такой. Да и меч я себе у мастеров из Южного Оннара выправил. Они там куда умелее наших–то будут.

— Выберу самый лучший нож! — заверил Вида. — Какой ты скажешь!

— Эх, если бы самый лучший, — усмехнулся Майнар. — Самые лучшие клинки куют не здесь. И даже не в Южном Оннаре.

— А где же тогда? — подивился Вида. Оннарская сталь ценилась куда больше дешевых нордарских клинков, а о мастерах из других земель он и не слыхивал.

— Однажды пришлось мне увидеть и даже в руках подержать диковинный меч. В Стрелавице на ярмарке. И таких мечей, Вида, ни в жисть больше видеть не доводилось. Длинный, тонкий, легкий, как пушинка. Бьет, словно жалом жалит. После него родной булат неподъемным показался. А этот из рук выпускать не хотелось — лег в ладонь как влитой, словно его по мерке ковали. Я раз взмахнул, другой, а он как живой отзывается...

— А чего ж ты не купил его? — перебил Майнара Вида. Такой хороший меч упускать было большой глупостью.

— А он не продавался! Торговец выставил его, чтоб похвастаться, и ни за какие деньги уступать не хотел. А кроме меня еще много кто к нему в очередь выстроился — вся господарева охрана! Люди очень богатые! Ан нет, не продал купец. Сказал, что в мире нет большей редкости, чем скильдское оружие. И купить его нигде нельзя — скильды народ закрытый, никого к себе не пускают, ни с кем не торгуют, ни с кем дружбы не водят, живут на окраине мира одни...

Вида слушал, открыв рот. Про таинственных скильдов он ни разу не слышал.

— Так, а как тот меч попал к купцу? — спросил он.

Майнар усмехнулся:

— Это я сказать не могу. Но купец клялся, что достался он ему из рук настоящего скильдского бойца.

Выехав ранним утром, когда солнце еще только-только начинало разгонять ночную тьму, угомликцы добрались до Олеймана только к полудню. Еще издали увидели они людской поток, стремящийся к городским воротам.

— Толчея знатная будет, — усмехнулся Майнар. — Кабы все не раскупили.

Трикке проснулся и теперь осоловело глядел по сторонам. Его, в отличие от старшего брата, всегда тянуло ко сну в дороге.

— Скорее, Трикке! — закричал, спрыгивая с коня, Вида. — Самое интересное пропустишь!

Трикке, все еще сонный, вылез из возка и начал расхаживать затекшие ноги.

Еще загодя угомликцы договорились, что каждый пойдет своей дорогой, а вечером, когда огни ярмарки потухнут, встретятся у коновязи, где будет ждать возница. Зора вместе с Майнаром направились к рядам с тканью и посудой, а Вида, подождав, пока Трикке окончательно проснется, двинул в самое сердце ярмарки, туда, где, как он помнил, всегда выставляли самые редкие и дорогие товары. И не ошибся — такого изобилия он в жизни не видал! Чего только не было разложено, развешено да расставлено вокруг — красная мебель, покрытая блестящим лаком, медные, украшенные причудливой резкой подносы, вышитые шелковой нитью шали и платки, драгоценные перстни и ожерелья, диковинные звери и птицы, запертые в клетках, бутыли с вином со всего света, кожаные сапоги, подбитые мехом плащи, бобровые шапки, стеклянные безделки. По рядам ходили зазывалы и во весь голос кричали, завлекали покупателей к своим лавкам:

— Бусы, камни самоцветные!

— Ножи и кинжалы! Оннарская работа!

— Медвежата! Медвежата!

— Мечи! Щиты!

— Стекло из Нордара! Лучшие мастера!

У Трикке аж голова закружилась от всего этого великолепия. Он, идя след в след за Видой, только и успевал зажмуриваться от тут и там вспыхивавших ярких красок, ударявших в нос пряных запахов и разнобойных звуков людей, зверей и лязгающей стали.

— Ох, Вида! — то и дело восклицал Трикке, не в силах никак иначе выразить восторг. — Ты только гляди!

— Ты помнишь, брат? — бросил через плечо Вида. — Мы зачем сюда приехали? Мне — ножи, тебе — коня.

Трикке, разумеется, совсем об этом позабыл. Ему и так было хорошо. Как же большой город отличался от тихого, стоявшего на самом отшибе жизни Угомлика! Столько людей за раз Трикке никогда не видел и даже не представлял, что их так много живет на свете.

Они долго ходили меж рядов, внимательно осматривая выставленный на продажу товар, что-то мерили, что-то пробовали на вкус. К обеду Вида изнывал от жары под теплым плащом, который купил, не торгуясь, у купца из Чиртаньи.

— Они в мехе знают толк! — оправдался он перед братом.

Обзавелся он и новой парой крепких мягких сапог, и прочной шелковой веревкой, которой будет удобно вязать деревья для повала, и новым вместительным кошельком, который тут же повесил на пояс.

Трикке тоже не шел пустым — купил костяную дудочку у бродячего певца и теперь то и дело прикладывался к ней губами, издавая резкие отрывистые звуки.

— А мы не поедим? — спросил он брата, когда мимо них проплыл лоточник, предлагавший гостям еще теплые пирожки.

— Коли голоден, так давай! Я и сам бы не прочь подкрепиться, — согласился Вида.

Но не успел он подозвать разносчика, как сразу со всех сторон раздался звук рожка, и конные глашатаи в ярких желтых плащах, перекрывая шум толпы, закричали:

— Казнь ведьмы! Казнь ведьмы!

В тот же миг торговцы стали доставать суконные укрывала и накидывать на прилавки, зазывалы-горлопаны, нахваливавшие свои товары, бродячие певцы, развлекавшие гостей чужеземными песнями, лоточники, ходившие меж рядов и предлагавшие покупателям то холодной воды, то нордарских сладостей — все разом смолкли. Людской поток медленно устремился к Главной площади.

Вида, ничего не понимая, двинулся следом. Трикке, пораженный тем, как разом ярмарка потеряла все свои краски, семенил рядом.

Дойдя до площади, они обнаружили высокий деревянный помост, который уже со всех сторон облепили зеваки. В центре помоста пара рослых детин устанавливала виселицу с болтавшейся на ней заранее изготовленной петлей.

— Что здесь такое? — спросил Вида старика, опиравшегося на клюку и жадно следившего за тем, что происходило на помосте.

— Ведьму поймали! Вешать будут! — ответил тот, даже не взглянув на юношу.

Вида никогда в жизни не видел ни одной ведьмы, а потому вместе со всеми уставился на помост. Воображение тотчас же нарисовало уродливую старуху, всю покрытую отвратительным язвами, которая делает свое темное дело, дождавшись самой черной ночи. Он даже сглотнул от ожившего в голове образа.

— Ведьма, — сплюнул другой олейманец, стоявший рядом с Видой. — И ведь давно их извели! Но нет, вылазят на свет божий, словно черви! Одно слово — приспешницы Кузнеца.

— Проклятый Кузнец! Черный Коваль! Погибель грядет! — заохали две сморщенные старухи и осенили себя обережными знаками.

— Какой кузнец? — шепотом спросил Трикке, приклеившись к спине старшего брата.

— Дьома-Тур, — так же шепотом ответил Вида. — Хозяин подземного огня.

— А-а-а-а, — протянул Трикке, впрочем, так и не вспомнив такого имени.

Толпа волновалась. Казнь всегда была делом хорошим, а уж казнь ведьмы и вовсе милостью самих богов. Да, такой ярмарки давно никто не видал!

— Слуг своих отправляет, чтобы дурные дела делали да простых людей со свету сживали! — снова сказал первый зевака, тот, что стоял рядом с Видой.

— Хоть эту изловили! — подал голос еще один олейманец. — И поделом уродине!

— Черная колдовка! — подхватил третий. — Вылезла из своей норы нам на погибель!

Глашатай, одетый во все черное, вышел на помост, и толпа тотчас стихла.

— По велению Перста нашего окреста мы начинаем! — зычным голосом объявил он и поклонился куда-то в сторону.

Вида только сейчас заметил Перста Олеймана — тот сидел на возвышении, под широким навесом, украшенным по случаю ярмарки живыми цветами, и лениво переговаривался то с советником, стоявшим по правую руку, то с хурдмаром окреста, стоявшим по левую.

Здоровый палач, одетый, как и глашатай, в черное платье, вывел на помост совсем маленькую девочку с красными, словно огонь, волосами. На ее глазах была плотная повязка, а руки надежно и туго стянуты за спиной веревкой.

Толпа одобрительно закричала.

Вида глядел на девочку и глазам своим не верил: нет, палач ошибся — ежели эта хилая девчонка ведьма, то тогда он, Вида Мелесгардов, господарь Северного Оннара!

Палач привязал несчастную к столбу и под одобрительные крики горожан на время удалился.

— Долой ведьму! — кричали зеваки, истово требуя смерти маленькой Ойки. — Долой гадину!

А Итка стоял с другой стороны помоста, прижавшись к деревянному остову. Он трясся всем телом, роняя слезы и шмыгая носом. Его надежда, что, избавившись от сестры, он останется у Малы, не оправдалась — хозяйка, едва стражники увели Ойку, тотчас же приказала Итке идти куда глаза глядят.

— Убирайся вон! — проговорила она слова, которые лишь недавно слышала его сестра.

Как ни плакал Итка, как ни умолял смилостивиться над ним, Мала была непреклонна. Мальчишка был таким же порченым, как и его дрянная сестрица, и видеть его она больше не хотела.

— Прости меня, Ойка, — беззвучно шептал Итка, икая от слез.

Он понял, что никому в целом свете, кроме нее, до него не было никакого дела, и оттого страшно горевал. Все дни до казни Итка провел на улице, клянча кусок хлеба у дверей постоялых дворов и лавок. Будь Ойка рядом, она бы не дала его в обиду, как не давала много раз до этого, но ее не было, а значит, скоро не станет и его.

Глашатай дождался, пока толпа затихнет, и продолжил:

— Многие из вас видели ведьму, а некоторые, — он смолк и поискал глазами Малу, стоявшую совсем рядом с помостом, — делили с ней кров и пищу! Делились последним куском! Привечали в своем дому!

Толпа осуждающе выдохнула.

— Много лет ведьма носила человеческую личину, ничем не выдавая своей истиной сути! Но правда всегда вылезет наружу! Не укрыть ее лживостью и обманом! Ведьма явила свой лик! Решив, что добрые люди, растившие ее как родную дочь, слепы и слабы, ведьма стала колдовать!

— Смерть ведьме! — в едином порыве заголосила толпа.

— Заговорами она призвала своего заступника, своего покровителя Кузнеца, чтобы на всех наслать погибель!

— Казнить! Казнить ведьму! — неистовствовала толпа, жаждая справедливой смерти для красноволосой колдовки.

Но пока убивать ведьму никто не спешил. Вздернуть ее на виселице всегда успеется, сначала нужно дать зевакам вволю насладиться представлением.

— Не только красными волосами отметил ее Кузнец, глаза ее тоже красные! Они выжгут любую плоть! Кто желает заглянуть в них?

Но никто, разумеется, не желал.

— Нет! Убить ее! Убить!

Глашатай повернулся к Персту, ожидая дальнейших распоряжений. Владыка Олеймана милостиво кивнул. На помост снова вышел палач и поклонился сначала Персту, а потом и остальным присутствующим.

— Убей ведьму! Сверни ей шею! — подбадривали его зрители. — Вырви ей глотку!

— Кто желает поглядеть в глаза черной колдовки? — снова проревел глашатай.

Толпа отступила на шаг.

— Кто готов взглянуть в глаза самой смерти? — повторил глашатай. — Кто ценит свою жизнь меньше монеты?

— Я! — выкрикнул Вида, выбрасывая руку вверх. — Я погляжу!

Палач обернулся. А Перст даже приподнялся на своих подушках.

— Ты кто, храбрец? — удивленно спросил он. Он был уверен, что никто не отзовется на призыв глашатая, ибо все знали, что такие вопросы нужны, лишь чтобы раззадорить толпу. Наглого мальчишку следует вышвырнуть вон, чтобы не портил другим праздник.

— Вида Мелесгардов! — ответил Вида.

Перст переменился в лице. Он знал это имя. Мелесгард был правой рукой Перста Низинного Края Ардя, а тот, в свою очередь, приходился кровной роднёй господарю всего Северного Оннара. Этого мальчишку не получится отходить палкой или высечь розгами. Как же оскорбится Мелесгард, если узнает, что его сына прогнали с казни, как собаку, а это Олейманову Персту было ни к чему.

— Ты желаешь заглянуть ведьме в глаза, Вида Мелесгардов? — спросил Перст после недолгого молчания.

Толпа, плотно обступившая помост, заревела. Этот незванец, вестимо, тронулся умом! Кто в своем уме будет смотреть в ведьмины глаза? Только такой же колдун! А если он наколдует так, что ведьма сбежит, и они лишатся долгожданной казни?

Трикке мертвой хваткой вцепился в плащ Виды и крепко зажмурился.

— Она никакая не ведьма! — храбро сказал Вида. — И я докажу это! Прикажи снять повязку, и я посмотрю прямо в ее глаза!

И, не дожидаясь позволения Перста, он растолкал зрителей и вскарабкался на помост.

— Что ж, приказываю, — запоздало согласился Перст.

Вида смело подошел к Ойке и начал распутывать тугой узел на затылке. Яркий солнечный свет ослепил девочку, и она, зажмурившись, опустила голову.

— Погляди на меня, — попросил Вида и осторожно разлепил ей веки. Синие, как небо, глаза смотрели на него.

— Она не ведьма! — выдохнул он, оборачиваясь к толпе.

Но жители и гости города, собравшиеся поглазеть на смерть колдуньи, так не считали. И отпускать дерзкого незванца не хотели.

— Ведьма! — закричали они.

Кто-то бросил в Виду ком земли, от которого он едва успел увернуться.

— А ну пошел прочь!

Он увидел, как сквозь толпу протискивается Майнар, как, побелев от страха за сына, стоит, прижав к груди бесполезные покупки мать, как, закрыв глаза, истуканом застыл Трикке.

А Итка, который не отрываясь смотрел на Виду, понял, что живым спасителю его сестры из города не выйти. Не тем народом были олейманцы, чтобы вот так просто их отпустить. Он похолодел от страха и жалко вдавил голову в плечи.

— Она не ведьма! — стоял на своем Вида, уже не уворачиваясь от летевшей в него гнилой репы. — Не ведьма!

К нему на помощь подоспел Майнар, но и вдвоем было не выстоять против взбешенной толпы.

Итка, в последний раз посмотрев на Ойку, отвернулся от помоста и, размазывая слезы по грязным щекам, начал шептать странные слова:

— Красно да жарко, ковко да плавко, красная лошадь, копытом ударь-ка! Дунь со всей силы, вдарь посильнее, пусть поскакушки бегут веселее…

Камень, брошенный из толпы, попал в Майнара.

— Верни ведьму! Верни ублюдину Дьома-Тура!

— Прыгни повыше, пламенем дышни, вылакай воды на длинные годы…

Пот катился градом по тощему, черному от грязи лицу, тело дрожало, как при лихорадке, голос становился все тише, а слова все неразборчивее:

— Искрой просыпься, вспыхни огнищем, вот тебе пища из многия тьмища…

Он почуял, как по его телу разливается тепло. Оно все росло и крепло, и теперь Итка уже горел изнутри. С трудом набрав в грудь воздуха, он закончил:

— В небо лети, мир обойди, землю сожги, злато расплавь, кость обугли, сей и пожни, и Кузнецу в ноги пади! Я есть огонь, пламя я есть, суд я вершу да силы прошу. Воля его пусть снизойдет, огненный жнец пусть жатву соберет!

И едва он произнес последнее слово, как в толпе кто-то дико закричал: место, где только что стоял, сгорбившись, Итка, будто по волшебству заполыхало огнем. Шумное, мощное пламя рвануло в небо, пожирая сухие мостки, на которых стояли Вида, Ойка и Майнар. Огонь, словно живое сильное чудовище, расправил плечи и, издав жуткий рык, кинулся на беспомощную толпу.

Первым опомнился Вида.

— Скорее! — закричал он и спрыгнул вниз, закинув Ойку на плечо.

Майнар оттолкнул его и побежал впереди, расчищая дорогу.

— Трикке! Беги к коновязи!

В суматохе Вида едва не запнулся о собственные ноги, но удержался и помчал дальше. Трикке, который, по счастью, стоял дальше всех от помоста, тоже припустил во всю прыть.

— Моя мама! — кричал, задыхаясь, Вида догонявшему его Майнару.

Майнар повернул туда, где оставил хозяйку, и добежал до нее прежде, чем Зора, осознав весь ужас, успела бросить на каменную мостовую свои покупки. Телохранитель, крепко схватив ее за руку, со всех ног несся туда, где их дожидался ничего не подозревающий возница.

— Вон из города! — закричал Майнар, почти забрасывая Зору в повозку.

— Трикке! Вида! — кричала Зора, пытаясь одолеть крепкого телохранителя. — Где они?

Но Трикке уже был тут — тонкий, быстрый, он ужом проскальзывал там, где остальные едва протискивались. Хоть он чуть заплутал, от страха позабыв дорогу назад, но быстро нашелся и теперь тоже взбирался в ходивший ходуном возок. Лошади, не привыкшие ни к такой суматохе, ни к запаху гари, плясали на месте, вырывая поводья из рук возницы.

Вида прибежал следом, прижимая к себе почти невесомую Ойку.

— Вида, скорее сюда! — закричала Зора, едва завидев в толпе красные волосы девочки.

— Держите ее! — в ответ крикнул Вида и передал Ойку матери.

— Прыгай к нам! Скорее! — звал его Трикке.

— Я не брошу коня! Езжайте! Я догоню! — закашлялся Вида, пытаясь распутать узел, который на совесть завязал поутру.

Ветерок истошно ржал и хрипел, и бил копытом, и рвался с привязи.

— Потерпи! — попросил его Вида, впрочем, не надеясь, что испуганное животное послушается. — Стой смирно!

И он некстати подумал, что узел можно было бы разрезать ножом, который так и не пришлось сегодня купить.

— Вида! — вопил Трикке, но возница уже настегнул лошадей.

Узел поддался, и Вида освободил Ветерка. Майнар уехал вместе со всеми, и Вида начал зубами и ногтями отвязывать и его коня. Он задыхался от едкого дыма, во рту пересохло, а рубаха насквозь пропиталась потом.

— Вида! — припадая на одну ногу, подбежал Майнар. Он убедился, что повозка выехала за пределы города и, выпрыгнув на ходу, бегом вернулся к коновязи.

— Ты ранен? — спросил Вида, запрыгивая в седло.

— Колено, — махнул рукой Майнар. — Скорее.

И они бросились вслед за повозкой.

***

Вида изо всех сил стегал Ветерка — никогда в жизни он не видел такого ужаса, как объятый страшным пламенем город, который лишь миг назад казался незыблемым и вечным. Откуда взялся огонь, который сначала слизнул помост для казни, а потом заглотнул всю площадь целиком? Он слышал страшные крики несчастных, пытающихся спастись, и тех, кто полоумно бегал, охваченный огнем.

— Гони же! — закричал он вознице, поравнявшись с возком. — Скорее!

Ему казалось, что сам ветер не поспевает за ними, так быстро они мчались, но огонь был быстрее. Он видел, как пламя перекинулось на дранковые крыши домов, мимо которых они ехали, как загорелись деревянные части мостовой и как точно позади них обрушилась горящая балка. «Им не спастись!» — подумал он с ужасом.

— Гони что есть мочи! — снова закричал Вида.

И вдруг огонь отступил. Будто зверь, который преследовал свою жертву, желая только одного — убить, вдруг понял, что ошибся. Взметнувшись красным столпом к небу, он тысячей ярких искр просыпался на землю и погас навсегда.

— Что случилось? — выдохнул Вида, придерживая коня и оглядываясь назад. — Как мы смогли оторваться?

— Глазам своим не верю, — выдохнул Майнар.

Позади них остался сожженный Олейман.

А Трикке, поглядев сначала на мать, а потом на Ойку, дрожащим от страха голосом произнес:

— Это она вызвала огонь! Она — ведьма.

Он знал, что никогда не простит маленькую красноволосую оборванку за тот страх, которого пришлось натерпеться по ее воле.

Домой вернулись только за полночь, а на подъезде к Угомлику их встретил Мелесгард — встревоженный их долгим отсутствием, он решил ехать в Олейман сам.

— Слава богам! — воскликнул он, увидев жену, сыновей и слуг живыми и невредимыми. — А я уж решил, что с вами стряслась беда.

— Она и вправду стряслась, — сказал Майнар, кивая на возок, откуда Вида вынес бездыханную Ойку.

Глава 4. Пал да выпал

Через семь дней после несостоявшейся ярмарки Вида ушел в обход. Накануне выпало так много снега, что от пестрой осенней одежи леса не осталось и следа. Обходчие разом сказали, что это добрый знак, ведь коли первый обход снежный, то и весь год потом будет сытным да спокойным.

Вида так долго ждал этот день, что даже маленькая Ойка, которая, к счастью, пришла в себя и уже даже сидела на постели, подпертая со всех сторон подушками, не могла его задержать.

– Я туда и обратно, – пообещал он, гладя ее по жестким красным волосам. – А потом вернусь и дорасскажу тебе сказку про бычка и господарева служку.

Ойка слабо кивнула и помахала ему тонкой бледной рукой.

– Возвращайся скорее! – прошептала она на прощание.

С первого дня Вида, проникшись чувством великой ответственности, взялся опекать спасенную девочку. Он подолгу сидел у ее постели, рассказывал сказки и были, угощал сладостями и пел колыбельные, когда та засыпала. А жалость, которую поначалу он испытывал к несчастной оборванке, сменилась уважением – Ойка не плакала, как другие дети, ни на что не жаловалась и ничего никогда не просила.

А Ойка, которая и не могла вести себя иначе, полюбила Виду всем сердцем. Полюбила в тот миг, когда он, не убоявшись гнева толпы, осмелился вступиться за нее перед Перстом Олеймана. Полюбила так, что без раздумий отдала бы за него жизнь. Стоило услышать его голос, как сердце начинало стучать так быстро, что Ойке казалось, что она вот-вот упадет в обморок.

Но Вида о том не знал, а потому с легкой душой стал собираться в обход.

Он встал еще затемно, подхватил собранный загодя охотничий мешок и, стараясь никого не разбудить, вышел из замка. Тусклый свет далеких звезд едва отражался от утоптанного снега, так что Вида, чьи глаза еще не привыкли ко тьме, чуть ли не вслепую направился к стоящим поодаль деревянным постройкам.

– Чепрак! – тихонько позвал он, заглядывая внутрь теплого амбара. – Служба зовет!

На его голос вышел, слабо помахивая хвостом, сонный пес. Увидев хозяина, сел, облизнул нос и закрыл глаза.

– Все дрыхнешь! – засмеялся Вида. Чепрак выглядел точь-в-точь как Трикке, если разбудить того спозаранку. – Ну так и оставайся тогда.

Он прикрыл дверь и, оставив пса досыпать, зашагал вниз по склону холма.

Вида любил уходить вот так, ранним утром, когда сама жизнь, казалось, спит подобно Чепраку, когда скрип снега под ногами оглушает, когда древний лес, чернеющий где-то внизу, видится бездонной пропастью, и когда хочется запеть, закричать да пуститься в пляс от переполнявшей сердце радости.

Бросив на землю кожаный мешок, Вида сел на него верхом и, оттолкнувшись от земли ногами, как на санях, полетел вниз.

– У-у-у-у! – захохотал Вида, задыхаясь от восторга и попавшего в рот снега.

Он любил и переменчивую весну, то топившую толстый наст, то задувавшую ледяным ветром, и дождливое лето, пахнувшее мокрой травой и яблочным цветом, и багряную осень, пропитанную запахом костра и вязкой смолы, но сейчас ему казалось, что больше всего он любит зиму – холодную и снежную, такую, как сейчас.

– У-у-у-у! – снова завопил Вида, едва удерживаясь на мешке.

Остановился у самой кромки леса, напугав своим криком молодого зайца, осторожно выглядывавшего из-за деревьев. Встал, отряхнулся, приладил мешок обратно на спину и зашагал по едва заметной тропинке в сторону Аильгорда, родового замка Перста Низинного Края.

– Первый обход! – вслух сказал Вида. – Главный обход!

Первый в году обход был особенным: самый долгий, самый сложный, но и самый веселый. Собирались лучшие обходчие увала и шли в лес, возглавляемые храбрейшим и опытнейшим из всех. Обычно всех вел Ванора, но прошлой весной он как-то обмолвился, что этот год станет для него последним, что пусть и другие пусть силы пробуют.

– Я-то с лесом сросся, кожей его чувствую, – сказал обходчий Виде, – но не дело это, всю жизнь обход возглавлять. Лес тоже к тебе привыкает, а как привыкнет, так и отвыкнуть не может. И чужака не пускает, козни строит, пакостит...

Вида Ваноре верил. Он и сам знал, каким обидчивым может быть лес: то тропинку застит, то ветку на голову уронит, то подножку на ровном месте выставит так, что кубарем катишься в колючие кусты. Но его это не пугало, наоборот, Вида любил разгадывать загадки, которые, не скупясь, подкидывал лес. Да и лес, казалось, принимал храброго юношу за своего, не чиня препон без лишней надобности.

– После Ваноры, поди, Иверди предложат, – вслух начал рассуждать Вида, стараясь не проваливаться в снег по пояс. – Или Грозея. И Басу тоже грех не взять... А еще ведь Тоса и Сайла! Все обходчие хоть куда! До меня еще очередь не скоро дойдет...

Он, как и многие другие, тоже мечтал хоть раз в жизни стать Главным в лесу.

Еще только начало светать, как Вида уже был на месте. К удивлению, обнаружил, что пришел не первым – его опередил Хольме Кьелепдаров из соседней с Угомликом Прилучной Топи. Чуть старше Виды, чуть его выше, с бледным лицом, будто выточенным из холодного мрамора, в котором не было ни следа юности и беззаботности, Хольме всегда держался со средним Мелесгардовым несколько снисходительно, чем повергал того в великую досаду. Но, несмотря на это, Вида считал его другом, пусть и не таким близким, как Игенау и Ванору.

– Привет! – еще издали прокричал Вида.

Хольме лишь вскинул бровь.

– А ты не торопишься, – насмешливо сказал он. – Только проспался, поди.

– Так я и не последний, поди, – начал оправдываться Вида.

– Последний, – хмыкнул Хольме. – Иль ты не видишь, как тут натоптано?

Вида прикусил язык. Действительно, не заметить следы на белом снегу было для обходчего непростительно.

Покраснев от стыда за свою невнимательность, Вида вошел в дом. Хольме, докурив самокрутку, втиснулся следом. В низкой деревянной избе и впрямь уже было не протолкнуться – обходчие всего увала сидели на скамьях, стульях, подоконниках, полу и даже столе, каждый о чем-то громко рассказывая.

– Вот и Мелесгардов наш! – поприветствовал юношу Ванора, перекрикивая гостей. – Все в сборе.

Вида глазами поискал Игенау, своего лучшего друга, такого же, как и Ванора, сына охотника, но того среди обходчих не было. Игенау такие значимые обходы никогда не пропускал, и его отсутствие встревожило Виду.

Поздоровавшись со всеми по очереди, Вида присел рядом с Иверди, вторым, после Игенау, лучшим другом.

– Давно не виделись, Мелесгардов! – толкнул его в бок Иверди. – Слыхал, что ты в Олеймане шуму-то наделал. Девку какую-то спас.

– Ребенка, – поправил Вида. – Сейчас в Угомлике.

– А что потом?

– Не знаю, – пожал плечами Вида. – Я бы ее при себе оставил. Я о сестре никогда и не мечтал, а тут она сразу готовая... А где Игенау?

– Кабы знать, – ответил Иверди. – Не пришел, и все.

Когда все приготовились слушать, Ванора без предисловий начал:

– Охотники из Увинара надысь приходили. Говорят, что земля под ногами трескается. Там, где раньше была твердь, теперь щели в руку толщиной. Только снегом их припорошит и — прощай охотникам, оступятся и сгинут. Нужно метки проставить да тропки обновить.

Обходчие закивали. Они слышали то от одних, то от других те же вести. Такое на их памяти случалось не в первый раз – чрево земли жило, дышало и ворочалось, то и дело меняя паутину тропок снаружи.

– Вида! – продолжил Ванора. – Ты с Хольме пойдешь к Сочьей тропке, по ней до перекреста, затем вглубь тыщу шагов возьмешь. Оттуда до ильмовой заросли. Проверьте капканы да медвежьи ямы. Какие не засыпало еще, забросайте снегом и лапником. Медведь нынче слабый, бить не будем. Обождем год аль другой. Как управитесь, так на заимку ворощайтесь.

– Баса! – повернулся он к другому обходчему, жившему на самом отшибе, в Привалках. – Ты с Иверди двинете к среднему увалу, обойдете Аильгорд стороной. Снимете силки на птицу...

Вида уже не слушал. Он встал, поправил ножи и вместе с Хольме вышел наружу.

– Дорогу помнишь, Мелесгардов? – так же насмешливо, как и до этого, спросил Хольме. – Аль проводить?

– Помню, – отозвался Вида и первым зашагал по тропинке в лес. Хольме двинул следом.

Шли они молча, лишь изредка останавливаясь, чтобы зачистить старые метки на деревьях.

– Сюда, Мелесгардов! – вдруг махнул рукой Хольме и нырнул под ветки.

– Эй! До Сочьей тропки еще идти да идти! – крикнул Вида, останавливаясь.

– Я знаю дорогу короче, – ответил Хольме, расчищая путь руками. – Недавно сыскал. Охотники редко тут ходят – валежник кругом, но нам срезать путь сгодится.

– Не знал о ней, – пробормотал Вида и последовал за другом. Хотя он часто тут бывал, но ни разу не приметил эту тропку. А Хольме приметил, стало быть, здесь он его обошел.

– Летом здесь все зарастает. Ни шагу не ступить, – продолжал Хольме, чуть не ползком продвигаясь вперед. – Зимой-то полегче... А, кстати, где Игенау? Вас же обычно вместе ставят.

Вида не ответил. Кабы самому знать...

Тропинка, так удачно обнаруженная Хольме, была хоть и короче, но всяко труднее нахоженной Сочьей дороги. Древесная пыль, щедро сыпавшаяся с мертвых веток, запорошила глаза так, что шли они чуть не на ощупь. Может, и не зря охотники не пользовались этой тропой, мелькнуло в мыслях у Виды, и тотчас же он почувствовал, как земля под ним хрустнула и подломилась.

Вида едва успел ухватиться за ветку и повиснуть над расщелиной, до поры до времени прикрытой ковром валежника.

– Вида! – заорал Хольме, бросившись было за юношей.

– Стой там! Не наступай!

Хольме отпрянул. Сделай он шаг, полетел бы вниз. Он бестолково топтался у края обрыва, не зная, что делать.

Ветка, за которую уцепился Вида, едва выдерживала вес юноши. Долго не провисеть...

– Веревка! Зацепи веревкой! – почти прошептал Вида, боясь, что ветка подломится от одного только крика.

Хольме будто очнулся. Отвязал от пояса веревку, соорудил петлю, куда менее красивую, чем если бы у него было достаточно времени с ней провозиться, и, прицелившись, забросил на ногу Виды.

– Теперь вяжи дерево! Да скорее! – сипел Вида. – Скорее!

Едва Хольме успел обмотать толстый ствол и закрепить веревку тугим узлом, как ветка, на которой болтался Вида, подломилась, и он камнем полетел вниз.

– Вида! – захрипел Хольме.

Но падение Виды в пустоту закончилось так же скоро, как и началось: петля стянула лодыжку юного обходчего, и он повис над пропастью вниз головой.

Хольме начал тащить.

– Плохую я дорогу выбрал! – задыхаясь, сказал он, когда Вида оказался на твердой земле. – Идем к Сочьей тропке!

***

Трикке времени даром тоже не терял: воспользовавшись отсутствием старшего брата, он стращал слуг рассказами о ведьме из Олеймана.

– Я видел, как вспыхнул помост, – в который раз повторял он свою историю. – Словно сухая трава занялась! Раз – и всё в огне. И люди, и кони. А эта стояла и смотрела. Видно, огонь ей отец родной.

Впервые в жизни его слушали, будто он был не ребенком, а настоящим взрослым. Воодушевленный таким вниманием, он крепил страх жителей Угомлика перед маленькой Ойкой.

Даже Майнар, который тоже был там и все видел своими глазами, не мог с уверенностью сказать, что Трикке выдумал эти страсти. Ведь пламя и впрямь вспыхнуло почти там, где стояла Ойка. Тут волей-неволей, а подумаешь, так ли был неправ Перст Олеймана, вынесший маленькой ведьме смертный приговор?

«Лихая девка, – думал он про себя. – С такой нужно в оба смотреть – чуть не по ее сделаешь, одним взглядом испепелит».

Ойку побаивался не только Майнар. Слуги с великой неохотой соглашались сменить Зору у постели рыжей ведьмы. Даже старая нянька Арма, вырастившая троих Мелесгардовых, и та по доброй воле никогда не приходила в покои Ойки.

– Бедовая она какая-то. Такую сторониться нужно, а не в дому привечать, – как бы невзначай обронила она при Зоре, когда та ненадолго покинула покои Ойки.

– Это уж почему? – строго спросила Зора.

– Так пожар, – напомнила Арма.

– Я там была, – отрезала Зора. – И все видела. Ойка, а вместе с ней и мой сын чуть не сгорели заживо. Будь она колдуньей, неужто б не смогла отвести огонь от себя?

Арма лишь пожала плечами. Хозяйка ее была слишком жалостливой и от этого слепой: любой бы увидел, что от Ойки нужно ждать беды.

***

Вида и Хольме вернулись к Сочьей тропке. Сердце Виды все еще бешено колотилось, стоило вспомнить, как он чуть не сорвался вниз. На Хольме тоже было больно смотреть – разом сошли с его гордого лица спесивость и высокомерие. Не убереги он Виду, Ванора, а потом и родной отец шкуру бы с него спустили. Да еще и дело, на которое их отрядили, было не сделано.

– Время лишь потеряли, – выругался Хольме, стуча зубами от холода. – Солнце уже к окоему идет, а мы ни одной ямы не проверили.

– Успеем, – едва шевеля синими от мороза губами заверил Вида. – Ночью и лучину можно запалить.

– Позже всех вернемся! – не унимался Хольме. Он был зол на себя за то, что так неосмотрительно решил срезать дорогу.

Они шли, то и дело по колено проваливаясь в тяжелый липкий снег, охая и оступаясь на каждом шагу, на ощупь отыскивая дорогу. Тусклый зимний свет почти погас, а ночной мороз пробрался даже сквозь теплую шубу. У Виды заиндевели пальцы в толстых рукавицах, а ног он и вовсе не чуял. Эх, оказаться бы сейчас у огня в доме Ваноры! Но возвращаться, не выполнив наказа, нельзя, поэтому юноши, надвинув бобровые шапки на глаза, молча шли вперед.

– Слушай! – прохрипел Вида, различив вдалеке глухой шум.

Хольме замер и напряг слух, но услышал лишь свое сбившееся дыхание.

– Показалось, поди, – сказал он Виде.

Но глухой утробный звук раздался снова.

– Медведь! Там же яма! – догадался Вида. – Пошли проверим!

И напролом двинул туда, где кричал, измучившись, пленник. Близость дикого зверя мигом разогнала кровь по жилам, и Вида уже не чувствовал того холода, что раньше. Он на ходу ломал сохлые сучья, уворачивался от колючих веток и стряхивал с плеч тяжелые снежные шапки, падавшие с высоких деревьев.

Яма была близко. Уже на подходе юные обходчие заметили отчетливые следы, обрывавшиеся где-то внизу.

Осторожно, стараясь попусту не злить обессиленного зверя, Вида подобрался к самому краю. На дне ямы, утыканной острыми кольями, скребся раненый пленник. Почуяв своих губителей, медведь опустил голову и зарычал.

– Надо освободить, – решил Вида, вставая на ноги.

— С ума сошел? – воскликнул Хольме, ошарашенный таким предложением. – Как его прикажешь тащить? Иль он схватится за веревку да вылезет наружу сам?

– Оставлять его так нельзя, – решительно возразил Вида. Хоть в их связке Хольме был старше, а потому и главнее, отступать Вида был не намерен.

– Добьем, и будет, – предложил Хольме, заглядывая в яму. – Охотники тушу вынут, всяко им и мясо, и шкура.

– Ванора сказал, что бить медведя нельзя! – вскинулся Вида. – Иль ты не слышал?

Но не только Ванорин запрет удерживал Виду от того, чтобы убить зверя – ему стало жалко косолапого дурака, который так опрометчиво угодил в ловушку.

– Так и не бей! – огрызнулся Хольме. – Он себе бочину распорол. Долго не протянет и так, и эдак. Завтра уже сам издохнет.

– А если нет? – не унимался Вида. – Если не издохнет? Ты сам туда прыгни и посиди. Тебе миг за жизнь покажется!

Но Хольме такое сравнение вовсе не убедило.

– Как хочешь! – поджал он губы. – Тащи!

Он подхватил сброшенный на снег мешок и закинул за плечи.

– А ты куда?

– Я? Ванорин приказ исполнять. Он сказал проверить ямы, а вот вызволять оттуда живых медведей не говорил.

Хольме надеялся, что Вида, испугавшись его слов, бросится за ним. Но Вида, не на шутку рассердившись, и не думал бежать за другом.

– Ну и иди! – выкрикнул он ему вслед. – Да сам туда не свались.

И, сев на широкий пень, стал думать, как освободить медведя.

Первым делом Вида решил расчистить яму от лапника. Солнце уже село, и в сумерках он сам чуть не упал прямиком к рассерженному узнику. Медведь, не зная, чего ждать от нового знакомца, сердито ворчал.

– Погоди, дурак! — стал увещевать его Вида. — Да не напарывайся ты на колья!

Он обошел округ, ища легкий, но прочный ствол, который мог бы выдержать медвежью тушу. Почти в полной темноте он набрел на поваленное дерево, и, охая на каждом шагу, потащил его к яме.

– Вот ведь пропасть! – выругался он, порвав рукавицу и занозив руку. Но тащить не бросил.

