Концерт в честь Победы

Иден-Прайм. Район базы «Нормандия». Концерт. Часть 1

Всю ночь на поле, отведённом под проведение концерта, шла подготовительная работа, осуществляемая техническими подразделениями базы. В семь часов утра технические службы базы «Нормандия» доложили руководству района о полной готовности.

В восемь часов к полю направились переполненные местными жителями и гостями района базы автобусы, которые высаживали пассажиров на краю огороженного лёгким барьером пространства и сразу отправлялись на заранее размеченные площадки-стоянки – предстояло через сутки развезти разумных органиков по местам их жительства.

Высоченная – больше двадцати метров «рама» держала на себе «задник» сцены с гигантским экраном. Сцена была способна вместить несколько сотен человек. Было предусмотрено и отдельное место для уже прибывшего и разместившегося большого симфонического и трёх малых оркестров.

На противоположной сцене стороне поля высилась не менее значительная по размерам конструкция, удерживающая на себе несколько мощных тяжёлых проекторов и сложных осветительных комплексов, способных, как уверяли инженеры базы, превратить в пространстве, ограниченном пределами поля ночь в день и наоборот.

Над местом проведения Концерта вились дроны и зонды, нёсшие на себе осветительные приборы и видеокамеры.

Люди рассаживались по скамейкам, креслам, стульям, табуретам – что удалось насобирать по округе, то удалось. Хорошо хоть, успели и сумели маркировать, а также - записать, кто именно и что давал нормандовцам во временное пользование, а то потом было бы стыдно не вернуть жителям их собственность.

Благодаря неспящим синтетам службы базы справились с этой задачей и сумели не заронить в души иден-праймовцев сомнение в честности нормандовцев. Хотя, как докладывала Оливия, у некоторых иден-праймовцев всё же сомнения отмечались. На это киборгесса собиралась обратить самое пристальное и действенное внимание.

За лёгкими стенками у сцены шла напряжённая работа – почти все нормандовцы и очень многие иден-праймовцы завершали подготовку к участию в концерте.

Шепард ощущал, как волнуются, даже нервничают и нормандовцы, и местные жители. Сутки подготовки получились очень напряжённые, но желание коллег адмирала подарить иден-праймовцам важное событие, запоминающееся, глубокое действо было столь велико, что никто не замечал усталости и командованию фрегат-крейсера пришлось официально приказать личному составу базы ровно в десять часов вечера «отойти ко сну», иначе подготовительная работа продолжалась бы всю ночь.

А так в пять часов сыграли на базе «подъём», а в половине шестого уже почти все нормандовцы были на поле, где в ночное время работали техники и инженеры с электронщиками под руководством Марка и Оливии.

Зная, что оба киборга бдели и бдят, нормандовцы отдохнули и смогли включиться в работу в кратчайшие сроки.

Прижав к уху незаметный спикер, Шепард распорядился, чтобы нормандовцы – все, в полном составе - выходили на сцену. Несколько минут – и члены экипажа фрегат-крейсера построились.

Ожили экраны. На них проступили хорошо знакомые иден-праймовцам картины довоенной жизни. Оливия специально подобрала такие сюжеты, которые со всей определённостью постепенно подводили зрителей к мысли о приближении чего-то очень страшного, грозного, жестокого.

На центральном экране постепенно проступило изображение Жнеца. Того самого Жнеца, которого нормандовцам удалось остановить именно на Иден-Прайме.

Никто, кроме отрядовцев не знал о дальнейшей судьбе этого корабля и тем более – никто из разумных органиков не знал о судьбе его пилота. Это была строго секретная внутриотрядная информация, которая была сокрыта от посторонних все месяцы войны и продолжала оставаться закрытой сейчас.

Изображение Жнеца размножилось, на главном экране возникла гигантская карта освоенной к началу Противостояния части Галактики. Теперь изображения креветок подступили к контурам границ каждой расовой территории. Жнецы брали в осаду звёздные системы, их количество росло. И одновременно в динамиках нарастала грозная мелодия легендарной «Священной Войны».

Часть поля, где размещались зрители, погрузилась в полную тишину, а когда хор нормандовцев озвучил первый куплет легендарной песни, все зрители, как один, встали.

На боковых, самых крайних экранах возникли строки песни на основных языках галактики. Параллельно суфлирование через Миралу пошло к каждому зрителю и слушателю на спикеры и на инструментроны – у кого что было, то и было задействовано техслужбой Концерта.

Несколько минут - и к слаженному хору нормандовцев присоединяют свои голоса зрители. Землянам, жителям Иден-Прайма эта песня была хорошо знакома – почти никому из зрителей и слушателей не было нужды взглядывать на экраны суфлёров.

Уважая авторское право создателей песни, письменные тексты шли в оригинальной форме, но хор нормандовцев и хор зрителей – иден-праймовцев с лёгкостью заменял отдельные слова и целые фразы, предельно осовременивая песню. Было ясно, что так же участники Концерта поступят и со всеми следующими песнями.

На экранах «рамы» пошли документальные кадры первых атак Жнецов и их флотов и эскадр на территории Галактики:

«Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна, —

Идёт война народная,

Священная война!

Как два различных полюса,

Во всём враждебны мы.

За свет и мир мы боремся,

Они — за царство тьмы.

Дадим отпор душителям

Всех пламенных идей,

Насильникам, грабителям,

Мучителям людей!

Не смеют крылья чёрные

Над Родиной летать,

Поля её просторные

Не смеет враг топтать!

Гнилой фашистской нечисти

Загоним пулю в лоб,

Отребью человечества

Сколотим крепкий гроб!

Пойдём ломить всей силою,

Всем сердцем, всей душой

За землю нашу милую,

За наш Союз большой!

Встаёт страна огромная,

Встаёт на смертный бой

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой!»

Отзвучала песня, растаяли в нараставшей тишине последние звуки оркестра. Но никто из зрителей не спешил садиться на свои места. Все понимали: это - только начало концерта. И ещё будут, обязательно будут песни, заслуживающие того, чтобы их слушать именно и только так – стоя.

Вперёд вышла лейтенант-техник, одна из самых младших по возрасту в инженерной службе фрегат-крейсера.

Экраны плавно сменили картинки – теперь на них зрители видели обстановку у призывных пунктов по всей Земле, а также обстановку в воинских частях и соединениях ВКС Земли.

Следом за лейтенантом вышли почти все девушки и женщины. Тихая мелодия заставила в очередной раз зрителей прекратить и без того слабое движение и редкие разговоры.

Дирижёр взмахнул палочкой, кивнул солистке и она, глядя прямо в зал, на «раму», установленную на противоположном краю поля, запела песню, за годы войны также ставшую хорошо знакомой обитателям Галактики:

«Ах, война, что ж ты сделала, подлая:

стали тихими наши дворы,

наши мальчики головы подняли -

повзрослели они до поры.

На пороге едва помаячили

и ушли, за солдатом - солдат...

До свидания, мальчики!

Мальчики,

постарайтесь вернуться назад.»

Девушки и женщины своими голосами поддержали солистку. Экраны «рамы» продолжали показывать ролики, запечатлевшие то, как мужчины, юноши, мальчики, рождённые на Земле и в колониях, становились в строй наземных частей ВКС, как они становились в строй Ополчения.

Шепард и Андерсон со своего места видели слёзы в глазах многих зрительниц. Не скрывали своих слёз и мужчины-зрители. Это - песня, суть которой была хорошо знакома любому иден-праймовцу. И хотя она была рождена в Империи, её без перевода понимали большинство жителей этой земной колонии. Можно было быть уверенным – не только этой, но и многих других.

- Адмирал, - в спикере Шепарда прорезался голос Оливии. – Включилась трансляция. Начало концерта пошло в записи под монтажом. Продолжение будет транслироваться в живом эфире и одновременно - записываться. Нас слышат и видят на основных станциях Галактики. Ретрансляторы переносят сигнал через буи связи в большинство звёздных систем. Мирала сообщила – она готова обеспечить полную поддержку и перевод.

- Спасибо, Оливи. – Шепард не сводил взгляда с солистки. Её голос потрясал глубиной и чистотой, богатством чувств и эмоций, строгостью и выверенностью звучания:

«Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими,

не жалейте ни пуль, ни гранат.

И себя не щадите,

и всё-таки

постарайтесь вернуться назад».

Экраны «рамы» снова плавно, через затемнение, сменили «картинки». Война с Жнецами, столь непохожая на ставшие в какой-то мере привычные межрасовые конфликты, потребовала участия в боевых действиях не только мужчин, но и женщин. Конечно же, в первую очередь – в медико-санитарной службе ВКС и Ополчения, в войсках связи, в частях обеспечения. И документальные кадры, проявившиеся на экранах «рамы», со всей беспощадностью показали трудные будни военной страды, в которую оказались вовлечены тысячи и десятки тысяч женщин и девушек.

Теперь вместо женского хора солистку поддерживал мужской хор нормандовцев:

«Ах, война, что ж ты, подлая, сделала:

вместо свадеб - разлуки и дым.

Наши девочки платьица белые

раздарили сестренкам своим.

Сапоги - ну куда от них денешься?

Да зеленые крылья погон...

Вы наплюйте на сплетников, девочки.

Мы сведем с ними счеты потом.

Пусть болтают, что верить вам не во что,

что идете войной наугад...

До свидания, девочки!

Девочки,

постарайтесь вернуться назад».

Несколько минут зрители не решались сесть на места. Только сменившиеся картинки на немногочисленных больших экранах помогли им очнуться.

Шепард отметил, что многие зрители, смотревшие на экраны теперь были удивлены. И немудрено – в коротких и не очень коротких роликах показывалась жизнь речных и морских эскадр, флотилий и флотов. Что, конечно же, для колонистов Иден-Прайма, не избалованных огромными водными запасами, было несколько внове. Но ведь концерт предназначался не только для Иден-Прайма. Были колонии, которые располагали большими речными и даже морскими, в том числе военными, а не только гражданскими флотами.

Следующая песня была посвящена морякам из состава экипажей этих кораблей и судов, принявших на себя один из первых ударов из космоса, ударов по множеству планет, населённых разумными органиками.

Война с Жнецами только начиналась, но военные и многие гражданские моряки уже перешли с гражданского на военный график службы, приняли на борты ранее сугубо цивильных кораблей боевое оружие – артиллерию, лучемёты, зенитные системы – всё, что могло помочь остановить и уничтожить наседавшего на планеты врага. Нельзя было давать Жнецам и их пособникам высаживать морские и речные десанты, нельзя было дать им возможности захватывать прибрежные плацдармы, выходить где угодно на берег и атаковать поселения разумных органиков. Нельзя.

Война только начиналась и её неспешное, тяжёлое начало однозначно говорило, что эта война будет очень не похожа на все предшествующие вооружённые конфликты любых масштабов.

Вперёд вышли трое капитанов: двое капитанов первого ранга из состава ВМС Иден-Прайма, его единственной флотилии и один гражданский старший капитан, речник.

Они уловили разрешающий жест дирижёра и слаженно начали петь:

«Споемте, друзья, ведь завтра в поход.

Уйдем в предрассветный туман.

Споем веселей, пусть нам подпоет,

Седой боевой капитан.

Хор нормандовцев и иден-праймовцев, а также многие зрители из «зала» поддержали хорошо знакомый припев, озвученный капитанами.

Экраны донесли до зрителей изображения причалов, портов, доков Земли, где стояли готовые к выходу в море военные и гражданские наспех вооружённые корабли.

Промелькнули кадры, запечатлевшие обстановку в колониях на планетах, располагавших значительными водными пространствами. Там были сосредоточены большие военные морские и гражданские морские и речные силы, которым пришлось в кратчайшие сроки сменить мирный график на боевой:

«Прощай, любимый город!

Уходим завтра в море.

И ранней порой мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой.

А вечер опять хороший такой,

Что песен не петь нам нельзя.

О дружбе большой, о службе морской,

Подтянем дружнее друзья.

Андерсон убедился, что теперь припев поют все – и хор на сцене, и многие оркестранты, и почти все зрители:

«Прощай, любимый город!

Уходим завтра в море.

И ранней порой мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой.»

Плавно умерив громкость, хор передал эстафету троим солистам:

«На рейде большом легла тишина,

А море окутал туман.

И берег родной целует волна,

И тихо доносит баян».

Капитаны, учтя ожидания зрителей и слушателей сами, в почти полной тишине спели припев и отступили в состав хора, едва только озвучили его последнюю строчку:

«Прощай, любимый город!

Уходим завтра в море.

И ранней порой мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой».

Шепард помнил, что когда-то давно, ещё в эпоху второй мировой войны, благодаря переводу морсил ВМС Империи в боевой режим агрессор, атаковавший пределы Империи, натолкнулся на ожесточённое, профессиональное сопротивление и понёс первые, ставшие полной для него неожиданностью, огромные потери.

Тем временем экраны снова сменили через затемнение картины, показав зрителям то, как оживают уже структуры военно-воздушных сил человеческой расы.

Знавший, о чём будет песня, Шепард предполагал, что зрители и слушатели будут удивлены, но не предвидел, насколько. Похоже, синтетам и органикам – видеоинженерам и звукооператорам, подобравшим прекрасный видеоряд к песне, удалось изумить иден-праймовцев. Да что там иден-праймовцев – даже многих волговцев.

Вперёд вышли несколько нормандовцев – трое мужчин и три женщины из состава группы пилотов челноков. Именно они имели право петь эту песню, ведь именно их «аппараты» в значительной степени унаследовали возможности ставших невообразимой древностью поршневых и винтовых самолётов.