Приволок уже в кромешной тьме. Упал рядом, чтобы отдышаться, но встал и, стараясь не напугать зверя, столкнул вниз. А потом и зажег лучину.

– Вот тебе и лесенка! – пояснил он, заглядывая вниз. – Вылезай же!

Про Ванору говорили, что он единственный на весь Низинный Край обучен говорить с птицей да зверем, но в тот миг Виде показалось, что и ему перепало немножко этого умения: медведь, задрав голову, грозно было зарычал и тут же смолк.

– Лезь же! – подбодрил его Вида. – Не трусь!

Мощной лапой медведь попробовал бревно. Оно дрогнуло под его весом, но выдержало, не сломалось.

И медведь полез.

– Давай же! – подзывал Вида, обмирая каждый раз, когда дерево начинало выплясывать под зверем. – Еще шаг да еще шаг!

В Низинном Крае медведей всегда звали косолапыми, якобы за неуклюжесть и тяжеловесность, но то была злая шутка: пленник карабкался по дышащему бревну с ловкостью канатоходца. Ни разу не оступился, ни разу не сорвался вниз. Вида, как завороженный, следил за тем, как медведь ползет вверх.

Лишь тогда, когда тот показался из ямы, Вида подумал, что вряд ли зверь, просидевший в ней столько времени, не попытается свести счеты с тем, чьими силами он туда угодил. Но бежать было поздно, да и далеко бы он убежал в дремучем черном лесу?

Вида попятился, про себя соображая, как скоро найдут его кости другие обходчие. Второй раз за день он на волосок от смерти – такого с ним за все обходы не было ни разу.

Медведь вылез и, отряхнувшись, уставился на Виду. Повел носом. Замотал головой. И, прихрамывая, побрел прочь.

Только под утро Вида добрался до охотничьей заимки, где на ночлег оставались обходчие. Хольме вернулся гораздо раньше и теперь крепко спал вместе со всеми. Не спал лишь Ванора, сидя на пне и выкуривая одну самокрутку за другой.

– Мелесгардов! – закричал он, едва завидя юношу. – Где ты пропадал?

– У первой ямы... – выдохнул Вида, падая прямо на снег. – Медведь.

– Вытащил? – спросил Ванора.

– Вытащил.

– И правильно. Лесной царь. С духами он на короткой ноге. В случае беды за тебя попросит...

Что хотел сказать Ванора, Вида тогда не понял. С трудом поднявшись на ноги, он вошел в домик и, не раздеваясь, уснул на полу.

***

Поддавшись на уговоры Бопена, Уульме решил хоть раз куда-то сходить. Нордарец, родившийся и выросший в Даиркарде, особенно хвалил корчму у Малых городских ворот.

– С виду корчма как корчма, ничего особенного, – описывал Бопен. – Но вот вино там самое лучшее! Сам кет такое пьет!

Хорошее нордарское вино Уульме любил. Пожалуй, в виноделии нордарцам не было равных – даже вино из Южного Оннара, которое подносили в Низинном Крае ко столу только в богатых домах, было на вкус куда как хуже самого дешевого нордарского пойла.

Да и захотелось ему вдруг оказаться среди людей, послушать истории, самому вставить слово-другое...

К корчме он дорогу знал. Внутри было не протолкнуться, но хозяин, увидев хорошо одетого мастера, быстро отыскал ему место, потеснив каких-то забулдыг.

– Вина? – спросил посланный вытереть залитый стол слуга.

– Вина и лепешек, – кивнул Уульме и сразу выложил несколько медных монет. – Сдачу возьми себе.

Слуга сунул монеты в карман и подобострастно поклонился.

– Рад служить, господин.

Вскоре принесли вино. Бопен не солгал – лучше Уульме не пробовал. Терпкое, чуть с кислинкой, душистое. Уульме бы не удивился, если бы россказни о том, что сам кет пьет такое вино, оказались правдой. Нужно быть глупцом, чтобы отказаться от такого напитка!

А в корчму прибывали новые гости. Некоторых Уульме знал – торговцы, мастера и подмастерья, пекари, водовозы. Заметил он и городских стражников, сидевших отдельно ото всех. За большим столом в самом дальнем углу собрались купцы из Радаринок, соседнего с Нордаром государства, возившие сюда ценные породы дерева. По соседству с Уульме расположились торговцы пушниной из Чиртаньи. Он узнал их по светлым волосам, водянистого цвета глазам и тяжелым, подбитым белым мехом плащам. Здесь, на юге, их товар покупала лишь знать – слишком уж дорого, хоть и красиво.

– Простите! – извинился нордарец, одетый и причёсанный по обычаю Южного Оннара, присаживаясь рядом с Уульме. – Потеснимся?

Уульме подвинулся, и двое мужчин сели рядом.

– Я недавно заезжал в Северный Оннар! – сказал нордарец своему спутнику, черному от южного палева. – Сам-то я живу в Опелейхе, подальше от этих дикарей, но на мой товар нашелся свой купец, вот и пришлось ехать…

Уульме напряг слух – в шуме корчмы было сложно разобрать слова купца, хоть тот сидел совсем рядом.

– Я всегда только в Олейман заезжаю. Красивый город, весь из белого камня. И улицы там широкие, и торговля идет. С тамошним Перстом мы знакомцами всегда были, очень уж ему мои ковры нравились. А тут приехал и не узнал – как срезали половину. Мне и рассказали, что по осени город горел. Вспыхнул, как спичка, и сгорел дотла. Жили, говорят, кто где. Сейчас вот заново отстраивают...

Уульме оторопел. Олейман сгорел, а ведь Бэна, которому он отдал стеклянную розу, ехал на ярмарку именно туда.

Не допив вина, Уульме встал и, кивнув хозяину корчмы, вышел вон.

Он шел по темным улицам, которые тем не менее были заполнены людьми, и думал о том, что боги в очередной раз явили ему свою волю – не сметь тревожить родных, не сметь даже думать о том, чтобы послать весточку домой. Давши слово, держись. А он дал слово не поминать о доме и о семье. Значит, и не нужно их беспокоить.

Уульме решил заночевать в мастерской. Пройдя Главную площадь, к которой примыкал дворец кета Иркуля, он свернул на Шелкопрядную улицу, но, сделав несколько шагов, остановился, услышав в темноте какую-то возню. Уульме напряг глаза: едва различимые в слабом отблеске луны пьяные нордарцы теснили кого-то к стене лавки. Повинуясь вспыхнувшему любопытству, Уульме подошел поближе, стараясь разглядеть, что же вызвало такую суету.

– Ночью и одна!

– Такая красавица!

– Не замерзла ли, сладкая?

Уульме понял еще раньше, чем увидел: в кольце из пьяненьких нордарцев стояла совсем еще юная девушка, одетая в белое шелковое платье и тонкую, прозрачную накидку. Она не кричала, не звала на помощь, но Уульме нутром почуял ее страх.

– Эй! – рявкнул он, расталкивая пьянчуг. – Пошли вон!

– А ты кто? Отстань! – заплетающимся языком ответил один, потирая ушибленное плечо.

Другой попытался остановить Уульме и дернул того за ворот халата:

– Идешь – иди!

Уульме, как и всякому иноземцу, не позволялось носить оружия, но зато не запрещалось пускать в ход тяжелые натруженные кулаки. Размахнувшись, он ударил нордарца по лицу, отчего тот охнул и упал на четвереньки.

– Отойди от нее! – заорал Уульме, увидев, как уже третий нордарец схватил девушку за руку и притянул к себе, обдавая кислым дыханием.

Точный удар в висок охладил горячего молодца куда лучше грозных окриков.

Уульме на ходу стянул с себя халат и накинул на несчастную, которая так и застыла посередь улицы.

– Иди за мной. Да быстрее, – коротко приказал он.

– А ну стоять! – четвертый нордарец, куда более трезвый, а значит, куда менее сговорчивый, чем остальные, преградил им дорогу.

– Беги вперед! – тихонько сказал Уульме. – И жди меня там.

Но девушка словно и не слышала приказа. Осталась стоять, как и стояла.

Раздался звон стали, и Уульме понял, что нордарец не только трезв, но и зол.

– Это моя служанка! – прорычал Уульме, надеясь на священное для любого свободного человека право защищать свою собственность. – Не смей ее трогать!

Вооруженный нордарец, казалось, задумался. Не дожидаясь ответа, Уульме взял девушку под руку и зашагал по улице.

– Следи лучше за своим добром! – услышал он запоздалый совет.

– Где ты живешь? – спросил Уульме. – Я провожу.

Но девушка ничего не ответила. Она шла, низко опустив голову и прикрыв лицо длинными волосами.

Поняв, что расспросами все равно ничего не добьется, Уульме решил отвести ее к себе домой, а уже поутру отправить восвояси. Идти недалеко, но девица все время оступалась, будто ей в диковинку ступать по неровным камням, так что пришли они уже за полночь.

– Проходи, – пропустил ее вперед хозяин. – Там за дверью кровать. Проходи да ложись.

Плотно затворив за собой дверь, Уульме вернулся, как и хотел, в мастерскую, разложил скромную постель, закрыл глаза и долго не мог заснуть.

Двое юношей, одному из которых было четырнадцать весен, а другом пошло семнадцатое лето, напустив на себя гордый вид, сторожили лесную тропинку, ведущую к Угомлику. Оба они были и высоки, и широки в плечах, и совсем не походили на детей. Их звали Уульме и Лусмидур, и были они сыновьями двух подручников Перста Низинного Края – Мелесгарда и Велехамена.

На границы их окреста в очередной раз напали отряды рийнадрёкцев – жителей соседнего, но совсем не дружественного государства. Теперь каждый благородный воин был вынужден взять оружие и вступить в бой с теми, кто посягнул на чужое.

Перст Низинного Края распорядился выставить кругом дозорных и собрать отряд. В этом окресте, в отличие от других, не было ни одного города, а жители занимались охотничьим промыслом, были обходчими в лесу, земледельцами или жили при замках, прислуживая благородным и богатым господам. Мужчин в Низинном Крае было слишком мало, чтобы содержать постоянное войско, и поэтому каждый, обученный держать меч, в такие дни считался на вес золота.

Мелесгард счел Уульме достаточно взрослым для военной службы и, выдав из оружейной меч, велел собираться в лес. Велехамен, узнав о решении соседа, решил отправить на подмогу Уульме своего Лусмидура.

– В шестнадцать я уже был сотником! – похвалился Велехамен. – А мой сын еще и не видал настоящей крови.

Однако Мелесгард, в отличие от Велехамена, посчитал, что биться им, как настоящим воинам, еще рано, а вот стоять в дозоре – в самый раз. Он наказал юношам смотреть и слушать и, ежели будет нужда, вовремя поднять тревогу.

Лусмидур на правах старшего заверил Мелесгарда, что они в точности исполнят его приказ. Уульме, гордый от такого назначения, лишь кивнул отцу.

Заступив в дозор ранним утром, оба поначалу старались держаться как опытные и бывалые воины, говоря мало и по делу. Уульме страшно жалел, что его, такого взрослого и сурового, никто не видит. Он важно поправлял висевший на поясе кинжал и почти не глядел на Лусмидура. Однако уже к полудню Уульме стало казаться, что дозор его затягивается: от сидения верхом затекли ноги, живот сводило от голода, а Лусмидур уж слишком заразительно зевал.

«Эх, размяться бы!» – подумал Уульме, но спешиваться не стал. Никогда он не покажет Лусмидуру слабость. Нет! Как воины из сказаний и легенд, останется в седле до тех пор, пока будет в этом нужда.

Правда, к обеду Уульме готов был отказаться от своих слов – так сильно урчало в животе.

Словно прочитав его мысли, Лусмидур бросил поводья и спрыгнул на землю.

– Спешивайся, Мелесгардов, – приказал он, блаженно потягиваясь. – Что верхом, а что и так, на своих двоих, а мы все равно в дозоре.

Уульме с облегчением сполз с коня.

– Надобно и червяка заморить, – пробормотал Лусмидур, выуживая из седельной сумки сверток с пирожками, заботливо уложенный туда старой нянькой.

– Садись, Мелесгардов, – пригласил он Уульме, устраиваясь на траве. – Садись, поедим.

Уульме вытащил из карманов пару яблок и добавил к общему столу. Съесть их раньше он постеснялся – великие воины не едят во время боя! Но раз Лусмидур первым не выдержал, то и ему не грех силы подкрепить. Он присел подле друга и захрустел сочным яблоком.

– Я умею метать ножи, – похвастался Лусмидур, закидывая пирожок целиком в рот. – Обучился тем летом. Один охотник показал. С закрытыми глазами могу метнуть так, что попаду в этот самый огрызок, который будет лежать у тебя на голове.

– Вот уж нет, – отказался Уульме, ежась от такого предложения.

– Неужто ль трусишь? – подзадорил Лусмидур, смеясь.

Они с Уульме были лучшими друзьями, и все забавы были невозможны без смелого и отчаянного сына Мелесгарда. Однако он не мог не подразнить Уульме, ибо считал себя взрослым, а его – еще ребенком.

Уульме гордо тряхнул волосами.

– В моем роду трусов отродясь не бывало, все смельчаки. На медведя в одиночку ходили.

Лусмидур захохотал.

– Я такое слышу чуть не каждый день. То от того, то от этого. Каждый верует, что он-то всем героям герой и ни смерти, ни жизни не убоится.

– Вот уж и нет ничего здесь смешного! – воинственно осадил его Уульме. – О моих предках все известно на тысячу лет назад. Кровь их, словно вода, взрастила эти вековые деревья.

Лусмидур перестал смеяться, но вовсе не из-за того, что устыдился своих слов. Что-то было не так, что-то изменилось. Он напряженно прислушался к звукам леса.

– Слушай! – одними губами крикнул он Уульме.

Где-то далеко затрубил рог. Но не такой, каким обычно подзывали друг друга оннарские охотники, а другой, незнакомый.

– Рийнадрёкцы! – охнул Лусмидур. – Они здесь!

Он вскочил на ноги и в один миг оказался в седле.

Уульме только и успел схватить его коня за поводья.

– Стой! Куда же ты?

От хвастливости Лусмидура не осталось и следа:

– Нужно вернуться. Оповестить тех, кто остался! Рийнадрёкцы идут прямо на Угомлик!

Таков был уговор с Мелесгардом. В Угомлике, родовом замке Уульме, были воины, готовые к бою. Именно к ним должны были скакать во весь опор юные дозорные, чтобы предупредить об опасности.

Внезапно Уульме понял, что ему нужно делать. И от этого сразу стал пьян. Вот оно! То, о чем он мечтал сызмальства – настоящая опасность, где можно показать свою доблесть. Только глупец и трус сейчас побежит назад, под кров родного дома, а он, Уульме, вовсе не таков!

– Стой! Не надо никуда ехать! Я уведу их подальше от дома!

Лусмидур в ужасе вытаращился на него:

– Ты, верно, от страха ополоумел?

Но Уульме только мотнул головой. Он облизнул высохшие от волнения губы и быстро-быстро стал объяснять:

– Они не знают здешних тропок! Помнишь ту торную дорогу? Ванора еще говорил, что никто ее нарочно не прокладывал! Куда она ведет, помнишь? Там обрыв! Один шаг, и со скалы вниз летишь! Я заведу их туда! Обману их! Заманю туда, откуда ходу уже не будет!

– Ты весь ум растерял, – оборвал его Лусмидур, но на всякий случай придержал поводья.

– Вот увидишь! – пообещал ему Уульме, вскочил в седло, с силой нахлестнул коня и скрылся среди деревьев.

Он скакал напролом, ловко уворачиваясь от цепких веток, одним прыжком одолевая широкие ручьи и перескакивая толстые корни, торчащие из земли. Скакал туда, откуда нет-нет да и доносился звук неприятельского рожка. Скакал, загодя празднуя свою первую в жизни победу.

Едва он услышал невдалеке голоса, как спрыгнул с Голенора и, стараясь не наступать на трескучие ветки под ногами, пошел вперед. От осознания того, что вот-вот в одиночку встретится с несметным войском, Уульме чуть не лишился чувств. Но отступать он и не думал – до славы героя оставалось рукой подать.

Голоса становились все отчетливее – Уульме понял, что до отряда не больше сотни шагов. Он хотел подойти еще ближе, но холодный голос разума одержал верх над порывом горячего молодого сердца – вдруг кто заметит его раньше времени?

Уульме поднял с земли камень и изо всех сил швырнул туда, откуда доносилась чужая гадкая речь.

Голоса смолкли.

– Эй, душегубы! Я здесь! – во всю глотку заорал Уульме, запрыгивая в седло. – Я здесь!

Он пронзительно засвистел, Голенор заржал и дернулся вперед. Рийнадрёкцы, которым лишний шум был вовсе ни к чему, наугад поскакали за ним.

– Быстрее, Голенор! – понукал коня Уульме. – Ветром мчись!

Уульме не видел, не знал, каков числом был неприятель, но верил, что по пятам за ним гонится несметная рать, которая уже очень скоро увидит свой позорный и жалкий конец.

– Я здесь! – то и дело выкрикивал Уульме, слыша, что шум за спиной все нарастает. Еще чуть-чуть, и он окажется на той самой тропе, о которой говорил Лусмидуру, а уж оттуда до отвесного обрыва какая-то тысяча шагов. Он-то успеет спастись, на полном скаку поворотить коня и скрыться в густых зарослях, а вот рийнадрёкцы…

Уульме так и не понял, что же тогда произошло – шум в один миг стих. Преследователи словно растворились в безмолвном черном лесу, будто их никогда и не было.

– Я здесь! – снова закричал Уульме, стараясь заглушить звук бьющегося сердца и храп Голенора.

Но никто не отозвался.

В растерянности юноша покрутился на месте, надеясь, что рийнадрёкцы просто потеряли его след и сейчас с криками и улюлюканьем вновь пустятся в погоню.

Но никто не отозвался.

– Лусмидур! – вдруг вспомнил Уульме и похолодел от ужаса.

Он оставил друга на стоянке, убедив в том, что сможет увести отряд. А что, если Лусмидур все еще там и знать не знает о беде, которая вот-вот обрушится на его голову?

– Я спасу тебя! – выдохнул Уульме и тронул поводья.

Но вот только как? Скакать придется в обход, и, как бы он ни торопился, все равно рийнадрёкцы успеют первыми. А если ехать следом за ними, то его заметят и убьют, и тогда он точно ничем не поможет Лусмидуру.

– Будь что будет, – в отчаянии сказал себе Уульме. – Держись, друг!

И он снова пустил уже взмыленного коня вскачь.

Обратный путь казался бесконечным – пришлось дать большой крюк, да и Голенор уже начал уставать. Перед ручьем, который широко разлился, конь встал, словно вкопанный. Как ни уговаривал его Уульме, он не сделал и шагу.

Много времени прошло, пока юноша перевел коня через ручей.

– Держись, Лусмидур! Я уже скоро спасу тебя! – повторял Уульме.

От безумной скачки закололо в боку, сбилось дыхание и занемели руки, крепко державшие поводья. Не доезжая сотни шагов до их с Лусмидуром места, Уульме спешился, осторожно подобрался к тропинке и раздвинул листву. Никого не было – ни его друга, ни рийнадрёкцев, ни следов битвы. Он вздохнул: Лусмидур не стал его дожидаться, а отправился предупредить остальных. Значит, он жив.

Уже не таясь, юноша побежал дальше, туда, где должны были стоять дозорные и куда направился Лусмидур. Даже если проклятые набежчики где-то рядом, то они не страшны. Он проскользнет мимо и будет у своих, а там и сразится с врагами, как настоящий воин.

И тут, ломая ветки и испуганно фыркая, из черни леса выскочил вороной жеребец с белой проточиной на лбу. Это был Уголек, Лусмидуров любимец. Увидев знакомого, Уголек опустил голову и потрусил вперед.

Уульме побежал за ним. Недалеко Лусмидур смог отъехать от стоянки. Остро заточенный дротик рийнадрёкского воина, перебив лопатку, попал прямо в сердце юноши, оставив того лежать в изумрудной траве.

– Нет! – шепотом закричал Уульме, надеясь, что все это ему лишь снится.

И тут до ушей донесся глухой шум, а над лесом полыхнуло красное марево. Значит, рийнадрёкцы прорвались к Угомлику, и сейчас, быть может, жгут, грабят и убивают его жителей и защитников. Значит, он погубил всех.

Угомлик горел, пожираемый огнем, словно ненасытным зверем, а Уульме сидел подле мертвого Лусмидура, бледный и замерзший, пустыми глазами взирая на черное небо и на далекий пылающий дом, и даже слезы не текли из его глаз.

– Предатель! – звенело у него в голове. – Клятвопреступник! Ты обещал отцу, и ты нарушил данное тобой слово!

Он – хуже, чем убийца. Хуже, чем трус.

Всем сердцем Уульме хотел повернуть время вспять. Никогда бы он даже не помыслил ни о каких подвигах, а, лишь заслышав неприятельскую поступь, бросился бы назад в Угомлик.

Он мотнул головой. Может, и сон все это? Может, ему просто привиделись все эти ужасы, а на деле он крепко спит в своей постели и поутру проснется? И живым окажется Лусмидур, и не будет никакого набега рийнадрёкцев…

Но глумливая и жестокая правда вновь и вновь ударяла ему в голову: «ПРЕДАТЕЛЬ! ПРЕСТУПНИК!» Возжелал славы более чести и поплатился за это. Обрек на страшную смерть всех, кто уповал на него. Предал отца, великого воина Мелесгарда, который так гордился сыном и ставил его в пример.

От мысли, что отец ошибся в нем, Уульме безмолвно затрясся.

– Прости, отец! – прошептал он. – Прости, что обманул. Прости, что не стоил твоего доверия и любви.

Он вспомнил мать, теперь, быть может, уже мертвую, ее глаза и звонкий голос. Она так любила его, баловала и все прощала. Сколько же она сделала для него! И получила только зло за добро…

– Прости меня, мама! – шептал Уульме, жалея и отца с матерью, и самого себя. – Прости, что породила на свет предателя да отступника.

Он долго сидел так, обняв руками колени и положив рядом свой богатый кинжал. Ему уже не было страшно, лишь тяжелая неотвратимость во весь рост встала перед ним. Теперь пути назад нет. Он не сможет вернуться домой да покаяться перед теми, кто остался жив. Не сможет больше смотреть в глаза другим воинам и слугам, не сможет носить больше имя Мелесгарда…

Огонь потух. Страшное марево исчезло, и лес налился гнетущей безмолвной чернотой. Уульме напрягся – тишина никогда не сулила ничего хорошего. Если даже сама природа смолкает и настораживается, значит, дела плохи. Но как он ни вслушивался в немую тьму, так ничего и не услышал.

От отупения Уульме задремал. Только под утро его разбудили голоса всадников, прочесывавших лес. Уульме подобрался, словно волк, изготовившийся к прыжку. Казни не боялся, его страшил позор. Несмываемым пятном он покрыл свой род, очернив всех предков. Уж лучше убьет себя сам. Но в ту ночь боги сжалились над ним, и никто его не нашел. Он так и остался сидеть на месте, сжавшись в комок и приготовившись расстаться с жизнью.

Лишь с первым лучом солнца юноша отважился встать и подойти поближе, чтобы своими глазами увидеть обугленный остов родного дома. Угомлик был нетронут. Защитники не подпустили врага, у самого порога бились за свой дом и отстояли его. Ночью полыхали деревянные беседки и сухие межевые колья, которые подожгли, чтобы напугать рийнадрёкских коней.

Уульме вернулся к стоянке. Вытащив меч из ножен Лусмидура, вложил его в застывшие руки друга. Таким и найдут старшего Велехаменова – не расстающимся с оружием и после смерти. А ему нужно идти. Навсегда.

– Прощай, Лусмидур! Скоро свидимся! – сказал он и поцеловал юношу в ледяной лоб.

И, бросив последний взгляд туда, где стоял Угомлик, Уульме побежал прочь.

***

Разбудили его на рассвете. Один из подмастерьев, забыв о почтительности, ворвался в мастерскую.

– Мастер! – гаркнул он над самым ухом Уульме. – Мастер! Неужто слухи не лгут?

– Какие слухи? – спросил Уульме, не понимая, почему обычно спокойный и сдержанный работник так громко кричит и трясет его за плечо.

– Говорят, ты привел в дом девицу?

– Привел, – кивнул Уульме. – И оставил на ночь.

Глаза работника чуть не вылезли из глазниц.

– Ты хоть знаешь, кто она?

– Служанка, – пожал плечами Уульме.

– Ты привел к себе сестру Иркуля! – едва выдавил из себя работник. – Керу Иль!

Глава 5. Заботный день

За всю ночь Иль так и не сомкнула глаз. Сердце ее гулко стучало, а кровь то приливала, то отливала от лица. А от воспоминаний о том, как какие-то похотливые нордарцы хватали ее руками, смрадно дышали винными парами, грязно шутили и тянули к себе, Иль начинало мутить. Ей хотелось сбросить платье и погрузиться в чан с водой, чтобы смыть с себя даже память об их прикосновениях.

Она помнила и то, как кто-то высокий и крепкий, нечисто говоривший на нордарском, увел ее прочь, но, как ни старалась воскресить образ спасителя, вспомнить его лица не могла.

За окном начало светать, и Иль, поплотнее запахнув полы мужского халата, на цыпочках вышла в горницу.

Хозяин жил в обычном доме, какой строил себе всякий нордарец. Невысокий и не очень большой, но с погребком, чтобы хранить там доброе нордарское вино, с клетью, с чистой и светлой горницей и круглой кухней. Хотя Иль и была нордаркой по рождению, она впервые видела изнутри настоящий нордарский дом и очень удивилась тому, как он был непохож на огромный дворец с садами, цветниками и мелкими прудами, в которых плавали золотые рыбки.

Иль еще раз обошла всю кухню, пошарила в кадках и горшках, посмотрела, что было в толстых угрюмых бутылях, понюхала сушеные корешки, висевшие в мешочках под притолокой, заглянула в погреб и клеть, налила себе вчерашнего чаю и села за стол.

Едва успела она сделать глоток, как услыхала во дворе тяжелую поступь, и миг спустя нелюдимый хозяин вошел в дом.

Широкоплечий и длинноволосый, заросший густой темной бородой, с мощными руками и кожей, выдубленной жарким нордарским солнцем, Уульме походил, скорее, на зверя, чем на человека. Даже безоружный он выглядел внушительно и опасно.

Иль выронила из рук чашку и, пискнув от ужаса, проворно забралась под стол.

— Доброе утро, принцесса! — буркнул Уульме, не ожидавший такого приема. Неужто ль он такой страшный?

Не зная, как себя вести, чтобы не напугать гостью еще больше, он потоптался на пороге, а потом виновато присел на стоящую у входа лавку.

— Ты, наверное, голодна, — начал Уульме, содрогаясь от звуков собственного голоса. Всегда ли он был таким хриплым? Медведь, поди, и то приятнее рычит. — Скоро придет стряпуха. Говори ей, что надобно, а мы уж сочтемся.

И, спохватившись, добавил:

— Я, если придет нужда ко мне обратиться, мастер Уульме.

Иль из ее укрытия были видны только руки спасителя — большие, сильные, которые хозяин словно бы и не знал куда деть. Да и голос звучал не так страшно, как сначала показалось — разве будет злодей столь почтительно к ней обращаться?

Решив, что Уульме неопасен, Иль осторожно вылезла из-под стола и, глядя ему в глаза, сказала:

— А я — кера Иль.

Уульме часто встречался с людьми знатными — первые богатеи приезжали к нему в мастерскую или в лавку выбрать товар, и, будучи отпрыском знатного рода, воспитанным в роскоши и всеобщем поклонении, он умел держаться с ними так, чтобы не задеть развязностью, но и не унизиться самому. Но взгляда этой совсем еще юной девушки он выдержать не смог.

— В пояс кланяюсь, кера Иль, — выдавил из себя Уульме и, низко неуклюже согнувшись, выбежал из дома.

И Иль снова осталась одна. С самого рождения ее и днем, и ночью окружали служанки, няньки и телохранители. Сейчас же, сидя за столом в доме чужака, она с непривычки то и дело озиралась по сторонам, ожидая увидеть укоризненный взгляд прислужницы.

Очень скоро Уульме вернулся, приведя с собой, как и обещал, старую нордарку.

— Стряпуха Беркаим тебе в услужение, — пробормотал он, все еще не решаясь взглянуть на юную керу.

Старуха о чем-то шепотом сказала ему, и он, кивнув, снова ушел.

Иль ожидала, что Беркаим заговорит с ней, но та, словно переняв неловкость Уульме, молча принялась расставлять казаны и сковородки, разжигать в печи огонь и выкладывать купленные на базаре товары. Невысокая, но грузная, с распухшими ногами, с морщинистыми руками, в простом латаном платье, старая служанка мастерски орудовала на кухне, не глядя начищая, нарезая, насыпая и наливая все в большие казаны, горшки и кастрюли. Иль, как завороженная, смотрела, как плясал в ее руках разделочный нож, будто меч в руках опытного воина.

«Умелая». — про себя подумала кера, и ей вдруг тоже захотелось овладеть кухонной премудростью.

Когда Беркаим закончила, перед Иль стояли горячие тонкие лепешки, рисовая похлебка, тарелка со сладкими пирожками, тушеные бараньи ребра с подливой из овощей и печеные в сахаре тыквенные дольки.

Cтаруха, отерев руки о передник, стала суетливо переминаться с ноги на ногу, не зная, идти ей или остаться.

Иль, не дожидаясь приглашения к трапезе, оторвала кусок лепешки.

— Как вкусно! — похвалила она стряпню.

— Да где ж! — махнула рукой Беркаим. — Где ж мне до дворцовых кухарок.

И она, сама не поняла как, опустилась на скамью и вытянула ноги.

— Это не обман! — с жаром сказала Иль, доедая вторую лепешку. — У Иркуля во дворце под сотню кухарок, а вы одна справились!

Она налила себе чаю из пузатого чайника и взяла кусок сахара. Теперь ей хотелось поговорить.

— Вы его знаете? — спросила она.

— Кого? — не поняла Беркаим. — Кета Иркуля?

— Нет. Того человека... Что вас привел.

— Мастера Уульме? Где ж не знать... Сын мой старшой у него наймитом трудится. День-деньской стекло дует... Уходит спозаранку, приходит за полночь, все руки в ожогах... Но и плату свою сполна получает. Мастер-то никого из своих работников не обижает, монету не жалеет, как другие.

— А он ведь нездешний?

— Пришлак, — согласилась Беркаим. — А откель — не говорит, да я, признаться, не спрашую. Не мое это дело вызнавать да вынюхивать. По-нашему говорит, да и ладно. Но тебе, поди, по его придется выучиться.

— Зачем? — удивилась Иль.

— Как зачем? — в свою очередь удивилась стряпуха. — А как ты с мужем разговаривать думаешь?

— С мужем? — ахнула Иль и чуть было не пролила на себя горячий чай.

— А как же! Ты, коль девицей пришла в его дом, таперя жена его перед богами да перед людьми.

Иль так и осела. О том, что по нордарскому обычаю и впрямь теперь считалась его женой, как-то позабыла.

— Что же делать? — охнула она и закрыла лицо руками.

— А что другие делают? Терпеть, а когда совсем невмоготу будет, богов молить, чтобы сил дали, да стараться угождать да радовать, чтобы ему лишний раз кулаком тебя учить не пришлось.

— Он ударит меня? — вскричала Иль, готовая бежать из этого дома хоть на край света.

— А то нет? Всех бьют как есть. Но ты, пока молоденькая да на лицо славная, можыть, битой и не будешь. А как красота сойдет, так держись!

Беркаим говорила что-то еще, но Иль уже не слушала. Слишком уж страшно стало, когда она представила мастера Уульме в гневе.

***

Тем временем Бопен рассказал Уульме то же самое, что и Беркаим юной Иль — по нордарскому закону девушка считалась хозяину женой.

— Мастер, — осторожно начал Бопен, как обычно, натирая стекло и посуду, когда Уульме вечером зашел в лавку. — Ты наши обычаи еще не все выучил...

— Какие? — спросил Уульме, впрочем, совершенно не слушая ответ.

— Жена тут является собственностью мужа, сестра — брата, а дочь — отца. Ежели ты привел деву в дом, да никто из свидетелей перед лицом богов не может поклясться, что ты не тронул ее, то теперь ты считаешься ей мужем да хозяином.

— Мужем? — не понял Уульме. — Хозяином?

— Не муж для жены, а жена для мужа, — добавил работник.

— С ума ты сошел говорить такое? — рявкнул Уульме, пораженный тем, как буднично Бопен рассуждает о таких вещах.

Бопен выждал время, чтобы не рассердить мастера еще больше, и докончил:

— Таков закон.

Совершенно обескураженный новым знанием, Уульме вышел из лавки и вернулся в мастерскую.

«Жена? — мысленно повторял он. — Женат?»

Встретился он и с Беркаим и наказал служить Иль на совесть, так, как если бы она все еще была керой Нордара.

— Услужу, — пообещала Беркаим, сама про себя тоже не понимая поступков пришлого мастера. Вон какая девица ему досталась за просто так, а он и носа домой не кажет, отсиживается в мастерской да через слуг юной жене приветы передает. Но вслух она сказать не решилась, как не решалась говорить о своих чувствах да мыслях кому бы то ни было.

Вместо этого она взялась учить юную Иль, что делать, чтобы не получать зазря тумаков и зуботычин.

— Первое! — наставляла она молодую жену. — Радовать мужнин взор. Сережки надень, волосы распусти, губы ягодой какой подмажь, чтобы красными были.

Уульме передал для Иль денег, поэтому Беркаим купила ей на базаре шелковых платьев, бус, серег, гребней и лент.

— Второе! Смотри ласково и приветливо. Рта лишний раз не раскрывай, беседами не беспокой. Спросит — ответишь, а не спросит — молчи.

Этим советам опытной Беркаим Иль не противилась — во дворце она привыкла жить по точно таким же законам.

— Третье! Как мужа накормишь, как увидишь, что сыт он и покоен, так и не медли — платье скинь да рядом ложись.

Такого Иль делать не хотела, но спорить с Беркаим не стала.

— А когда он придет? — спросила она старуху. Иль уже начинала жалеть, что в первый день как следует не рассмотрела Уульме, и теперь начинала забывать, как он выглядит.

— Придет, как захочет. Еще бы он тебя не спрашивал! — отвечала Беркаим, которую одна мысль о том, чтобы обратиться к мужчине с таким вопросом, приводила в ужас.

За нее это сделал Бопен.

— Мастер, — мягко начал он, отдавая Уульме дневную выручку. — Я тут целый день на базаре стою, всякое вижу да слышу. Люди судачат. Говорят, что нехорошо вы поступаете: жене свободу даете. Я-то кто, чтоб вас учить, да только и не передать их слова вам не могу. Народ у нас крутой, дурной да горячий — могут и обидеть молодую жену...

Уульме вышел из лавки, ничего не ответив, но слова Бопена запали ему в душу: сбежал из дома, оставил девчонку на Беркаим, позабыл о том, каков здешний люд.

И в этот же день Уульме решил навестить свою юную гостью.

А Иль, которой Беркаим обо всем доложила, успела подготовиться к его приходу. Следуя заветам старухи, надела красное платье, агатовые бусы и жемчужные серьги, распустила черные длинные волосы и нарумянила щеки.

Но Уульме, войдя в дом, даже не взглянул на нее — не смог, оробел.

— Все ли у тебя хорошо, принцесса? — только и спросил он, глядя в пол. — Есть ли в чем нужда?

«Точно гневается». — решила Иль и задрожала. Беркаим живописала гнев нордарского мужа так ярко, что Иль будто бы наяву увидела, как разъяренный Уульме замахивается на нее кулаком.

— Все хорошо, господин, — тихо ответила она, опуская голову.

Уульме вздрогнул.

— Как ты назвала меня? — спросил он.

— Господин... Прости, господин. Беркаим сказала, что жены называют так своих мужей...

— Я тебе не муж! — резко сказал Уульме. — А ты мне не жена!

Он ждал чего угодно от маленькой керы, но только не того, что она зальется слезами и осядет на чисто выметенный пол.

— Принцесса? — опешил Уульме, не зная, что ему говорить и что делать.

Но Иль не унималась. Горькие слезы ручьями текли по щекам, а безмолвные рыдания сотрясали тело. Иль не голосила, не выла, не каталась по полу, не рвала на себе волосы, но Уульме ужаснулся тому отчаянию, которое, словно бездна, поглотило керу. Он нерешительно подошел к ней и погладил по голове, коря себя за то, что стал причиной таких тяжких страданий. А потом он и сам не понял, как обнял ее.

— Я не хотел обидеть тебя! Видят боги, я бы расплатился кровью, чтобы не видеть твоих слез!

Иль успокоилась не сразу. Еще долго она вздрагивала всем телом и украдкой длинными черными волосами утирала слезы. Уульме продолжал обнимать ее, осторожно, словно хрупкий цветок. Наконец Иль подняла голову.

— Ты сказал, что я тебе не жена, — проговорила она дрожащим голосом. — Значит, я не угодила тебе. Что противна твоему взору и слуху. Ты ушел и не возвращался домой, не желая видеть меня, а когда вернулся…

Она не смогла договорить, так как снова заплакала, но Уульме и так понял, что он сделал, когда вернулся.

— Ты прекрасна, словно весна, — хрипло проговорил Уульме. — И до конца дней я буду казнить себя за то, что обидел тебя. Но, видят боги, я того не желал. Лишь хотел сказать, что ты не жена, а дорогая и почетная гостья. А я для тебя — не муж и не господин.

Кера отстранилась от него.

— Беркаим... Стряпуха... Она сказала, что я должна стараться понравиться тебе, прислуживать и оказывать почтение...

— Я поговорю с ней, — пообещал Уульме. — Беркаим сказала так, не зная меня. Никогда я не попрошу тебя служить мне. Никогда не причиню зла.

Слабая улыбка озарила лицо Иль.

— Правда? — спросила она.

Уульме кивнул.

Иль встала, оправила платье и хитро улыбнулась.

— Тогда покажу, чему научилась за эти дни.

Она принесла заранее заготовленный кувшин с водой и большой медный таз.

— Беркаим сказала, что нордарки поливают своим мужьям, когда те возвращаются домой. Хоть ты и не мой муж, я тоже хочу тебе полить.

В полном замешательстве Уульме медленно стянул рубаху, обнажив широкую спину с грубо зажившими бугристыми шрамами, и наклонился над тазом.

Иль протянула ему полотенце.

— Я — нордарка, но никогда не слыхала о таком обычае. В нашем дворце большой и глубокий водосток, куда можно погрузиться целиком и смыть с себя всю грязь.

— В моем прежнем доме он тоже был, — неожиданно для себя сказал Уульме.

— Ты жил во дворце? — открыла рот Иль.

Лгать он не мог.

— Жил, — ответил Уульме. — В другой жизни.

***

Много дней уже Ойка жила в Угомлике. Поначалу была уверена, что как только достанет сил стоять на ногах, ее тотчас же приставят к работе, но дни шли за днями, а хозяева замка даже не помышляли отправлять ее в людскую. Ойку поселили в большой светлой комнате, пошили для нее новых платьев и на убой кормили мясом и сладкими пирогами. Никогда прежде девочка не получала столько заботы разом, а потому хотела как можно быстрее отплатить хозяевам замка за их доброту.

Едва она оправилась от несостоявшейся казни в Олеймане, как попросила принести ей вещи на штопку.

— Я умею, — взросло объяснила она изумленной Зоре свою просьбу. — Да и не дело служанке валяться без работы.

— Ты здесь гостья, Ойка, — мягко отказала ей Зора. — А штопать есть кому.

Она перебирала тяжелые красные пряди, заплетая их в сложные косы и изо всех сил стараясь сделать так, чтобы сердце Ойки, познавшее столько горя, мало-помалу оттаяло.

Вида принес девочке целую гору игрушек и, примостившись рядом, стал помогать рассаживать их на постели.

— Забавляйся! — со смехом наказал он своей новой подруге.

А Ойка, у которой впервые в жизни появились настоящие игрушки, только восхищенно смотрела на наряженных в шелковые платья кукол с завитыми каштановыми локонами, не решаясь даже дотронуться до такой драгоценности.

— Что ты, Вида! — вздрогнула она, когда юноша протянул ей покрытую лаком деревянную лошадку. — А если сломаю?

— Так новую сделают, — пожал плечами Вида.

У Ойки аж сердце заходилось, когда она глядела на своего спасителя. Ей непременно хотелось тоже совершить что-то такое, чтобы показать ему благодарность, но как ни ломала голову, ничего не приходило на ум.

— Хочешь, я расскажу тебе про обход? — предложил Вида, покончив с игрушками.

— Хочу! — прошептала Ойка, изо всех сил борясь с желанием взять Виду за руку. — Очень хочу!

— Обход — дело такое, — начал юноша. — Не каждый сдюжит. Ванора — наш главный обходчий — всегда говорит, что лес полон загадок, он играет с тобой, как кот с мышью, и коль не видишь его подсказок, то и не надо туда идти... Вот, бывало, иду я, иду, а потом — глядь! — и не пойму, куда попал. Вроде и день только что был, а уже ночь... Вроде и сосны только что были, а теперь один сухостой вокруг. И тихо так, будто весь мир разом уснул.

— И ты не испугался? — ахнула Ойка.

— Совсем нет, — ответил Вида. — То есть, испугался, конечно, но быстро вспомнил все то, чему Ванора учил. Даже сотни шагов не сделал, а все снова стало, как и было.

— Потому что ты герой! — уверенно сказала Ойка. — Герои ничего не боятся!

Хотя Виде очень польстили такие слова, он понял, что для несчастной Ойки героем был бы любой, кому хватило бы духу прогнать хоть комара.

И он перевел разговор.

— А ты сама-то! Другая девчонка на твоем месте давно бы уже в слезы, а ты стояла на том помосте, как каменная. Ни слезинки не проронила!

Ойка удивленно поглядела на него, словно не понимая, о чем он говорит.

— В Олеймане! — подсказал Вида.

— Я привыкла, — ответила девочка. — Да и от слез проку нет.

Больше Вида, пораженный такими недетскими речами, спрашивать не стал. Он помог Ойке сложить кукол в большой резной сундук и пообещал, что как только она достаточно оправится от болезни, он ее обязательно покатает на настоящем коне.

— Коль тебе нужно чего — говори, — напоследок попросил он девочку. — Мать моя сказала, что твое слово — закон.

В тот же день к Ойке наведалась и Зора. Укутав девочку в теплую шубу, она приказала слугам вынести ее во двор поглядеть на поросшие лесом заснеженные холмы.

— Олейман — вон там, — указала Зора на восток.

Ее беспокоило, что маленькая Ойка ни разу за все время не позвала свою мать или отца, или брата с сестрой, и будто бы не вспоминала о прежней жизни. Ведь не могло быть так, что на всем белом свете у девочки не было ни единой родной души, по которой она бы сейчас тосковала?

Ойка посмотрела в ту сторону, куда показывала Зора, и вновь вперилась взглядом в бескрайний черный лес.

— Разве ты не хочешь домой? — спросила Зора, убирая выбившуюся красную прядку со лба девочки.

— Нет, — покачала головой Ойка. — Олейман не был мне домом. Если позволите, я останусь в Угомлике. Буду стирать, и мыть полы, и помогать на кухне, и делать все, что вы прикажете, но никогда не вернусь в Олейман!

— Мы тебя и не отпустим, — ответила Зора, пораженная горячностью, с какой Ойка отказывалась возвращаться в город.

Зора, чье сердце ни на мгновение на переставало скорбеть о старшем сыне, сразу увидела в маленькой Ойке промысел самих богов. Она сделает все, чтобы стать несчастной сироте матерью и, быть может, тогда на другом краю земли чужая мать поможет ее Уульме, став ему семьей, которой он так рано лишился.

— Дом там, где тебя ждут, — сказала она, смахнув слезу, скатившуюся по щеке. — Значит, твой дом теперь здесь.

Она приказала слугам занести Ойку обратно в замок, напоить горячим чаем и развлечь историями про Угомлик и его обитателей, а сама осталась стоять, глядя на заснеженную дорогу, обрывавшуюся у черного леса.

Слуги, которые поначалу побаивались и сторонились Ойку, увидели, что вреда от нее никакого, а ее искренняя благодарность за любую малость, которую для нее делали, мало-помалу стала топить лед в их сердцах.

— Мобыть, и не зря она здесь, — как-то сказала Арма Майнару, тем самым признав, что и для Ойки найдется немного ее любви.

— Богам лучше знать, — ответствовал Майнар, который тоже уже привык к найденке. — Да и хозяин сказал, что всегда о дочери мечтал.

Один только Трикке был против Ойки в Угомлике. Поначалу он надеялся, что мать одумается и прогонит ведьму из дому, но, видя, что время идет, а Ойка и не думает убираться вон, воспылал к девочке самой настоящей ненавистью.

— Что ты торчишь при ней, словно слуга? — выговаривал он и брату, заставая того подле Ойки. — Или тебе мало было ее колдовства?

Он всегда хотел быть похожим на Виду, и его злило, что тот так глупо и опрометчиво себя ведет.

— Она ребенок! — пытался успокоить его Вида. — Ты же сам слышал, что сказал про ведьм Перст — глаза у них красные, а у нашей Ойки — синие, словно речные воды.

Но Трикке было не так легко убедить. Он нутром чуял, что это Ойка повинна в пожаре и гибели людей, которые в тот день собрались на площади. Он ненавидел и боялся ее одновременно. Знал, что разозленная ведьма однажды запалит и Угомлик со всеми его обитателями.

— Гадкая дурнушка! — в сердцах восклицал он каждый раз, когда думал о ней. — Настоящее отродье Дьома-Тура!

Но сделать ничего не мог: мать была непреклонна. Ни слезы, ни крики Трикке, ни убеждения его в том, что девка опасна, не помогли.

К вящему негодованию Трикке и радости Виды Ойка осталась в Угомлике.

***

Ровно через месяц после памятной ярмарки к Виде в гости приехал лучший друг Игенау. Он пропустил Главный обход и уже давно не виделся с молодым хозяином Угомлика, а потому очень по нему соскучился. А еще Игенау распирало от желания своими глазами увидеть ведьму, о которой все только и говорили.

— Вели докладать господину о моем приезде! — крикнул он маленькому постреленку-слуге, спрыгивая с коня.

Игенау был на три года старше Виды и на полголовы выше, а впридачу еще и побывал главным обходчим, но никогда не позволял себе насмехаться над ним, как это обычно делал Хольме.

— Вот уж давно тебя не видел! — закричал Вида, выбегая навстречу другу. — И на обходе ты не был! Я к тебе сколько раз наведывался, а тебя все нет и нет.

— Дядька захворал, — сказал Игенау, обнимая Виду. — Живет один, на отшибе, помочь да воды поднести некому. Вот мать и сослала меня к нему. Дескать, кровь — не вода, да и не по-людски оно... А я, как воротился, так бегом к тебе.

Из дома он привез большой пирог.

— Гостинец. Мать испекла. Она, как прослышала, что сделалось с Олейманом, хотела сама к вам ехать, а потом все же решила сначала меня послать. Да вот и подарочек припасла.

Виду передернуло от дурных воспоминаний.

— Я до сих пор забыть тот огонь не могу, — признался он другу. — Виданное ли дело? Откуда он взялся? Никто и опомниться не успел, как пламя пожрало сначала тот помост, а потом и улицы! Люди носились, словно живые костры, и кричали так страшно, что у меня и сейчас сердце замирает, стоит их вспомнить.

Игенау замолчал. Он и не подумал о том, что пожар, уничтоживший Олейман, был не сказочным, а живым, настоящим.

— Это уж точно, — кивнул он. — А где она? Девка-то ваша? Мать сказала, что она сама как огонь, хотя ее ни разу не видела.

Игенау не верил слухам, но мысль о том, что он, быть может, увидит настоящую ведьму, приятно будоражила.

— Огонь, — согласился Вида. — Она все еще не выходит. Сидит наверху. Но мы ее кликнем, она и выглянет.

Они обошли замок кругом.

— Ойка! — закричал Вида что есть мочи.

В башенном оконце мелькнули красные волосы, а потом и белое бескровное лицо. Зора все еще запрещала ей одной без сопровождения покидать покои, опасаясь, что еще не до конца оправившаяся от болезни девочка снова сляжет с горячкой.

— Вида, — помахала Ойка слабой рукой.

Игенау глядел на Ойку, даже не пытаясь скрыть разочарования. Из-за нее весь переполох? Какая ж из этой щуплой девчонки ведьма? Маленькая, худая, лицо жалкое и будто заплаканное. Такая даже костер не разложит, куда уж ей целый город спалить!

— Ну как тебе? — спросил Вида, оборачиваясь к другу.

— Дураки те, кто считают, что она колдовка, — выпалил Игенау.

— Ну так и я о чем говорю, — согласился Вида.

Ойка продолжала стоять у окна, глядя на двух друзей.

— Хочешь, я спущу тебя вниз? — предложил Вида. — Это мой друг Игенау, который живет у самой опушки. Я говорил тебе о нем. Сейчас мы устроим поединок.

Ойка лишь покачала головой.

— Я погляжу и отсюда, Вида.

— Тогда смотри, — и Вида поднял над головой меч. — Однажды я стану великим воином, таким, о котором сложат легенды. Я прославлюсь на весь Низинный Край, на весь Северный Оннар и на весь мир!

Игенау расхохотался.

— Ты ведь обходчий, Вида. Забыл?

Но юноша не смутился.

— Это я пока обходчий, а потом стану героем. Подвиги меня подождут.

И они, подхватив деревянные мечи, поднесенные маленьким слугой, начали поединок. А Трикке, который на крик брата тоже высунулся из окна, лишь завистливо вздохнул — он был не соперником Виде, и биться на мечах ему приходилось с такими же детьми, как и он сам.

— Я тоже буду воином, — пообещал он сам себе. — Но потом.

А Ойка глядела на Виду, свесившись из окна своей спальни.

До самого вечера во дворе раздавался стук мечей, веселые крики Виды и заливистый хохот Игенау. Уже затемно Вида подседлал коня и отправился провожать друга до развилки, откуда тот прямой тропой обычно добирался до дома.

— Знаешь, — вдруг опомнился Игенау. — Я тут услыхал надысь от Ваноры. Ты, говорит, медведя вызволил.

— Было дело, — согласился Вида.

— И мне не сказал! — упрекнул его друг.

— Да и было б о чем рассказывать! — отмахнулся Вида. — Повезло, что медведь с меня сам шкуру не снял. И чем я только думал тогда!

— А вот Ванора так не считает, — перебил Игенау. — Говорит, что мало кто бы так поступил. Бросили б косолапого в яме подыхать, и все.

Виде было приятно слышать похвалу, но особого геройства он за собой не чувствовал.

— Ну спас и спас, чего уж вспоминать!

— А того уж, что тебе это ужо аукнулось. Ванора тебя на будущий год в главные обходчие предложил!

У Виды чуть сердце не остановилось.

— Меня? — ахнул он. — А чего ты молчал целый день?

Такого известия он точно не ждал.

— Позабыл, — отмахнулся Игенау. — А таперича вспомнил. Иль ты не рад?

— Рад? Не то слово! Поверить не могу! Только я думал, что выбирают тех, кому уже есть восемнадцать, а мне ж только шестнадцать исполнилось.

— Есть такое правило, — согласился Игенау. — Обычно таких зеленушек, как ты, не берут, но Ванора сказал, что ты лес всяко поболее многих чуешь, да и лес тебе отвечает, коль даже медведь тебя не тронул.

— А кого еще?

— Из нашего увала предлагали Басу из Привалок, Грозея из Шонерей и Хольме Кьелепдарова.

— Хольме? — переспросил Вида.

— Хольме лес хорошо знает. Даже Ваноре какие тропки показывал.

Вида усмехнулся — знает он, какие тропки. Те, которые в бездну ведут.

— Но ты сильно не мечтай, — продолжил Игенау. — Тебя могут и не выбрать. Судить да рядить охотники долготь будут. Почитай, токмо главный обход закончился. Летом скажут.

Но в мыслях Вида уже верховодил обходчими.

— Ай! — снова махнул рукой Игенау, поняв, что больше ничего от Виды не добьется. — Бывай! Да сильно не надейся.

И он, пришпорив коня, поскакал вниз по склону. А Вида, вернувшись домой точно к ужину, тотчас же рассказал всем о той чести, которую ему оказали старые обходчие.

Зора и Трикке, обрадованные новостью, бросились обнимать Виду, а Ойка, которая еще толком ничего не знала о нравах и обычаях Низинного Края, лишь застенчиво улыбнулась.

— Меня первый раз в главные обходчие посоветовали лишь в мои двадцать, — сказал Мелесгард и тоже обнял сына. — Я уже тогда мужем и отцом был. И на войне бывал. Но и то старый Лех долго противился. Ты, ворчал он, с мечом-то умеешь управляться, а вот лесной выучки у тебя нет. И он был прав! Лес может быть опасным противником, пока не сделаешь его своим союзником. А я тогда и впрямь не сильно-то внимательным к мелочам был, хоть и бесстрашным. Но ты, видно, другой, раз тебя выбрали.

— Еще нет, — ответил Вида. — Я только среди тех, кого обходчие желают видеть своим господарем, а там уж как получится. Баса и Грозей и старше, и опытнее меня. Будут из них выбирать.

Он нарочно не упомянул Хольме Кьелепдарова из Прилучной Топи, ближайшего к Угомлику замка.

— Поглядим, — сказал Мелесгард. — До лета ждать.

Глава 6. Переступье

Прошло уже много дней, а Иль так и не вернулась во дворец. От верных соглядатаев Иркуль знал, что своевольная сестрица обжилась в доме мастера по стеклу. Иркуль был в ярости, хоть и не показывал этого ни своим телохранителям, ни советникам, ни слугам. Он был уверен, что не пройдет и дня, как Иль, сломленная и жалкая, на коленях будет испрашивать у него прощения и клясться в вечной преданности. Но этого не случилось.

Сначала он хотел вернуть непокорную керу силой, протащив через весь город на аркане, как собаку, потом стал раздумывать о том, чтобы выкрасть ее ночью и привезти во дворец. Но это означало бы, что Иль одержала верх, что это он, Иркуль, склонил перед ней голову, признав правой. А на это гордый кет Нордара не мог пойти даже в своих мыслях.

— Она еще явится, — убеждал себя Иркуль, отправляя очередного соглядатая следить за Иль. — И тогда я заставлю ее просить прощения еще и за то, что так долго ждал!

И хотя на следующий день после побега Иль он объявил о том, что сам изгнал из дворца своенравную непослушную сестру, покоя ему это не принесло.

А сама Иль, за которой впервые в жизни никто не следил, не указывал, что делать, и не говорил, о чем думать, даже не помышляла о возвращении во дворец. Внезапно ей понравилось положение хозяйки дома и свободной женщины. Уульме подарил ей тяжелый кошель, набитый серебряными монетами, и разрешил делать с ними все что вздумается.

— Я и не знаю, что надобно кере, — сказал он, по обыкновению стараясь не встречаться с Иль глазами. — Куплю что, а оно тебе не понравится. Лучше сама выбери.

У Иль, которая никогда в жизни не держала в руках ни одной монетки, перехватило дыхание.

— Неужто я могу потратить все? — спросила она, с благоговением глядя на Уульме.

— Не скупись, — был ей ответ. — Как только деньги закончатся, сразу скажи.

Иль доселе не знала, что такое самой ходить по узким кривым базарным рядам, выбирать то, что пришлось по душе и по сердцу, примерять платки и бусы, пробовать на вкус фрукты и сушеные ягоды и, главное, самой расплачиваться за покупки. Она чувствовала себя очень взрослой всякий раз, когда запускала руку в кошель и выуживала оттуда очередную монету. Сопровождавшая ее Беркаим пыталась одернуть юную госпожу, ругала за расточительность, но Иль не обращала на нее внимания — ведь сам Уульме разрешил тратить, так чего она должна слушаться эту сварливую бабу?

— Хоть готовить научись, — ворчала Беркаим всякий раз, когда они возвращались с базара в сопровождении мальчишек, несущих большие арбузы и дыни, охапки ярких цветов, шелковые платки, парчовые покрывала, круглые сахарные головы и большие кувшины сладкой воды. Она считала, что Уульме был таким же, как и любой обычный нордарец — когда злой, когда добрый, а когда и кулаком подможет.

— Уульме мне не велит, — отвечала Иль, которой уже расхотелось чистить грязные казаны, резать пальцы острым ножом и обжигать мягкие ладони горячими крышками.

Она поделилась с Беркаим их разговором с Уульме.

— Уульме сказал, что я ему не жена, а лишь гостья! — сказала она.

— Это пока, — вздохнула Беркаим. — Пока гостья, а потом захочет жену привести. И не будет больше у тебя ни платьев, ни бус. Двух баб, одна из которых удержу в тратах не знает, даже ему внаклад в дому держать.

До того дня Иль не переживала о том, сколько тратит и сколько приходится работать Уульме, чтобы она могла беспечно гулять по базару, выбирая самые дорогие платья, туфли и украшения, но слова сварливой Беркаим заставили задуматься.

— А он… богат? — несмело спросила она.

— Не беден. Но и не кет Иркуль. А хорошая жена, ежели ты таковой хочешь стать, не покупает каждый день обновки, а думает о том, чтобы сначала накормить мужа да детей, сытно и сладко, а потом уж, если останется какая монетка, то себе гребень купить, простой, костяной, а на платок и вовсе лишь к большому празднику может скопить.

Иль оглядела комнату, в которой все было увешано новыми яркими платьями.

— Плохая я жена, — сказала она и заплакала.

Такой ее и нашел Уульме и очень развеселился, когда узнал истинную причину девичьей тоски.

— Я прогоню эту болтливую глупую Беркаим, — пообещал он Иль. — А ты не слушай да в мыслях ее слова не держи. Мне деньги все равно как бы и не нужны, а если ты на них можешь купить то, что тебя обрадует, так вот им и самое лучшее применение.

Иль покивала, но, вопреки воле Уульме, думать о том, что сказала старая, пожившая на этом свете нордарка, не перестала.

— Я стану хорошей женой, — дала она себе слово.

И через несколько дней Уульме встретила совсем другая Иль — приплясывающая от нетерпения.

— Садись к столу, — пригласила она. Сегодняшний ужин приготовила сама, но Уульме об этом решила не говорить. Пусть сначала попробует.

Уульме, который даже не догадывался о хитрости юной гостьи, сел за стол, на котором уже стоял казан с бараниной, сочной, жирной, присыпанной пряными травами, а под тонким полотенцем ждали своего часа пресные лепешки, пусть и не такие тонкие, как обычно делала Беркаим, пусть и слегка горелые, но все же съедобные.

— Беркаим сегодня рано ушла, — пробормотал Уульме, беря лепешку.

Обычно кухарка ждала его прихода, накрывала на стол, а потом еще и мыла грязную посуду.

— Я ее отпустила, — ответила Иль, которая внимательно следила за выражением лица смурного хозяина. И ведь не поймешь, нравится ли ему баранина или нет!

— Недавно, поди, — предположил Уульме. — Лепешки еще горячие.

И тут Иль поняла, что настало ее время.

— А это не Беркаим пекла, — сказала она с вызовом. — И мясо не она рубила. И овощи не она чистила. И даже печь не она разжигала!

— А кто же? — удивился Уульме.

— Это сделала я! — торжественно сообщила Иль.

Совсем не того она ждала: Уульме вскочил, точно ошпаренный.

— Это Беркаим заставила тебя готовить? — рявкнул он, и Иль вжалась в стену.

— Нет, — пропищала она, и все прежние страхи перед грозным и неумолимым хозяином вернулись. — Я сама хотела порадовать тебя… господин.

Услышав такое обращение, Уульме вздрогнул, как от удара хлыста. Он опять напугал юную Иль, он опасный и дикий зверь, которому нужно держаться подальше от мирных людей и тем более от такой чистой невинной девы.

— Прости, — вымолвил он и опустился на низенький стул. — Я не хотел пугать тебя. Я лишь прошу, чтобы ты делала то, что делать хочешь. Брат скоро заберет тебя обратно во дворец, но даже сейчас, здесь, ты все еще принцесса. И тебе полагается все то, что полагалось бы во дворце.

Иль встала и подошла к Уульме.

— Он не заберет, — сказала она тихо. — Никогда. А сама я ни за что не покину этот дом.

— Что же могла ты совершить такое, что гнев брата столь велик? — против воли удивился Уульме, услышав неподдельное смирение в голосе Иль.

— В Нордаре женщина стоит дешевле ослицы, — так же смиренно сказала она. — И является собственностью своего отца, брата, а потом и мужа.

— Это я знаю, — кивнул Уульме. — Бопен рассказал. В моей стране женщина имела немногим меньше прав, чем мужчина. Она не могла лишь воевать.

— Хорошая страна, — согласилась Иль, впрочем, слабо представляя такие нравы. — Но у нас же все совсем не так. Иркуль вздумал выдать меня замуж за одного из своих друзей — казначея Даиркарда, который раньше был простым купцом, а сейчас, благодаря лишь своему золоту, сидит по правую руку от кета.

— Разве он плох? — спросил Уульме.

— Он стар! — воскликнула Иль. — И уродлив собой.

Уульме засмеялся.

— Сколько же тебе лет?

— Тринадцать, — ответила Иль, вздернув нос.

— А мне же двадцать четыре, — сказал Уульме. — Я тоже стар.

— Ты — нет, — убежденно сказала девушка. — Ты и не молод, это правда, но мой жених поистине старик — лысый и толстый. Ни за что не согласилась разделить бы я с ним свою постель! Ночью, когда Иркуль и все слуги легли спать, я сбежала из дворца.

— Твое неповиновение привело к тому, что ты чуть не стала женой человека куда более недостойного, чем старый казначей, — сказал Уульме.

Иль вспомнила свое ночное приключение и содрогнулась.

— Я знаю. Но казначея бы к себе не пустила. Я бы не стала ждать свадьбы, а приняла бы яду. Или прыгнула бы со стены на голые камни. Или вспорола бы себе живот! Или...

Уульме встал из-за стола и поклонился Иль.

— Я не видел такой храбрости очень давно.

Он высыпал перед Иль горсть монет — среди них были и золотые — на тот случай, если кера захочет купить еще платьев или бус, и стал собираться обратно в мастерскую.

— Куда же ты? — спросила Иль. Она ждала, что хотя бы сегодня Уульме останется дома.

— В мастерскую, принцесса. Не стану тебя смущать.

Он ушел, притворив за собой дверь, а Иль так и осталась сидеть, не зная, как вести себя дальше.

Однако дни шли за днями, и Иль все больше и больше привыкала к новой жизни и даже уже не вспоминала ни об Иркуле, ни о той роскоши и великолепии, которые пришлось оставить. В столь юном возрасте быстро забываются и радости, и печали. Быт простой нордарки пришелся ей по вкусу — она могла целое утро бродить меж базарных рядов, деловито щупая, оглядывая и пробуя на вкус. Вместе с Беркаим она жарила, тушила, пекла и варила, едва успевая присесть за весь день. Вечерами она училась шить и плести из бисера нашивки на платки, рукава и подолы платьев. Такая простая работа нравилась ей, ибо напоминала о том, что все, что она делала — делала по своей воле.

***

Уже давно отзвенела зима, когда Ойка, поддерживаемая Видой и с ног до головы закутанная в шали, вышла из замка в сад. Хотя снег уже сошел, еще не все деревья успели обрядиться в свой весенний наряд — многие стояли, чернея голыми стволами и узловатыми ветками. Синим пятном высились могучие ели, росшие особняком от нежных яблонь и слив, только готовившихся дать цвет. Воздух пах мокрой от дождя землей и сопревшей за зиму листвой, из-под которой пробивалась молодая трава. Ойка долго стояла, глядя на то, как переливаются капли на зеленых листочках.

— В Олеймане такого не бывает, — прошептала она, нюхая воздух. Большой город и зимой и летом пах навозом, вином и пылью.

Вида даже не стал спрашивать, что так восхитило его маленькую подругу — он и сам вдыхал полной грудью этот терпкий запах, исходивший от черной земли.

— А хочешь спуститься вниз с холма, к самому лесу? — предложил он. Внизу было еще лучше.

Ойка несмело кивнула. Она и хотела, и боялась: самой, даже с поддержкой Виды, ей ни за что не одолеть длинный пологий спуск. Но Вида и не думал вести ее пешком.

— Тогда стой тут, а я мигом! — крикнул он и побежал к стоявшей поодаль конюшне. Подседлать Ветерка, раздобревшего на наливных яблоках и сладком овсе, было для него делом пустяковым. Подтянув подпругу, он вывел его во двор и подвел его к Ойке.

— Нравится? — спросил Вида, трепля Ветерка за густую челку.

— Какой красивый! — шепнула Ойка, с опаской дотрагиваясь до лоснящейся шеи коня. — И он позволит прокатиться на нем?

Вида захохотал.

— Конечно, позволит! Это мой конь, и он выполнит все в точности так, как я скажу. Прикажу идти рысью — пойдет, прикажу остановиться — встанет, точно вкопанный, прикажу бежать — ветром помчится! Не зря и имя у него такое — Ветерок.

— Я раньше никогда не ездила на лошади, — призналась Ойка, все еще с беспокойством поглядывая на Ветерка, который, скосив глаза, зловеще дергал носом.

— Так ты девчонка! — снова засмеялся Вида, подсаживая легкую Ойку. — Я вот, почитай, ездить верхом выучился раньше, чем ступать по земле. Держись!

Он следом запрыгнул в седло, крепко перехватил поводья и ударил Ветерка под бока. Конь, почуяв свободу, с задорным ржанием стрелой полетел вниз по склону. Ветерок чувствовал хозяина и поэтому не пытался ни сбросить своих седоков, ни дернуться в сторону, ни встать на дыбы.

Бедная Ойка, у которой от страха чуть не остановилось сердце, вцепилась в Виду обеими руками и закрыла глаза. В тот миг ей показалось, что еще чуть, и она пробкой вылетит из седла и насмерть разобьется о твердую землю.

— Смотри, Ойка! — завопил Вида. — Мы и ветер можем догнать!

Оказавшись в своей стихии, юноша, в отличие от перепуганной Ойки, блаженствовал: что еще нужно для счастья, коль есть быстроходный конь под седлом? Комья грязи, летевшие из-под копыт Ветерка, облепили лицо, капли, дождем сыпавшиеся с деревьев, затекали за шиворот, а ветер звенел и свистел в ушах, но Вида был счастлив: за зиму он так стосковался по быстрой езде, что готов был мчаться хоть целый день, не останавливаясь даже перевести дух.

Ойка отважилась открыть глаза, только когда они доскакали до опушки, и Вида остановил Ветерка. Лес, который с вершины холма казался таким далеким, теперь был совсем близко — протяни руку и вот она, непролазная чаща.

— И как тебе? — спросил Вида, сияя. — Я мог бы и быстрее гнать, но все ж не стал — для первого раза довольно.

Ойка, все еще крепко держась за него, сказала:

— Неужто ты не боишься выпасть из седла?

Вида пожал плечами:

— А чего бояться-то? Коль упаду, так встану и дальше поеду.

— А я думала, что пришел мой конец, — призналась девочка. — Ты счастливец, Вида, ты не ведаешь страха.

Вида смутился, вновь услышав такие странные недетские слова, и ничего не сказал. Он поворотил Ветерка, и они шагом вернулись к замку.

А на следующий день к Виде в Угомлик припожаловали его друзья — сыновья их соседей Кьелепдара и Олистура — Хольме, Воргге и Кестер. Хольме, которого Вида давно простил за выходку в лесу, держался, как и всегда, высокомерно и важно. Он едва кивнул хозяину в знак приветствия, а вот братья Воргге и Кестер Олистуровы стиснули Виду в объятьях. Они совсем недавно вернулись из Неммит-Сора и теперь отъедались и отсыпались за все луны своего ученья. Крепкие, коренастые, они казались бы куда старше, но задорный блеск глаз и широкие улыбки сразу выдавали в них совсем еще мальчишек.

— Слыхал, что тебя тоже в верховоды предложили, — с усмешкой обратился Хольме к Виде. — Хотя тебе еще лет мало.

— Возраст в нашем деле не главное, — с деланной беспечностью отозвался Вида, хотя про себя и рассердился. Его задело высокомерие Хольме. По правде сказать, Вида бы легко принял победу Грозея, нелюдимого обходчего-одиночки, жившего на отшибе Шонерей, небольшой деревни в полудне пути от Угомлика, или Басы, непревзойденного мастера ставить силки и ловушки, но только не надменного Хольме Кьелепдарова, с которым они были на равных. Если главным обходчим станет Хольме, он, Вида, этого не переживет!

Воргге Олистурова, которому, как и Виде, было шестнадцать, тоже задело исходящее от Хольме холодное превосходство.

— Ты просто завидуешь ему, — сказал он, желая сбить с Кьелепдарова спесь. — Тебя-то в шестнадцать никто не предложил!

Тут вскинулся уже Хольме, и дело бы кончилось дракой, если бы Вида не вмешался.

— Итог будет известен лишь летом, а до того времени нет нужды ссориться между собой.

— Согласен, — поддержал друга Кестер, ребячливый детина с большими руками. Он знал, что его никогда в жизни не предложат в главные обходчие, а потому и не переживал за исход выборов. По правде сказать, он и не понимал, чего всех так тянет в этот холодный, враждебный лес, в котором так легко пропасть, сгинуть навек.

Хольме, все еще красный от злости, тоже кивнул. Воргге не соврал — он злился, что не ради него, а ради Виды охотники нарушили давнее правило, но и прослыть завидой не хотел.

— Поглядим, — снисходительно сказал он.

Наладив мир, юноши решили поупражняться, в шутку борясь друг с другом. На землю полетели плащи и куртки, а Кестер даже стащил сапоги.

— Я брата кликну, — предупредил друзей Вида. — И кое-кого еще!

Он вернулся обратно в замок за Трикке и Ойкой.

— Зачем ты ее взял? — раздраженно спросил Трикке, когда Ойка, держа Виду за руку, зашагала по тропинке. — Она плачет все время!

И Трикке со всей силой ущипнул Ойку. Та лишь вздрогнула и закусила губу.

— Где ж она плачет? — удивился Вида. — Тише и спокойнее дитя я еще не встречал.

Они приблизились к ожидавшим их юношам.

— Ойка, познакомься с моими друзьями, — сказал Вида.

— Так это та самая девочка? — спросил Кестер и ткнул Ойку пальцем в бок. — Та, что из Олеймана?

— Она, — подтвердил Вида.

Воргге обошел Ойку кругом, выпучив глаза. Даже Хольме, пусть и с деланным безразличием, но тоже стал разглядывать девочку. Один лишь Трикке смотрел на нее с отвращением. «Гадкая уродина! — думал он. — Худая, как иголка, лицо белое, глаза выцветшие, блеклые, да еще и эти ржавые волосы!» Даже не будь Ойка повинна в пожаре, ей бы это красоты не прибавило.

— Ну, болтать — не делать, — напомнил всем Кестер о цели сбора. — Вида, давай сразимся!

— Завсегда, — согласился Вида.

Пока они разминались, Воргге решил спросить у Ойки:

— Как думаешь, кто победит?

— Вида, — не колеблясь, сказала Ойка.

Кестер захохотал так, что даже присел на землю.

— Ты, видать, влюбилась в него, крошка?

Но Вида не дал друзьям смеяться над Ойкой.

— Хватит, — пусть и дружелюбно, но строго одернул он Кестера. — Давай начнем.

А Трикке зло прошипел, не глядя на девочку:

— Ты-то чего понимаешь в поединке?

Но ответа он не дождался — Вида и Кестер сцепились друг с другом, словно бывалые борцы. Кестер был старше и сильнее, но Вида — ловчее и быстрее. Они были равны, и долго никому не удавалось нащупать слабину в противнике. Только Кестер хотел повалить Виду на землю, как тот резво уворачивался от его захвата и подсекал первым. Но и Кестер хоть и с трудом, но удерживался на ногах, повторяя свои попытки.

А остальные подзадоривали их:

— Кестер! Не посрами честь отца! Вида! Чего же ты ждешь? Вали его!

Наконец Вида, воспользовавшись тем, что Кестер на мгновение отвлекся, поставил ему подножку и уронил на мокрую землю.

— Ну и кто готов к бою? — шутливо спросил он, садясь на здоровяка Кестера верхом.

— Ты, Вида, — ответил Кестер, улыбаясь.

Хоть он и проиграл, но совсем не чувствовал обиды на друга.

— Ты просто герой! — подскочил к Виде Трикке. — Никто не сравнится с тобой.

Все засмеялись.

— А Ойка угадала, — сказал Воргге, который теперь собирался сразиться с Хольме. — Я ведь на брата ставил.

— Вида не мог проиграть, — серьезно сказала Ойка. — Виду ведут боги!

***

Чем дольше жила Ойка в Угомлике, тем сильнее становилась к ней ненависть Трикке. Если сначала он, глядя на нее, вспоминал тот ужас, который довелось испытать по ее милости в Олеймане, то теперь мучился еще и от жгучей ревности: красноголовая уродина крала у него родных, с каждым днем привязывая их к себе все больше и больше. А Трикке не хотел делить их с кем-то еще. Отец с матерью и так любили Виду гораздо сильнее, чем младшего сына, а с появлением Ойки даже те немногие крохи родительского тепла, которые у него были, доставались маленькой оборванке.

Теперь никто в целом свете не мог разубедить Трикке в том, что Ойка околдовала его семью, оплела заговорами, лишила воли и рассудка. Один он, Трикке, еще держался, но и с ним Ойка пыталась завести дружбу.

— Трикке, — звала его девочка. — Мы с Видой идем чистить его коня, пошли с нами!

— Отстань, ведьма! — огрызался Трикке и радовался, видя, как обижалась на его слова Ойка.

Как только с земли сошел последний снег, и Трикке уже не нужно было день-деньской сидеть в Угомлике, он с самого утра торчал во дворе, приказывая слугам упражняться с ним на мечах. Вида тоже почти не бывал дома — вместе с Игенау они уходили надолго в лес, а вернувшись, оставались на ночь в домике на опушке. Ойка же стала учиться вышивке и плетению из бисера, уделяя этим занятиям все свое время.

Зора и Мелесгард не стали заставлять Трикке принять и полюбить Ойку, веря, что рано или поздно это случится само по себе.

— Многие братья и сестры живут, словно кошка с собакой, — говорил Мелесгард. — А потом их водой не разольешь, так друг за друга стоят!

— Ойка девочка, а Трикке к ним не привык, — пыталась оправдать сына Зора.

— Жаль, что ее тогда не сожгли! — ругался про себя Трикке, упуская из виду, что если бы брат не вступился за красноволосую ведьму, то огонь, уничтоживший Олейман, поглотил бы и их.

Глава 7. Алмазные тропы

А Уульме начал все чаще бывать дома. Он давно одичал и отвык от людского общества, но юная Иль смогла сделать то, о чем Уульме уже давно и не мечтал: он впервые за много лет перестал чувствовать себя изгнанником. Поначалу он ненадолго заходил после работы, узнать, как дела у Иль, оставить ей денег и отведать ее кушаний. Потом стал засиживаться допоздна, рассказывая кере о том, что приключилось с ним за день, еще через несколько дней он согласился сопровождать Иль на базар, ибо та до смерти хотела похвастаться новым приобретенным умением — Беркаим научила ее торговаться, сбивая цену почти вдвое.

— Если тебе это так нравится, то и хорошо, — улыбнулся Уульме, глядя, как бойко Иль разбирает свертки.

— Расскажи мне про себя, — как-то попросила Иль. — Я ведь ничего о тебе не знаю. Только то, что ты из чужих земель.

Уульме пожал плечами.

— А что рассказывать, принцесса? Делами да подвигами я не славен.

— Я не верю, что тебе нечего рассказать, — стала разуверять его Иль. — Наверняка ты повидал разные земли. Диковинных птиц и зверей. Людей, с кожей как смола, и великанов, высоких, как самые большие башни даиркардского дворца, маленьких человечков, которые живут под землей и добывают из нее чистое золото, женщин с языками, как у змей, и мужчин, с копытами, как у жеребцов…

Уульме прыснул, а Иль обиженно поджала губы.

— Жаль тебя разочаровывать, принцесса, но ничего, о чем ты говоришь, я не видел. Да и не думаю, что уже увижу.