По знаку дирижёра, все шестеро плавно вплели свои голоса в музыкальный фон и зрители очень быстро стали подпевать. Песня им очень понравилась. Она утверждала со всей определённостью, что несмотря на начавшуюся страшную войну, разумные органики сохранили в себе очень хорошие личные качества, которые уже тогда, в самом начале Противостояния позволяли надеяться на то, что победа над страшным врагом будет непременно одержана и снова будет мир, снова будет обычная мирная жизнь, снова будет место для мирных, высоких чувств и эмоций:

«Дождливым вечером вечером, вечером,

Когда пилотам скажем прямо делать нечего.

Мы приземлимся за столом, поговорим о том, о сём,

И нашу песенку любимую споём».

Хор поддержал солистов и было видно – нормандовцам нравится эта песня. И участвовавшие в хоре иден-праймовцы тоже не остались равнодушны к припеву:

«Пора в путь-дорогу, дорогу дальнюю

Дальнюю, дальнюю идём.

Над милым порогом

Качну серебряным тебе крылом».

Пилоты челноков, флайеров, атмосферных платформ подпевали солистам и хору, не стесняясь чувств и эмоций – песня им очень нравилась, а видеоряд доказывал со всей определённостью: вклад пилотов, штурманов, бортинженеров в отражение ударов Жнецов был значительным, важным, необходимым и ценным.

Война не могла быть бесконечной, потому что разумные органики жили не войной. Они жили миром, они хотели мира и хотели победить врага, хотели вышвырнуть его из галактики и снова вернуться к мирной жизни под мирным небом.

«Пускай судьба забросит нас далёко! Пускай!

Ты к сердцу только никого не допускай!

Следить буду строго: мне сверху видно всё -

Ты так и знай!»

Девушки-солистки вышли вперёд мужчин:

«Нам нынче весело, весело, весело.

Чего ж ты, милая, сегодня нос повесила?

Мы выпьем раз и выпьем два

За наши славные «У-два».

Но так, чтоб завтра не болела голова!»

И в эту войну пилоты, возвращаясь с заданий имели право на боевые «сто грамм».

Припев слаженно поддержали все зрители и слушатели, собравшиеся на поле.

Шепард и Андерсон с коллегами не сомневались – сейчас им подпевают многие зрители и слушатели, собравшиеся у экранов в самых разных уголках освоенной к этому дню огромной Галактики, свободной от угрозы очередного нашествия Жнецов:

«Пора в путь-дорогу, дорогу дальнюю,

Дальнюю, дальнюю идём!

Над милым порогом

Качну серебряным тебе крылом!

Пускай судьба забросит нас далёко. Пускай!

Ты к сердцу только никого не допускай!

Следить буду строго: мне сверху видно всё -

Ты так и знай!»

Вперёд вышли трое мужчин-солистов и зрители со слушателями убедились в том, что им есть что ответить на слова, сказанные подругами:

«Мы - парни бравые, бравые, бравые!

А чтоб не сглазили подруги нас кудрявые,

Мы перед вылетом еще их поцелуем горячо.

Сперва - разок, потом – другой, потом – еще!»

И Шепард и Андерсон и другие нормандовцы знали – так и было. Перед боевыми вылетами к машинам приходили жёны, мужья, родители, дети. Приходили проводить в полёт, пожелать успешного возвращения. Возвращения с победой.

И благодаря таким проводам очень многие пилоты возвращались на свои аэродромы буквально «на честном слове и на одном крыле». Но - возвращались. Потому что их - ждали. Потому, что в их возвращение с победой - верили самые дорогие, самые родные разумные во всей Галактике.

Припев пели все, кто собрался на Поле. Казалось, не было ни одного, кто бы не подпевал сейчас солистам и хору. Зрители обнимались, целовались, не стеснялись слёз, чувств, эмоций. Они радовались, потому что одержали общую победу над страшным врагом. Они сейчас вспоминали, как начиналось Противостояние и ещё больше и ещё глубже и ещё острее и полнее верили, что эта Победа – закономерная. Она выстрадана, она основана на глубинных качествах любого разумного жителя Галактики, живущего миром, а не войной:

«Пора в путь-дорогу, дорогу дальнюю,

Дальнюю, дальнюю идём!

Над милым порогом

Качну серебряным тебе крылом.

Пускай судьба забросит нас далёко. Пускай!

Ты к сердцу только никого не допускай!

Следить буду строго: мне сверху видно всё -

Ты так и знай ты так и знай!»

Несколько минут, пока зрители и слушатели успокаивались, экраны не показывали ничего, затем динамики и звукоизлучатели донесли до участников Концерта – а зрители тоже были участниками Концерта – без них Концерт был был лишён значительной части полноты и совершенства – раскаты артиллерийских залпов.

И, хотя над Иден-Праймом был ясный и яркий день, небо над полем расцвело всполохами разрывов.

Сменившиеся солисты – теперь это были только мужчины и юноши, выстроившись в два ряда, озвучили первые строки легендарного марша артиллеристов – истинных богов любой войны, в какой только принимало участие человечество.

Артиллеристы были везде – на Земле, на борту атмосферных кораблей, на борту космических кораблей, на борту морских кораблей. Без их участия не обошлось ни одно сражение с кораблями и флотами Жнецов и их пособников.

Многие иден-праймовцы служили в артиллерийских частях, прикрывавших небо и поверхность родной планеты. Потому, увидев на экранах «рамы» знакомые строчки, зрители повставали со своих мест и присоединили свои голоса к голосам солистов и хора:

«Горит в сердцах у нас

Любовь к земле родимой.

Идём мы в смертный бой

За честь родной страны.

Пылают города,

Охваченные дымом,

Гремит в седых лесах

Суровый бог войны.

Припев к песне, ставшей гимном артиллерии, пели все участники концерта. Шепард видел и ясно чувствовал: иден-праймовцам очень нравится быть вовлечёнными в действо, а не являться пассивными наблюдателями:

«Артиллеристы,

Точный дан приказ,

Артиллеристы,

Зовёт Отчизна нас!

Из многих тысяч батарей

За слёзы наших матерей,

За нашу Родину -

Огонь, огонь!»

Солисты слаженно вели рассказ о славных деяниях богов войны дальше. Им внимали с интересом, вниманием и почтением – мастерство люди ощущали сразу.

Шепард и Андерсон увидели на своих инструментронах, что синтеты сообщили: теперь многие зрители, собравшиеся у экранов, активно подпевают солистам и хору, не скрывая чувств и эмоций, вспоминая многие памятные эпизоды минувшей войны.

Солисты в очередной раз подтверждали, что война с Жнецами и не могла быть бесконечной, не могла быть и крайне длительной:

«Узнай, родная мать,

Узнай жена-подруга,

Узнай далёкий дом

И вся моя семья,

Что бьёт и жжёт врага

Стальная наша вьюга

Что волю мы несём

В родимые края».

И снова хор зрителей и слушателей присоединил свои голоса к голосам солистов и хора нормандовцев. И не было среди участников концерта никакого деления на тех, кто действительно служил в артиллерийских частях и тех, кто служил в каких-либо других частях и соединениях – все делали общее дело. Все воевали за Победу. За единую Победу, до которой тогда, в начале Противостояния было ещё очень далеко – несколько тяжёлых, долгих месяцев.

Никто ещё из жителей Галактики не знал, насколько долгой будет эта необычная, непривычная война. Война с загалактическим противником – опытным, умелым, безжалостным. Несущим только уничтожение всем разумным органикам.

И эта волна оккупантов и захватчиков, накатившая на мирные звёздные системы обитаемой части Галактики, натолкнулась на огненный шквал, основную роль в создании и поддержании которого сыграли артиллеристы. Именно они делали невозможными постоянные успехи пилотов гигантских Жнецов, именно они разрушали ещё на подходах к орбитам планет десантные корабли пособников Жнецов. Именно они накрывали залпами зарядов районы сосредоточения слуг Жнецов, которые сумели таки высадиться на планеты:

«Артиллеристы,

Точный дан приказ,

Артиллеристы,

Зовёт Отчизна нас!

Из многих тысяч батарей

За слёзы наших матерей,

За нашу Родину -

Огонь, огонь!»

Когда хор и солисты на сцене стали петь финальный куплет, небо над полем расцвело праздничным салютом. Зрители и слушатели повскакали с мест, зааплодировали, послышались восторжённые возгласы. Мало кто из иден-праймовцев ожидал таких приятных и значимых сюрпризов от устроителей концерта:

Пробьёт победы час,

Придёт конец похода,

Но прежде чем уйти

К домам своим родным,

В честь армии родной,

В честь нашего народа

Мы радостный салют

В полночный час дадим.

То, что произошло дальше, многие иден-праймовцы точно не ждали: к краям поля подошли боевые гусеничные и шагающие, а также колёсные тяжелобронированные и тяжеловооружённые машины.

Стволы и направляющие излучателей, рельсотронов были обращены в стороны от поля, так что зрители оказались в своеобразной «рамке» из бронированных чудовищ, на плоскостях которых сияли опознавательные знаки Гвардейской Танковой Армии Иден-Прайма .

Экраны «рамы» донесли до зрителей и слушателей детали происшедшего. Иден-праймовцы успокаивались, в их глазах и позах проступила гордость за то, что на их концерт прибыли воины местной лучшей армейской группы, получившей боевое крещение в ходе многочисленных столкновений с десантными группами Жнецов и их пособников.

Сменившиеся солисты – снова только мужчины, выстроились чуть впереди основного хора нормандовцев и грянувший оркестр перекрыл лязг гусениц, скрежет сочленений и шелест шин.

Вышедший вперёд своих коллег один из нормандовцев – командир подразделения колёсных транспортёров фрегат-крейсера кивнул дирижёру в ответ на разрешающий жест.

Голос солиста взлетел над полем, с лёгкостью окончательно заглушая гул двигателей техники, вставшей на охрану иден-праймовцев, собравшихся на этом поле.

«Танки вышли в поход, разорвали весеннюю ночь,

И с тревогой, любовь прижимает к груди нашу дочь,

Значит снова война, и надолго разлука с тобой,

И черствеют сердца под холодной, тяжелой броней,

Пусть сам Черт нам не брат, но так надо сегодня успеть,

И Старухе с Косою без страха в глаза посмотреть,

Танки вышли в поход, значит, нет нам дороги назад,

Ты вчера был мальчишкой, а нынче ты русский солдат…»

Танкисты, оказавшиеся среди зрителей, встали и присоединили свои голоса к голосам солистов. Стараниями синтетов к пению ставшей хорошо известной в Галактике песни присоединились и экипажи боевых машин, что вызвало новый всплеск радости и энтузиазма у зрителей и слушателей.

«Снова танки идут на последний свой бой,

Видно так оно назначено судьбой,

"Вновь танкисты идут на последний парад!

Так потом их детям жены говорят,

Но не знает никто, что нас ждет впереди,

Так, что слезы лить родная, подожди,

Дай, Господь Вам не знать, как оно на войне,

Как пугает грохот танков в тишине,

Дай, Господь Вам не знать, как оно на войне,

Как пугает грохот танков в тишине…»

Экраны «рамы» донесли до зрителей и слушателей картины столкновений механизированных подразделений защитников планет и колоний с высадившимися на планеты десантными подразделениями Жнецов и их приспешниками. Никаких постановочных кадров – только документалистика:

«Танки вышли в поход, но горят золотые поля,

И дымится от пота и крови родная земля.

Где раздавлена тяжестью стали хмельная полынь,

И покроется серой печалью небесная синь,

Танки вышли в поход, в эту ночь – направление Юг,

И уходит, сгорая в ночи, самый преданный друг,

Но, поверьте, ребята, пока, что еще не финал,

Ну, давай, заряжай, за Россию последний наш залп!»

Едва солисты озвучили последнюю строчку, боевые машины окутались дымом и послышался гул разрывов. Хотя экипажи стреляли холостыми зарядами, зрители и слушатели были впечатлены.

Действо Концерта обретало масштаб, глубину и ёмкость. Экраны «рамы» представили зрителям и слушателям Концерта детали результатов залпов – иден-праймовцы смогли испытать законное чувство гордости за уровень боеготовности одного из лучших планетных военных механизированных соединений.

Ощутив, что песня приближается к финалу, зрители встали и все до единого присоединили свои голоса к голосам членов экипажей боевых машин и голосам хора и солистов «Нормандии»:

«Снова танки идут на последний свой бой,

Видно так оно назначено судьбой,

"Вновь танкисты идут на последний парад!»

Так потом их детям жены говорят,

Но не знает никто, что нас ждет впереди,

Так, что слезы лить родная, подожди

Дай, Господь Вам не знать, как оно на войне,

Как пугает грохот танков в тишине,

Дай, Господь Вам не знать, как оно на войне,

Как пугает грохот танков в тишине….»

Едва солисты стали петь две последние строчки – боевые машины окутались дымом и, приглушённо порёвывая двигателями, ушли к дорогам, окружавшим поле. Несколько минут – и гул моторов стал затихать вдалеке.

Зрители проводили танкистов громкими аплодисментами.

- Они услышали и увидели, как им аплодируют, адмирал. – В аудиоканале спикера Шепарда проявилась Оливия. – Они довольны и рады. Всё в норме.

- Принято, Оливи. Спасибо. – Тихо сказал Шепард, переглянувшись с адмиралом Андерсоном.

- Приготовьтесь, Кайден. – Командир фрегат-крейсера прижал к уху свой спикер. – Ваша очередь петь! Берите Дженкинса - и вперёд.

- Есть, адмирал. – Откликнулся Аленко.

Пока зрители возвращались на свои места, усаживались и настраивались слушать концерт дальше, офицеры десантной группы фрегат-крейсера сменили солистов.

Дирижёр большого симфонического оркестра сделал знак своему младшему коллеге – руководителю небольшого камерного ансамбля. Тот кивнул и его коллеги подняли инструменты, разрушая едва сформировавшуюся тишину.