— Тогда расскажи про свой дом, — предложила Иль.

Уульме ожидал такого вопроса. Что ж, рассказать он может.

— Я родился далеко на севере, в землях, покрытых черным вечным лесом. Деревья там такие высокие, что иногда кажется, будто они подпирают сами небеса, а корни у них уходят глубоко в землю. Даже яркому солнцу не пробиться сквозь густую листву этих исполинов. Имя этим землям — Низинный Край, величественным в своей неприступности.

Иль внимательно слушала. В Нордаре не было никаких лесов, но Уульме описывал так ярко, что она живо себе представила, как сухонькие скрюченные саксаулы, которые росли за городской стеной, вытянулись вверх и достали до неба.

— И был у меня лучший друг, — продолжал Уульме. — Весельчак и большой проказник.

Он вздохнул.

— После него было еще два друга, одного звали Сталливаном, и лишь одни боги знают, жив ли он или нет, а другого — Забеном. Коли боги милостивы к нему, он живет в Опелейхе и все так же торгует стеклянными безделками. А больше как-то дружить ни с кем и не вышло.

Уульме не хотел рассказывать Иль о тех горестях, которые пришлось пережить, но сам не заметил, как начал это делать:

— В Южном Оннаре было хорошо. Дарамат все грел свои кости на солнце, а мы с Оглоблей да Коромыслом стекло плавили. Ожоги иногда лунами не заживали, а работать все равно приходилось. Обмотаешь руку тряпкой и снова идешь огонь раздувать.

Иль слушала молча, не прерывая и не требуя пояснить, что такое Южный Оннар, Дорат, Опелейх, Рийнадрёк и Радаринки. Она поняла, что Уульме рассказывает свою историю первый раз, что доселе он молчал, и никто, ни одна живая душа в этом мире не слышала его исповеди.

— А потом я и оказался здесь. Осмотрелся. Решил, что хватит перекати-полем по миру таскаться. Ремесло у меня было. Денег на первое время с лихвой хватало. Вот я и остался тут, — закончил рассказ Уульме.

Он о многом умолчал — о своем происхождении, об отце с матерью, о младших братьях, о том богатстве, в котором вырос, но, самое главное, он не рассказал о Лусмидуре. Уульме боялся, что те чувства, которые питала к нему Иль — дружбы и благодарности, — вмиг сменятся ненавистью и презрением, едва она услышит о том, что он натворил.

— Скажи что-нибудь на своем языке, — попросила Иль. Ее восхищение оннарцем росло с каждой его историей. Подумать только, сколько чудес он повидал за свою жизнь! Даже Иркуль не был в стольких землях, в скольких был простой мастер по стеклу. Иль переполняла такая гордость, будто это она, а не Уульме, пережила все эти приключения.

Уульме задумался. Он давно ничего не говорил на оннарском. Большой беды не будет, если скажет.

И он заговорил. Иль даже ахнула — настолько непохоже звучал его голос, когда он произносил слова на родном наречии!

— Как красиво! — сказала она, сверх всякой меры взволнованная и удивительными историями из жизни пришлого оннарца, и звуками чужой незнакомой речи. — Я хочу выучить этот язык!

— Зачем? — спросил Уульме, словно очнувшись от дремы.

— До встречи с тобой я никогда не думала, что в этом мире есть другие языки. Есть люди, не знающие нашей нордарской земли. А теперь я хочу обойти их все и с каждым жителем говорить на его языке! Я смогу выучить оннарский, и тогда, когда придется встретиться с настоящим оннарцем, я заговорю с ним так, что он тотчас же меня поймет!

— Если ты желаешь того, принцесса, — нехотя согласился Уульме, втайне надеясь, что назавтра взбалмошная кера передумает.

Но Иль твердо решила выучить иной язык. Каждый вечер она заставляла Уульме называть все предметы в доме на оннарском, повторяя их вслух и злясь, что диковинные слова вылетают у нее из головы, стоит только Уульме закрыть за собой дверь. Купив бумаги и чернил, Иль записывала мемлекскими буквами оннарские слова, а потом и короткие предложения. Язык, и без того нелегкий для любого чужака, давался кере тяжело. Много раз она начинала плакать от усталости и злости, ибо Уульме не понимал, что она говорила, а она, в свою очередь, не понимала Уульме, когда тот начинал говорить быстро и больше трех слов подряд.

— Не ругай себя, принцесса, — посмеивался Уульме. — Я нордарское наречие тоже не сразу выучил.

Он был уверен, что никогда Иль не окажется на оннарской земле.

Уульме подгонял жалкий, но цепкий страх. С упорством настоящего зверя, которого вот-вот загонят в ловушку, юноша шёл, все ускоряя шаг. Больше всего на свете он боялся, что его обнаружат на пустынной малохоженой тропе по дороге из Низинного Края в Стрелавицу и воротят обратно. Он с радостью принял бы смерть от руки врага, но понимал, что даже за такой страшный проступок, какой он совершил, отец не позволит отнять у него жизнь.

Когда-то давно Мелесгард взял маленького Уульме в Неммит-Сор — столицу Северного Оннара, и мальчик увидел первую в своей жизни казнь — казнили какого-то беглого рийнадрёкца, который, выплюнув проклятье своего рода, принял смерть. С тех пор прошло восемь зим, но Уульме был уверен, что и он, пожелай того боги, не дрогнул бы, не струхнул. Куда страшнее другое: на всю жизнь получить клеймо предателя и труса. Уульме словно наяву видел, как друзья обходят его, брезгуя даже дышать одним с ним воздухом. Он видел и отца, постаревшего, посеревшего, не смеющего поднять глаз, и мать, закутанную в черный платок, чтобы не показывать миру своих слез. Братьям его тоже пришлось бы несладко — даже простому пастушку не возбранялось бы выкрикнуть им в лицо правду об Уульме-предателе.

Закусив губу и сжав кулаки, он побежал вперед. Лишь через три тысячи шагов он остановился и, едва переведя дух, поковылял снова. Узконосые сапоги на невысоком каблуке, пошитые для езды верхом, на неровной лесной дороге превратились в ножные колодки. Уульме корёжило от боли, когда он случайно спотыкался о ветки, а горячий пот, стекавший в голенище, лишь усиливал его муку. Он было решил снять сапоги и идти босым, но быстро передумал. В лопнувшие мозоли непременно попадет гнилая земля, а кровавый след может привлечь зверье, обитавшее в лесу.

Ночью, сидя подле мертвого Лусмидура, он решил, что никогда не вернется домой, не покажется на глаза отцу с матерью. А для этого нужно было уйти как можно дальше. Покинуть окрест, а потом и Северный Оннар, и отправиться куда дорога поведет.

Так он шел весь день — шаг за шагом, выбирая самые нехоженые тропы, чтобы ненароком не попасться одиноким путешественникам, держащим, как и он, путь в Стрелавицу.

Только с последними лучами солнца он заметил, что дошел до Большой Развилки, места, куда вели дороги из всех основных окрестов Северного Оннара — Орлат-Маа, Низинного Края, Хумлай-Она, Неммит-Сора и Олеймана. До Стрелавицы оставалось не больше трех тысяч шагов, но Уульме знал, что ворота города уже заперты, а отопрут их только наутро. Заночевать ему пришлось в лесу, взобравшись на дерево и привязавшись к стволу ремнем для надежности.

Проснулся он, уже когда солнце было в зените. В горле пересохло, а живот сводило от голода. Ночью, перед сном, он нашел немного воды в старом пне и, не обращая внимания на привкус гнили, жадно ее выпил. В четырех сотнях шагов должен был быть ручей, но Уульме решил не тратить драгоценные силы на дорогу туда и обратно. Ему нужно незаметно проскочить всех караульных Стрелавицы и попасть в город, а уже оттуда перебраться в Южный Оннар, в столицу его Опелейх, поэтому он потерпит. Напьется потом.

Он попытался размять ноги. Со сна ему показалось, что боль, тупым ножом терзавшая ступни, сдалась и отступила, но лишь один неверный шаг заставил Уульме охнуть и опуститься на землю.

Короткий отрезок пути, который он мог бы одолеть еще к обеду, превратится в долгое путешествие.

Уульме рывком поднялся на ноги и, стараясь не стонать, поплелся вперед. Уже на подходе к городу он снял плащ и оторвал от него меховой воротник. В Южном Оннаре куда как теплее, чем в Низинном Крае, так что без куньей опушки он проживет, а вот богатое платье может привлечь к нему совсем ненужное внимание.

Он дошел до ближайшей харчевни, которая принимала путников, не успевших к закрытию городских врат, где сразу же был подобран одним южным оннарцем, ехавшим из Орлат-Маа обратно домой.

— Садись, малец! — добродушно крикнул тот, когда повозка, запряженная редким в этих местах черным ослом, поравнялась с Уульме.

Тот сначала дернулся в сторону, испугавшись, что его нашли, но потом, увидев чужака, знать не знающего ни о каких пропавших Уульме, согласился. Говорить он не стал, лишь кивком поблагодарил доброго возницу, когда ворота Стрелавицы остались позади.

— Будь здрав! — напоследок пожелал южанин.

Уульме спрыгнул на вымощенную белым камнем мостовую. Пошарив в карманах штанов и куртки, он с горечью обнаружил, что денег не было. Ни медяка! Да и ни к чему ему были деньги в дозоре с Лусмидуром...

На поясе у него висел дорогой кинжал, с вделанными в рукоять крупными рубинами. Одного камня хватило бы оплатить постой на месяц вперед, а в Опелейх въехать на наемном извозчике, но Уульме даже не подумал об этом — кинжал был подарком отца, настоящей святыней, которую не продают и не передаривают!

Немного поразмыслив, Уульме снял с груди висевший серебряный кулон в виде лошади. Кулон тоже был подарком, но менее ценным, нежели кинжал. Да и продать его было куда как легче. Уульме собрался с духом и зашел в первый же попавшийся постоялый двор. Гостей было немного, большинство разъехалось по своим делам сразу после завтрака, лишь пара постояльцев сидела у самого дальнего окна.

За стойкой, охая и почесываясь, стоял толстый северянин и лениво натирал драным полотенцем большие серебряные кубки, в которых подавалось вино для особо дорогих хозяину гостей.

— Хозяин Гудиймар? — спросил Уульме. Имя он прочитал на вывеске, висящей над входом в трактир. Ему редко приходилось бывать в подобных местах, и он не знал, как себя надобно вести. Обычно они с отцом останавливались во дворцах Перстов или других богатых господ, коли им приходилось путешествовать.

— Он самый, — зевнул пузан. — Счастлив служить юному господину.

Уульме разжал ладонь и показал толстяку серебряную фигурку.

— Возьмете вместо денег?

Хозяин повертел подвеску в руках и поглядел на юношу.

— Смотря что за нее попросишь.

— Еды в дорогу, — ответил Уульме, стараясь держаться как заправский путешественник.

— Садись. Сейчас снесут.

Юноша сел на лавку так, чтобы любой входящий в трактир видел его только со спины, и стал ждать. Хозяин кликнул служанку и велел завернуть дорогому гостю пирог с грибами, пару слив и козьего сыра. Молодая девка, румяная, пышная, громогласная, держа сверток в руках, улыбнулась молодому господину.

— Давай скорее, — буркнул Уульме.

И, не прощаясь, поспешил прочь.

Он шел, продираясь через густые заросли. Ноги, стертые в кровь, болели уже так сильно, что Уульме охал и вскрикивал на каждом шагу. Идти дальше он не мог. Маленьким карманным ножичком он срезал подкладку с плаща и, разорвав ее надвое, обмотал материей ступни. Алтабасская ткань с выбитым узором плохо подходила для портянок, кои обычно делали из сукна, но Уульме выбирать было не из чего. Он попытался всунуть перемотанные ноги в сапоги, но не смог — слишком уж хорошо они были скроены, точно по его мерке.

— Потерпится до Опелейха, — вслух решил он. — А там и лекарь найдется.

Он сунул сапоги под мышку и зашагал вперед.

Шорохи и скрипы уже перестали пугать как раньше, когда ему всюду виделся отец, но сердце все еще болезненно стучало, стоило вспомнить рийнадрёкский набег. Да и тень Лусмидура будто следовала за ним неотступным надзирателем, винившим Уульме в своей смерти.

Лишь глубокой ночью Уульме, окончательно обессилев, повалился на землю. Он разжег костерок — в свертке, который дала ему служанка, было огниво — и накрывшись с головой остатками плаща, забылся беспокойным сном.

К концу третьего дня пути вконец изнеможденный Уульме Мелесгардов добрался до Опелейха. Отец сюда не сунется, не будет искать непутевого сына так далеко от дома, не сможет воротить назад. Теперь его ждет новая жизнь — старую ведь он уже потерял.

***

Прошло много времени, а от охотников не было ни слуху ни духу. Ванора, который и предложил Виду в главные обходчие, при встрече отмалчивался, а если и говорил, то о чем угодно, только не о выборах. Вида начал бояться, что Ваноре было просто совестно прямо сказать юноше, что его соперники оказались сильнее. «Если уж не я, — думал Вида, — то пусть Грозей. Или Баса. Но только не Хольме!»

Сыновья охотников, родившихся в лесу и лесом же и кормившихся, были всяко достойнее Виды, а вот с Хольме — таким же знатным господином, как и он сам, — они были на равных. И Вида бы умер от горя, если бы среди них двоих выбрали Хольме Кьелепдарова.

Даже Игенау уже не поминал про выборы, хотя раньше частенько выбалтывал Виде последние сплетни и новости.

— Точно не выберут, — смирился юноша. — Иначе Игенау бы мне намекнул.

От долгого ожидания Вида начал хиреть. Дни тянулись так долго, что он уже и не знал, чем себя занять. Даже вылазки с Игенау в редколесье перестали радовать, а ходить вглубь, туда, где деревья смыкались меж собой, образуя непролазную стену, друзья никогда и не ходили.

— А ведь и впрямь! — как-то сказал себе Вида. — Я ведь дальше редколесья и не совался, а еще главным обходчим хочу быть!

Не только юные друзья избегали заходить в глубь леса, но и куда более опытные обходчие предпочитали обходить темнолесье десятой дорогой. Гиблым местом называли они его. Черно, хоть глаз выколи, сыро, топко да и заблудиться легко. И не только люди боялись идти в темнолесье — ни зверья, ни птиц там не водилось.

— Там живут духи леса, — как-то сказал Ванора. — А их тревожить не след. Никому не дозволяется их беспокоить зазря.

И хотя Вида знал о той опасности, которую таил лес, он, повинуясь дерзкому вызову самому себе, решился идти. Ему захотелось доказать, что он куда как храбрее и достойнее Хольме.

— Я только туда и обратно, — пообещал он, проверяя пальцем лезвие охотничьего ножа. — Вперед и назад. Только дойду до него, одним глазком погляжу и домой.

Встав поутру, еще до завтрака, закинув в котомку ломоть вчерашнего хлеба, кусок сыра и целый кулек ранних сочных вишен и кликнув Чепрака, Вида отправился в лес. Идти было долго, и Вида даже пожалел, что не взял Ветерка. Но в лес Ветерок бы не пошел, испугался бы, а оставлять его у опушки было опасно — привязанный горячий конь приманил бы волков. Его можно было бы сдать на поруки Игенау, но тогда пришлось бы рассказать, куда это Вида собрался, а юноша раньше времени не хотел говорить о своих намерениях.

Спустившись с холма, на котором высился Угомлик, Вида зашагал по широкой лесной дороге, ведущей прямиком в Олейман. Лес пах мхом, мокрой землей, прелой листвой и гнилой водой. В высокой траве шуршали снулые ежи. Идти было легко и приятно, и Вида даже запел. Чепрак скакал рядом, повизгивая от удовольствия.

Через тысячу шагов дорога поворачивала налево, от нее ответвлялась едва заметная в густой траве тропинка, которая вела к огромному почерневшему дубу, царем высившемуся над всеми остальными деревьями. Там оканчивалось редколесье, часть леса, которую за много веков обходчим удалось подчинить себе, и начиналось темнолесье, вотчина бестелесных духов.

Вида дал зарок не заходить вглубь, а лишь потоптаться на границе, но, оказавшись у черного дуба, он, словно против воли, привязал Чепрака у дерева и пошел в самую чащу.

— Сиди да жди меня! Да не голоси без толку, а то зверье прибежит, — наказал он псу напоследок.

Тот послушно лег на землю, уложив большую ушастую голову на широкие лапы.

— Большой беды не будет, если погляжу, — сам себя напутствовал Вида, продираясь через заросли сухостоя.

С каждым шагом лес становился все гуще и чернее, а воздуха оставалось все меньше. Деревья протягивали свои уродливые ветки, дышали трухлявым смрадом, шевелили корнями, подставляя подножки незадачливому, да и незванному гостю. Вида уже едва шел — даже расправить грудь ему было трудно. Дневной свет поблек, посерел и лишь слабо пробивался сквозь густую листву, едва подсвечивая путь.

Много раз Вида садился на сырую землю и пытался хоть раз вдохнуть полной грудью, но будто бы самими деревьями сжатые легкие не пропускали спертый воздух.

«Надо бы назад», — каждый раз думал юноша и тут же вставал и шел дальше.

«Я — обходчий, а лес — моя вотчина», — убеждал он сам себя. Он не может, струсив, побежать обратно под сень вековых деревьев редколесья. Да и чего бежать? На рассерженного медведя он не напорется, а больше-то в лесу и бояться нечего.

Вида почернел от налипшей древесной пыли, порвал рубаху в трех местах и сильно оцарапал руки. Он почти полз, продвигаясь вперед на четвереньках, как собака.

— Эх, попить бы! — хрипло прошептал он.

И вдруг лес, словно услышав мольбы упорного юноши, разомкнул свои тиски. Деревья расступились, и меж ними обнаружилась едва заметная, но все же тропа. Вида вскочил на ноги и чуть не бегом помчался на брезживший вдалеке солнечный свет.

Очень скоро он почуял запах прохлады и еще через тысячу шагов увидел то, что никогда даже и не чаял увидеть.

— Быть того не может! — воскликнул Вида и бросился вперед, позабыв обо всем на свете.

Перед ним лежало озеро, и второго такого не было во всем мире. От белых густых вод поднимался серебристый пар. Прямо из воды росли цветы — синие, красные, голубые и желтые — и ковром покрывали водную гладь. Деревья, сплетясь ветвями, образовывали живой шатер, закрывавший озеро и от жаркого солнца, и от студеного ветра, и от ледяного дождя.

— Неужто это явь? — спросил Вида сам себя и подошел ближе к озеру. Вода, которую он зачерпнул ладонью, была теплой, как молоко.

Вида сорвал синий цветок и сунул его за пазуху — подарок Ойке, под цвет ее глаз. Потрясенный невиданным доселе чудом, юноша не заметил, что над водой не летали стрекозы, над цветами не жужжали сердито шмели, в траве не стрекотали кузнечики, а на кочках не квакали губастые лягушки. Ни одного звука, кроме дыхания самого юноши, не раздавалось в округе.

— Что-то подустал я, — вслух сказал Вида. — Да оно и не мудрено: встал спозаранку, а сейчас вечер уже.

Он лег на густую мягкую траву и закрыл глаза.

— Спи, — неслышно выдохнуло озеро. — Спи и не просыпайся…

Белый пар заклубился, и Вида провалился в глубокий, словно сама смерть, сон.

Ему снились белые, как снег, холмы, прорезаемые черными ручьями, сухие чахлые деревья, сиротливо скорчившиеся на самой вершине, и тяжелое низкое небо, накрывающее весь этот бесцветный мир, словно навес.

— Как здесь одиноко, — подумал Вида сквозь сон. — Как тихо.

Ему не было страшно. Тот, кого усыпило озеро, уже никогда ничего не боялся. Мертвые не знают ни страха, ни боли, ни горечи…

Вида дернулся, будто его кто-то ужалил, и проснулся. Озеро искрилось и блестело, как серебро, и даже вечерняя прохлада не могла подобраться к нему.

Еще не до конца отогнав липкую тягучую дрему, он перевернулся на другой бок и сразу же понял, что его разбудило — что-то острое воткнулось в плечо. Вида пошарил в траве рукой и вытащил небольшой ножик.

— Что за пропасть? — спросил сам себя Вида и онемел.

На костяной рукояти было выбито имя. Нож принадлежал Везнаю, молодому обходчему, который жил близ Прилучной Топи, родового замка Кьелепдара. Прошлым летом Везнай, как и обычно, отправился в лес, да с тем и пропал. Сколь ни искали его другие обходчие, ни следа не нашли. Конечно, все считали, что Везная задрали дикие звери — в тот год в лесу было много медведиц с любопытными медвежатами, но вот пес Везная, с которым он и отправился в то утро в обход, вскоре нашелся, живой и невредимый. Теперь же все стало ясно — охотник решил отдохнуть у озера, пленившись его красотой и покоем, и уснул навсегда, а пса либо не взяли ядовитые пары, исходящие от воды, либо умное животное, унюхав опасность, к нему попросту не подошло.

Вида положил нож в карман и встал. Клубившийся туман заволок все вокруг так, что Вида, сделав шаг, потерял равновесие и свалился в воду. Водоворот, невидимый с берега, стал увлекать его вниз, на глубину.

«Это конец, — подумалось юноше. — Какая глупая бесславная смерть! И никто не найдет меня, никто не узнает, что со мной случилось».

От ледяной воды свело ногу, легкие будто оказались в тисках, а намокшее платье и сапоги свинцовыми гирями тянули его на дно.

Собрав последние силы, Вида вынырнул на поверхность и, набрав в грудь воздуха, в безумной надежде закричал в пустоту:

— Помогите! Помогите!

И ему ответили. Сначала далеко, а потом и совсем близко раздался лай — это верный Чепрак, видно, загодя почуяв беду, перегрыз веревку, которой был привязан у дуба, и, не разбирая леса, ринулся на подмогу хозяину.

— Чепрак! Ко мне! — захлебывался Вида.

Бросившись в воду, Чепрак, гребя сильными лапами, доплыл до юноши, который уже не мог бороться с затягивающим водоворотом.

Вида и сам не понял, как оказался на твердой земле. Чепрак шумно отряхивался рядом, разгоняя морок и туман.

— Как ты меня нашел, друг? — спросил юноша, отдышавшись. — Как узнал, что я тут?

Пес лишь лизнул хозяина в лицо и завилял хвостом.

— Надо выбираться, друг, — снова вслух сказал Вида. — Надо идти.

Он нашарил рукой сумку, сброшенную на траву, и огляделся вокруг. Морное озеро выглядело куда более зловещим — Виде показалось, что туман стал распадаться на части, приобретая очертания птиц и зверей… И людей. Стараясь не растерять присутствия духа, Вида, выхватив кинжал, обернулся кругом. Серые мерцающие тени обступали его, сплошной стеной надвигаясь на дерзкого мальчишку.

И тут Чепрак снова залаял, но уже не так радостно, как когда он только нашел молодого хозяина, а испуганно и жалко. Пес боялся не меньше его, понял Вида. А молчаливые стражники заповедного озера были уже совсем близко — Вида не мог их различить во тьме, но чувствовал, как бьет дрожь бесстрашного Чепрака, как слабеет его голос, и понимал, что дела их плохи.

— Лучина! — опомнился Вида. Первым правилом, которое он узнал от Ваноры, было не ступать за порог, не взяв с собой огня.

Он выудил из сумки огниво и сосновую щепу и высек искру. В отблесках слабого пламени он увидел, как ближайшая к нему тень отпрянула назад, словно обжёгшись о слабый огонек.

Другая тень, больше и грознее, взмахнула серыми крыльями, желая затушить пламя. Но огонь, пусть дрожащий и слабый, не потух. Чепрак перестал трястись всем телом и свирепо зарычал.

— Я вам не враг! — повторил Вида громко. — Я пришел с миром. И я уйду отсюда, только укажите мне путь.

Вида не ждал ответа. Он стоял, выставив вперед себя горящую лучину, прикрывая собой верного Чепрака и готовый сразиться со всем миром, коли будет на то нужда. Его колотило от страха, а рука, держащая лучину, дрожала, но Вида понимал, что другого выхода нет — только стоять, пока есть силы, только ждать.

Где-то невдалеке раздалось утробное ворчание. А с ним, ломая сучья и тяжело переваливаясь на ходу, вышел ободранный медведь. Подошел, понюхал воздух и затряс головой.

— Миша! — ахнул Вида, признав старого знакомца по зажившей ране на боку.

Медведь, казалось, его тоже узнал. Он заворчал громче, но не на Виду, а на обступивших его теней. А потом, опустив голову, двинул прямиком на ближайшего к юноше призрака.

Лучина догорала, ночной хлад пробирал Виду до костей, но присутствие живого зверя приободрило, влило в него силы.

— Я не враг лесу! — снова повторил Вида, стараясь звучать громко и смело. — Я его защитник!

— А-р-р-р-р! — зарычал медведь, вздыбив шерсть и стуча лапой по земле.

И тени вняли не то уговорам лесного царя, не то юного мальчишки. Густая мгла стала рассеиваться. Медведь подошел к озеру и начал шумно лакать.

— Идем, Чепрак, — выговорил Вида, когда последний сгусток белого пара растаял над землей. — Идем.

Остаток ночи он шел назад, стараясь не думать о том, что лишь чудом избежал смерти.

Дойдя до старого дуба, Вида упал на колени и обнял его, словно давнего друга. А потом, наказав умному Чепраку бежать в Угомлик, решительно повернул в сторону Аильгорда, туда, где жил Ванора.

— Я знаю, что случилось с Везнаем, — сказал он, когда обходчий вышел его встречать.

И достал из кармана нож, найденный на берегу Морного Озера.

Глава 8. Одинокий уступ

Лето преобразило Даиркард, шумный, крикливый и яркий южный град. Ярмарки и базары проходили теперь каждый день, и столица Нордара так и переливалась красками, словно большой диковинный цветок.

Уульме, хотя достаточно жил здесь, все никак не мог привыкнуть к тому, что шум не стихает даже ночью. А Иль, получившая свободу идти куда вздумается да делать то, что захочется, наоборот очень радовалась гаму и толкотне. Даиркардский базар манил ее так, как запретный лес манит юношей, а новые, припрятанные игрушки манят детей. Иль было тринадцать, и в этом возрасте все звуки и запахи, все цвета и лица, все слова, оброненные вскользь, без всякого умысла, все, что человек взрослый и прижатый к земле думами да заботами уже не замечает, оставляло в ее сердце глубокий след.

Она привязалась к Уульме и теперь донимала его расспросами, а мастер, который поначалу смущался в ее присутствии, тоже привык к Иль, начал рассказывать истории, шутить, смешить и даже беззлобно над ней подтрунивать.

— А в Опелейхе господарь, не поверишь, змей! Говорит, а у него из пасти огонь вырывается!

И, видя, с каким вниманием Иль слушает, начинал хохотать.

Первый раз он и сам испугался своего хохота — слишком давно в последний раз так смеялся, что уже успел позабыть, каково это, но Иль, обрадованная такими переменами в поведении смурного мужа, тоже залилась смехом.

— Хоть ты меня и обманываешь, рассказывая небылицы, все равно продолжай! Только на оннарском!

Даже язык, такой сложный поначалу, начал мало-помалу даваться ей. Иль уже понимала Уульме и даже наловчилась отвечать, пусть и не всегда верно.

— Мой брат, — говорила Иль. — не знает ни единого языка, кроме нордарского. При нем всегда толмачи. А я вот знаю.

Иногда она делала вид, что не может вспомнить ни слова на родном наречии и переходила на оннарский, чем приводила и Беркаим, и торговцев на базаре в великое замешательство.

Уульме, которого это очень веселило, не спешил одергивать ее. Если юная кера находит в этом удовольствие, то и пусть. А вот Беркаим не скупилась на замечания.

— Где ж такое видано, — ворчала она, — чтобы кто забыл язык своего отца и своей матери? Да и честных людей грех дурачить. Говори, как все, на нордарском, и будет тебе!

Впрочем, говорила она это так и тогда, когда была уверена, что Иль ее точно не услышит.

Иль и сама охотно рассказывала Уульме о жизни во дворце, повадках Иркуля и его приближенных:

— Иркуль не ездит верхом, только в повозке или на носилках! Его в детстве ослик укусил, с тех пор он их всех боится! А ведь никто и не знает! Ему виндарёли Нордара посылают в подарок лучших скакунов, думая, что так они ему услужат, а он аж бледнеет, когда видит очередного коня!

Уульме лишь смеялся в ответ. Такой испуг ему было не понять.

— А его советники! Все такие важные, ходят, головы задравши, а полы халата за ними по полу волочатся! Прямо государи, не иначе! Только Иркуль, когда ему скучно, приказывает им разоблачиться да докладывать ему о состоянии дел голышом! Так и стоят они все — и стар, и млад, не смея прикрыться, а за Иркулем его телохранители, все в броне, прыскают в бороду!

— Да уж, горазд кет Иркуль на забавы, — усмехнулся Уульме. — Ученых мужей, первых людей Нордара заставить стоять без порток!

— А еще Иркуль кошек любит! Со всего Даиркарда собрал. У них даже свои слуги есть, которые каждый вечер рассказывают ему, какая из них чем занималась. И сов тоже! Приказал построить им совятню из белого мрамора, а насесты и жерди отлить из серебра!

Из рассказов Иль выходило, что Иркуль вовсе не был злодеем, каким поначалу представлялся Уульме.

— Иркуль никогда не терпел прекословия, — продолжала Иль. — Если каждый, говорил он, будет думать да делать только то, что ему хочется, Нордар очень скоро сотрут с лица земли.

С каждым днем Уульме все сильнее тянуло домой после работы. Беззаботный щебет Иль, ее веселость, а временами и упертость молодого бычка, заливистый сочный смех и лукавый блеск глаз словно живой водой отпаивали давно позабывшее о радостях сердце Уульме. Глядя на Иль, он и сам ненадолго становился совсем еще юным мальчиком, чья голова забита лишь проказами и забавами.

— Можно я приду к тебе в лавку? — как-то, расхрабрившись, попросила Иль, когда Уульме вечером зашел ее проведать.

Уульме давно ждал этого вопроса. Он, бывало, даже про себя сердился на Иль за то, что она совсем не хочет посмотреть на его игрушки. Своим умением оживлять стекло, выдувая из раскаленного пузыря самые замысловатые фигурки, Уульме страшно гордился, хоть старался этого не показывать.

— Для меня будет честью показать тебе мою работу, принцесса, — сказал он. — Но не сейчас. Подожди пару дней, пока я не закончу с одной безделкой.

Уульме нанял еще двоих подмастерьев делать простые фигурки и бусы, а сам целыми днями пытался сотворить то, чего сделать не удавалось еще ни одному мастеру по стеклу: Уульме взялся выдуть человечка.

Старуха Беркаим, которая частенько наведывалась в мастерскую Уульме навестить сына-подмастерья, лишь подливала масла в огонь нетерпения Иль.

— Рукастый тебе муж попался, — причмокивала она. — Такие красоты делает, что аж дух захватывает! И звери у него, и птицы. И все как живые!

Иль страшно хотелось поглядеть на эти диковинки, но она терпеливо ждала, когда Уульме закончит свою работу.

Наконец он разрешил ей прийти.

— Доделал я, — сказал он. — Теперь и показать можно.

И на следующее же утро Иль отправилась вместе с ним и неизменной Беркаим в лавку. Бопен, которому Уульме заранее сообщил о гостях, уже ждал их с чайником горячего чая и стопкой сладкой пастилы.

— Кера Иль! — поприветствовал он ее. — Госпожа!

Он кивнул и старухе, которая семенила следом за керой:

— Мать!

Иль прошла внутрь и обомлела: Беркаим не обманула — Уульме действительно был редким умельцем. Иль сначала и не поверила, что пушистые коты, ощерившиеся волки, цветастые птицы и золотистые рыбки были из стекла.

— Как ты так смог? — ахала она, осторожно дотрагиваясь до каждой игрушки.

Уульме лишь пожимал плечами, втайне радуясь, что юная принцесса, повидавшая в своем дворце всяких разностей, так высоко оценила его работу.

— Я не это хотел тебе показать, — сказал он, когда Иль обошла всю лавку и осмотрела каждое изделие, выставленное на продажу.

И он вынул из кармана фигурку старика, одетого в красный нордарский халат и подпоясанного желтым кушаком.

Иль даже слова не могла вымолвить: старик, казалось, вот-вот подмигнет ей.

Уульме улыбнулся: много лун он посвятил этой работе, то и дело бросая ее, а потом начиная снова. То думал, что невозможно на стекле передать хитрую ухмылку Сталливана и молодецкий блеск его глаз, то начинал верить, что в руках настоящего мастера оживет даже камень, то считал, что начав эту работу, никогда не закончит ее, а на другой день уже мечтал о том, как сможет снова увидеть своего друга, пусть и застывшего в стекле.

— Кто это? — спросила Иль. — Он нордарец? Нордарский купец?

Она бережно передала стеклянного Сталливана обратно Уульме и сделала шаг назад.

— Это мой друг. Такой, каким я его запомнил.

***

Уульме добрался до Опелейха поздно ночью, но жители и гости города все еще бодрствовали. То там, то тут раздавались хмельные голоса, распевающие похабные песни, беззлобно поругивались между собой собаки да тихо сопели привязанные у постоялых дворов кони. Город пах чуть горелой домашней едой, горячей сухой землей и дешевым вином.

Сначала Уульме хотел остановиться на постоялом дворе, но, уже дойдя до дверей, вспомнил, что у него не было ни единого медяка оплатить постой. Он сел на голые камни и чуть не заплакал от резкой дергающей боли. Во время бегства из Низинного Края сначала в Стрелавицу, а потом и в Опелейх Уульме стер ноги в кровь и теперь все бы отдал за чан ледяной воды и чистые полотенца.

— За день заживет, — стараясь не глядеть на кровавые мозоли, сказал Уульме и стал разрезать кушак на перевязи. — Или за два.

Он сидел под высоким каштаном, закусив губу, и молча плакал от жалости к себе.

Уличный шум прервал его тяжкие думы: двое нищих дрались за остатки еды, которые выбросил хозяин трактира.

— Отдай! — орал высокий рыхлый оборванец, вцепившись в волосы тощей сгорбленной старухи. Та лишь голосила и плакала в ответ, прижимая к груди сухую лепешку.

— Не трогай ее! — рявкнул Уульме, мигом позабыв о больных ногах. Такой здоровый громила мог раздобыть себе еды и не колотя беззащитную попрошайку.

— А ты откель взялся, малек? — отлипнув от старухи, спросил оборванец. — Аль тебе тоже бока намять?

Другие нищие, которые вышли на свой промысел, выступили из ночной тьмы и стали окружать Уульме. Старуха, о которой все позабыли, пустилась наутек.

— Он тут самый умный, поди! Решил свои порядки навести. Так знай, малек, нам их не нать! — зло сказал громила.

С Уульме никто и никогда так не разговаривал. Вспыхнув, словно сохлая трава, он схватил палку, лежащую на земле, и ринулся на обидчика.

Схватка была недолгой: ловкий Уульме, обученный бою на настоящих мечах, справился и с тяжеленной длинной палкой. Одним ударом в живот он повалил попрошайку на землю, вышибив из него дух. Остальные побирашки отступили. Ярость и решительность Уульме им пришлись не по вкусу.

— Вот так молодец! — раздался голос откуда-то сверху, и Уульме задрал голову. — Лихо ты с ними.

Седоватая голова скрылась в окне, но уже совсем скоро невысокий старик, обряженный в нордарский красный халат, спустился вниз.

— Я и сам хотел вмешаться, — признался старик. — Но ты шустрее меня оказался.

Поверженный противник застонал и с трудом поднял голову.

— Убирайся прочь! — прошипел Уульме, поудобнее перехватив палку.

— Уберется, — заверил его старик и, схватив за плечо, поволок в дом.

И только сейчас, когда Уульме неосторожно наступил на порог, он вспомнил о больной ноге и, охнув, присел на скамью.

— У тебя кровь, — заметил старик, вытаращив глаза. — Ты ранен!

— Это не он, — ответил Уульме, кивнув на дверь, за которой остался лежать побирашка.

— Пойдем, — решительно сказал старик. — У меня есть кое-что в сумке. Кровь остановит зараз!

Он стал бодро подниматься наверх, в свою комнату, а Уульме поплелся следом.

— Садись, — приказал старик. — Сейчас мы тебя заштопаем. Как новый будешь.

Он вытащил из-под кровати маленький сундучок и принялся перебирать мешочки и склянки.

— Я здесь недавно. Только, можно сказать, и приехал. Как видишь, без охраны. А зря! Охранник мне нужен. В Опелейхе, ежели ты не обвешан с ног и до головы оружием, делать нечего, — продолжал старик, то и дело поглядывая на Уульме и хитро улыбаясь. — И только я решил с самого утра поискать себе телохранителя, как услыхал на улице шум, а потом увидал, как ты, с голыми руками, бросился на того упыря!

— Он здоровый, как боров! — воскликнул Уульме. — На таком пахать можно, в плуг вместо коня впрягать! А он ползает ночью по улицам и отбирает у нищих старух кусок хлеба!

— Вот-вот, — согласился старик. Он наконец нашел нужный порошок и теперь размешивал его с водой в маленькой деревянной ступе. — Постыдился б!

Уульме был с ним согласен.

— Так о чем это я? — напомнил сам себе говорливый Уульмов знакомец. — Мне нужен охранник, а ты вроде как не из пугливых. Пойдешь ко мне на службу?

— Пойду! — не раздумывая, согласился Уульме.

— Сталливан, — представился старик. — Сталливан Кевераев.

— Уульме, — пожал протянутую руку юноша.

Сталливан удовлетворился и таким ответом.

— Положи ногу вот сюда. А сам возьми что-нибудь в зубы.

Уульме послушно закусил рукав от рубахи. А Сталливан ловко намазал открытую рану коричневой кашей, заложил чистой тряпочкой и туго перетянул широкой бумажной лентой.

— Три дня, и как новый будешь! — пообещал он Уульме.

А тот, одурев от боли, сумел лишь кивнуть.

***

Уульме и сам не мог объяснить, почему его сразу потянуло к этому странному болтливому старику. Он доверился ему, словно другу, которого знал тысячу лет.