Ровный строгий голос Аленко, обошедшегося без любых движений, влился в музыкальный фон:

«Тёплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног,

Звёздная пыль на сапогах.

Мягкое кресло, клетчатый плед,

Не нажатый вовремя курок,

Солнечный день в ослепительных снах».

Те иден-праймовцы, кто служил в пехотных подразделениях, безусловно, узнали эту песню. Строгий ритм, чёткие «отсечки» подняли со своих мест пехотинцев, находившихся среди зрителей.

За ними встали те иден-праймовцы, кто служил в десантных подразделениях, за ними встали немногочисленные спецназовцы.

Припев к песне пели почти все зрители и слушатели, присутствовавшие на поле в эти минуты и, как снова доложила по аудиоканалу Оливия – многие зрители, собравшиеся у экранов в самых разных уголках Галактики:

«Группа крови на рукаве,

Мой порядковый номер на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве,

Пожелай мне удачи,

Пожелай мне удачи».

Шепард видел, что Кайден, переходя к пению основного текста песни, не сводит глаз с Эшли, рядом с которой находились его сын и дочь.

Губы Эшли беззвучно шевелились – она, безусловно, подпевала. Тихо, но подпевала, потому что тоже служила в космической пехоте и знала, хорошо знала: несмотря ни на какие чудеса техники, науки и технологий главным действующим лицом на войне остаётся разумный органик.

«И есть чем платить, но я не хочу

Победы любой ценой,

Я никому не хочу ставить ногу на грудь,

Я хотел бы остаться с тобой,

Просто остаться с тобой.

Но высокая в небе звезда

Зовёт меня в путь».

Финальный припев к песне уже традиционно пели все, кто присутствовал на поле:

«Группа крови на рукаве,

Мой порядковый номер на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве,

Пожелай мне удачи,

Пожелай мне удачи».

Практически без пауз, в полной мере воспользовавшись настроением зрителей и слушателей, вступивший большой симфонический оркестр заиграл хорошо знакомый марш «Прощание Славянки».

Вышедшая вперёд солистка – одна из жительниц райцентра озвучила первые строчки песни – и все зрители встали, отдавая дань памяти и уважения тем людям, кто под этот марш уходил на войну с Жнецами и их приспешниками, тем людям, кто так и не вернулся с войны:

«Наступает минута прощания,

Ты глядишь мне тревожно в глаза,

И ловлю я родное дыхание,

А вдали уже дышит гроза.

Дрогнул воздух туманный и синий,

И тревога коснулась висков,

И зовет нас на подвиг Россия,

Веет ветром от шага полков».

Уловив нужный момент, все зрители и слушатели присоединили свои голоса к голосу солистки. Песня была хорошо знакома иден-праймовцам, быстро привыкшим к тому, что спутницей фрегата-крейсера стал имперский, российский крейсер разведки «Волга», для экипажа и команды которого эта песня являлась родной и знаковой:

«Прощай, отчий край,

Ты нас вспоминай,

Прощай, милый взгляд,

Прости - прощай, прости - прощай...

Прощай, отчий край,

Ты нас вспоминай,

Прощай, милый взгляд,

Не все из нас придут назад».

Необычность песни понравилась и нормандовцам, и иден-праймовцам, получившим возможность петь сразу несколько куплетов, сплетая голоса в единый, могучий хор.

Шепард и Андерсон подпевали, уже не сомневаясь – эту песню поют тысячи людей, десятки тысяч людей по всей галактике. И – не только людей. Шепард отчётливо видел, как поют эту песню оба турианца-Спектра, поёт Явик, поёт Мордин, поют Оливия и Марк:

«Летят, летят года,

Уходят во мглу поезда,

А в них - солдаты.

И в небе темном

Горит солдатская звезда.

А в них - солдаты.

И в небе темном

Горит солдатская звезда.

Прощай, отчий край,

Ты нас вспоминай,

Прощай, милый взгляд,

Прости - прощай, прости - прощай...

Прощай, отчий край,

Ты нас вспоминай,

Прощай, милый взгляд,

Не все из нас придут назад.

Лес да степь, да в степи полустанки.

Свет вечерней и новой зари -

Не забудь же прощанье Славянки,

Сокровенно в душе повтори!

Нет, не будет душа безучастна -

Справедливости светят огни...

За любовь, за великое братство

Отдавали мы жизни свои.

Прощай, отчий край,

Ты нас вспоминай,

Прощай, милый взгляд,

Прости - прощай, прости - прощай

Прощай, отчий край,

Ты нас вспоминай,

Прощай, милый взгляд,

Не все из нас придут назад.

Летят, летят года,

А песня - ты с нами всегда:

Тебя мы помним,

И в небе темном

Горит солдатская звезда.

Тебя мы помним,

И в небе темном

Горит солдатская звезда.

Прощай, отчий край,

Ты нас вспоминай,

Прощай, милый взгляд,

Не все из нас придут назад.»

В финале песни раздались крепнущие, слаженные аплодисменты. Никто из участников Концерта не сомневался: их поддержат зрители и слушатели по всей Галактике. Потому что песня стоила этого, потому что она будила память, укрепляла гордость, добавляла сил. Эту песню знали и любили не только в Империи.

Вперёд вышел Дженкинс. Шепард с Андерсоном едва заметно кивнули молодому офицеру. Он имел полное право петь следующую, знаковую для пехотинцев и десантников песню.

Ричард поправил ремни аккордеона, чуть раздвинул мехи, пробросил пальцы по клавишам и запел:

«Эх, дороги...

Пыль да туман,

Холода, тревоги

Да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей,

Может, крылья сложишь

Посреди степей».

Экраны «рамы» показали документальные кадры, на которых пехотинцы, ополченцы и десантники Сил Сопротивления Галактики преодолевали исключительно пешком, исключительно на своих ногах километры бездорожья и изредка – километры дорог, которые, конечно же, в войну с Жнецами превратились в нечто, больше напоминающее «направления движения».

Ричард пел, не испытывая ни нужды, ни потребности в сопровождении хора и нормандовцы и иден-праймовцы стояли неподвижно, молчали, слушали и внимали:

«Вьётся пыль под сапогами

степями,

полями.

А кругом бушует пламя

Да пули свистят».

Всё в этой песне было правдой. Всё было хорошо знакомо и нормандовцам и иден-праймовцам. Враг был силён, жесток и опытен. Приходилось оставлять технику, оставлять машины и воевать, используя только свою собственную физическую силу, преодолевать на своих ногах десятки километров в день. И не по дорогам – через леса, кустарники, овраги, скалы, горы.

Огромный экран представил зрителям и слушателям концерта ряд документальных роликов, показавших во всей сложности те «дороги», которые преодолевали тысячи разумных органиков, защищавших свою галактику, свои планеты, свои станции.

«Эх, дороги...

Пыль да туман,

Холода, тревоги

Да степной бурьян.

Выстрел грянет,

Ворон кружит:

Твой дружок в бурьяне

Неживой лежит...»