— Сталливан, — вслух сказал Уульме на оннарском, укладывая шкатулку обратно в сундук. — Где бы ты ни был, а я помню о тебе.

***

Вида чистил коня — большого рыжего жеребца по кличке Ветерок. Хоть под седлом Ветерку и не было равных, все остальное время он был медлителен и ленив, и больше всего на свете любил сладкие яблоки и душистое сено. У Мелесгарда было сколько угодно слуг и конюших, но и он, и Вида с Трикке сами и седлали, и чистили своих лошадей.

Пряный запах опилок и лошадиного пота, курлыканье голубей где-то под крышей, мерное сопение других обитателей конюшни — от всего веяло незыблемостью и крепостью. Вида любил проводить время здесь, до блеска начищая шкуру Ветерка, заплетая ему причудливые косы, а то и ведя с ним долгие беседы.

— Перестань же егозить! — хлопнул Вида коня по наливному гладкому боку, когда тот заплясал на месте и чуть не наступил хозяину на ногу.

Ветерок прижал уши и фыркнул. Коню было уже шесть лет, а Виде семнадцать, но они были неразлучными друзьями, пусть Ветерок и не всегда показывал любовь к молодому хозяину. Вот и сейчас он сердито раздувал ноздри, косил черным глазом и бил копытом, всем своим видом говоря о том, как относится к таким вольностям, как чистка ушей.

Двери в конюшню скрипнули, и маленький пострелёнок-посыльный просунул внутрь голову.

— Господин Вида! — позвал он.

— Я здесь! — отозвался Вида.

Слуга змейкой юркнул в щель и вприпрыжку подбежал к Виде, вызвав этим еще большее неудовольствие Ветерка.

— Господин Вида! — выдохнул он, протягивая ладонь, чтобы пощупать Ветерка за мягкий влажный нос. — Господин Мелесгард приказал мне найти тебя сей же миг и передать, чтобы ты, бросив все иные дела да заботы, бежал к нему со всех ног! Господин Ванора и господин Иверди только что отбыли из Угомлика!

Вида отбросил скребницу и щетку и выпрямился. Сердце его на миг остановилось.

— Выборы? — спросил он. Охотники давно должны были выбрать главного обходчего, и Вида уже начинал злиться за их нерасторопность.

Лицо мальчишки просияло.

— Я краем уха услыхал, что они так долго и выбирали, ибо выбрать не могли: с одной стороны ты, господин, а с другой — господин Хольме, с третьей — господин Баса, а с четвертой — господин Грозей. Одни говорили, что господин Баса самый опытный и старый, достойнее всех. Другие, что господин Хольме, хоть и благородных кровей, а лес знает, как свою ладонь, третьи, дескать, что господин Грозей должон быть. Господин Ванора и господин Икен из деревни Шонери долготь судили да рядили, даже поссорились, говорят. Господин Икен за господина Грозея горой стоял, а господин Ванора за тебя...

— Так что ж решили? — выкрикнул Вида, не в силах больше ждать, пока мальчишка закончит свои объяснения. — Кого избрали-то?

Мальчик скосил глаза. За добрые вести в Северном Оннаре полагался подарок, и чем щедрее, тем лучше.

— Я бы сказал… — протянул слуга, чем окончательно вывел Виду из себя. — Но что-то не хочется.

— Золотой подарю! — пообещал Вида, изо всех сил борясь с желанием вытрясти ответ из хитрого мальчишки.

— Господин Мелесгард пир вот-вот начнет. Его среднего сына Виду — тебя, господин, стало быть — избрали главным обходчим на этот год! — торжественно объявил мальчик.

— Ты уверен? Точно не перепутал? Точно меня, а не Грозея?

— Точно, господин. Господин Ванора ясно сказал — лучше господина Виды и нет обходчего!

Не считай Вида себя взрослым и сдержанным мужчиной, он бы запрыгал, заголосил, заплясал на месте от радости. Много месяцев он не находил себе места от волнения, страшась и одновременно предвкушая решение совета обходчих. И вот этот день настал — лучший в его жизни!

— Дочисти коня, — сказал он мальчишке и, не дожидаясь, пока тот справится с болтавшимся недоуздком, побежал в замок.

Он несся во весь дух, все еще не до конца веря в собственное везение. А что, если дурак-посыльный ошибся? Или, хуже того, решил его разыграть?

Уже подбегая к замку, Вида заметил отъезжающих охотников. Не обращая внимания на слуг и крестьян, сновавших по двору, он ворвался внутрь, одолел высокую крутую лестницу и длинный крытый переход и оказался в Круглой зале — самом нарядном и богато убранном месте в Угомлике. Не только Мелесгард, но и Зора, Ойка и Трикке ждали его там.

— По глазам вижу, что ты уже знаешь, какие вести принесли обходчие? — спросил Мелесгард, не в силах скрыть радость и гордость за сына.

— Я слышал, — едва отдышавшись, начал Вида, — что Ванора… Они все выбрали меня…

— Так и есть, — подтвердила Зора. И последние сомнения сгорели в сердце Виды, кричащем от счастья.

— Поздравляю, брат! — крикнул Трикке и повис на шее у Виды. — Я с самого начала знал, что выберут тебя! С самого первого дня!

А Ойка, не решаясь повторить смелый поступок Трикке, лишь сжала горячую Видину ладонь. Она тоже всегда знала, что именно Виде выпадет честь вести охотников в лес. Кому же еще, как не ему?

Мелесгард, дождавшись, когда Трикке отлипнет от Виды, крепко обнял сына, так, как обнимают мужчин, а не мальчиков.

— Никогда я не гордился тобой больше, чем сегодня! — сказал он.

— Я не подведу охотников, не оплошаю, — пообещал Вида. — Клянусь!

Поклонившись всем сразу, он выбежал вон из залы. Еще нужно успеть к Игенау, его лучшему другу, который тоже пойдет в обход. Сначала Вида решил, что, окрыленный такими замечательными вестями, он птицей долетит до домика на опушке, но потом понял, что верхом доберется все-таки быстрее. Малыш-посыльный не выполнил приказа своего юного господина и так и оставил Ветерка — наполовину блестящего, наполовину серого от спекшегося пота, но Вида не злился на него. В такой день он простил бы любое прегрешение, любую оплошность!

— Случаются же в жизни чудеса! — выдохнул он, ловко накидывая седло на Ветерка. — Нынче великий день!

Выехав из конюшни, он пустил коня вскачь, надеясь успеть добраться до дома Игенау еще до обеда, и не заметил, как за ним побежал Трикке, который тоже хотел поехать с ним в лес.

— Вида! Постой! — закричал он, но тот его не услышал.

Трикке махнул рукой и, бросив завистливый взгляд на удаляющегося Виду, побрел обратно, раздумывая, какая честь выпала его брату, и против воли сравнивая себя с ним. Ему уже исполнилось пятнадцать, но он совсем не выглядел на свои лета: худой и узкоплечий, с белой гладкой кожей и высоким, еще детским голосом. Вида же в свои почти семнадцать был настоящим мужчиной — сильным, высоким, с широкой грудиной и раскатистым смехом. Что и говорить — старший брат во всем превосходил младшего.

Да и относились к ним по-разному: если Виде позволялись многие вольности, то с Трикке обращались как с ребенком. Даже нянька Арма не стеснялась отчитывать его перед другими, словно он был совсем бессловесным дитем.

— Ах, господин Трикке! — пеняла ему Арма. — Как обычно не доели, на тарелке оставили. И ведь говорила я вам, что силу свою теряете, а все зазря! Клюнете, как птенчик какой, и все, вон из-за стола! Разве ж это дело?

Трикке про себя злился на нахальную няньку, но дать отпор ей не решался, а только что-то мямлил в ответ. К Виде же с такими замечаниями никто не лез, а если Арма нет-нет да и забывалась, то тот одной лишь остроумной шуткой мог ее приструнить.

Родители тоже были о нем невысокого мнения. Мелесгард часто рассказывал Виде о том, что делалось и в Низинном Крае, и в других окрестах, говоря с ним на равных, а вот Трикке во взрослые дела не посвящал. Дескать, незачем ему еще было о таком знать. Даже родная мать в нем видела лишь мальчишку, отказываясь признавать почти мужчину и воина.

Но кроме всего этого, Трикке чувствовал, что сегодняшняя победа Виды отдалит их друг от друга. Вряд ли у главного обходчего будет время на младшего брата. Вида и раньше предпочитал Игенау обществу Трикке, а теперь и вовсе будет глядеть на него с насмешливым высокомерием, с каким смотрели все взрослые.

Обо всем этом думал Трикке, бредя обратно в замок.

— Вот ведь! — в сердцах воскликнул он, ударяя себя по колену.

На пороге стояла Ойка. Трикке было так горько, так жалко себя, что он впервые за все время не пожелал Ойке всех бед.

— Что случилось? — спросила девочка, участливо заглядывая юноше в глаза.

— Отстань! — по привычке выпалил Трикке. Но тут же и передумал — нужно было кому-то рассказать о том, что так его терзало. Друзей, как у Виды, Трикке еще не нажил, а со слугами откровенничать юному господину не пристало. Оставалась лишь Ойка, которая ни разу не пожаловалась на него родителям, а значит, умела держать язык за зубами. — Я скажу. Но если ты станешь смеяться, то отвешу тумака!

Но Ойка и не думала потешаться над ним.

— Говори, — попросила она.

— Вида теперь главный обходчий. Я рад за него, но в то же время и нет. Теперь он уже не мой брат, а предводитель всех обходчих. А ведь многим из них он сыном мог бы быть! У него и раньше на меня времени было не шибко, а сейчас и вовсе не станет...

Ойка хотела было похлопать Трикке по плечу, но быстро одернула руку, вспомнив, что оскорбленный такой вольностью младший Мелесгардов и впрямь мог отвесить затрещину.

— Вида любит тебя больше всех на свете, — сказала она.

— Не любит! — плаксиво крикнул Трикке. — Никто меня не любит!

На этот раз Ойка все же осмелилась дотронуться до Трикке.

— Ты тоже станешь главным обходчим...

— А если не стану? — и слезы брызнули из глаз юноши. Этого он боялся больше всего. — А если не выберут? Вдруг охотники не заметят во мне доблести и отваги, вдруг я так и проживу всю жизнь, и ни разу мне не доведется быть избранным главным обходчим?

— Но ведь не всех выбирают главными обходчими? — попыталась утешить его Ойка. — Майнар никогда им не был...

Трикке сбросил ее худенькую ручку со своего плеча.

— Так и знал, что толку от тебя никакого! — зло бросил он и скрылся в замке.

— Я же не хотела обидеть тебя, Трикке! — вслед ему закричала Ойка и, подхватив юбки, поспешила за гневливым юношей.

Но Трикке уже плакал навзрыд, запершись в своих покоях. Нет, никогда ему не стать Видой! Никогда!

А Вида тем временем вовсю наслаждался своей новой должностью. Мать Игенау, едва завидев юношу, тотчас же бросилась месить тесто для своих знаменитых пирогов, то и дело похлопывая его по щеке белой от муки рукой.

— Так и я сразу сказала сыну, что Ванора дурнем будет, коль тебя не отстоит перед всеми! — сообщила она Виде. — Грозей тебе и в подметки не годится! А эти олухи еще и сумлевались.

— А, кстати! — вспомнил Вида. — Я тоже думал, что Грозея выберут. Почему ж передумали?

На этот вопрос ответил сам Игенау.

— Победа Грозея уже была делом решенным, — согласился он. — Даже Ванора уступил, сказал, что ты слишком уж юн для такой ответственной службы. Да только потом ты нашел нож Везная, зайдя туда, куда и более опытные обходчие соваться бы поостереглись.

— Так ты тоже там был? — вскричал Вида, вспоминая свое приключение у Морного Озера.

— Был, — не глядя на него, сказал Игенау. — С Ванорой и был. Чуть ума не лишился от страха.

Вида ахнул. Игенау никогда не говорил о том, что чего-то боялся.

— А уж ежели одному б пришлось, то и вовсе бы дух испустил, — продолжил его друг. — А ты, когда к Ваноре-то явился с ножичком этим, сразу на голову выше Грозея прыгнул. Обходчие и решили, что коль ты живым зашел да живым вышел, то и верховодить тебе.

Хотя Виде и польстили эти слова, его не отпускало чувство, что спасся он лишь чудом и его заслуги в этом нет.

— Ладно, — махнул он рукой, желая переменить тему. — А Грозей как?

— Грозей? — усмехнулся Игенау. — Ты лучше про Хольме спроси. Вот уж кто не рад был твоей победе. Лично к Ваноре припожаловал за разъяснениями, почему ты вдруг стал главным. Кричал, что и с Басой, и с Грозеем он бы смирился, но вот с тобой никак.

Вида фыркнул. Значит, и Хольме думал так же, как он сам.

— Пироги готовы! — закричала мать Игенау. — Быстро к столу! А то все языками треплете. Уж стерли их о зубы-то, поди…

Глава 9. Тропки-воробки

Следующие дни Вида провел, разъезжая по округе и принимая поздравления. Не упустил он и возможности кольнуть Хольме, по-соседски заехав в Прилучную Топь. Из всех замков окреста этот, разумеется, кроме самого Угомлика, Вида любил больше всех. Не на холме, а в низине, на берегу ручья, который напоминал неширокую реку, построенная из вековых елей Прилучная Топь выглядела как настоящая крепость.

Кьелепдар встретил его, как и всегда, радушно.

— Вроде совсем недавно ты у меня на ладони умещался, а теперь уже главный обходчий! — обнял он Виду. — Проходи в дом. Как раз к обеду успел.

Вместе они прошли в большую трапезную. За длинным прямоугольным столом уже сидели жена Кьелепдара Блантир, Хольме, двое младших детей Буде и Ротье и гостившая в замке свояченица Зола с младшей дочерью Ваей.

— Привет, Вида! — бросились к гостю Буде и Ротье. Из всех господ, бывавших в Прилучной Топи, только он не отказывался с ними играть.

— Привет, малыши! — потрепал их Вида по волосам. — Вас и не узнать, выросли-то как!

Братья зарделись от похвалы.

Блантир улыбкой поприветствовала Виду.

— Садись к столу.

Зола, держащая на руках Ваю, привстала на своем месте.

— Так вот кто теперь главный обходчий! — сказала она, протягивая руку.

Один лишь Хольме сидел так, будто никакого Виды и не было. Он даже не взглянул в его сторону.

— Ну, рассказывай, — начал Кьелепдар, когда слуга обнес всех слабым вином. — Как дома дела? Как Мелесгард? Как Зора? Как Трикке?

— Мать с отцом хорошо, — ответил Вида. — Пир готовят.

— И мои в свое время готовили, — кивнул Кьелепдар. — Известное дело — пир по случаю выборов. А ты-то сам как? Рад?

— Еще как! — воскликнул Вида. — Я и не думал, что меня выберут. Я ведь младше других...

Хольме, сидящего напротив, затрясло от гнева.

— Младше, — процедил он. — И недостойнее.

Все смолкли, и даже маленькая Вая, сидящая на коленях у матери, уставилась на брата.

— Что ты сказал? — спросил Вида.

— А ты будто не слышал? — зло ответил Хольме, изо всех сил борясь с желанием броситься на гостя с кулаками и в кровь разбить тому лицо. — Иль ты у нас глухой?

— А ты вот вроде не глухой, а все равно в главные обходчие не годишься! — так же ядовито, как и Хольме, заметил Вида.

Юноша вскочил, с грохотом уронив тяжелый стул.

— Знаем мы, как ты в главные обходчие пролез! — закричал он, позабыв обо всем на свете. — Твой дружок Игенау помог! За плату сходил в лес да и добыл тебе Везнаев нож. Сам-то ты бы струсил! Ты бы и шага в темнолесье не сделал!

— А ну молчи! — грубо оборвал его Кьелепдар, ударив кулаком по столу. — Не позорь отца!

Хольме, не отрываясь, смотрел на Виду, сжимая и разжимая кулаки, а потом спешно вышел из залы, оставив присутствующих растерянно глядеть друга на друга.

— Я пойду, — вставая со своего места, сказал Вида. — Еще по делам нужно успеть.

Он поклонился Блантир и Золе, еще раз потрепал мальчишек по головам и вышел вон.

Вида уже сожалел, что приехал сюда, и корил себя за тщеславие. А еще, что из-за этой детской выходки он впервые в жизни лишился друга.

«И кто меня просил туда ехать? — думал Вида. — Только испортил все».

Вернувшись домой, он нашел на столе записку, которую с оказией передал ему Игенау.

Поборов желание тотчас же поехать в домик на опушке, Вида лег спать, дав себе перед этим зарок никогда больше не хвастаться своими победами.

Наутро, еще до того, как солнце осветило крышу Угомлика, Вида вышел из дома. К Игенау он решил взять еще и своего пса, Чепрака, о котором совсем позабыл за последние дни.

— Не отставай, Чепрак! — прикрикнул он, вскакивая в седло.

Задорно лая, пес бросился за хозяином.

Две суки Игенау, лежавшие на пороге, увидев Виду и Чепрака, лишь лениво завиляли хвостами.

Пока Вида привязывал Ветерка к коновязи, из дома вышел сам молодой хозяин.

— Вот ведь охранницы! — засмеялся Игенау, обнимая друга. — А я им дом доверяю!

— Так я же свой, — заступился за собак Вида. — Чего им зазря лаять?

— Ты, кстати, вовремя! Мать моя только что пирогов напекла. А ты ж ее знаешь — столько приготовит, что и пятеро таких, как я, не осилят. Проходи в дом, хоть подсобишь.

Вида не стал спорить — со вчерашней трапезы в Прилучной Топи у него и крошки во рту не было. Да и вообще он любил бывать в этом простом лесном доме, в котором все отличалось от богатого Угомлика. Ему нравились и теснота комнат, и скрип деревянного настила, и запах застывшей смолы, и писк мышей в подполе…

— Видочка! Сколько времени-то не виделись! — бросилась к нему мать Игенау. Ей, единственной во всем окресте, дозволялись такие вольности.

— Да вот я и сам заскучал, — стал оправдываться Вида, хотя это было и не нужно: он был здесь три дня назад, и хозяйка дома лукавила, говоря о том, что Вида о ней позабыл.

— Так ты проходи. И пирожка попробуешь. Сын-то мой все мать никак не уважит — отщипнет кусочек и все, сытый. А я будто зря тесто месила, да вишни от косточек чистила, да печь топила. Вот и приходится все псам отдавать…

Вида сел за стол и начал уплетать еще теплые и сладкие пироги.

— Ты ешь, — подсел к нему Игенау, — да слушай. Тут меня Перст к себе вызвал. Работа, говорит, для меня имеется. Я тогда расспрашивать не стал, уговорился, что поеду к нему в Аильгорд да там все и разузнаю. Ты со мной?

— Конечно! Когда это я тебя бросал? — воскликнул Вида.

— Ну так доедай и поедем. Перст к полудню ждет.

— Я пирог заверну, — засуетилась хозяйка. — А то я вас знаю — сначала к Персту, потом к Ваноре, потом в лес. До дому-то не дойдете. А поесть захочется.

— Давай-давай, — поторопил ее сын. — Так и быть, возьму.

— Да я и не тебе, — ударила его по рукам мать. — А Виде. Он-то всегда меня благодарит да от кушаний моих не отказывается.

Вида сунул пирог в карман штанов и распрощался с радушной хозяйкой.

— Свидимся еще, но вы пирогов-то наперед напеките!

И с тем они с Игенау вышли во двор. Чепрак лежал у ног Ветерка, задремавшего от скуки, и облизывал нос. Вида одним точным движением подтянул коню подпругу и вскочил в седло. Игенау в это время возился с замком от загона, где мирно щипал травку его Пестоцвет.

— Я вот и не знаю, что Перст попросит, — сказал он, когда выехали на дорогу, ведущую прямо к Аильгорду, родовому замку Перста.

— Да в лес сходить. Али волков пострелять, — предположил Вида.

Перста Низинного Края Вида хорошо знал. Более того, они с Мелесгардом были названными братьями и лучшими друзьями. Перст первый поздравил Виду с новой должностью, прислав дорогую соболью шубу.

— Я бы не прочь поразмяться. А то, стыдно сказать, но все запасы уже подъедаем с матерью...

— Так ты чего? — удивился Вида. — У моего отца всегда есть работа!

А про себя подумал о том, что в следующий раз привезет Игенау большой окорок, из тех, что хранились в коптильне Угомлика.

Так они, то пуская лошадей рысью, то шагом, добрались до замка Перста. У огромных литых да с причудливыми узорами ворот сидел слуга, одетый в ярко-красное платье и синий колпак.

— Господа! — крикнул он, вскакивая с места, когда Вида и Игенау подъехали к воротам. — Как о вас докладать прикажете?

— Мы к Персту, — пояснил Вида. — Он сам вызвал!

Слуга засвистел, и тотчас же ворота отперли и впустили гостей во двор замка. Каменная дорожка, ведущая к жилой части, была обсажена розами, такими большими и яркими, что Ветерок шарахнулся в сторону, испугавшись их густого запаха.

— Вот ведь! — ахнул Игенау. — Я-то всегда считал, что богаче Угомлика в этом мире нет замка, а теперь вижу, что и покрасивше дома имеются!

Аильгорд был и вправду велик. Весь из белого и серого камня, с высокими широкими окнами да дверями, с башнями и спусками, с большим глубоким прудом, где плавали лебеди, и зеленым садом, он больше походил на сказочный дворец. Игенау был прав — даже Угомлик, суровый и богатый, казался по сравнению с Аильгордом жалкой лесной избой.

— Позвольте! — поклонился другой слуга, который вышел к ним из караулки. На нем был уже зеленый колпак. — Я поставлю лошадей.

Оба друга спрыгнули на землю, а Игенау не переставал восхищенно глазеть по сторонам.

— Нам туда, — напомнил ему Вида. — Перст, поди, ожидает.

Они прошли в замок, который внутри оказался еще богаче, чем снаружи. Тяжелые парчовые занавеси, цветастые шелковые ковры, позолоченная мебель, бронзовые светильники, драгоценные безделушки, цветные стекла, мраморные полы да лестницы. Все блестело, переливалось и даже пахло золотом и богатством.

— Вот и пришли. Тут Приёмная зала, — и Вида толкнул перед собой двери.

За ними вошли уже другие слуги, неся на подносе вино да моченые яблоки.

— Винца-то я выпью, — оживился Игенау.

И он сам налил себе из бутыли. А Вида плюхнулся на мягкие подушки и вытянул ноги. Он бывал здесь тысячу раз, и ни показному блеску, ни истинному великолепию давно не удивлялся.

Очень скоро к ним спустился сам Перст. Высокий, статный, он был настоящим хозяином Аильгорда, его живым воплощением. Даже дух захватывало от той силы и власти, что исходили от него. Вида встал, а за ним вскочил и Игенау, и оба они согнулись в поклоне.

— Вот и не ждал тебя я, Вида, — улыбнулся Перст, протягивая руку сначала Виде, а потом и Игенау.

— А мы вместе, — ответил тот. — Он мой лучший друг. Если что нужно, так я помогу.

— Помощь самого главного обходчего! — засмеялся Перст. — Да вы за час управитесь.

Он жестом пригласил их поглядеть на карту, разложенную на столе.

— По северной стороне лес вот здесь вплотную подобрался к Аильгорду. Корни душат камень, крошат его в пыль. Вам задача пойти да поглядеть, какие деревья можно спилить, а какие пока оставить. Сделайте метки для рубщиков, которые вослед пойдут.

Игенау кивнул — работа и впрямь была несложной, а вот деньги, которые предложил Перст, хорошими.

— Мы зараз управимся, — сказал он, вставая с места.

— Идите, — отпустил их Перст.

Раскланявшись, Вида и Игенау покинули сначала Приёмную залу, а потом и сам замок. А выйдя на ровную площадку перед садом, свернули по тропинке направо, попетляли среди деревьев и уперлись в калитку именно там, где лес вплотную подобрался к людскому жилью. За ними, высунув язык, шел Чепрак, который до этого отдыхал в прохладной конюшне вместе с Ветерком и Пестоцветом.

Вида подергал задвижку и открыл калитку. Древний лес дыхнул на них трухой и горьким мхом.

— Пошли, — сказал он Игенау, засучивая рукава и повязывая волосы платком.

И первый двинулся в глубь леса.

Целый день друзья осматривали деревья, подкапывали корни, отрезали кору от стволов, гнули ветки, делали надсечки, принюхиваясь, пробовали на вкус то лист, то побег, припадали к гнилой земле, словом, делали все то, что нужно делать, коли зовешься обходчим. К вечеру они были мокрые от пота и черные от древесной пыли. Рубахи кое-где были разорваны цепкими колючими ветками, а у Виды на оцарапанной щеке засохла кровь.

— Ух! — вымолвил Игенау, садясь на какой-то трухлявый пень и вытирая пот со лба. — Неужто управились?

— Управились, — подтвердил Вида. — Сам не верю. Перст не солгал. Тут и щели меж деревьями нет, так близко и плотно они растут. Живой стеной стоят. Да и корни у них в руку толщиной.

Они немного посидели, отдыхая, а потом двинулись обратно, больше всего мечтая побыстрее оказаться дома да смыть с себя и грязь, и пот.

Дорога обратно заняла немного времени — они шли, прижавшись к стене и защищая глаза, пока рука Игенау не нащупала пустоту в том месте, где они оставили открытую калитку.

Мягкие сумерки просто ослепили Виду после целого дня, проведенного во мраке леса. Он зажмурился и опустил голову.

— Вот и наши обходчие! — услышал он довольный возглас и, разлепив глаза, увидел подходящего Перста. За ним шла, весело напевая, его дочь Бьиралла.

Вида разинул рот — внезапно весь мир поблек, уступив первенство красавице Бьиралле, прекраснее которой еще не рождалось на оннарской земле. Вся в розовом и золотом, с черными волосами, с темными зелеными глазами и нежным румянцем на щеках, она походила на яркую пташку. Он и раньше видел Перстову дочку, но никогда она не казалась ему столь совершенной, как в тот вечер.

— Все выполнили! — ответствовал Игенау, кланяясь до земли. Он словно не заметил красы юной хозяйки Аильгорда. — Почти тысячу меток поставили. Рубщикам будет работа!

Бьиралла поджала губы и повела чудесным носиком. Игенау смутился — от него правда несло потом, мокрой землей и гнилыми пнями. Вида, заметив неловкость друга, вышел вперед и, согнувшись пополам, гаркнул:

— Вида Мелесгардов да друг его Игенау Апкененов!

Бьиралла перевела взгляд с Игенау на него, а потом прыснула.

— Экий ты смешной, — сказала она и убежала обратно в сад.

— Моя дочь Бьиралла, — запоздало представил ее Перст.

Он повелел расплатиться с Игенау да дать тому с собой одну из бутылок вина, а Виде наказал кланяться отцу да передавать тому пожелания доброго здравия и молодецкой силы.

Зря мать Игенау беспокоилась, что юноши поедут к Ваноре — ослепленный красой Бьираллы Вида Мелесгардов, распрощавшись с другом, отправился в Угомлик и долго лежал, глядя из окна на звездное небо, не в силах справиться с тем новым чувством, что зародилось у него в сердце.

***

Иль на базаре знали все: еще б, настоящая кера! И любили — стоило ей у кого-нибудь купить платье, туфли или платок, как к торговцу выстраивалась очередь из простых нордарок, желавших одеваться так же, как и знатная госпожа.

Особенно полюбилась Иль Архену, владельцу лавки с серебряными и золотыми украшениями, но не потому, что юная транжира спускала у него все деньги. Наоборот, Иль никогда не заходила к нему, предпочитая с ног до головы обвешиваться цветным стеклом.

— Ладная, сочная, румяная! — восторгался Архен каждый раз, когда она проходила мимо. — Второй такой не сыскать! Не чета этим чернявым, сухим девкам! Лучшим украшением стала бы в моей лавке! Главным алмазом в дому!

Он было хотел подарить ей золотой браслет просто так, но Иль гордо отказалась.

— Золото тускнеет, — заметила она. — А вот стекло — нет.

После того, как Иль наведалась в лавку Уульме и воочию увидела все те чудеса, о которых доселе только слышала, ни золото, ни серебро, ни драгоценные каменья ее больше не привлекали. На шею она повесила стеклянные бусы, которые выбрала в лавке, и гордо рассказывала всем и каждому, что муж ее — великий мастер.

Скоро уже все торговцы начали подсмеиваться над влюбленностью Архена.

— А она и не смотрит на него! — пересказывали они друг другу их разговоры. — Убери, говорит, свое золотишко, не нужно мне его. А тот, как телок какой, разве что не мычит в ответ.

Архена смущали и злили эти россказни, но поделать он с собой ничего не мог: рот сам собой открывался, а взгляд становился глупым и пьяным, стоило Иль показаться в толпе. И вот ведь какая несправедливость: досталась такая красавица мастеру Уульме, который на нее, как Архен знал от болтливой Беркаим, даже и не смотрел, а сиднем сидел в своей мастерской! Будь Иль его, Археновой, женой, он бы не сглупил, он бы из дома не выходил и ее бы не выпускал!

Он было решил задобрить Беркаим и подарить ей какую-нибудь безделку, надеясь, что старуха замолвит за него перед Иль словечко, но та, словно впитав в себя гордость юной госпожи, решительно отказалась от его подношений.

— Куда мне твой перстень, дурак? — ворчливо спросила Беркаим. — Коль я цельный день руками работаю.

До Уульме тоже дошли слухи, что Архен положил глаз на Иль. Сначала он встревожился, но потом решил, что добродушный торговец вряд ли осмелится даже прикоснуться к Иль, слишком уж робким и квелым тот был.

— Он только слюни пускает да за сердце хватается, когда ее видит, — окончательно успокоил Уульме всезнающий Бопен. — От такого вреда не будет.

Иль же, когда Уульме за ужином решил осторожно ее расспросить, только наморщила лоб, будто пытаясь припомнить, о ком идет речь, а потом сказала:

— Тот здоровяк с железками? Он глуп и неумел. Его изделия не стоят и стеклышка из твоей лавки!

Они сидели за столом и угощались сладкой спелой дыней, которую Иль лично выбрала на базаре. Уульме скинул халат, расстегнул ворот рубахи и засучил рукава так, чтобы не испачкаться липким соком, а Иль, в которой уже начало просыпаться любопытство к тому, о чем она раньше и не думала, невольно стала его разглядывать. Беркаим часто говорила, что Уульме хорош собой, но только сейчас она поняла, как разительно он отличался от низкорослых округлых нордарцев.

Уульме, поймав на себе ее взгляд, смутился и потянулся было за халатом, но стук в дверь, а следом и крик Бопена заставили его вскочить с места, позабыв про всякое стеснение.

— Хозяин! — тарабанил Бопен. — Хозяин!

— Что случилось? — спросил Уульме, впуская задыхающегося торговца внутрь.

— Там, в лавке... Скорее...

Уульме, не тратя время на расспросы и долгие объяснения, накинул халат и поспешил вслед за Бопеном.

— Я запер двери... Хотел пересчитать выручку... Видать, он решил, что в лавке никого... На счастье подоспел Сонлим из соседней лавки... Вместе мы ему бока и намяли... Но судить все равно тебе...

— Кого? — спросил Уульме, пытаясь понять, что хотел поведать Бопен.

— Вора! — выдохнул тот.

В Даиркарде, граде, который жил исключительно торговлей, за кражу хоть ломтя хлеба, хоть алмазного ожерелья наказание было одним — тому, кто покусился на чужое добро, без всякого сожаления отрубали руку по плечо, а тот, у кого украли, мог не ждать суда и сам исполнить приговор. Торговец мог как угодно завышать цены на самый свой захудалый товар, а покупатель как угодно сбивать их, но взять с прилавка и не заплатить звонкой монетой было делом немыслимым.

Когда Уульме вошел в лавку, он первым делом увидел Сонлима, сидящим верхом на тощем оборванном юноше, с лица которого стекали струйки крови.

— Уульме! — поприветствовал сосед, заламывая руку воришки так, что тот пронзительно закричал. — Нести топор?

— Не надо, — заплакал юноша, — я не со зла... Я ничего и не брал... Я есть хотел...

— И потому ты и забрался в лавку, где торгуют стеклом? — ехидно спросил все тот же Сонлим. — Иль ты его жрешь вместо хлеба?

— Я не знал... Я только прибыл... Я с утра здесь...

Уульме смотрел на воришку сверху вниз и понимал, что презрение к преступнику уступает место жалости. Совсем еще мальчишка, худой и оборванный, он не походил на того, кто бы с умыслом забрался в лавку.

— Отпусти его, — сказал он Сонлиму.

Торговец грузно поднялся на ноги, а воришка так и остался лежать на полу, трясясь от рыданий.

— Откуда ты? — спросил Уульме мальчишку. — Встань и ответь.

— Из Арджебара, — всхлипнул тот, вытирая кровь с лица. — Три дня пути отсюда... Прошу тебя, господин, помилуй! Я отработаю, отслужу! Калекой мне не сдюжить...

— А чем ты думал, когда решился обокрасть уважаемых людей? — вставил Сонлим.

— Хватит, Сонлим, — одернул его Уульме. — Я сам разберусь. Благодарствую за помощь.

Торговец вышел, плотно прикрыв за собой дверь, а Бопен, который за все время не проронил ни слова, стал невозмутимо переставлять стеклянную посуду.

— Отработаешь? Что ж, коли так, то я тебя отпущу. Назавтра придешь в мою мастерскую, что за малой площадью. Спросишь там мастера. Если не придешь, то не я, сами боги тебя будут судить.

Мальчишка упал перед ним на колени и зарыдал пуще прежнего.

— Я клянусь тебе, господин! Жизнью клянусь, что приду.

— На вот, возьми, — протянул Уульме пару медных монет. — Ты вроде был голоден.

Когда помилованный воришка, прижимая к груди деньги, с поклонами выбежал из лавки, Бопен решился заговорить:

— Оннарские законы справедливее наших, раз ты его отпустил.

— Не мне судить, — коротко сказал Уульме.

Хоть Уульме и не надеялся, но мальчишка, которого звали Ракеном, как и клялся, явился наутро в мастерскую. Он успел отмыть от грязи и спекшейся крови лицо, пригладить волосы и отстирать штопанную рубаху.

— Я все буду делать, господин, — поклонился он Уульме. — Ты спас меня от большой беды.

И Уульме снова вспомнился Сталливан, который тоже много кого спас от беды.

***

После того, как Сталливан нанял Уульме, прошло уже много времени. Ноги юноши зажили через три дня, как и пообещал ему новый хозяин, и он даже не вспоминал о том, как боялся, что сгниет заживо.

Сталливан не утомлял Уульме работой, относясь к нему больше как к сыну, нежели как к телохранителю.

— Послужить мне успеешь, — отвечал он всякий раз, когда Уульме заговаривал о службе.

В Сталливане, несмотря на возраст, было что-то ребячливое, такое, от чего на лице Уульме против воли появлялась улыбка. Он любил рассказывать о своих приключениях, о далеких странах и чужих городах, о странных обычаях и непривычных нарядах, о государях и их народах, о войнах и о мирных временах, о том, что было давно, и о том, чему свидетелем был он сам.

— Мир я повидал, — всякий раз заканчивал он свою историю.

Уульме даже немного завидовал Сталливану — он, кроме некоторых окрестов Низинного Края да самого Опелейха, нигде не был и ничего не видел.

— А где твоя семья? — как-то спросил он.

Сталливан, ничуть не смутившись, ответил:

— Была да вышла вся. Жены я не имел, детей не родил. Чему оченно и рад!

Он сверкнул глазами и добавил:

— Брат у меня есть. Прохиндей и пьяница. С таким знаться — себе в ущерб. Тысячу лет его не видел и еще столько бы не видал!

— Что он сделал? — спросил Уульме, потрясенный тем, что Сталливан вот так просто отказался от брата.

— Да вроде как ничего, — пожал плечами старик. — Но это как рассудить: я вот, как вольный ветер, лечу куда хочу, а он, как камень, лежмя лежит на одном месте. Мы с ним разные, как день и ночь. И никогда нам не сдружиться.

«Какими же вырастут мои собственные братья?» — задумался Уульме. Вида был веселым пострелом, шустрым и храбрым. Ох и задавал он жару нянькам, которые день-деньской носились за ним по Угомлику. А вот младший, Трикке, был еще слишком мал, чтобы судить о его нраве.

Сталливан внимательно посмотрел на Уульме, словно ожидая, что и тот расскажет о своей семье, но юноша смолчал.

— Эх! — воскликнул он. — Рассиделись мы тут! Пора и за дело браться.

Это Уульме сильно удивило: Сталливан не был купцом или ремесленником, за все то время, что он жил при нем, старик ни разу не заговаривал ни о каких делах или обязательствах, не утруждал себя работой и не искал службы.

— Пошли, — согласился Уульме.

Они покинули постоялый двор и зашагали в сторону Дората — городской тюрьмы.

Сталливан ходил очень быстро, едва припадая на правую ногу, что поначалу изумляло Уульме: он не мог отделаться от ощущения, что деланная стариковость не что иное, как личина.

— Сколько тебе лет? — решился спросить Уульме.

Сталливан обернулся и хитро улыбнулся:

— Тысяча.

Уульме поджал губы. Если не хочешь говорить, то и молчи. Врать-то зачем?

Когда до серых ворот тюрьмы оставалось рукой подать, Сталливан свернул в маленький проулок и постучал в первую же дверь.

— В такие места, в какие мы сейчас наведаемся, не дело идти безоружным. Да и телохранитель с мечом выглядит куда как страшнее, чем с детским ножиком.

— Это настоящий кинжал! — вскинулся Уульме, до глубины души оскорбленный таким сравнением.

— Но меч все же лучше, — примирительно сказал Сталливан.

На стук вышла женщина, одетая в коричневое платье из грубого сукна.

— Кузнец дома? — спросил Сталливан.

Женщина молча пропустила их вовнутрь и, оглядев улицу, заперла дверь.

— Дома-то дома, — раздался слабый сиплый голос. — Только вот занемог.

Иссушенный недугом мужчина встал с узкой кровати, сделал шаг по направлению к гостям и тут же согнулся пополам, задыхаясь от кашля. Уульме сделалось не по себе. От мужчины и всей обстановки в доме пахло смертью. А Сталливан, казалось, совсем не смутился. Он уселся на стул и закинул ногу на ногу.