На этих дорогах и вдоль дорог всю войну росло количество обелисков, скрывавших под собой чаще всего братские могилы. Не всегда можно было похоронить погибших и павших со всеми почестями, но эти места старались запомнить, отметить на картах, записать координаты и имена погребённых в ридеры, на кристаллы памяти. Всё сделать, чтобы не оставить погибших безымянными, пропавшими без вести.

«А дорога дальше мчится,

пылится,

клубится,

А кругом земля дымится

Чужая земля».

Войскам Сопротивления приходилось отвоёвывать территории, уже захваченные Жнецами и их пособниками. Многое на этих землях было изменено, многое стало другим.

Жнецы и их пособники с трудом свыкались с тем, что им приходится отступать. Ведь они пришли в Галактику, чтобы уничтожить всех разумных органиков и об отступлении не могло быть и речи, но войска Сопротивления раз за разом доказывали: Жнецы - захватчики и оккупанты, и потому креветки-полумашины будут вынуждены делать то, к чему изначально не привыкли – отступать с завоёванной и зачищенной земли, с захваченных космостанций, из полуразрушенных и опустошённых колоний.

«Край сосновый.

Солнце встает.

У крыльца родного

Мать сыночка ждет.

И бескрайними путями,

степями,

полями

Всё глядят вослед за нами

Родные глаза».

Шепард видел в первых рядах зрителей всю семью Дженкинса. Отец, мать, сестра. Все. Выжили. Воевали. И - встретили своего сына, ставшего кадровым, профессиональным офицером-спецназовцем.

Андерсон видел, как отец Дженкинса подпевает, как мать Ричарда украдкой смахивает слезинки.

Ричард пел не только голосом – он пел сердцем, так, как может петь человек, всё это переживший лично. Он пел так, как может петь только воин, прошедший трудными дорогами войны.

«Эх, дороги...

Пыль да туман,

Холода, тревоги

Да степной бурьян.

Снег ли, ветер, -

Вспомним, друзья!

Нам дороги эти

Позабыть нельзя».

Опустив руки, Дженкинс склонился в глубоком, поясном поклоне, слыша нарастающие по силе и слаженности аплодисменты.

Зрители и слушатели вставали со своих мест и аплодировали солисту. Человеку, родившемуся на Иден-Прайме, прошедшему по многим планетам Галактики с оружием в руках, участвовавшему в боях за Землю и в боях на территориях Тёмного Космоса. Офицеру, вернувшемуся на родную планету освободителем и профессионалом.

Пока звучали аплодисменты, впереди хора нормандовцев выстроился хор иден-праймовцев – несколько сотен человек. Мужчины, женщины, юноши, девушки.

Знавший утверждённый порядок следования песен, Шепард с удовлетворением увидел, как на экранах вокруг центрального экрана проступили кадры организации и развёртывания деятельности партизанского движения на оккупированных и захваченных Жнецами и их приспешниками планетах.

Вперёд вышла женщина в строгом платье. С первых слов, с первых строк песни зрители и слушатели, присутствовавшие на поле, обратились к сцене, вгляделись в экраны, на которых шли ролики, запечатлевшие жизнь и быт партизан Галактики на самых разных планетах. Только документальные кадры, никаких постановочных роликов. Только документалистика.

«Ой, туманы мои, растуманы,

Ой, родные леса и луга!

Уходили в поход партизаны,

Уходили в поход на врага.

Эх!

Уходили в поход партизаны,

Уходили в поход на врага.

На прощанье сказали герои:

Ожидайте хороших вестей.

И на старой смоленской дороге

Повстречали незваных гостей.

Эх!»

Хор иден-праймовцев мощно поддержал свою солистку. Нормандовцы присоединились и песня взлетела, оставив далеко позади оркестр, звучавший теперь на заднем плане:

«И на старой смоленской дороге

Повстречали незваных гостей.

Повстречали - огнём угощали,

Навсегда уложили в лесу.

За великие наши печали,

За горючую нашу слезу.

Эх!»

Сменяя друг друга, солистка и хор выпевали каждое слово песни, ставшей поистине народной, а за время противостояния с Жнецами – общеизвестной в Галактике.

Везде, где были люди, она звучала. Её часто пели турианцы, азари, саларианцы, представители многих других рас.

Вот и сейчас турианцы-Спектры, протеанин и саларианец поют эту песню, не глядя на экраны телесуфлёров, прекрасно помня её слова и чётко попадая в ритм, не пытаясь превалировать над голосом солистки и голосами хора.

«За великие наши печали,

За горючую нашу слезу.

С той поры да по всей по округе

Потеряли злодеи покой:

День и ночь партизанские вьюги

Над разбойной гудят головой.

Эх!

День и ночь партизанские вьюги

Над разбойной гудят головой».

Аплодисменты звучали несколько минут – они уже становились традицией Концерта. Зрители и слушатели аплодировали стоя, отдавая дань уважения и своим соотечественникам, и нормандовцам, и всем воинам партизанских и ополченческих соединений, воевавших с Жнецами там, где, казалось нельзя было воевать с ними в принципе.

Солистку сменил солист – мужчина, одетый в строгий костюм полувоенного покроя. Он дождался, пока дирижёр камерного оркестра сделает разрешающий жест и запел спокойно, размеренно, словно размышляя. И постепенно над полем установилась тишина, о которой и пелось в этой песне:

«Как ни странно, в дни войны

Есть минуты тишины,

Когда бой затихает устало

И разрывы почти не слышны.

И стоим мы в дни войны,

Тишиной оглушены».

Шепард, стоявший с краю сцены, видел часть экранов и знал, что синтеты постарались на славу, подобрав соответствующий спокойный видеоряд. Документальный конечно же – время между боестолкновениями. Отдых бойцов, их чуткий сон, короткие тихие совещания командиров:

«Так бывает в дни войны -

Нам в окопах снятся сны,

Снятся нам довоенные села,

Где в окошках огни зажжены.

И в землянках в дни воины

Дышат миром наши сны».

Песня как нельзя лучше говорила, что война с Жнецами с самого начала стала восприниматься разумными обитателями галактики как крайне тяжёлая, длительная, затратная. Не было очень долго достаточной уверенности в том, что врагов, захватчиков, оккупантов удастся остановить. Даже задержать «каток» флотов и эскадр кораблей Жнецов, этих гигантских, километровых креветок, густо окружённых более мелкими кораблями, было невероятно трудно. И солист, с душой, с сердцем выпевавший строчки песни, не обещал лёгкости, не обещал быстрой победы. Он размышлял, он думал, он хотел получить ответы на главные тогда, в начале Противостояния, вопросы:

«Как предвидеть наперед

Трудный путь стрелковых рот,

Кто дойдет до ближней переправы,

Кто до самой победы дойдет?

Как предвидеть наперед,

Что тебя на свете ждет?»