— А я тебе всегда говорил, что тот, кто много работает, раньше всех и помрет.

Кузнец, откашлявшись, кивнул и, охнув, сел.

— А я тебе не верил, — попытался пошутить он и снова затрясся от кашля.

— Я сюда не болтать пришел, — деловито начал Сталливан. — Мне нужен меч. Хороший меч, легкий, удобный. Чтобы в руке лежал.

— Мечи есть, — впервые за все время подала голос женщина. — Покупателей нет.

И она, жестом остановив мужа, который было собрался встать, вышла из комнаты.

Сталливан пошарил в кармане и достал бутылочку с густой черной жидкостью.

— Это тебе, — сказал он, ставя ее перед кузнецом.

Несчастный взял и, вытащив пробку, понюхал.

— Редкое зелье, — похвастался Сталливан. — Ни в одной каличной не найдешь!

Кузнец кивком поблагодарил.

Женщина вернулась, неся завернутый в тряпицу меч.

— Самый лучший, — сказала она, разворачивая его перед Сталливаном.

Уульме разинул рот. Даже у его отца, великого воина Мелесгарда, не было такого оружия! Клинок блестел, словно из чистого серебра, а когда Уульме взял его в руки, то совсем не почувствовал веса оружия.

— Мне удалось создать чудо-сплав, — горько сказал кузнец. — А только поздно.

— Ты себя раньше времени не оплакивай! — перебил его Сталливан. — Не люблю я такие разговоры. Лучше ножны к нему дай.

Когда ножны подали, он, сделав знак Уульме, попрощался с хозяевами и вышел на улицу.

— Вот это меч! — не мог поверить Уульме, когда, взмахнув один раз, разрубил подброшенную веточку на две равные части. Кромка среза была гладкая и ровная.

Но тут он вспомнил еще кое о чем.

— Мы ведь не заплатили! — воскликнул он. Никакое снадобье не могло покрыть стоимость этого меча.

— Заплатили, — отрезал Сталливан.

Они вернулись из Дората только к ночи. Сталливан пошел в темницу сам, оставив Уульме снаружи, так что юноша так и не узнал, какие же дела были у хозяина.

А через месяц, прогуливаясь по улицам Опелейха, он увидел кузнеца. Если бы тот сам не поздоровался, Уульме бы нипочем его не узнал: серое лицо стало живого цвета, спина распрямилась, а кашель, тот самый кашель, который разъедал внутренности несчастного, бесследно прошел.

— Жив! — со смехом подтвердил кузнец, глядя на изумленного Уульме. — И снова работать могу! Уже заказ из Дората пришел — тамошним стражникам мои мечи приглянулись.

Кузнец похлопал себя по бокам.

— Где Сталливан? — спросил он. — Я у него в неоплатном долгу! Он отогнал от меня смерть…

Лишь намного позже Уульме понял, что Сталливан обладал способностью оказываться там, где был нужен больше всего, и помогать тем, кто уже потерял всякую надежду.

Глава 10. Веческая

Последние летние дни прошли в заботах и хлопотах: Угомлик готовили к зиме, которая наступала сразу после короткой дождливой осени. Слуги мыли, чистили и скоблили все вокруг. В кладовые сносили припасы, а кухня больше походила на кипящий котел — огромные чаны и казаны стояли на огне, густые сладкие запахи пропитали стены, пол и каждую деревянную миску, а кадушки, бочки да бутыли были заполнены вином, вареньем и солеными овощами. Урожай был давно убран, и серые, лишившиеся красок листья тихо шуршали по голой земле. Природа готовилась к глубокому крепкому сну, и только Вида Мелесгардов был полон сил — до обхода оставались считанные дни, и он отдал бы все на свете, чтобы приблизить тот миг, когда поведет охотников в лес.

Но не только предстоящий поход занимал его мысли — красавица Бьиралла, которую он мельком увидел в Аильгорде, все никак не выходила из головы. В свои семнадцать лет Вида еще ни разу не влюблялся так, чтобы думать о ком-то больше двух дней. Обычно красивые девки очень быстро забывались, так что на другое утро он с трудом мог вспомнить лицо или имя, но сейчас все было иначе: Бьиралла словно приворожила его. Красивая и своенравная, она была той, кого Вида, как ни старался, а забыть не мог. Вместе с Игенау он еще раз съездил в Аильгорд, но с юной хозяйкой замка так и не увиделся.

Желая отвлечься от мыслей о Бьиралле, он решил свозить Ойку в лес.

— Своими глазами поглядишь, — сказал он, до блеска натирая свои ножи.

Девочка, которая уже давно освоилась в Угомлике, с восторгом согласилась, а вот Зора была не такой сговорчивой.

— Ойка еще не оправилась от болезни, — строго сказала она сыну, но потом, видя, как у той горят глаза от одного упоминания о лесе, согласилась, строго-настрого наказав идти только торными тропами.

— Эх, мама! — махнул рукой Вида, про себя смеясь над ее боязливостью.

Трикке тоже должен был идти, но в ночь перед походом он так наелся грушевого варенья, что весь следующий день пролежал под одеялом с холодным полотенцем на лбу.

Подседлав Ветерка, Вида и его маленькая спутница выехали из Угомлика. Он, как и обещал Зоре, поехал по единственной большой дороге прямиком в Аильгорд, чтобы оттуда добраться до Ваноры, где ему всегда были рады.

А Ойка, которая впервые за все время оказалась за пределами замка, глядела во все глаза. Если раньше, с вершины холма, лес представлялся ей черным пятном, уходящим далеко за окоем, то теперь она с изумлением обнаружила тысячи тысяч непохожих друг на друга деревьев и трав. Вида даже спешился, чтобы Ойка могла потрогать шершавые стволы своими руками.

— Давай соберем листья! — предложила она, поднимая с земли кленовую ветку. — И украсим Угомлик!

— А ведь и впрямь! — воскликнул Вида, потрясенный находчивостью Ойки. — Засушим, и всю зиму они будут радовать нас своими красками.

И сам споро начал выискивать особенно яркие листья.

Вдалеке послышался топот копыт, но Вида даже внимания на то не обратил, так увлекся сбором. Только когда горячий конь, фыркнув, остановился прямо позади него, юноша обернулся.

— Вида Мелесгардов! — окликнула его Бьиралла и засмеялась.

У Виды чуть сердце не остановилось. Помедлив, он обернулся и тотчас же залился краской. Бьиралла, одетая в серое, расшитое жемчугом платье, красный плащ под цвет осенней листвы и черные сапожки, гордо восседала на коне, глядя на юношу сверху вниз. Еще в Аильгорде Виде подумалось, что прекрасней ее не было на всем свете, и сейчас он лишь убедился в своей правоте — дочь Перста заставила померкнуть даже нарядный осенний лес.

— Бьиралла! — хрипло отозвался Вида, выпустив из рук пучок листьев. — Рад видеть!

И он низко поклонился, стараясь скрыть горящее от смущения лицо.

Бьиралла легко спрыгнула с лошади и подошла к юноше, насмешливо глядя на его пылающие щеки.

— Что это ты тут делаешь, Вида Мелесгардов? — строго спросила она.

Всегда находчивый Вида не нашелся что сказать. Внезапно его занятие показалось глупым и бессмысленным.

-— Я... — начал он, стараясь придумать причину, которая в глазах юной прелестницы не выставила бы его дураком. — Гуляю.

— Вида! — позвала его Ойка из-за деревьев. — Иди сюда!

Бьиралла вопросительно вскинула бровь.

— Это Ойка, — ответил юноша, краснея еще больше. — Моя названная сестрица.

Ойка, неся перед собой охапку листьев, сама вышла к ним. Маленькая, тощая, с непослушными рыжими волосами, выбившимися из тугих кос, с мучнисто-бледным лицом, в простом платье, надетом по случаю похода в лес, она выглядела настоящей уродицей рядом со статной красавицей Бьираллой.

Увидев рядом с Видой незнакомую девицу, Ойка тоже смутилась.

— Ойка, это Бьиралла! — познакомил их Вида.

Бьиралла царственно кивнула, продолжая без стеснения рассматривать девочку.

— А ты что здесь делаешь? — решился продолжить разговор Вида.

— Поехала осмотреть свои владения, — ответила Бьиралла, ослепительно улыбаясь. — Осенью в лесу так хорошо!

— А мы собираем листья, чтобы украсить Угомлик, — пискнула Ойка, не зная, что Вида постеснялся озвучить Бьиралле истинную цель их остановки.

Юная красавица насмешливо посмотрела сначала на крошечную Ойку, потом на смущенного Виду и, топнув каблучком, сказала:

— Поехали в Аильгорд. Отец купил в Неммит-Соре новых лошадей.

Услышав такое предложение, Вида тотчас же позабыл, что им нужно к Ваноре.

Он помог Бьиралле сесть на коня, потом посадил на Ветерка Ойку и следом вскочил сам.

— Догоняй, Вида Мелесгардов! — дразнясь, закричала Бьиралла и что было сил ударила коня под бока.

Если бы он мог, то тотчас бы исполнил ее приказ, но маленькая Ойка все еще боялась быстрой езды, поэтому он мало-помалу отстал. Прибыли они в Аильгорд с большим опозданием. Бьиралла уже успела сменить серое платье на зеленое, а волосы расплести и оставить струиться по плечам и спине.

— А ты не торопишься, Вида Мелесгардов! — как бы в шутку упрекнула она Виду, когда юноша и его спутница вошли в Золотую залу, и тряхнула тяжелыми серьгами.

— Прости, Бьиралла, — виновато развел руками Вида.

Он был не первым, кто немел и глупел рядом с юной хозяйкой Аильгорда — красавица Бьиралла, даже ничего не делая, умела вмиг очаровать любого, а потому ей быстро наскучивали юноши, падавшие к ее ногам, словно спелые яблоки. Будь Вида в лесу один, она бы не стала приглашать его в замок, но малорослая красноволосая дурнушка раззадорила Бьираллу, разбудила женскую ревность к тому, что та привыкла считать своим. Бьиралле захотелось показать превосходство над всеми не Виде, а Ойке, стоявшей сейчас перед ней с цветастым пучком в руках.

— Госпожа? — окликнула ее служанка, поднося на большой серебряной тарелке засахаренные кусочки дыни, возимые в Северный Оннар из самого Нордара.

— Угощайтесь, — милостиво разрешила Бьиралла, надкусывая ломтик.

Вида сунул кусок в рот и проглотил, даже не почувствовав его сладости.

— Я недавно вернулась из Неммит-Сора, — заворковала она, поправляя шелковые юбки. — Вместе с отцом мы остановились во дворце господаря. Видел ли ты внутреннее убранство, Вида? Аильгорд потом показался мне жалкой лачугой.

Она так сказала нарочно — Аильгорд ничем не уступал дворцу владыки Северного Оннара, но Ойке о том знать было совсем не обязательно.

— Я ездила верхом с самим господарем, — продолжала Бьиралла. — И он сказал, что не встречал еще девушек, которые так умело бы управлялись с лошадьми, — она пожала плечами. — Но ведь мы, кто из Низинного Края, все такие, верно, Ойка?

Ойка, испуганная неожиданным вопросом, лишь покачала головой.

— Ойка не ездит, — ответил за нее Вида. — Она ж из Олеймана, а там в конях нужды нет — пешком дойти можно.

— Ах, вот как? — колокольчиком зазвенела Бьиралла. Она ожидала услышать в словах юноши брезгливость к такой неумехе, а не ее оправдание. — Неужто ты и лошадей не отличаешь одну от другой?

И вновь Ойка пожала плечами, а Вида глупо отшутился.

Эта пытка длилась бы еще долго, если бы Бьиралле не наскучило куражиться над своей маленькой соперницей.

Зевнув, она кликнула служанку и, напоследок одаривая гостью самой прекрасной своей улыбкой, сказала:

— Коль захочешь, Ойка, так я тебя поучу ездить верхом.

И, едва кивнув самому Виде, гордо удалилась.

Уже глядя из своего окна на то, как Вида помогает безродной оборванке сесть на коня, Бьиралла разозлилась еще больше. Этот дурень Мелесгардов, видно, не понял, что покуда она не даст ему дозволения, то он даже смотреть на других девок не может.

***

Иль уже давно не вспоминала Иркуля и свою прежнюю жизнь во дворце, да и сам кет, казалось, тоже о ней позабыл. Но то, что ни разу за все время она не услышала о нем ни слова, совсем не означало, что гордый и властный Иркуль смирился с бегством своевольной сестры. Он подсылал соглядатаев и подслушников, которые незаметно ходили за ней по базару, провожали домой и выспрашивали торговцев о ее жизни с Уульме.

— Они вроде не как муж с женой живут, — докладывали те государю. — Вроде как брат с сестрой.

Эти вести и успокаивали, и расстраивали Иркуля разом. То, что Иль не понесла от чужака, было, конечно, делом хорошим, но ведь и обратно во дворец она не просилась! Никто не знал, что Иль самовольно сбежала темной ночью — на следующий же день кет объявил, что сам выгнал ее за неповиновение и дурной нрав. В этом не было ничего необычного — муж, брат или отец мог отказаться от жены, сестры или дочери даже просто так, поэтому нордарки, зная, что никто в целом свете не примет их обратно, с самого рождения и до самой своей смерти прислуживали и угождали. Вернись Иль домой, испроси она прощения и пообещай никогда не прекословить Иркулю, не идти против его воли, он бы ее, так и быть, принял назад. Но дерзкая девчонка, по рассказам нюхачей, даже не выглядела расстроенной, живя с этим пришлаком в его захудалой избе!

— Восемь лун, как она притулилась к наезжему оннарцу! Восемь лун! — в бессильной ярости цедил он после очередного доклада о жизни Иль на свободе.

Его приближенный телохранитель Цей, знавший Иркуля еще с тех самых пор, когда тот еще лежал в колыбели, а не правил Нордаром, был готов пойти на все, лишь бы стереть тоску с лица государя.

— Разве нельзя укоротить земные дни чужака? — однажды осмелился спросить он. — Ведь оставшись вдовой, кера Иль будет вынуждена искать помощи и защиты у своего возлюбленного брата.

Эта мысль показалась Иркулю толковой, но он быстро отказался от ее воплощения.

— Я правитель, а не убийца, — ответил он Цею. — За оннарцем нет никакой вины, за которую его можно казнить, а марать руки в крови невинного я не стану.

Тогда Цей решился самовольно встретиться с Иль и убедить ее вернуться во дворец. Он был уверен, что керу удерживает только страх наказания за свой поступок, но как только она узнает, что Иркуль готов простить и помиловать, то тотчас же забудет о своем оннарце.

Дождавшись вольного дня, Цей, сменив доспехи личного телохранителя кета на простой нордарский халат, направился прямиком на базар, где, как он знал, кера бывала каждый день. Еще издали он увидел, как Иль не спеша шла по торговым рядам в сопровождении ворчливой Беркаим и мальчонки-носильщика, толкавшего перед собой тележку с покупками. Торговцы, которые готовы были задарма отдать ей свой товар, лишь бы потом говорить, что сама кера носит их платья и платки, на все голоса зазывали ее в свои лавки:

— Госпожа! Красный бархат!

— Золотые наручни!

— Сахарные петушки! Попробуйте!

Даже Беркаим теперь тоже перепадали маленькие подарки — на все шли лавочники, чтобы заполучить себе Иль.

Цей протиснулся сквозь толпу и, когда Иль остановилась возле прилавка с петушками, негромко позвал:

— Кера Иль!

Иль обернулась и обмерла. Цей всегда наводил ужас: телохранитель славился тем, что, не раздумывая, бросался исполнять любой приказ Иркуля, каким бы жестоким он ни был, лишь бы угодить и порадовать кета.

И сейчас, когда Цей стоял так близко, Иль задрожала и отступила назад.

— Кера Иль, — повторил Цей, кладя руку на висевший на поясе меч.

Уульме много рассказывал ей о Северном Оннаре, о стране, где женщины говорят на равных с мужчинами и никогда не боятся смотреть им в глаза. Что ж, раз она теперь жена Уульме, то должна во всем следовать обычаям его народа.

Иль откинула черные волосы назад и сказала, стараясь чеканить слова:

— Чего тебе нужно?

Цей, если и смутился от такого дерзкого ответа, то лишь на миг:

— Я пришел за тобой! Пришел вернуть тебя домой!

Иль высокомерно поджала губы.

— У меня уже есть дом, а во дворец я не вернусь!

Телохранитель сделал еще шаг и, склонившись над керой, зашептал:

— Вернись и попроси прощения у кета. Он простит тебя. Он тебя ждет.

— Это кет должен просить прощения у меня! — дерзко ответила Иль, даже не стараясь говорить тише.

Лицо Цея исказилось от гнева.

— Да как ты смеешь! — рявкнул он, выходя из себя. — Как ты смеешь даже думать о таком! Возвращайся и кайся!

— Ни за что! — выкрикнула Иль, отступая еще на шаг.

Цей, удивленный непокорностью всегда кроткой керы, схватил ее за руку и дернул к себе.

Торговый шум стих. Все, не отрываясь, смотрели на них.

— Не смей меня трогать! — прошипела Иль, выдергивая покрасневшую ладонь. — Не смей касаться меня!

И, видя, что Цей смешался от такого напора, надменно добавила:

— Возвращайся во дворец, ты, верный Иркулев холуй!

Не глядя на телохранителя, она кивнула Беркаим и медленно удалилась.

Иль трясло, как от озноба, но одновременно она почувствовала, что одержала первую в своей жизни победу. Не смолчала, не испугалась, а отвечала смело и прямо, так, будто была воином или же настоящей оннарской женщиной.

А когда Уульме под вечер вернулся домой, Иль с гордостью рассказала ему об утреннем происшествии.

— Я помнила о том, что в Оннаре жены равны мужам! И я говорила с Цеем на равных.

— Он тронул тебя хоть пальцем? — перебил ее Уульме, и глаза его налились кровью.

Иль частенько рассказывала Уульме о нравах, царящих при дворце правителя Нордара, поэтому он знал, что Цей был самым преданным государю слугой. Словно пес, он стерег его покой днем и ночью, готовый без всяких раздумий отдать жизнь за Иркуля. И если Цей решился подойти к Иль средь бела дня, то это значило лишь одно — сам государь желал возвращения сестры домой.

— Нет, — замотала головой Иль. — Только схватил за руку, но если бы он ударил меня, то я бы тоже не испугалась...

Ей хотелось еще раз пересказать Уульме эту встречу, не упустив ни единой подробности. Пусть он гордится ее храбростью.

— Если он еще раз забудет свое место у ног Иркуля, то клянусь всеми богами, на одного телохранителя в этом мире станет меньше.

Уульме не грозил, но все равно Иль похолодела.

— Он больше не подойдет, — сказала она. — Он трус.

И кера пошла спать, недовольная тем, что муж не обрадовался тому, что она дала отпор самому злобному телохранителю Иркуля.

А Уульме крепко задумался. Он боялся не за себя, ибо уже очень давно — с того страшного побега из Низинного Края — отучился бояться всего в этом мире, он тревожился за Иль. Несмотря на то, что юная кера убеждала его, что счастлива жить жизнью простой нордарки, сам Уульме был уверен, что дом заезжего стеклодува для нее не место. Но еще меньше смешливой, ребячливой и веселой кере подходили застенки государева дворца.

— Эх, Сталливан! — обратился Уульме к стеклянному старику, стоящему на самом видном месте. — Присоветуй чего...

Он закрыл глаза и словно живьем увидел постоялый двор в Опелейхе.

***

Уульме сидел со Сталливаном за столом и играл с ним в кости. Было уже далеко за полночь, но юноша только вошел во вкус и потому даже не думал о времени.

— Ты хорошо играешь, Уульме, — сказал старик после того, как вновь обыграл его. — Но я все же лучше.

— Да ты все делаешь лучше! — в сердцах воскликнул Уульме, ударяя по столу так, что кости посыпались на пол.

— Правда твоя, — согласился Сталливан.

Он сложил кости в кожаный мешочек и потянулся за чашей с вином.

— Я тебе уже говорил, но ты мне не поверил. Я живу на этом самом свете куда как дольше тебя.

— Ты старик, — буркнул Уульме.

Сталливан захохотал.

— Я живу уже тысячу лет. И еще столько проживу. И еще тысячу раз по столько.

— Такого не бывает, — не унимался Уульме. — Люди так долго не живут.

— Люди не живут, — согласился Сталливан. — Но то люди.

Уульме махнул рукой. Старик, видать, стал выживать из ума.

— А ты все никак не поверишь, Уульме Мелесгардов из Низинного Края, — хихикнул Сталливан и сделал глоток.

Уульме поднял на него глаза. Никогда он не произносил имени своего отца.

— Уульме, Вида да самый малый, Трикке, — перечислил Сталливан всех детей Мелесгарда, загибая пальцы на руке.

— Кто тебе рассказал обо мне? — осипнув от потрясения, спросил Уульме.

— Никто. Мне соглядатаи не нужны.

Он оправил на себе халат и продолжил как ни в чем не бывало:

— Нордарское платье куда как удобнее узких оннарских штанов. Но я оннарец. Как и ты. Родился в Хумлай-Оне. Далече от Низинного Края будет, да? Ты, сидя в своем Угомлике, поди, и не слышал про него. А послушать тут есть чего. Знаешь, кто живет в Хумлай-Оне?

Этого Уульме не знал и поэтому мотнул головой, зачарованный речами Сталливана.

— Колдуны всего Восточного Прая. Живут тысячу лет и даже больше. И всегда видят, когда ты им лжешь.

— Но я тебе не лгал! — вскричал Уульме, задетый тем, что его заподозрили в таком грехе.

— Ты — нет, — согласился Сталливан. — А вот другие — да. И лгут, и наушничают, и строят козни, и делают пакости, и всячески портят себе жизнь.

Уульме показалось, что старик разыгрывает его, и он обиженно буркнул:

— Тебе, поди, про меня кто рассказал. Кто-то из Низинного Края. Не верю я тебе.

— Рассказал. Лусмидур, дружок твой.

Нет, Сталливан не смеялся над Уульме, не подшучивал над ним. Он говорил правду. И Уульме это понял, хотя и не сразу ее принял.

— Лусмидур лег в сырую землю не по твоей вине, малец, — тихо сказал Сталливан. — Не прибили б его рийнадрёкцы, так свалила бы оспа, или задрал бы в лесу медведь, или напоролся бы на гвоздь, или слетел бы с коня да сломал шею. Ты не виноват.

И Уульме впервые в жизни разрыдался. Произнесенное вслух имя Лусмидура сковырнуло коросту, которая только начала затягивать его рану.

— Виноват! — закричал он. — Пусть бы и гвоздь, но не я! Не по моей вине он должен был погибнуть!

— Лусмидур на тебя не в обиде, — попытался утешить юношу Сталливан.

— Я никогда себя не прощу! Никогда! Чтобы я ни сделал, а этого не хватит, чтобы смыть с себя его кровь!

Сталливан отечески похлопал его по плечу:

— Полно тебе, Мелесгардов, горевать. Сделанного не вернешь назад, как бы ты ни хотел. Уж я-то знаю, о чем говорю.

Но Уульме продолжал трястись от рыданий. Из-за своей глупой выходки, безрассудной преступной храбрости он потерял все, что имел: Лусмидура никогда больше не увидят отец с матерью, а он, Уульме, не переступит порог родного дома.

— Я — убийца... — прошептал он, всем телом содрогаясь от таких слов.

Стук в дверь прервал его рыдания.

— Открывай, Сталливан! — закричали снаружи. — Государь призывает тебя к себе!

Уульме вскочил, смахнул с лица слезы, в один миг пристегнул к поясу ножны и распахнул дверь.

— Чего вам нужно? — спросил он троицу незваных гостей, с ног до головы закованных в броню и с клеймом личных телохранителей господаря Южного Оннара. Уульме иногда видел их в городе, но никогда не думал, что столкнется с ними лицом к лицу в дешевом постоялом дворе на окраине Опелейха.

Ответа он не дождался, так как Сталливан, оттолкнув его, вышел в переход.

— Чем обязан? — полюбопытствовал он, зевая.

— Пошли, старик! — требовательно сказал один из телохранителей, поднимая забрало. — Государь требует, чтобы ты сей же миг проследовал во дворец!

Сталливан, как знал Уульме, не терпел такого свойского обращения ни от кого, потому было странным, что обычно вспыльчивый и крикливый старик вдруг смиренно согласился.

— Дай сумку хоть возьму, — почти попросил он, ныряя обратно в комнату.

Навьючив на себя короб со своим добром, он стал спускаться по лестнице вниз, взятый в кольцо, как при осаде. Во дворе уже стояла крытая повозка. Сталливан и Уульме залезли внутрь, дружинники сели на коней, и возница нахлестнул лошадей.

Дорога до дворца заняла немного времени. В ночное время улицы Опелейха были почти пусты, а крики личных государевых дружинников и их длинные плетки разгоняли редких полуночников.

Они проехали городскую темницу Дорат, сам дворец и остановились у ворот Болодаровых садов, обнесенных высоким забором.

— Приехали, — сообщил им говориший ранее телохранитель и подал знак открыть ворота.

Повозка въехала вовнутрь.

Уульме, который никогда не бывал в этой части города, не без высокомерия заметил, что самые чахлые деревья в Угомлике выглядели настоящими исполинами по сравнению с нарочно взращиваемыми садами.

Возница остановился у ворот небольшого дома, увитого диким плющом, и открыл дверцу повозки. Двое других стражников, ожидавших Сталливана, выступили из темноты.

— Следуйте за нами, — приказали они, звякнув оружием.

Сталливан пошел первым, а за ним, тоже обнажив меч, проследовал Уульме. Он не боялся стражников, не думал, что они могут навредить Сталливану, но решил, что, будучи его личным телохранителем, обязан быть готовым к бою.

Они пересекли двор, толкнули неприметную дверь и стали подниматься по слабо освещенной винтовой лестнице наверх.

— Объявите владыке, — отдал новый приказ дружинник, когда все шествие оказалось перед входом в покои господаря. — Колдун Сталливан прибыл. А ты, — обратился он к Уульме, — спрячь меч, если не хочешь, чтобы я отобрал его силой.

Уульме хотел было воспротивиться, но Сталливан одними губами приказал ему согласиться. Он вложил меч обратно в ножны, хотя и не убрал ладони с рукояти.

Двери распахнулись, и Уульме вместе со Сталливаном втолкнули внутрь, в небольшую, освещаемую парой свечей комнатенку.

Невысокий мужчина, одетый в простую белую рубаху и черные штаны, сидел у постели юноши, на лике которого отчетливо виднелась печать смерти.

— Господарь? — почтительно позвал владыку Южного Оннара телохранитель.

Мужчина медленно обернулся к присутствующим.

— Колдун Сталливан, — горько усмехнулся он, вглядываясь в лицо старика. — Кудесник и лекарь.

Сталливан не шелохнулся, а господарь продолжал, указывая на лежащего юношу:

— Ты знаешь, кто это?

Старик пожал плечами.

— Не имел чести быть представленным, — дерзко ответил он, даже не взглянув на несчастного.

— Этот юноша должен жить, — тихо, но властно сказал господарь, вставая с места. — Я наслышан о твоих деяниях. Так спаси же его. Спаси, а не то я прикажу тебя казнить.

Уульме подумалось, что любой человек в таких обстоятельствах, неважно, господарь или простой смерд, должен не требовать, а просить, но Сталливан и тут ничего не ответил. Подойдя к кровати, он сдернул с умирающего одеяло и покачал головой.

— Слишком поздно, — сказал он, подхватывая полы халата и собираясь возвращаться домой.

Телохранители преградили ему путь.

— Я потому и послал за тобой! — шепотом взревел государь. — Потому что испробовал все!

Уульме напрягся. Сталливан вел себя не так, как обычно. С него разом слетела молодецкая удаль, он сгорбился, почернел и, казалось, постарел на тысячу лет.

— Я попробую, — примирительно сказал Сталливан и, протиснувшись к юноше, сел рядом. — Пусть все выйдут вон. Я буду молить богов о его спасении, а они не любят, когда нас подслушивают.

— Я останусь, — решительно возразил господарь.

Сталливан кивнул. Телохранители гуськом вышли из комнаты. Уульме хотел было тоже выполнить приказ старика, но тот жестом его остановил.

— Ты мне нужен.

И, наклонившись к самому лицу умирающего юноши, едва слышно зашептал:

— Красно да жарко, ковко да плавко, красная лошадь копытом ударь-ка...

Что было дальше, Уульме не помнил. Время словно замерло. Он заснул, прислонившись к стене. А когда очнулся, то увидел, что бледное лицо юноши порозовело, а тусклые, подернутые вечным сном глаза ясно смотрели на мир вокруг.

— Еще поживет, — заключил Сталливан, вставая с места.

Господарь, услышав такие вести, встрепенулся:

— Ты уверен в этом? Уверен?

Сталливан аж фыркнул от возмущения.

— Сам погляди. Лежит румяный, точно пряник.

— Если ты солгал, старик, если решил меня обмануть, дав ложную веру в твою силу, то клянусь всеми богами этого мира, я вырежу твое сердце! — закричал господарь, хватая спасителя за ворот халата.

Сталливан высвободился от захвата господаря и сказал, чеканя слова:

— Юношу зовут Бенен, правда? Твой сын, рожденный вне брака и закона. Самый любимый из твоих детей. Умный, к народу добрый, лицом пригожий, отца чтящий и трон его не хотящий.

У господаря глаза на лоб полезли. Эту тайну он оберегал пуще своей жизни. Никто не мог выдать ее Сталливану, никто! И как старик сумел тогда о ней узнать?

А Сталливан, удовлетворенный произведенным впечатлением, продолжал, отступая к двери:

— А есть и Раталки, первенец твой. Злой, завидущий, драки любящий да новым правителем мнящий себя. Он и отравил Бенена, так? Никак не мог стерпеть того, что ублюдку достается больше любви! А после твоей смерти, государь, братоубийца сядет на трон.

— Да я вырву тебе поганый язык! — зашипел господарь, дернувшись к Сталливану.

Уульме телом почувствовал, что нужно делать. Выхватив меч, он с силой толкнул дверь, одним ударом отшвырнул от себя ничего не подозревающих дремавших гридней и побежал вниз по лестнице.

— Сталливан! — закричал он.

Но старик и сам сообразил. Подхватив полы халата, перепрыгивая через ступеньки, он последовал за своим юным телохранителем.

На их счастье, во дворике никого не было, только давешний возница, сидя на козлах, клевал носом.

— Бежим! — выкрикнул Уульме и, удостоверившись, что Сталливан не отстал от него, бросился к воротам.

Но дружинники, которые совсем не зря считались лучшими государевыми воинами, больше не спали: они выскочили во двор и теперь догоняли Уульме и преступного старика.

Времени раздумывать не было — Уульме перехватил меч другой рукой, вытащил свой драгоценный кинжал и на бегу метнул его, применив давно, казалось, забытое умение. Острый клинок пронзил одного из телохранителей, и тот замертво рухнул на землю.

Ворота были совсем близко, но и двое других преследователей не отставали. Им со Сталливаном обоим нипочем не спастись, а вот один еще сможет.

— Сталливан! — крикнул Уульме. — Я их задержу!

И он побежал назад, навстречу своей смерти. Меч, выкованный умелым кузнецом, слушался его, как не слушалась собственная рука. Он будто играючи ранил первого телохранителя и вступил в схватку со вторым, не давая тому нагнать Сталливана. И пока оба противника отчаянно бились, один стараясь одолеть другого, раненый воин, привстав, обрушил всю силу меча на спину Уульме.

Уже падая на землю, юноша услышал скрип отпирающихся ворот.

— Прости меня, Лусмидур, — проговорил Уульме. — Я иду к тебе.

И он повалился навзничь.

***

Уульме не знал наверняка, жив ли еще его друг, но был уверен, что такие, как Сталливан, не могут просто так умереть. Но если старик жив, то почему не дает о себе знать? Ведь в столице Нордара тот бывал тысячу раз и, прибыв сюда снова, сразу бы услыхал о мастере Уульме, способным оживлять стекло.

Глава 11. Четырнадцатая ночь

В первый день зимы, едва холодные лучи коснулись стылой, запорошенной снегом земли, Вида уже был на ногах. Он еще с вечера приготовил то, что могло понадобиться ему в обходе, но перед самым выходом решил проверить поклажу еще раз. Все было на месте: огниво, соль, длинные сухие щепки, моток веревки, бутыль с водкой и иголка с ниткой.

Он накинул на плечи длинную шубу, проверил охотничьи ножи, коих было у него три — один за голенищем, другой на поясе, а третий в рукаве, обулся в теплые высокие сапоги и нахлобучил на голову меховую шапку.

Окинув себя взглядом в зеркало и убедившись, что все, как надо, и ничего в спешке не забыл, Вида вышел из своих покоев и стал спускаться по темной высокой лестнице.

А во дворе уже собрались слуги, родители, Трикке с Ойкой, друзья, другие обходчие и охотники, и угомликские крестьяне.

— Вида! — закричал Игенау, завидев друга, и подбросил шапку вверх.

Он стоял рядом с Ванорой и Иверди, чуть в стороне неподвижными истуканами застыли Баса с Грозеем — соперники Виды на выборах, а верхом на тяжелом низком коне восседал Икен из Шонерей — старик, к чьему совету прислушивался даже Ванора.

Мелесгард, прижимая к себе Зору, с гордостью смотрел на среднего сына. Трикке топтался рядом, уже основательно замерзнув, а Ойка, одетая в огромную для ее роста шубу, осталась рядом с Армой и Майнаром.

Вида подошел к отцу с матерью и поклонился.

— Все в сборе, — улыбнулся Мелесгард, оглядывая присутствующих. — Когда меня выбрали, такой толпы не было.

Вида и сам не ожидал такого успеха — почти все обходчие увала явились идти под его началом.

Слуги поднесли ему мешок, доверху набитый припасами.

— Благодарю, — сказал он, прилаживая мешок за спину. С такой горой еды можно в лесу и год продержаться.

Трикке смотрел на брата с нескрываемой завистью. Как ему бы самому хотелось быть Видой, таким сильным, веселым и храбрым, хотелось доказать, что и он не лыком шит, что он тоже взрослый и опытный в лесу муж.

— Надо идти, — важно сказал Вида. — Дни нынче короткие. Сейчас выйдем — к ночи только будем.

— Пусть боги даруют тебе опасностей и врагов, — выпалил Трикке. — Вернись героем.

Вида засмеялся. Когда он был таким же маленьким, как и Трикке, то тоже думал, что лес кишмя-кишит врагами, но сейчас знал, что главные его враги — это мороз да потухший костер.

— Возвращайся скорее, Вида, — пропищала Ойка, когда он чмокнул ее в белый лоб. — Мы будем ждать тебя назад.

— Оружие-то при тебе? — спросил Майнар.

— При мне, — заверил его Вида. — Всегда при мне.

— Видочка, сыночек! — запричитала Арма, совсем не думая о том, что так к теперь уже главному обходчему обращаться не след. — Замерзнешь, небось, похудеешь в лесу-то своем!

Вида мягко отстранился от старой няньки и сказал, стараясь звучать убедительно и веско:

— Не замерзну. На заимке печь есть. И еды у нас вдоволь. Ты лучше Ойку с Трикке откармливай, а не за меня печалься.

Когда уже все готовы были двинуться в путь, в Угомлик въехали красные, расписанные золотом сани, запряженные четверкой черных, как смола, коней. Возница остановился прямо перед Видой, и из саней, словно птица из клетки, выпорхнула Бьиралла.

У Виды аж во рту пересохло. Он хоть и намекал Бьиралле на ближайший обход и, как бы между делом, сообщал, что очень бы хотел видеть ее среди провожающих, в глубине души и не надеялся на ее появление. Своевольная горделивая Бьиралла была не из тех, кто станет стоять на морозе в толпе грубоватых обходчих и вместе со всеми желать ему скорейшего возвращения и легкой дороги.

Но Бьиралла все же приехала и теперь слепила Виду своей красотой. В теплой собольей шубке в пол, в бархатных перчатках, в белом пуховом платке, она казалась олицетворением сверкающей зимы.

«Будто кукла — ладная да чудесная, — подумалось Виде. — И ведь бывает на свете такая красота, что сколько ни ищи, а не найдешь ни одного изъяна».

Юноша на негнущихся ногах подошел к гостье.

— Не ждал тебя, Бьиралла! — только и выговорил он.

Глаза Бьираллы насмешливо заблестели.

— А я и сама не знала, что приеду. Только сегодня решила, что нужно тебя проводить, — игриво сказала она, топая ножкой.

Вида ушам своим не поверил. Он посмотрел по сторонам, жалея, что никто, кроме него, не услышал ее слов.

— Я и подарок привезла, — продолжила Бьиралла, доставая из кожаной сумочки огниво. — Отец говорит, что без него в лесу делать нечего.

Юный главный обходчий, хотя и имел свое надежное огниво, схватил подарок и прижал к сердцу.

— Только его и буду пользовать! — пылко пообещал он.

Бьиралла улыбнулась.

— Уж не оплошай в обходе, Вида Мелесгардов! — сказала она. — А то рассержусь на тебя!

— Не оплошаю, — поклялся Вида, чуть ли не падая перед ней на колени. — Все выдюжу. Героем вернусь.

Бьиралла кивнула и полезла обратно в сани.

— Приходи в гости на пир! — уже вслед крикнул юноша. — После обхода.

Дева, как обычно, ничего не ответила, а только помахала ему из саней.

Вида стоял, отупело глядя, как удаляется резвая четверка, а вместе с ней и прекрасная Бьиралла. Если бы в тот миг он мог видеть лицо Ойки, то понял бы, что сердце ее разрывалось на части. Ойка первая почуяла беду, исходившую от юной красавицы, но не ревность была тому причиной — Вида терял волю в ее присутствии, становился ведомым телком, благодарно идущим на собственное заклание. В Олеймане Ойку чуть не казнили по обвинению в колдовстве, но настоящей колдовкой была не она, а Бьиралла, которая играючи очаровала Виду так, что он забыл собственное имя.

— Эй, Мелесгардов! — негромко позвал Виду Ванора. — Мы в обход-то идем?

Вида, словно очнувшись ото сна, кивнул и деланно заторопился. Нельзя показывать обходчим свою слабость. Он еще раз поклонился отцу с матерью, помахал провожающим и, надвинув шапку на лоб, пошел вперед.