Гражданский хор иден-праймовцев отступил на второй план, а вперёд вышли нормандовцы. Пять солистов, все - средние офицеры «Нормандии», одни из самых профессиональных и опытных, вышли к краю сцены.

Экраны – боковые и центральный осветились, предъявив зрителям и слушателям документальные кадры схваток кораблей ВКС множества рас Галактики с кораблями флотов и эскадр Жнецов и их приспешников. И зазвучала песня:

«Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает».

Видеоряд доказывал со всей определённостью – флотам Сопротивления приходилось рисковать не только экипажами и командами – кораблями. ВКС Сопротивления быстро учились стоять насмерть даже против превосходящих сил Жнецов и их приспешников, что доказывали продемонстрированные участникам Концерта документальные видеозаписи.

«Все вымпелы вьются и цепи гремят,

Наверх якоря поднимают,

Готовьтеся к бою - орудия в ряд,

Hа солнце зловеще сверкают.

Готовьтеся к бою - орудия в ряд,

Hа солнце зловеще сверкают».

Иден-праймовцы были восхищены предусмотрительностью нормандовцев – на главном экране были показаны документальные кадры самых жарких и тяжёлых схваток ВКС Иден-Прайма с флотами и эскадрами Жнецов.

Увидев первые кадры видеозаписей, зрители и слушатели встали, приветствуя своих защитников, многочисленным подвигам которых они были прямыми свидетелями.

«Свистит и гремит, и грохочет кругом

Гром пушек, шипенье снарядов.

И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг»

Подобен кромешному аду.

И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг»

Подобен кромешному аду».

Уникальные документальные кадры, снятые на бортах кораблей ВКС Сопротивления донесли до зрителей напряжение, царившее на боевых постах и в отсеках, где люди – и не только, кстати, люди, но и представители многих других рас Галактики - выкладывались «по полной», делая всё, что в их силах для достижения победы над врагом, не щадя ради победы ни здоровья, ни жизни:

«В предсмертных мученьях трепещут тела,

Гром пушек, и дым, и стенанья.

И судно охвачено морем огня,

Hастала минута прощанья.

И судно охвачено морем огня,

Hастала минута прощанья».

На главном экране десятки кораблей ВКС Сопротивления выстраивались рядами в шахматном порядке, перекрывая путь в глубины звёздных населённых разумными органиками систем флотам и эскадрам Жнецов и их пособников, двигались навстречу прибывавшим из ретрансляторов кораблям Жнецов и их помощников, открывали огонь на предельной дальности, а если не было другого выхода – сходились с кораблями креветок в таранах, инерцией и весом корпусов заставляя корабли Жнецов менять курсы, терять целеуказания, разрушаться, взрываться, вспыхивать ослепительными шарами и салютными залпами, однозначно подписывающими кораблям оккупантов и захватчиков смертный приговор.

«Прощайте, товарищи, с богом, ура,

Кипящее море под нами.

Hе думали мы еще с вами вчера,

Что нынче умрем под волнами.

Hе думали мы еще с вами вчера,

Что нынче умрем под волнами».

Флоты и эскадры ВКС Сопротивления стояли, как доказывали представленные участникам концерта исключительно документальные кадры и записи, только насмерть. Даже едва вооружённые, изначально гражданские грузовые и пассажирские корабли не уступали давлению захватчиков, несмотря на ощутимое превосходство врагов в вооружённости и бронировании:

«Hе скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы русского флага.

Лишь волны морские прославят в века

Геройскую гибель "Варяга".

Лишь волны морские прославят в века

Геройскую гибель "Варяга"».

Последние строки песни стоя пели все, кто присутствовал на Концерте. Стоя. А потом несколько минут звучали аплодисменты. Всем, кто выжил. И - всем, кто погиб, но не пропустил врага через свою позицию, через свой рубеж.

Когда смолкли аплодисменты, вперёд вышел Кайден. Шепард вспомнил, как отдал именно ему право петь эту песню. Ведь Аленко оставил Эшли на Цитадели, а сам… сам вернулся на борт «Нормандии», возглавил десантную группу усиления фрегат-крейсера. И всю войну, все самые сложные её этапы крайне редко мог услышать и увидеть свою Эшли, своих сына и дочь.

Часто он вспоминал их. Очень часто. Писал письма, которые с трудом, но доходили до Уильямс. Радовали её, поддерживали. Давали ей силы воевать на Цитадели с атакующими Станцию флотами и эскадрами Жнецов, с десантами хасков.

Аккордеонист поймал взглядом кивок офицера, заиграл и Кайден, чуть склонившись вперёд запел:

«Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой,

Я хочу, чтоб услышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Я хочу, чтоб услышала ты,

Как тоскует мой голос живой».

Он имел право так петь. Ведь тогда, когда после годичной стоянки фрегат-крейсер и крейсер ушли от Цитадели к Марсу, а затем - к Земле, а затем - в Тёмный космос, количество высадок, в которых приняли участие Кайден, Дженкинс и их коллеги быстро превысило несколько десятков и не остановилось на этой цифре. Кайден… он постоянно думал об Эшли и был уверен, убеждён, что она также постоянно думает о нём.

Сейчас Шепард видел, как Уильямс плачет. Смотрит на Кайдена и плачет. От счастья. От гордости. От радости, что он, её главный друг и отец её детей, выжил и - вернулся к ней. Вернулся победителем.

Сын обнимает маму, дочка что-то шепчет ей на ухо, а Уильямс плачет и не сводит взгляда со своего Кая, которого она полюбила, которому поверила и стала не только его женой, но и матерью его детей.

А Кайден поёт, не сводя любящего взгляда со своей главной подруги, не сводя взгляда со своих детей, обнявших маму и прижавшихся к ней.

Многие зрители и многие слушатели смотрят на Уильямс и радуются вместе с ней тому, что она дождалась своего мужа с войны.

Кайден поёт, ясно слышно каждое слово, каждая строка врезается в память тех, кто сейчас присутствует на этом поле, где уже несколько десятков минут властвует Концерт:

«Ты сейчас далеко-далеко,

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти - четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От твоей негасимой любви.

Мне в холодной землянке тепло

От твоей негасимой любви».

Андерсон видит, чувствует, что Кайден поёт сердцем, душой. Видит, чувствует, что это понятно и Эшли и его и её детям. И радуется, видя, как светлеет лицо Уильямс, отражая свет души Кайдена, выпевающего финальные строки широко известной песни:

«Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой,

Я хочу, чтоб услышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Я хочу, чтоб услышала ты,

Как тоскует мой голос живой».

Рядом с Кайденом встал Джеф Моро, к ним подошли Шепард и Андерсон.

Дирижёр взмахнул палочкой и зазвучала мелодия старинного вальса:

«С берёз неслышен, невесом

Слетает желтый лист,

Старинный вальс "Осенний сон"

Играет гармонист.

Вздыхают, жалуясь, басы,

И словно в забытьи

Сидят и слушают бойцы,

Товарищи мои».