«Боги любят меня! — кричало его сердце всю дорогу вниз. — Сама Бьиралла, первая красавица, избалованная и любимая всеми округ, веселая и смешливая, пришла ко мне на проводы!»

Вида знал, что и он далеко не промах — статный, красивый и храбрый, всем женихам окреста первый жених, но ему все казалось, что он при всех навыках да умениях не стоит и волоса, упавшего с головы Бьираллы.

— Эй, Вида! — раздался за спиной голос Иверди. — Неужто ль перстова дочка приходила попрощаться?

— Она! — подтвердил Вида.

— А кое-кто не пришел! — добавил Игенау, обгоняя Иверди.

— Кто? — рассеянно спросил Вида.

— Хольме Кьелепдаров, — засмеялся Игенау. — Хворым сказался, лишь бы под твоим началом не идти.

В любой другой день такие вести задели бы Виду, но только не сегодня! Разве можно злиться и серчать, когда сама Бьиралла пришла его проводить?

Первый обход ожег обходчих трескучим морозом. Не успели они добраться до леса, как щеки у всех уже немилосердно горели, а глаза слезились от холода.

«Это и хорошо. — подумалось Виде. — Чем сложнее, тем и лучше».

Ему хотелось, чтобы Бьиралла гордилась им, а для этого нужно совершить столько подвигов, сколько удастся.

Обходчие добрались до заимки, как и полагал Вида, лишь незадолго до захода красного зимнего солнца. Небольшой охотничий домик ждал замерзших гостей.

— Печь натопить да на стол собрать. Как поужинаем, так и спать пойдем, — распорядился Вида.

Он старался говорить уверенно и властно, будто бы всю жизнь раздавал приказания, но, посмотрев на охотников, которые едва шевелили губами от холода, не сдержался и добавил:

— Да вы и сами знаете, что делать.

Игенау рассмеялся. А Ванора поддержал:

— Правильно. Ученые мы давно.

Все остальные одобрительно заревели, и Вида подумал, что править и приказывать дело не такое уж и сложное.

Обходчие быстро собрали на стол из своих припасов, выпили, подбросили в печь еще поленьев, которые пахли смолой и морозом, и улеглись спать. Игенау лег рядом с Видой и сказал, с трудом ворочая языком от усталости и выпитой водки:

— Хорошее начало, Мелесгардов!

Обходчие проснулись, когда солнце уже встало. Им предстояло уйти на целый день в лес и вернуться лишь глубокой ночью.

Ванора, испросив дозволения Виды, которое тот, разумеется, тотчас же дал, решил остаться на заимке, а Игенау, упрекнувшему его в отлынивании от общего дела, ответил, что уже все посмотрел в этом лесу, так что особого желания бродить по горло в снегу у него нет.

— Пусть остается, — сказал Вида. — Будет, кому печь натопить.

Остальные обходчие уже собрались и теперь ждали Виду снаружи. Даже Икен, годившийся Ваноре в отцы, молодцевато бряцал своим обвесом.

— Помню себя пацаном, — сказал он, подмигивая Грозею. — С самых младых лет сначала с охотниками, а потом и обходчими в лес ходил. Столько лет прошло, а по сю пору не надоело.

Вида пересчитал своих подручных, кивнул, удостоверившись, что все на месте, и первый пошел по засыпанной снегом тропинке.

За день им предстояло обойти почти всю южную часть увала: расчистить лес от сухих веток и пометить деревья под спил. Работы много, но горячие молодые обходчие могли сделать и в три раза больше, если в том была нужда.

Солнце едва стало заходить за острую кромку леса, а обходчие уже наносили под сотню вязанок хвороста, отобрали почти столько же деревьев, годных для рубки, и сняли с десяток силков, расставленных кем-то из охотников вопреки приказу Ваноры.

— Возвращаемся! — покричал обходчих Вида.

— Погоди! — подал голос Игенау, выходя из-за деревьев. — Тут мертвые птицы.

Вида сунул топорик за пояс и пошел туда, куда указывал его друг. На снегу были разбросаны клочья шерсти, перья и птичьи головы.

— Что за пропасть! — ахнул Вида.

Икен растолкал обходчих и склонился над тревожной находкой.

— Птичья хворь, — пробормотал он, почесывая голову. — А откель, почему, не скажу. Ванору нужно звать.

Привести Ванору вызвался Баса из Привалок, тот самый, кого тоже предлагали в главные обходчие.

— Мигом обернусь, — заверил он остальных и утопал на заимку.

Ванора пришел, только когда на лес навалилась ночная тьма. Басу он оставил заместо себя, а сам по его следам нашел обходчих. Все запалили лучины, чтобы тот мог прочесть послание, которое оставили на снегу мертвые птицы.

— Икен прав, — изрек он после внимательного изучения места находки. — Птичье бешенство. Гляди, как их вывернуло-то, будто не кости там, а глина. Зверье, если поест такого мяса, тоже дуреет. Нужно сказать охотникам, чтобы постреляли всех болезных, а трупы сожгли.

Он обернулся к Виде и негромко добавил:

— Я такого давно не видал. Дурной знак. Лес нам бедой грозит.

Он собрал в мешок искорёженные птичьи тельца, и обходчие двинулись назад. Вида, придавленный этой тяжелой вестью, плелся позади всех. Никогда прежде не слышал он от Ваноры таких слов, а потому не на шутку испугался. Что за напасть их ждет? Как ее отвести?

На заимке Баса уже ждал с горячим ужином и теплой постелью. Вида, выпив и чуть повеселев, сказал небольшую благодарственную речь и отправил всех спать, а сам долго не мог уснуть, раз за разом вспоминая Ванорино предсказание.

На следующее утро обходчие двинули на юг. Теперь они искали не только сохлые деревья, но и следы обезумевшего от редкой хвори зверья, но ни единой капли крови, ни единой отметины на снегу не нашли.

— Бывает, — сказал Ванора, который сегодня шел вместе со всеми, — что и я ошибаюсь.

И у Виды отлегло от сердца.

Четыре дня обхода пролетели как один, а на утро пятого дня обходчие стали собираться домой. Они радостно и бодро переговаривались, шутили и напевали походные песенки.

— Отличный обход! — то и дело слышал Вида. — И главный обходчий хорош!

Сердце ликовало. Его первый обход закончился столь хорошо, что он и сам того не ждал. Не только Игенау и Ванора, но даже Баса из Привалок его похвалил.

— Да здравствует Вида! — закричали обходчие, набрасываясь на него и окуная в глубокий снег.

Вида захохотал. О многом он беспокоился, о многом переживал, но боги смилостивились, не послав тех испытаний, которых не смог бы выдержать.

— А теперь же домой! — прокричал Вида, когда его поставили на ноги и смахнули с шубы снег.

— Домой! — загалдели обходчие, с воодушевлением подхватывая заплечные мешки и толстые суковатые палки. — Дома-то нас ждут-поджидают!

Вида, хоть и любил лес всем сердцем, уже успел соскучиться по Угомлику и всем его обитателям. Вспоминал он и Бьираллу, и сердце каждый раз трепетало. Придет ли она его встречать?

Напоследок Вида решил еще раз пройти мимо того места, где давеча нашли птичьи кости, и все еще раз оглядеть. И не зря! Высокий ильм, который рос среди старых, как сам лес, дубов, всего за несколько дней ссохся и почернел. Тревога, усыпленная Ванорой, снова закопошилась в его сердце.

— Разве он был таким? — стали вопрошать остальные, обходя ильм кругом. — Он ведь даже крен дал — раньше стоял, как палка, прямой, а теперь того и гляди повалит другие деревья.

Вида похлопал ильм по стволу и сам вздрогнул от глухого звука, вырвавшегося из нутра обреченного дерева.

— Ванора! Он пустой внутри! — ахнул Вида.

Слово в подтверждение этих слов, сухая ветка надломилась и рухнула ему прямо на голову.

— Ты поглянь, — покачал головой Иверди, отряхивая ее от снега. — Она ж в труху рассыпается.

— Рубить надо, — сказал Грозей. — Вон какой сухой стоит.

— До весны потерпится, — возразил Ванора, оценивая крен. — Пока земля держит.

Вида был согласен и не согласен с решением Ваноры разом. Муки ильма нужно закончить да как можно скорее. Вернуться сюда завтра и спилить под корень! Но спорить с опытнейшим обходчим он не стал.

— И такое бывает, — подал голос Икен из Шонерей. — Бывает, что лес сам себя метит.

— Ильм такой один, — вторил ему Ванора. — Значит, и переживать не о чем.

Уже подходя к Угомлику, обходчие увидели толпу тех, кто вышел их встречать. Зора с Мелесгардом стояли впереди всех, ища глазами сына. Была тут и мать Игенау, румяная на морозе, шумливая, говорливая, она что-то рассказывала Арме, размахивая руками в толстых рукавицах. Трикке отбился от остальных и, переминаясь с ноги на ногу, решал, как встречать брата — с криками кинуться на шею или степенно и важно протянуть ему руку. Майнар, подняв Ойку повыше, стоял рядом с жителями Шонерей, пришедших встречать Икена и Грозея. И даже пара охотников из Привалок прибыли уважить своего обходчего. Позади них сгрудились другие слуги и простые жители Угомлика.

Завидев приближающихся обходчих, все закричали и замахали руками.

— Вида Мелесгардов! Ванора! Игенау! Да здравствуют наши обходчие!

Вида поискал в толпе Бьираллу, и сердце его упало. Как он и боялся, своенравная дочка Перста в Угомлик не явилась.

— Воротился, сын! — обнял Виду Мелесгард.

— Сынок! — только и выдохнула Зора, не в силах больше прятать слезы гордости за Виду.

Арма, причитая, бросилась ему навстречу:

— Сыночек мой, Видочка! Замерз там, поди, ноги простудил! Отощал-то как с голодухи в этом своем лесу!

— Вот уж нет! — возразил Вида, обнимая старую няньку. — Вовсе не отощал.

Он по очереди поздоровался со всеми, благодаря за добрые слова и молитвы.

— А теперь, друзья! — гаркнул Вида, оглядывая собравшихся. — Пора и отметить наше возвращение. Всех прошу проследовать в замок, где ждет накрытый стол!

Игенау заулюлюкал и, схватив мать под руку, потащил ее в Угомлик. Остальные последовали за ним.

Хоть обход и завершился удачно, но не было в мире человека, несчастнее Виды Мелесгардова — Бьиралла, как он ни ждал ее весь вечер, так и не пришла.

***

Юная Бьиралла — красивая, точно цветок, и свежая, как весна, сидела у окна в своей спаленке и поджидала гостя: Вида Мелесгардов прислал письмо, в котором молил о краткой встрече.

— Госпожа! — позвала служанка, тихонько отворяя дверь. — Господин Вида прибыл.

— Пусть обождет, — ответила Бьиралла. — Мне приготовиться нужно.

Она лукавила — еще утром слуги помогли ей одеться, надушиться и причесать длинные густые волосы. В ушах ее звенели и блестели сережки с большими сапфирами, а с шеи свисали жемчужные бусы. Красивее Бьираллы не было никого в этом мире.

— Я скажу, — кивнула служанка и прикрыла двери.

А сама хозяйка поднесла к себе зеркало и долго любовалась отражением. И немудрено, что Вида влюбился! Сам господарь взял бы ее в жены, если бы был молод да холост. Но наконец она решила спуститься вниз.

Вида сидел в Приёмной зале, отхлебывая для храбрости поданного слугой вина. Шуба его валялась рядом на полу, а рубаха промокла от пота.

— Вида, — позвала его Бьиралла, царственно спускаясь по лестнице.

— Бьиралла! — воскликнул Вида, подскакивая на месте и вмиг забывая все слова, какие хотел сказать.

Бьиралла лебедью проплыла мимо и опустилась на мягкие подушки.

— Зачем явился? — спросила она, рассматривая свою тонкую изящную кисть с белыми длинными пальцами.

— Я ждал, что ты придешь меня встречать, — выпалил Вида, не сводя с нее влюбленных глаз.

— Ах! Я и позабыла про обход, — отмахнулась Бьиралла.

Виду такие слова страшно расстроили.

— А я тебя ждал, — несмело прошептал юноша, боясь, что Бьиралла сейчас поднимет его на смех.

Что-то переменилось от этих слов в ее лице, но что, Вида не мог понять.

— Садись же, — похлопала дева на подушки рядом с собой. — Да расскажи, как дела в Угомлике. Как отец твой? Как мать? Как Трикке с Ойкой?

— Все они в добром здравии, — ответствовал Вида.

Он хотел лишь глядеть на нее, глядеть целую вечность, не отвлекаясь на дела и разговоры. С самого детства мамки и няньки в один голос твердили, что вырасти ему знатным красавцем — уж и лицо у него белое и гладкое, и глаза карие и блестящие, и румяные щеки, и высокий лоб. А уж когда стал он брить бороду, так и вовсе от девок не было отбоя. И служанки, и крестьянки, и охотничьи дочери, и горожанки из Олеймана да Стрелавицы, куда он нет-нет да ездил — все охали да ахали от его красоты и силы. Да и какие то были девки! И молодые, и красивые, и горячие, точно огонь. Но ни разу на сердце не было так сладко, как когда видел он Бьираллу.

— Стань же моей женой! — выпалил он и тут же осекся.

— Что ты сказал? — спросила девушка, потрясенная таким предложением.

— Без тебя мне нет жизни, — признался Вида, заглядывая ей в глаза. — Ты — мой свет. Я и встаю, и ложусь с мыслями о тебе, но сердце болит все сильнее.

— Ты хочешь жениться на мне? — переспросила Бьиралла, вставая и прохаживаясь по зале.

— Всем сердцем! — сказал Вида и, тоже вскочив, припал на одно колено. — Если согласишься, то я сделаю для тебя то, что не сделает больше ни один мужчина! Я взлечу в небо птицей! Я совершу столько подвигов, что их нельзя будет сосчитать, и все они будут славить твое имя! А ежели откажешь мне, то я… я… я пойду в лес, я отправлюсь на войну, я встречу врагов и пролью их кровь!

Бьиралла звонко рассмеялась.

— Ты говоришь, как говорит любой, — заметила она. — Но мне не нужны твои подвиги. Зачем они мне? Отец мой — Перст этого окреста да друг самого господаря. Предки мои воздвигли Низинный Край своими руками. А богатства же у меня столько, что хватит еще на тысячу лет вперед.

Вида смутился. Он не знал, что еще предложить своенравной и избалованной деве.

— Я буду любить тебя до последнего вздоха. До тех пор, пока руки держат меч, глаза видят солнце, а сердце бьется в груди. Я никогда не заставлю тебя пролить ни единой слезы, не дам улыбке покинуть твое лицо, а глазам потухнуть от горестей! Я заслоню тебя от всего мира, я буду стоять стеной, горой! Я буду любить тебя так, как сами боги не могли бы любить!

Бьиралла перестала смеяться. Вида был первым из многочисленных воздыхателей, у кого хватило духу попросить ее руки, и эта напористость пришлась балованной красавице по вкусу. Этот Мелесгардов был вовсе не таким мямлей, как сначала показалось — любой другой бы на его месте лишился чувств от одной только мысли рассказать ей о своей любви.

— На мой век не отпущено страданий и слез, — самодовольно, но без должной страсти, сказала она. — Я рождена для счастья и веселья.

— Я знаю, — выдохнул Вида. — И я люблю тебя больше жизни.

Он подошел к ней и, позабыв обо всем, поцеловал. Жар, бушующий в его теле, перекинулся и на Бьираллу, и она охотно ответила на поцелуй.

— Прошу тебя, Бьиралла, — шептал Вида. — Стань моей женой!

— Я согласна, — ответила Бьиралла, выворачиваясь из его объятий.

Не сразу услышал Вида ее слова, а, услыхав, не сразу их понял. А когда понял, то от счастья позабыл свое имя.

— Только сначала испроси на то дозволения моего отца, — добавила Бьиралла и, тряхнув косами, выбежала из залы.

***

Ойка и Зора вдвоем сидели в Круглой зале. Ойка играла с котенком, которого летом Вида принес ей из Привалок и который за месяцы в Угомлике превратился в толстого гневливого кота, а Зора перебирала цветные бусины, отобранные, чтобы обшить платье для праздника весны.

Почти каждый вечер они сидели вместе, то рукодельничая, то сплетничая, то обсуждая важные новости, какими делился с женой Мелесгард. Сам хозяин обычно возвращался с объезда много позже, когда Зора уже поднималась наверх, но не тушила свечу, поджидая мужа. А Вида и Трикке обычно не засиживались — были у них дела поважнее. Первый обычно пропадал у друзей-обходчих или же оставался ночевать у Игенау, а второй почти все время проводил в кузнице, где глядел, как плавят железо. Одна Ойка никогда не покидала Угомлика вечером, а если куда и уезжала, то всегда возвращалась засветло.

— Не могу я ночевать не дома, — говорила она.

Она любила Угомлик со всеми его обитателями так, как не любил его никто. Ойка знала в замке каждую трещинку, каждую щель. Величественный и суровый Угомлик стал ей домом, ее крепью. Стоило Ойке покинуть замок, как тотчас начинала она себя чувствовать безродной, бессемейной бродяжкой, одной-одинешенькой в этом мире.

— Вида совсем взрослым стал, — вздохнула Зора. — Даже я его не узнаю.

Ойка кивнула. Она, как и Зора, гордилась Видой, но старалась этого не показывать.

Словно услышав их, в Круглую залу вошел сам Вида. Щеки у него горели с мороза, а изо рта шел пар.

— Можно и пирог, — кивнул тот, продолжая широко и довольно улыбаться.

— Есть пирог, Вида, — вставила Ойка, спуская кота с колен.

— Можно и пирог, — кивнул тот, продолжая широко и довольно улыбаться.

— Светишься ты, словно луна на небе. Что случилось? — спросила Зора.

Тут Вида, чуть покраснев да замявшись, выпалил так, будто боялся, что потом передумает:

— Я надумал жениться!

Зора так и ахнула. Одно слово — сын. Разве будет он советоваться с матерью и отцом? Поди, сам все знает, да и успел уже найти себе девицу по сердцу.

— И кто же она? — спросила она.

— Уговорился я с Бьираллой. К весне поженимся.

— С Бьираллой? С Перстовой дочкой? — спросила Зора, не веря своим ушам. Меньше всего на свете ожидала она услышать это имя.

— C Бьираллой, — сияя, подтвердил Вида.

— Но ведь ты ее совсем не знаешь! Да и рано еще в твои годы о женитьбе думать!

Вида, задетый такими словами, с вызовом ответил:

— Я знаю, что люблю ее всем сердцем. И мне этого довольно!

И он вышел, гордо подняв голову.

— С Бьираллой, — прошептала, как в бреду, Ойка.

Она посидела еще немного с Зорой, отвечая невпопад на ее вопросы и рассеянно кивая, а потом, сославшись на усталость, отправилась к себе. Оставшись одна, Ойка упала на кровать и зарыдала. С самого первого дня, когда она увидала вместе Виду и Бьираллу, то поняла, что ждать им беды. Надменная хозяйка Аильгорда уже принесла разлад, поставив Виду против родной матери, а что будет, когда она женой войдет в Угомлик?

А Вида, дождавшись отца, рассказал ему о своем уговоре с Бьираллой.

— Промеж нас любовь, — заверил он Мелесгарда. — Да такая, какой не видывал свет.

Мелесгард очень обрадовался этим вестям. С Перстом они были давними друзьями, почти братьями, с малых лет вместе и играли, и учились охотничьей премудрости и воинскому умению, вместе ходили в лес на обход, вместе защищали границы Низинного Края. А теперь и вовсе станут друг другу кровной родней. Как тут не обрадоваться?

— Только мать не шибко-то рада, — заметил Вида, мрачнея.

— Это любая мать так, — уверил его Мелесгард, — ведь пока ты не женат, ты ее маленький сын, а как приведешь жену в дом, уже и сам станешь отцом.

Однако, поговорив с Зорой, Мелесгард понял, что не материнская ревность стала причиной недовольства выбором сына.

— Бьиралла и красива, и обходительна, и мила со всеми, но она не для Виды. Они как зима и лето — вместе им никак не быть.

— Оба они молодые да горячие, — отвечал ей муж, — со временем остепенятся да больше будут походить друг на друга. И уж коли любят они да уважают, то и вовсе грешно чинить им препоны.

Мелесгард не понимал, почему Зора не хотела этого союза и лишь грустно вздыхала, стоило Виде о нем заговорить. Этот брак всем хорош — и Вида будет счастлив подле любимой жены, и он породнится с Перстом!

— Не готов он еще к этому, — уговаривала мужа Зора. — Дитя он еще неразумное, сам ведь не знает, чего ему хочется.

— Мне было шестнадцать, когда я женился на тебе! — возражал Мелесгард. — А тебе и того меньше. И разве союз наш плох?

— То другое, — отвечала Зора. — Наша любовь была огромна, как небо, а Вида же пленился красотой да прелестью Бьираллы. Пройдет луна-другая, так он и не вспомнит о своей страсти.

Мелесгард только посмеялся над ее пророчеством.

— Лишь одни боги знают, что будет завтра, а что — через год. И не нам предсказывать будущее. Я ни на миг не усомнился в его словах — если Вида сказал, что любит Бьираллу, то так оно и есть.

И даже жене Мелесгард не решился признаться, что среди всех невест сына он предпочел бы Бьираллу только потому, что она была дочерью его лучшего друга.

— Вида обманулся ее красотой! — упорствовала Зора.

Но, несмотря на недовольство матери, которая просила Виду не торопиться и все обдумать, и робкие возражения Ойки, подготовка к свадьбе началась. Мелесгард и Перст в те дни собирались то в Угомлике, то в Аильгорде и вели долгие разговоры о предстоящем торжестве.

Перст пригласил лучших швей и вышивальщиц, которые тотчас же засели за свадебное платье и венок для Бьираллы. Любящий отец не поскупился ни на тонкое дорогое сукно красного цвета, ни на золотые нити, ни на туфли из позолоченной телячьей кожи, ни на хрустальные бусины для украшения. Золотой монетой расплачивался он со всеми, кто был причастен к будущей свадьбе. Мелесгард же со своей стороны тоже не считал денег, заказывая из Стрелавицы новые ковры и мебель, чтобы украсить Угомлик к свадьбе.

— Я-то уж думал, что мы так и не станем братьями, — как-то обмолвился он, когда в очередной раз прибыл в Аильгорд. — Что Бьиралла и не заметит моего сына, ан нет. Боги-то получше нас знают как нужно.

— Бьиралла своенравная да гордая, — ответил Перст, втайне одобряя свою дочь. — Она на кого попало-то и не поглядит, да и к достойному будет присматриваться, так ли он хорош, как о нем говорят, али это все враки.

— Мой сын — моя гордость и честь, — отвечал Мелесгард. — Никогда он ни словом, ни делом, ни помыслом не посрамит меня, не опозорит. Он — моя надежда после Уульме. Всякий отец будет хвалить своего сына, но я же говорю правду. Если бы был Вида не моим сыном, а чужим, то я бы хотел себе такого.

— Но и Трикке хорош, — замечал Перст.

— Боги милостивы ко мне. Все мои сыны хороши как один. Но Вида же — особенный. Все у него спорится, все удается. Куда бы ни пошел, куда бы ни поехал, а с ним вместе и удача будет. Словно сами боги его ведут, не давая сойти с верной дороги.

— Вестимо, что Вида особенный, — соглашался Перст. — Иначе бы не полюбила его моя дочь.

И с тем два друга продолжали обсуждать грядущую свадьбу.

Арма поддерживала Зору и Ойку и, ворча целыми днями, ходила по Угомлику и следила за исполнением хозяйских приказов.

Сама же Ойка сидела в свой спальне, изредка спускаясь в сад, откуда был виден вековой лес.

— Спасите Виду! — шептала она невидимым богам. — Отведите от него беду.

Трикке же и сам не знал, радоваться или печалиться. Ему казалось, что после свадьбы Вида забудет о нем, став мужем своей жене. Трикке любил Виду и гордился им, и хотел походить на него во всем, поэтому мысль о том, что перестанут они быть близкими друзьями, пугала.

В эти дни он даже сблизился с Ойкой, которой рассказал о терзавших его опасениях. И, к великому удивлению, Ойка не высмеяла его, не отмахнулась, а разумно и спокойно объяснила, что братские узы — кровные, и кому бы ни стал мужем Вида, а о Трикке он никогда не позабудет.

Глава 12. Деревянный горб

Цей стоял позади Иркуля и вместе с ним слушал доклад очередного соглядатая, посланного следить за Иль и Уульме.

— Оннарец нанял охранителя для керы, — тусклым голосом сообщил соглядатай, одетый в платье торговца.

— Разумно, — похвалил Уульме Иркуль.

Со стороны могло показаться, что Иркулю все равно, но Цей, знавший господаря даже лучше, чем самого себя, чувствовал, что гордый кет скрывает за личиной равнодушия глухую тоску по преступной беглянке.

— Кера Иль сдружилась с женой торговца шелком, Шалаим. Вчера их видели в чайной лавке.

Иркуль против воли поморщился. Его дурная сестрица, видать, совсем ополоумела — водить дружбу с простой торговкой!

— Что еще? — нетерпеливо спросил он.

— Больше ничего. Уульме ночует в мастерской, а кера Иль, коль мне дозволено так сказать, ничуть не округлилась в тех местах, где обычно округляются замужние женщины.

Иркуль сделал знак рукой, и соглядатай покорно вышел из палаты.

— Что держит Иль подле оннарца? — будто бы про себя спросил кет, вставая с места. — Что не пускает назад? Скажи, Цей, разве я был плохим братом?

Цей поправил остро наточенный меч и ответил, не глядя государю в глаза:

— Лучшего и пожелать нельзя!

— Тогда почему она не возвращается? — процедил Иркуль, расхаживая взад и вперед по толстому ковру.

— Вы можете отправить за ней, — предложил Цей, всем сердцем желая унять боль господаря. — Я сей же миг разыщу ее и приведу во дворец!

— Такой ценой она мне не нужна, — отрезал Иркуль. — Она сбежала по доброй воле, по доброй воле должна и вернуться.

Иркуль долго молчал, глядя на позолоченный потолок, а потом добавил:

— Я любил Иль, любил как мог. И даже сейчас не причиню ей вреда.

— Она вернется, государь, — пообещал Цей, преклоняя пред гордым правителем Нордара колено. — Я клянусь в этом.

В тот миг он ненавидел Иль, которая заставила страдать горделивого кета.

***

В натопленной лавке было так жарко, что платок, которым дородный Архен вытирал пот со лба и заплывшей шеи, промок насквозь. Он запер двери и теперь сидел, вытянув ноги и развязав пояс халата, и пил остывший чай. Торговля в последнее время шла ни шатко ни валко, и всему виной языкастая своенравная Иль, которая прилюдно назвала его золотые украшения побрякушками. Другие нордарки, во всем бравшие с Иль пример, тоже перестали даже заходить в его лавку, предпочитая покупать стеклянные бусы и ожерелья у пришлого мастера Уульме, которого кера называла мужем, но который, как Архен знал от Беркаим, Иль даже и пальцем не тронул.

Архен злился на Иль, но не за то, что она отвадила почти всех покупателей, а за то, что юная прелестница даже не глядела в его сторону. Он не понимал такого равнодушия, ибо знал, что среди нордарцев считался мужчиной видным, пусть и не таким красивым, как Уульме, да и денежки у него водились.

— Чем я ей не по нраву? — всякий раз вопрошал он, когда Иль проходила мимо, пожалев для него даже мимолетной улыбки.

Злился он и на Уульме, который несправедливо заполучил прекраснейшую из нордарок за так. Слишком много чести выпало безродному чужаку! Даже старая ведьма Беркаим и то отказалась подсобить своему же нордарцу и замолвить Иль за него словечко!

Архен плеснул себе еще чая и уже приготовился начать считать дневную выручку, как в лавку постучали.

— Приказ государя! — раздался снаружи приглушенный голос.

Торговец подскочил на месте, испуганный такими нежданными гостями и поспешил отпереть засов. Цей, как и давеча, одетый в простое платье, а не в блестящие латы, скользнул в лавку.

— Кет Иркуль послал меня к тебе, — сказал Цей, когда Архен, дрожа от страха, снова запер дверь.

— Кет желает, чтобы я служил ему? — выдавил торговец, не веря своим ушам.

— Я слыхал, что ты влюбился в его сестру, керу Иль.

Архен, поняв, чем грозит ему такое обвинение, замотал головой:

— Я и помыслить о таком не осмелюсь! Я и глядеть на нее не глядел!

Торговец снова вспотел, но не от жары, а от страха перед Цеем, который не мигая глядел на него.

— Наш доблестный и справедливый кет Иркуль дозволяет подданным любить того, кто полюбится, — прервал его причитания телохранитель. — На тебе нет вины.

Архен выдохнул и грузно рухнул на мягкие подушки.

— А вот на Уульме есть. Нордарец может любить нордарку, ибо так заведено самими богами, такая любовь истинная и правильная, а вот может ли оннарец делать это?

Архен замотал головой.

— У одной жены не может быть двух мужей, поэтому коли ты хочешь, чтобы Иль досталась тебе, то должен помочь мне избавиться от Уульме.

— Убить Уульме? — воскликнул Архен, напуганный таким предложением гораздо сильнее, чем всем остальным. — Я в темницу не хочу!

— Убивать и не нужно! Только разозлить. Заставить схватиться за оружие. С тобой пойдут свидетели, которые пред очами Иркуля подтвердят, что пришлак Уульме напал на мирного нордарца. По закону его ждет казнь, а ты будешь здесь совсем ни при чем.

Даже такой расклад не показался Архену безопасным и выгодным.

— Как я нападу на него? Он ведь здоровее меня. Да и рука, говорят, у него тяжелая. Одного удара хватит, чтобы повалить меня наземь.

Телохранителю захотелось задушить нерешительного торговца голыми руками, так жалко тот трясся за свою никчемную жизнь. Сам Цей не ведал страха, и если б не запрет государя, то он, не раздумывая ни мгновенья, вступил в схватку с десятком таких Уульме. Но ему пришлось сдержаться.

— Иди к нему вечером, чтобы без лишнего шума. Толкни ненароком. Оскорби его народ. Или опрокинь стеклянные бутылки. Стоит Уульме тронуть тебя даже пальцем, в лавку ворвутся стражники, повяжут его по рукам и ногам и отправят в темницу. А ты получишь Иль и награду из рук государя. А иначе, — Цей положил ладонь на внушительную рукоять своего меча, — я доложу кету, что ты отказываешься служить ему, как велено законом.

— Нет! — застонал Архен. — Я сделаю все, что прикажет мой государь!

— Тогда жди от меня вестей, — усмехнулся Цей, глядя сверху вниз на до смерти перепуганного торговца.

***

Спустя луну после того, как всем стало известно о свадьбе, Вида пригласил Бьираллу в гости. Два дня он ходил и покрикивал на слуг, которые чистили, мыли и скребли Угомлик.

— Все должно блестеть! — грохотал он. — Все должно сверкать!

Арма ходила за ним, ворча и хмурясь.

— Будто и так не блестит, — бормотала она.

— Бьираллу все должно здесь радовать! — продолжал настаивать на своем Вида.

Зора старалась не покидать Круглой залы, делая вид, что чрезвычайно занята предсвадебными хлопотами. Она просила богов образумить сына, но все было тщетно — словно околдованный ходил Вида по Угомлику, мечтательно вздыхая и охая.

— Едва весны дождусь, — как-то сказал он.

— Пусть подольше она не приходит, — пробормотала Зора.

Когда в Угомлик прибыла Бьиралла на санях, запряженных четверкой резвых рысаков, счастью Виды не было предела. Взяв ее за руку, он гордо повел в замок, попутно рассказывая о всяких глупостях.

— Тут все тебе рады! — выдохнул он.

— Скоро я стану здесь хозяйкой, — сладко ответила ему Бьиралла, и сердце жениха замерло от восторга.

— Я считаю дни, — заверил Вида.

— Проходи, Бьиралла, — поприветствовал ее Мелесгард. — Долго же мы с твоим отцом ждали этого дня!

Бьиралла благосклонно улыбалась всем вокруг.

— Пожалуйте за стол, — пробурчала Арма, которая не считала нужным скрывать свое отношение к этой свадьбе.

Бьиралла сделала вид, что не заметила ни недовольного взгляда Армы, ни тревожных глаз Зоры, ни заплаканного лица Ойки, и, мило щебеча, заняла место за столом.

— Отец пообещал устроить такую свадьбу, — начала Бьиралла, светясь от счастья, — какой еще не было во всем Низинном Крае. Приедут Персты всех округов. Да что там Персты! Сам господарь Северного Оннара пожалует. Свадебный пир будет длиться три дня и три ночи. Уже начался подвоз вина и мёда для торжества.

Ойка громко всхлипнула и уставилась в тарелку.

— Наша свадьба будет поистине великой, — согласился Вида.

— Мы породнимся с Перстом, — благодушно добавил Мелесгард и осушил кубок. — Я со своей стороны тоже не сижу сложа руки — чай, женю родного сына.

Бьиралла переливчато засмеялась. Ей нравилось обсуждать с родными Виды скорую свадьбу.

— Лишь луна осталась, и я назову тебя женой, — мечтательно протянул Вида. — Совсем чуть. Правда, перед свадьбой придется мне сходить в обход. Но то и не страшно. Обернусь за два дня.

Бьиралла надула алые губки.

— Эти обходы вовсе не для перстова зятя, — притопнула она каблучком. — Ты теперь не обходчий, Вида, а мой жених!

Вида лишь покорно кивнул. Он не слышал ничего из ее слов, а просто любовался красотой своей невесты.

— А как одно мешает другому? — вдруг выдавила из себя Ойка, и Трикке, что сидел по левую руку от нее, подпрыгнул от неожиданности.

Вида при звуках ее сиплого голоса словно очнулся от чар Бьираллы.

— Что ты говоришь, дитя? — спросила Бьиралла, вздергивая бровь.

Зора улыбнулась и ответила вместо Ойки, которая сразу смолкла и вновь опустила глаза.

— Что же будет делать Вида, когда женится, если ты хочешь запретить ему уходить в лес? Или, став тебе мужем, он перестанет быть мужчиной?

Бьиралла лишь улыбнулась, ослепляя Зору своей красотой.

— Сейчас это совсем и неважно, — вставил Вида, удивляясь, что с его невестой спорят. — Я люблю обходы, но не люблю говорить о них так много да за таким обильным столом.

— Это верно, — поддержал сына Мелесгард. — Есть темы и веселее.

— Отцу прислали парчовые занавеси из столицы, — сказала Бьиралла, не желая спорить с Зорой. — Редкой красоты. А еще швеи не смыкая глаз обшивают моё платье кружевом, бисером и жемчугом.

— Видино все готово, — сказал Трикке, желая показаться Бьиралле находчивым и умным. — Все стоит да ждет.

Бьиралла склонила чудесную голову набок и умильно вздохнула.

— Знатная будет свадьба, тут и говорить не о чем. Мы с Перстом чуть не с рожденья не расстаемся. Куда он, туда и я, куда я — и, глядь! — он за мной. Мы с ним словно братья друг другу да друзья, каких не рассоришь вовек, — сказал Мелесгард.

Блюда пустели, вино наливалось и тотчас же выпивалось, а ложки весело стучали по тарелкам.

Свадьба совсем скоро, с ужасом думала Зора, прося богов уберечь сына. Она знала, что Вида будет несчастен с Бьираллой, такой красивой и такой холодной. Материнское сердце не лжет, повторяла она себе. Бьиралле пришелся по нраву ее сын, но любви в ней он не зажег.

Ойка же не таясь роняла слезы в тарелку, но и Вида, и Трикке были так пленены Бьираллой, что не замечали этого.

— Что ж, — заключил Мелесгард, поднимаясь с места. — Время уже позднее.

Зора поднялась за ним и, взяв Бьираллу под руку, повела ее в опочивальню, нарочно приготовленную для дорогой гостьи.

— До утра, Бьиралла! — сказал Вида и поцеловал ее в лоб.

— До утра, Вида! — поклонилась невеста и последовала за Зорой.

— Ты не ошибся с выбором, — похвалил сына Мелесгард.

Вида в тот миг был так счастлив, что почувствовал, как за спиной выросли крылья, а тело стало таким легким, что он мог взлететь.

— Опорожню бочонок того винца из погреба! — пообещал отец сыну. — Сам выпью за здравие твое и счастье.

— Благодарю, отец, — сказал он и тоже поднялся в свою опочивальню, а потом долго не мог заснуть, ворочаясь под толстым одеялом и в красках представляя день, когда станет Бьиралле законным мужем.

«Милая Бьиралла!» — думал Вида, закрывая глаза и вспоминая ее облик.

И едва он провалился в сон, как увидел вокруг себя тьму людей с замотанными кровавыми платками лицами.

— Вида! Вида! — неслось со всех сторон. — Спаси нас, Вида!

И даже во сне он понимал, что что-то страшное грозит всем этим людям, что сама смерть расправила над ними крылья и что лишь он один может им помочь.

— Вида! — уже кричали просители. — Заслони нас от бед. Заступись за нас!

Вида проснулся, в ужасе подскочив на постели.

— Это только сон, — прошептал он и начал одеваться.

Но едва он утром вновь увидел Бьираллу, так сразу же позабыл о терзавших его давеча ужасах.

— Хочу прокатиться на санях, Вида, — требовательно сказала Бьиралла и топнула каблучком.

— Я распоряжусь запрячь лошадей! — сразу же согласился с возлюбленной Вида.

— Мы можем взять и твоего брата, и названную сестру, — предложила Бьиралла. И здесь Вида не стал с ней спорить.

Бьиралла не могла не заметить, как смотрела на Виду бедная Ойка, и решила проучить маленькую уродицу, вздумавшую влюбиться в ее жениха.

Когда Ойка и Трикке спустились вниз, Бьиралла уже сидела в санях.

— Быстрее! — поторопил их Вида. Он с ужасом думал о том, что невеста, ожидая их, может замерзнуть и осерчать.

Он помог сесть Ойке и залез в сани сам.

— Поехали! — приказал вознице, и они покатили по заснеженному холму вниз.

— Поцелуй меня, Вида! — вдруг попросила Бьиралла, украдкой посмотрев на Ойку.

Вида, не помня себя от счастья, впился губами в сладкие губы невесты. Ойка, едва сдерживая слезы, отвернулась от счастливых нареченных.

Добившись своего, Бьиралла быстро заскучала и приказала Виде вести ее в Аильгорд.

— Но как же обед! — воскликнул Вида, для которого даже мысль о том, чтобы расстаться с невестой, была подобна смерти. — Отец с матерью ждут нас.

— Я устала, Вида, — холодно ответила Бьиралла. — И хочу домой.

Вздохнув, юноша согласился.

— Мы только заедем в Угомлик, — сказал он. — Оставим там Трикке с Ойкой. А потом я домчу тебя до Аильгорда! Сам буду править лошадьми!

Бьиралла надула алый рот. Почему ее жених не догадался высадить Ойку в сугроб и дать самой добраться до замка? Угомлик был недалеко, его вершины виднелись над черной кроной леса, так что к обеду бы Ойка точно доковыляла.

— Я хочу домой сей же миг! — вздернула подбородок Бьиралла. И Вида повиновался.

— Вези нас в Аильгорд, — приказал он вознице. — И скорей!

Всю дорогу Бьиралла равнодушно глядела то на своего жениха, то на его брата, который все пытался завести с ней разговор, то на бледную Ойку, сидевшую, словно истукан.

Уже на подъезде к Аильгорду она чуть оттаяла и одарила Виду улыбкой.

— Славно покатались! — сказала она на прощанье и подставила щеку для поцелуя.

— Я люблю тебя, Бьиралла! — выпалил Вида, прижимая ее к груди. — Ни дня без тебя не проживу!

Бьиралла, засмеявшись, скрылась в замке, даже не взглянув на Ойку и Трикке.

— Я счастлив! — выдохнул Вида, когда возница поворотил обратно в Угомлик. — И как я раньше жил без нее?

***

За год жизни с пришлым оннарцем Иль выучила его язык. Она часто расспрашивала о прошлом, охая и ахая всякий раз, когда Уульме рассказывал о том, что пришлось ему пережить. Больше всего ей нравилась та часть, в которой совсем еще юный Уульме попал в мастерскую стеклодува, и она раз за разом просила повторить историю знакомства с Забеном:

Уульме был уверен, что его убьют. И за куда меньшие провинности государи всех стран и народов любили рубить головы подданным. А он же — чужак, да еще и посягнул на жизнь владыки! Изруби телохранители его на куски, никто бы и слова не сказал. Но его почему-то не тронули.

Очнулся он на каменном полу, голый и безоружный. Дышать было больно, а на груди он сумел разглядеть огромный синяк. Спину тоже немилосердно драло — при каждом вздохе из едва затянувшейся раны начинала сочиться кровь.

Поглядев по сторонам, Уульме понял, что находится в темнице. Из крохотного оконца под самым потолком едва пробивался свет, однако его хватило, чтобы увидеть в углу щербатую миску с водой и большое ведро для справления нужды.

Уульме сделал глоток и лег на бок, поджав под себя ноги и стараясь не тревожить спину. Только когда свет совсем погас, до него донеслись приглушенные голоса:

— Этот малец может рассказать, куда направился Сталливан. Так что не спускайте с него глаз, но трогать обождите — слишком уж слаб. Того и гляди кончится раньше срока.

Дверь в его тюрьму отворилась, и туда, держа перед собой факелы, вошли трое стражников.

— Ты смотри! — удивился один, поддевая Уульме носком сапога. — Не сдох еще.

Уульме огрызнулся.

— Надо бы с него спесь сбить, — предложил второй и со всей силы пнул пленника в живот.

— Оставь! — подал голос третий. — Господарь ясно сказал, что бить нельзя. Пока не расскажет, где Сталливан.

Стражник кинул на каменный пол мешок и ногой толкнул его к Уульме.

— Срам прикрой, — бросил он.

Потолкавшись еще немного, все трое вышли вон, оставив Уульме одного. Снова оказавшись в кромешной тьме, он на ощупь развязал тесемки мешка и вытащил рубаху и штаны. Оделся. Выпил остатки воды и снова лег, стараясь не думать о терзавшей боли.

Крепкое здоровье позволило ему быстро поправиться — раны затягивались, как на собаке. Тюремщики и вправду не били, надеясь на сговорчивость юного пленника. Однако Уульме было нелегко подкупить — всякий раз, когда его спрашивали о Сталливане, он либо притворялся глухим, либо говорил, что и сам не знает. Даже несколько дней голода и жажды не смогли развязать ему язык. Стражники считали, что он издевается над ними, не желая выдавать заговорщика и преступника Сталливана.

Такой упрямый пленник был не нужен, и начальник стражи, тот самый, который дал Уульме одежду, вдруг решил, что казна понесла убытки. Чтобы хоть как-то возместить господарю его потери, несговорчивого мальчишку нужно продать в рабство, а вырученные денежки вернуть туда, откуда их взяли.

— Быть может, плеть надсмотрщика выбьет из него спесь, — предположил он.

Уульме было все равно. Он совсем не радовался тому, что остался жив, ибо давно приготовился к смерти. Ждал встречи с Лусмидуром! И вот теперь у него отняли эту встречу, заставив жить и мучиться дальше. Одно утешало — Сталливана не поймали, а значит, хоть тут его жертва не напрасна.

— Малец, видать, не слыхал о Койсойских торгах, — посмеивались промеж собой стражники. — Уже к вечеру он будет молить о пощаде!

Любой пленник, едва услышав о том, что его хотят продать в рабство в Койсое, запросился бы на рудники, каменоломни, на отвалы, тотчас бы рассказал все, что знал, и вспомнил бы все, что уже успел позабыть. Только не Уульме. Он ничего не слышал о Койсое — страшном городе рабов и тех, кто ими владеет, но был уверен, что умрет всяко раньше, чем его туда привезут.

Но в тот день, когда его и впрямь должны были отправить вместе с другими несчастными в Койсой, в темницу пришел человек и сказал, что желает забрать юношу. Это был не высокий, но и не низкий человек, с гладким безбородым лицом и густыми короткими волосами. Все в городе видели его и не по разу, но никто не мог сказать ни его имени, ни чем он занимается.

— Я заплачу ровно столько, сколько вы получили бы за него на торгах в Койсое, но избавлю вас от надобности увозить его из Опелейха.

Он не стал торговаться и высыпал на стол пригоршню монет.

— Зачем он тебе? — спросил начальник.

Покупатель прищурился:

— Имен своих заказчиков я выдавать не вправе.

— Ну, раз он тебе и впрямь так нужен, забирай.

И он приказал вывести Уульме. Юноша даже не поглядел в сторону чудного спасителя, словно и не видел его.

— Меня зовут Мавиор, — представился покупатель, подходя к Уульме.

Но тот лишь отвернулся.

— Этот малец словно необученный волчонок, — злорадно сказал начальник, потирая руки.

— Мой господин приручал и не таких, — отрезал Мавиор и толкнул Уульме в спину.

Вместе они покинули городскую темницу и пошли по широким, но кривым улочкам Опелейха. На Уульме все глядели так, будто Мавиор вел на привязи медведя, перешептываясь и показывая на него пальцами.

В любой другой день он бы сгорел со стыда от одной мысли, что его ведут на веревке, словно барана, а толпа пялится и шепчется. Но сейчас ему было все равно.

— Прибыли, — сказал Мавиор, когда они подошли к украшенной вывеской лавке, и втолкнул Уульме вовнутрь. Внутри никого не было, а сама она была освещена так скудно, что юноша даже не сразу разглядел, какой товар разложен и расставлен на полках и поставцах. И только потом, когда глаза привыкли к полутьме, он увидел не только стеклянные фигурки и бусы, но и человека, одетого в цветастые одежды, какие обычно носили нордарцы. Тот сидел, обложившись подушками и поставив ноги на низкую скамейку.

— Приветствую тебя, Забен, — обратился к нему Мавиор, не кланяясь и не понижая голоса.

Тот кивнул.

— Вот тот мальчишка, о котором ты спрашивал.

Хозяин лавки сощурил подслеповатые глаза и повернулся к Уульме:

— Я о тебе наслышан. Значит, дрался со стражниками?

Уульме молчал.

— Экий непокорный малец, — пробормотал Мавиор. Он не понимал, почему из всех, кто по доброй воле и с радостью бы пошел на службу к Забену, старик выбрал этого злобного волчонка. По его, Уульме нужно продать на каменоломни, где его быстро приохотили бы к труду, а вот дурь и злобу выбили бы плетьми.

Забен, кряхтя и охая, сполз с подушек и сам подошел к Уульме.

— И как приходилось тебе у Сталливана? Твой хозяин обижал тебя? — спросил он, пытаясь заглянуть в глаза юноше.

Уульме обуял гнев. Глаза налились кровью, а руки по привычке сжались в кулаки.

— Сталливан не был мне хозяином! — воскликнул он, багровея от злости. — Он был мне другом, и я клянусь, что убью всякого, кто скажет о нем дурное слово!

Забен расхохотался, дергая большим носом и тряся седыми волосами.

— Другом, говоришь? — отсмеявшись, спросил он. — У Сталливана сызмальства не было друзей. Только слуги.

— Я не был слугой! — снова пылко отозвался Уульме. Он сам не понимал, почему так покорно отвечает на все вопросы этого странного старика. Будто его дергали за нитки, и рот послушно открывался, а слова сами складывались в ответы. — Я — Уульме, сын…

И юноша осекся.

— Чей же ты сын? — спросил Забен.

— Благородного отца, — с гордостью докончил Уульме. — И я не был слугой Сталливану.

— Запомни, отрок, Сталливан пользовал людей не за деньги, а за страх аль благодарность. Вот тебе и показалось, что одарил он тебя дружбой. Никак нет, ты прислуживал ему и сам о том не ведал. Ведь ты дрался за него с этими олухами, городскими стражниками, коли Мавиор не врет.

— Я дрался бы так за любого, кого считал бы другом, — сказал Уульме.

— За любого? Это похвально. А что же Сталливан не дрался сам за себя? Или он струсил? Или, может быть, решил не марать своих белых рук, а оставить это тебе? И ведь кто ты? Откуда ты взялся? Да кому ты и нужен? Где твои отец с матерью, которые бы искали тебя да защитили от всякого, кто решит учинить тебе вред? — он выжидательно посмотрел на Уульме, надеясь, что тот опровергнет его слова, но юноша молчал.

Тогда Забен закончил, дергая носом:

— Вот то-то и оно, что лишь ради выгоды был он с тобой ласков и добр.

Уульме глядел на него с истовой яростью, не желая опускать глаз.

— Сталливан был мне другом, и я убью всякого, кто решится опорочить его имя! — повторил он, зло чеканя слова.

Забен прошелся по лавке и со скрипом опустился на подушки:

— Я предлагаю тебе сделку, сынок, — сказал он, разглядывая юношу. — Ты останешься у меня работать и поклянешься делать это на совесть, а я, в свою очередь, пообещаю, что твои родители никогда о тебе ничего не узнают.

— Они далеко, — фыркнул Уульме. — Да и имени я своего не скажу.

— Это уж как посмотреть, — ухмыльнулся Забен. — Далеко ли, близко ли, а до Северного Оннара дорога еще не заросла.

Уульме чуть не рассмеялся. Этот старик брал на испуг, хотя ничегошеньки о нем не знал.

— А что ты еще про меня скажешь? — с вызовом спросил он. — То, что я с севера, и так ясно. Мы, северяне, всяко отличаемся от этих недомерков-южан!

Забен покосился на Мавиора и продолжил, глядя в потолок:

— А низинцы тоже отличаются?

Уульме вдруг стало не до смеха. Конечно, странный старик мог с первого раза угадать, откуда он родом, но почему назвал Низинный Край? Разве мало в Северном Оннаре окрестов?

Забен прочитал смятение на лице юноши.

— Что еще хочешь услышать, Уульме, сын Мелес...?

— Хватит! — перебил Уульме, холодея от страха.

Никто здесь, кроме Сталливана, не знал имени его отца, а Сталливан ни за что не выдал бы тайну. Как же старик узнал? А что, если он и впрямь напишет отцу в Угомлик? От одной мысли, что Мелесгард приедет за ним в Опелейх, Уульме сделалось плохо. Он не выдержит этой встречи. Он умрет от стыда.

— Я согласен, — сказал Уульме после недолгого молчания. — Остаюсь у тебя по доброй воле и клянусь делать то, что прикажешь. Держать меня цепями и веревками не нужно — я даю слово. И я его не нарушу.

— Развяжи его, — приказал Забен. — Поглядим.

И Мавиор стал распутывать узлы. Освободившись от пут, Уульме лишь повел плечами, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, да начал разминать руки.

— Ступай, — услышал новый приказ Мавиор.

Когда они остались одни, Уульме осмелился спросить своего нового господина:

— Как ты узнал про меня? Кто тебе сказал?

— Я прочел это у тебя в голове, — ответил Забен. — Мне соглядатаи не нужны.

Услышав знакомый ответ, Уульме вздрогнул и уставился на Забена.

— Верно думаешь, — подтвердил его догадку старик. — Я его брат.

Глава 13. Признаменье

Весна в Низинном Крае наступала много позже. Снег, все еще глубокий и липкий, лежал повсюду. Ни единой прогалины, ни одной обнажившейся кочки не было видно на много тысяч шагов вокруг. Скованные морозом деревья крепко спали. Даже птицы, главные вестники весны, не спешили возвращаться в свои гнездовья.

Больше всех прихода весны ждал Вида Мелесгардов. Весной состоится его свадьба с красавицей Бьираллой, и юноша уже устал считать до нее дни.

Его наряд — вышитая золотыми и серебряными нитями рубашка из тончайшего шелка, шелковые же штаны, красный кумачовый кафтан и новые сапоги из телячьей кожи — ждали своего часа в резном, стоявшем в большом рундуке. Мелесгард пообещал сыну подарить новые ножны со вставками из чистого золота, а Зора приготовила в подарок норковую шубу.

В Угомлик привезли тяжелые парчовые занавеси, шелковые ковры, шерстяные одеяла, пуховые подушки, льняные скатерти, серебряную посуду и бронзовые подсвечники. Большие зеркала в тяжелых деревянных рамах, по указанию Виды, теперь стояли в каждой комнате, куда могла зайти Бьиралла, а в высоких вазах — восковые цветы, привезенные из Стрелавицы. Поварята сновали туда-сюда, без конца коптя и жаря, служанки намывали мраморные полы, натирали резные балясины и до блеска начищали блюда и кубки.

В эти дни Ойка старалась поменьше бывать в Угомлике. Она приказывала запрячь лошадей, садилась в сани и уезжала в лес. Возвращалась она только тогда, когда солнце начинало касаться черных крон деревьев, наскоро ужинала и ложилась спать. С ней уезжал и Трикке, о котором все, как ему казалось, давно позабыли.

— Мать глядит в меня, словно в стекло, — как-то пожаловался он Ойке. — Смотрит, но не видит.

А Зоре и впрямь было не до младшего сына: подготовка к свадьбе с дочерью Перста — дело хлопотное. Бьиралла передавала через Виду свои пожелания — а на деле требования — о том, какие кушанья должны быть на праздничном столе, какое вино — плескаться в кубках, кого она желает видеть по левую руку от себя, а кого по правую, сколько должно гореть свечей, сколько играть музыкантов…

— Уж очень требовательна твоя невеста, — как-то попыталась попенять сыну Зора. — Ей не угодишь.

— Это ведь ее свадьба, — отвечал Вида. — И пусть все будет так, как она того желает.

В один из таких дней в Угомлик, в котором дым стоял коромыслом, пожаловал Хольме. Хоть он еще и не простил Виду, но держался с ним куда как менее высокомерно.

— До свадьбы еще долго! — объявил ему Вида, проводя его в Круглую залу, украшенную лентами и цветами.

— А я не на свадьбу. Да и, признаться, не к тебе.

— Не ко мне? А к кому же? — удивился Вида.

Хольме замялся.

— К Ойке. Она вчера приезжала в гости и кое-что забыла.

Хольме вытащил из кармана костяной гребешок. Не будь Вида так занят подготовкой к свадьбе, он сразу бы понял, что Хольме лжет: Ойка ничего не забывала в его замке, нет, Хольме придумал всю эту историю лишь для того, чтобы увидеться с ней.

— Сейчас кликну.

Ойка спустилась вниз почти тотчас же. Красные волосы, которые она еще не успела заплести в косы, искрами рассыпались по плечам и спине.

— Хольме! — поздоровалась она.

Хольме дождался, пока Вида выйдет из Круглой залы и плотно затворит за собой двери, и только тогда сказал:

— Я приехал поговорить!

А Арма, которая по обыкновению своему подслушивала, прижавшись к зазору между досками, рассказала потом Майнару о том, что, казалось ей, видела:

— И ведь глянь! Девка ведь не красавица, с нескладным костлявым туловом, с белой, что твое молоко, кожей, а уж на волосы без слез и не посмотришь — толстые, жесткие, словно проволока, огнем пыхают на темечке-то, а погляди, и на нее женихи нашлись!

Трикке, который тоже околачивался рядом с дверью, желая подслушать, о чем говорят Ойка с Хольме, уколола ревность. Он уже не хотел избавиться от Ойки, как раньше. В эти заботные дни он внезапно понял, что единственной живой душой на белом свете, кому можно излить свои печали, была именно безродная ведьма из Олеймана. Ойка никогда не смеялась над ним, не отмахивалась, не дразнилась и, самое главное, никому не выдавала его тайн. В этой маленькой женщине он увидел единственного друга и теперь не хотел делить ее с противным Хольме Кьелепдаровым!

— Чего это ему здесь нужно? — ревниво спросил он Ойку, когда Хольме отбыл из Угомлика. — Чего притащился?

Девочка посмотрела на него и впервые в жизни осмелилась взять обычно колючего Трикке за руку.

— Мы с ним друзья, Трикке, — сказала она тихо. — А с тобой — брат с сестрой.

И если раньше Трикке обругал бы Ойку за такое родство, то сейчас он лишь сжал ее белую тощую ладошку.

***

С того самого дня, как Цей навестил Архена в лавке, влюбленный в Иль торговец потерял всякий покой. В каждом прохожем ему чудился посланник государя, в каждом слове, обращенном к нему, неявный приказ. По улицам несчастный ходил, воровато оглядываясь и втянув голову в плечи. Уульме же, стоило им случайно встретиться на базаре, он даже в глаза не решался смотреть.

— Что я наделал? — причитал Архен, запершись в лавке.

Ему было пришла в голову мысль сбежать из Даиркарда, оставив торговлю на брата, но, справедливо решив, что государь через своих людей следит за ним и днем и ночью, Архен быстро передумал. Куда бы он ни поехал, куда бы ни пошел, Иркуль найдет его, а держать ответ за малодушный побег Архен хотел меньше всего на свете.

За дни ожидания вестей от охранителя Цея торговец золотом осунулся и посерел. Даже стук в дверь заставлял его подпрыгивать до потолка. Он стал закрывать лавку позже всех, надеясь, что пусть и редкие теперь покупатели избавят его от проклятого гридня. Каждый вечер, ложась спать, Архен благодарил богов за то, что и сегодня никто за ним не пришел, и просил их о том, чтобы и Иркуль, и его люди позабыли про простого торговца навсегда.

Архен не знал, что причиной долгого молчания была вовсе не забывчивость телохранителя — Цей ждал, когда мастер хоть на миг останется один: в последние дни Уульме нанял еще людей, и свет в мастерской не гас даже ночью. От зари до зари работники плавили стекло, выдавая Бопену по три корзины посуды разом, а Уульме и вовсе не покидал мастерскую. Он перестал видеться даже с Иль и только передавал ей приветы через посыльных.

— Работает, — докладывали Цею соглядатаи, дневавшие возле мастерской. — Заказов тьма.

Тридцать дней Уульме и его подмастерьям потребовалось, чтобы закончить работу. Тридцать дней Архен ждал вестей от Цея.

Когда телохранитель, одетый, как и прежде, в неприметный халат, вошел в лавку, у Архена подкосились ноги.

— Государь готов призвать тебя, — сообщил Цей, нависая над торговцем. — Ночью Уульме будет один.

И, увидев, как побледнел, как затрясся от страха несчастный Архен, добавил:

— Иди и не бойся. Рядом будут слуги государя. Они тебя не дадут в обиду.

Архен слабо кивнул, а Цей выскользнул за дверь, оставив того готовиться к встрече с Уульме.

Хоть Цей и убедил Архена, что Уульме его не тронет, идти трезвым к мастеру на разговор торговец не решился. Достав бутылку вина, он плеснул себе для храбрости и, залпом выпив первую чашу, налил еще.

— Ночь длинная, — сказал он сам себе. — Никуда проклятый чужак от меня не денется...

За второй пошла и третья, а потом и четвертая. Архен не рассчитал силы и, упившись вусмерть, едва доволочил ноги до мастерской стеклодува.

— Открывай, хозяин! — заревел он, тарабаня по двери. — Отворяй!

Уульме, который уже проводил работников и сам собирался лечь спать, не сразу отпер незваному гостю.

— Чего нужно? — спросил он, распахивая двери.

Архен, оттолкнув его, грузно ввалился в мастерскую, опрокинув стоявший на входе ящик с посудой.

— Разговор к тебе есть, пришлак, — едва ворочая языком, ответил Архен. — Столько времени бок о бок торгуем, а поговорить и не говорили ни разу.

— Разве сейчас подходящее время? Приходи завтра, когда проспишься, коль хочешь поговорить.

Архен поднял на него пьяные глаза и засмеялся:

— Зачем ты приехал в нашу страну? Чой тебе дома не сиделось? Расскажи, а я послушаю.

Уульме молчал, думая, как вытолкать хмельного гостя, не переломав ему при этом костей.

— Расскажи, — не унимался Архен, плюхаясь на топчан. — Иль сказать нечего? Или стыдишься себя, раз молчишь?

— Убирайся вон, — негромко, но строго ответил Уульме.

— Живешь тут, жену себе взял из наших, торгуешь вместе со всеми, а никто про тебя и не знает ничего... Не дело это, пришлак, средь людей ведь живешь...

«Значит, дело в Иль!» — догадался Уульме и сказал:

— Я с тобой дел не веду, чтобы тебе докладываться.

Архен двинул на оннарца.

— А придется, — пробормотал он.

И тут же неуклюже рухнул на пол, запнувшись о ножку стола. Фигурки стеклянных коней осколками разлетелись по мастерской, блеснув в отсвете тусклой свечи, как настоящие алмазы.

— Ай! — вкрикнул Архен. Стараясь подняться на ноги, он нечаянно порезал руку и теперь моргая глядел на алую кровь, капающую на деревянный пол.

— Вставай да уходи! — сказал Уульме, поднимая Архена за ворот халата. — Убирайся, пока я не вышвырнул тебя сам.

Но не успел он договорить, как в лавку ворвались четверо мужчин, одетых в платья и доспехи городских стражников.

— Кровь нордарца! — закричал один из них, и Уульме сразу догадался, что Архен был лишь одним из исполнителей чужого замысла.

— Взять его! — отдал приказ начальник стражи.

Уульме рванул прибитый к стене поставец и что было сил толкнул его от себя. Стеклянный дождь осыпал его убийц. Боль от неглубоких, но острых порезов на миг остановила стражников. Но Уульме знал, что лишь отсрочил свой конец. На этот раз он не спасется, умрет.

Пьяный купец старался отползти поближе к двери.

— Убей, — приказал начальник, кивая на Архена. И тотчас же один из его воинов пригвоздил несчастного к полу. Тот всхрипнул и вытянулся на досках.

Уульме видел все. И ярость, та самая ярость, которая уже однажды спасла в настоящей кровавой драке, вновь закипела в нем. Пусть он уже, считай, и мертв, как и глупый купец, но не сдастся без боя. Он вытащил кинжал, который всегда висел у него на поясе, и бросился навстречу собственной смерти.

В тесной и уже темной мастерской биться было не с руки как Уульме, так и его противникам. Падали и разбивались стеклянные поделки, переворачивались столы, звенела сталь, раздавались громкие проклятья. Подосланным убийцам не удалось быстро разделаться с простым мастером, как рассчитывал Цей. А шум тем временем привлек внимание запозднившихся торговцев и нищих попрошаек, которые еще оставались на базаре.

Решив, что на стеклодува напали грабители, на подмогу кинулись два гончара, державшие лавки через ряд от Уульме.

— Уульме! — закричал один из них, вваливаясь вовнутрь с длинным ножом в руках.

Этого было достаточно, чтобы один из охранителей отвлекся, и Уульме одним махом вогнал клинок ему в плечо. Тот выронил меч и повалился на пол.

— Убийца нордарца! Убийца нордарца! — закричал начальник, уразумев, что просто убить непокорного оннарца не выйдет. — Этот человек убил нордарца! Пусть наш кет судит его за грехи!

Тяжелый меч плашмя обрушился на спину Уульме. А следом и второй, и третий.

Уульме пошатнулся. Стражники набросились на него и в один миг скрутили по рукам и ногам.

— Ведите его к кету! Это убийца! Убийца!

И его потащили по улице прямиком во дворец Иркуля.

Уульме уже пришлось пережить подобное — давно, много лет назад, когда его точно так же вели связанного, несвободного. Вели, словно быка на веревке.

Дворец Иркуля располагался почти в двух тысячах шагов от мастерской. Идти, даже сгибаясь пополам от боли, пришлось недолго. Вестовые, предупрежденные заранее, ждали у ворот.

— В темницу, — отдал короткий приказ начальник городской стражи.

— Нет! — остановил его второй вестовой. — Кет желает с ним говорить.

— Но господин Цей… — попробовал воспротивиться начальник стражи, который лично получил свою награду из рук приближенного телохранителя.

— Приказ государя, — отчеканил вестовой.

И Уульме повели по длинным переходам дворца, по широким лестницам, по всем уровням на самый верх. К кету. Даже ночью дворец освещался тысячей ламп, и Уульме узнавал все комнаты, о которых рассказывала Иль.

Наконец его привели к покоям Иркуля, самым большим и красивым. На входе не двое, а пятеро стражников охраняли государеву жизнь, держа за поясом не только мечи, но и длинные ножи.

— Кет ждет, — услышал Уульме, и его втолкнули внутрь.

А Иркуль и вправду уже ждал преступного гостя. Уульме никогда не видел кета вблизи, лишь однажды, когда мимо его лавки пронесли носилки с Иркулем, он заметил глаза правителя Нордара. Теперь он мог хорошенько разглядеть брата Иль, который сидел на высоком троне, надменно задрав подбородок. Иркуль был очень молод — намного младше самого Уульме, но власть ожесточила, обточила его юные черты, сделав их излишне горделивыми. Но даже так он был красив — черноглазый, смуглый, с гладкой блестящей бородой и темными пышными кудрями.

— Это и есть тот чужак, что осмелился нарушить закон города, который дал ему приют? — спросил Иркуль стражников, ответно разглядывая Уульме.

— Это он, — с поклоном ответили ему.

— До меня дошли слухи, что этот человек и стал мужем моей дурной сестрицы.

Стражники закивали.

— Не слишком много грехов для одного человека? — продолжал Иркуль, почесывая бороду.

Его прислужники сдержанно засмеялись. По лицу Иркуля никогда нельзя было сказать, рад он или же внутри кипит от бешенства.

— Цей задумал тебя извести, оннарец, — продолжал Иркуль. — И даже подослал ряженых дуралеев. Мне сказали, что эти шуты долго вчетвером не могли тебя одолеть…

Уульме, поразившись тому, как быстро до кета доходят нужные ему вести, только кивнул.

— Будь ты нордарцем, я бы одним тобой заменил всю городскую стражу, — добавил Иркуль, вставая со своего места.

Его охранители хотели было вытащить мечи из ножен, но кет взглядом их остановил.

— Цей просчитался, решив, что может вершить свой суд, — после недолгого молчания снова заговорил Иркуль. — И Цей уже поплатился.

Иркуль сделал знак рукой. И тотчас же двое телохранителей внесли золотое блюдо, на котором лежала отрубленная голова Цея.

— Ты, верно, думаешь, что хуже да несправедливее правителя не видал свет, но это не так. Я наказываю и одариваю, я сужу и возвеличиваю, но всегда делаю так, как велит закон. Я любил Цея как брата, как друга, но я приказал казнить его за то, что он использовал моё имя, чтобы убить тебя.

Уульме молчал. Он не знал, чего ожидать от столь хладнокровного правителя.

— Цей уже заплатил за свой проступок, а вот ты еще нет. Я не могу тебя отпустить, ибо ты смертельно ранил одного из моих людей. Народ никогда не простит, если я, осудив преданнейшего слугу на смерть, отпущу тебя с миром. Я казню и тебя, уж не обессудь.

Решение Иркуля было справедливым, этого Уульме отрицать не мог.

— У меня к тебе есть просьба, государь, — подал он голос, глядя Иркулю прямо в глаза.

Кет милостиво кивнул.

— Не обижай Иль.

— Не обижу, — пообещал Иркуль и кивком приказал стражникам увести оннарца.

Уульме снова повели по переходам и лестницам, но не во двор, а вниз и вниз — глубоко под землю.

— Только лишь слово, и смерть придет к тебе в тот же миг, — пригрозил один из телохранителей. Но Уульме и не собирался больше ни с кем говорить. Он чувствовал, что облик Лусмидура, что мучил его все это время, поблек и посерел.

Уульме привели в темницу и оставили одного.

— Наутро тебе не станет, оннарец, — сказали ему. И приглушенный шорох подбитых войлоком подошв по земляному полу затих в подземелье.

Уульме оглядел темницу, которая освещалась лишь чадящей свечей, закрепленной где-то под потолком. Он бывал уже в темнице в Южном Оннаре, куда раненного привели его городские стражники, но в Нордаре было все по-другому. Здесь темницы строились в подземелье, куда не проникали ни свет, ни тепло, а каменные стены покрылись плесенью и черным смердящим налетом. Хорошо одно — долго здесь быть не придется, а одну ночь он выдюжит.

Отец всегда говорил, что умереть, как настоящий воин, даже приятно. Это честь, это великая доблесть. Сегодня он умрет как воин, а не как предатель.

— Теперь мы свидимся с тобой, Лусмидур, — проговорил Уульме на оннарском. Больше ему не придется говорить на языке чужом и сложном, не придется ходить по земле-мачехе, которая не могла заменить мать.

Но против воли Уульме не почувствовал облегчения. Наоборот, никогда прежде он не любил жизнь, как сейчас. Страстно захотелось ему увидать солнце, вдохнуть запах земли после дождя, глотнуть жирного молока или ледяной колодезной воды.

В темнице не было окон, так что Уульме не знал, далеко ли до рассвета. Он вздохнул. Ведь давно же приготовился к смерти, еще тогда, когда, оставляя за собой кровавый след от стертых ног, уходил из Низинного Края в Стрелавицу, но сейчас он не хотел умирать.

— Стража! — вдруг закричал Уульме. — Стража!

Его, казалось, никто не слышал.

— Стража! Клянусь всеми богами — я выломаю эти решетки, коли вы не придете сюда.

И лишь тогда его услышали.

— Кричишь? Тут перед смертью-то все не поют, — раздался голос из длинного узкого перехода.

— Моя жена придет сюда, — сказал Уульме, сжимая прутья решетки. — Скажите ей одно — пусть не печалится да не думает обо мне. Пусть не вспоминает о прошлом и не жалеет о том, чего уже не вернуть! Пусть каждый день пьет, словно воду!

Стражник кивнул. Он был одет вовсе не так, как Иркулевы дворцовые охранители. Платье у него было хоть и не такое нарядное, но дорогое и новое. А держался он с непривычными простым стражникам вольностью и спокойствием.

— Еще что? — спросил начальник стражи, доставая из кармана тыквенных семечек. — Еще что передать?

— Больше ничего. Иди.

— Так скоро рассвет. Иркулев палач не опаздывает. Коли есть что сказать да в чем покаяться, да чего попросить — ты скажи. Перед смертью-то всяко лучше будет.

— Нечего, — бросил Уульме, отворачиваясь. — Я все сказал.

Нордарец ушел, бесшумно ступая мягкими кожаными башмаками.

***

Накануне свадьбы Вида собрал друзей в доме Ваноры. Пришли не только обходчие и охотники, но и его друзья — Воргге и Кестер Олистуровы. Даже Хольме ответил на его приглашение и теперь сидел рядом с Ванорой и пил вино, которое подарил Виде по случаю свадьбы сам Перст. Трикке сидел рядом с Кестером и больше помалкивал, радуясь, что оказался среди таких суровых мужей на равных.

— Семь дней осталось. А потом я женюсь!

— А в обход-то будешь ходить? — смеясь, спросил Воргге. — Али жена не отпустит?

— Я без обхода — как птица без крыльев! — горячо сказал Вида. — А Бьиралла знает, что муж ее — главный обходчий, так что и запретить мне не сможет.

— Даже и не верится, что в следующий обход ты пойдешь уже женатым, — протянул Игенау. — Вот и дружбе конец.

— Вот и глупости! — рассердился Вида. — Мы друзья навек!

Вида вдруг осекся и подумал, что Игенау не был уж так неправ — ставши мужем Бьиралле, он уже не сможет подолгу, как обычно, засиживаться в лесной избушке, а то и оставаться там на ночь. Но вслух он об этом не сказал, а вместо этого закричал:

— Поднимем же чаши! И выпьем до дна!

— За Виду Мелесгардова! — заорали остальные, и даже Хольме, насмешливо глядя на Виду, поднял свою чашу.

Охотники и обходчие еще долго сидели и беззлобно подтрунивали друг над другом и только к ночи стали разбредаться по домам. Вида остался ночевать у Ваноры. Игенау после недолгих уговоров тоже решил никуда не идти.

— Ложись, друг, — сказал хозяин, расстилая для Виды постель.

Игенау лег на полу — ему такой чести Ванора никогда не оказывал.

— Мне-то что, — сам себе сказал Игенау, — я и на голых досках могу.

И, упав на пол, захрапел. А к Виде, хоть он и выпил не меньше друга, сон все не шел. Ванора и Иверди, который тоже решил остаться на ночь, погасили свечи и вышли в сени выкурить по самокрутке.

— Кстати, я надысь в Стрелавицу ездил, — негромко начал Ванора, высекая огонь, а Вида против воли прислушался. — Кой-чего продать, кой-чего купить. И видал я там человека, который служит в Южном оградительном отряде, что у Бидьяд-Сольме. Он рассказал мне кое-что занимательное. Рийнадрёкцы копят силы. Готовятся разбить войско на границе. А дальше — сам знаешь...

Иверди долго не отвечал. Он прекрасно помнил, что было в прошлый раз, когда отряд из Рийнадрёка напал на Низинный Край. Битва при Угомлике, когда Мелесгард лишь чудом отстоял не только родовой замок, но и дорогу, ведущую к Кьелепдаровой Прилучной Топи, а потом и вглубь Низинного Края, к деревням, стоила многим жизней.

— А оградители? — спросил он. — Разве не они охраняют Гололетнюю пустошь и все подступы к нашему лесу?

— Они. Но их мало. И мрут они, как мухи. Тамошний хардмар все ноги сбил, пытаясь сыскать крепких здоровых бойцов. А все зазря. Никто на верную смерть итить не хочет. Нет дураков. Все думают отсидеться при замках, коли беда придет.

— А не выйдет, — сказал Иверди. — Война всех наружу выкурит.

Он глубоко затянулся и спросил:

— Знает ли Перст?

— Знает, — был ему ответ. — Но он-то что может сделать? В Низинном Крае воинов нет, послать в подмогу некого. Токмо обозами помогает. Мясо, зерно, соль... Кой-чего со своих подручников собирает. Недавно, говорят, отправил с десяток коней.

— И впрямь, — согласился Иверди. — Как им еще помочь?

— Гиблое это место, — продолжил Ванора. — Самими богами проклятое. И люди там и не живут, и не умирают. Тот хардмарин, которого я видел, говорил, что смерти ждут как избавления.

— Горемыки, — выдохнул Иверди.

Они еще посидели, но уже молча, куря и выпивая, а потом вернулись в общую комнату и легли спать. Тогда-то задремал и Вида, почему-то страшно распереживавшийся о незавидной доле оградителей из Бидьяд-Сольме.

***

Под самое утро пришли другие стражники, чтобы отвести на казнь. Выходя из темницы, Уульме увидел, как первый луч солнца коснулся спящего города, и сердце его сжалось от боли. Хоть бы еще чуть-чуть, хоть один день, хоть один миг…

Уульме подвели к каменной стойке, еще черной от запекшийся крови верного Цея, и толкнули вперед.

Ни Иркуля, ни Иль, ни кого другого не было, лишь начальник стражи, который по обычаю всегда присутствовал на казни.

И Уульме зашептал последнюю свою молитву на оннарском, в которой помянул всех, кого оставлял в этом мире — отца с матерью, братьев, Иль и Сталливана с Забеном.

— Живите же по правде да по чести, — промолвил он. — Да помните, коли сделал я что хорошее, али позабудьте навек, коли славен я дурными делами.

Один из стражников отворотился от него, позабыв, что с приговоренного нельзя сводить глаз до тех пор, пока тело его не расстанется с головой. На миг в Уульме вспыхнула безумная и страстная надежда освободиться от веревок и убить еще хоть кого-нибудь, прежде чем убьют его. Но она тут же погасла — нет, не тогда, когда боги звали его. Он не смеет отнять еще одну жизнь…

Он вспомнил себя мальчишкой, которого отец впервые взял поглядеть на казнь какого-то рийнадрёкца. Он вспоминал о нем, когда уходил из дома, и сейчас будто наяву увидал того несчастного. И никогда даже помыслить не мог, что и сам закончит так же — бесславно казненным на чужой земле.

— Ты все сказал? — спросил подошедший начальник стражи. — Тогда и тянуть нечего.

Он кивнул палачу, и тот, выбросив на землю целую пригоршню тыквенных кожурок, взялся за тяжелое древко топора.

В последний миг мир полыхнул красками, такими яркими, что ослепили Уульме. До него донесся запах свежего хлеба, а ворон вдалеке прокаркал свое утреннее приветствие.

— Лусмидур, — захрипел Уульме. — Прости меня…

И тотчас же острый топор нордарского палача отрубил ему голову.