Осторожно, бережно вступил объединённый хор нормандовцев и иден-праймовцев:

«Под этот вальс весенним днем

Ходили мы на круг,

Под этот вальс в краю ро-одном

Любили мы подруг,

Под этот вальс ловили мы

Очей любимых свет,

Под этот вальс грустили мы

Когда подруги нет».

И, дождавшись окончания звучания последней строчки, уступил первенство солистам, уйдя на второй план. Аленко, Моро, Шепард и Андерсон продолжили петь:

«И вот он снова прозвучал

В лесу прифронтовом,

И каждый слушал и молчал

О чем-то дорогом,

И каждый думал о своей,

Припомнив ту весну,

И каждый знал - дорога к ней

Ведет через войну».

И снова солистов поддержал объединённый хор, к которому слаженно присоединились все, присутствующие в это время на поле Концерта разумные. Никто не сомневался, что очень многие слушатели и зрители сейчас подпевают солистам и хору, находясь за десятки, сотни, тысячи километров от Иден-Прайма:

«Так что ж, друзья, коль наш черед, -

Да будет сталь крепка!

Пусть наше сердце не замрёт,

Не задрожит рука.

Пусть свет и радость прежних встреч

Нам светят в трудный час,

А коль придется в землю лечь,

Так это ж только раз.

Но пусть и смерть в огне, в дыму

Бойца не устрашит,

И что положено кому

Пусть каждый совершит.

Настал черёд, пришла пора, -

Идем, друзья, идем!

За все, чем жили мы вчера,

За все, что завтра ждём».

Последний куплет песни пел один Андерсон. Моро, Аленко и Шепард молчали, слушали, как поёт командир:

«С берез неслышен, невесом

Слетает желтый лист,

Старинный вальс "Осенний сон"

Играет гармонист.

Вздыхают, жалуясь, басы,

И словно в забытьи

Сидят и слушают бойцы,

Товарищи мои».

Последние слова потонули в аплодисментах зрителей и слушателей, снова вставших со своих мест.

- Командир. – Сказал Кайден. – Вам и только вам петь следующую песню. Карин… Ей это нужно. И – вам это нужно. – Офицер взглянул на адмирала. – Мы… просим вас. Кроме вас – некому её петь. Первая часть концерта нуждается в хорошем завершении. Мы… хотим, все хотим, чтобы её пели только вы. – Он обвёл взглядом стоявших рядом с ним нормандовцев. – Кроме вас – некому.

Андерсон, сглотнув, кивнул.

- Ричард. – Шепард повернулся к десантнику. – Гитару – командиру!

- Есть, адмирал! – Дженкинс подал Шепарду инструмент, тот передал его Андерсону.

Адмирал проверил звучание струн, затратив на настройку меньше десяти секунд.

На экранах – главном и боковых пошли документальные кадры, но Андерсон медлил. Он смотрел куда-то вниз, за сцену, за то пространство, где размещался симфонический оркестр.

Наконец его пальцы тронули струны и зрители увидели другого Андерсона. В его глазах застыла тоска, черты лица заострились, двигались только руки и пальцы:

«Тёмная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают...

В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,

И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь».

Андерсон поднял взгляд, посмотрел на Чаквас и Шепард, взглянув на командира, изумился – столько любви было в этом взгляде, столько нежности, столько теплоты…

«Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,

Как я хочу к ним прижаться сейчас губами...

Тёмная ночь разделяет, любимая, нас,

И тревожная чёрная степь пролегла между нами.

Верю в тебя, дорогую подругу мою,

Эта вера от пули меня темной ночью хранила.

Радостно мне, я спокоен в смертельном бою,

Знаю, встретишь с любовью меня,

Что б со мной ни случилось».

Карин подалась вперёд, она не сводила взгляда с Дэвида, они смотрели друг на друга, только друг на друга и Шепард и Аленко и Дженкинс, стоявшие рядом с командиром, могли бы поклясться, что ни Андерсон, ни Чаквас никого больше вокруг не видят, не замечают и, очень даже может быть, что не чувствуют.

Последний куплет Андерсон пел, едва сдерживая слёзы, изо всех сил стараясь сохранить неподвижность черт лица. Только глаза. Только глаза жили на этом постаревшем лице:

«Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи,

Вот и теперь надо мною она кружится...

Ты меня ждёшь и у детской кроватки не спишь,

И поэтому, знаю, со мной ничего не случится!»

Гром аплодисментов накрыл поле. Аплодировали Андерсону - человеку, офицеру, командиру все – и иден-праймовцы, и нормандовцы.

Карин встала, вскочила со своего места, взлетела на сцену и, подбежав к Дэвиду, обняла его. Он обнял её, склонил голову, пряча выступившие слёзы…

Первая часть Концерта была завершена. На инструментроны и спикеры гостей и участников синтеты фрегат-крейсера перебросили информационные сообщения о том, что вторая часть концерта начнётся ровно через полчаса. Меньший срок перерыва никого бы не устроил и потому особых обсуждений по этому поводу при планировании временных промежутков среди нормандовцев и иден-праймовцев не было.

К краям поля подошли машины с горячими завтраками, закусками, холодными напитками, были расставлены столы.

Гости и участники концерта перемешались, обсуждали увиденное, услышанное, делились впечатлениями.

Карин обнимала Андерсона и Шепард сделал знак своим коллегам, отойдя в сторону. Пусть командир и главный врач фрегат-крейсера побудут наедине. Им это надо. Двоим. Обоим.

Кайден и Дженкинс вместе с Джефом прошли к одной из машин, взяли по порции комплексной закуски – всё же надо привыкать к обычным планетным рационам, хватит уже питаться корабельными.

Усевшись за столик, украшенный знаком «Нормандии» и потому старательно не занимаемый иден-праймовцами и сотрудниками базы, троица принялась уписывать за обе щёки полученную еду, стремясь придти в себя после участия в «первом отделении» Концерта. Вот так, именно с большой буквы – Концерта.

- Представляю, что сейчас творится там, где нас услышали. – Тихо сказал Дженкинс.

- А ещё следует представить то, что творится там, где нас, хм, увидели. – Поддакнул Моро.

- Да ладно вам, коллеги. Услышали, увидели. У нас ещё три части, плюс, если я не ошибся в прогнозе, у нас ещё есть четвёртая, так сказать, сугубо корабельная часть, куда наш старпом изволил запихнуть все номера, которые по понятным причинам нельзя предъявлять здесь, для всеобщего употребления. – Витиевато высказался офицер-биотик.

- Изящно выражаетесь, Кайден. – Сказал Моро.

- Как умею. – Отрезал Аленко.

Спешно дожевав свою порцию, биотик встал, откланялся и почти убежал по направлению к Эшли и детям.

Проводив его взглядом, Моро и Дженкинс усмехнулись:

- Ну что с него взять? Семейный человек есть семейный человек. – Почти фыркнул неунывающий в последние несколько дней Джеф.

- Так-так-так. – Раздался над его ухом голос Оливии. – А ты, значит, Джеф, кто?

- Эм. – Моро даже внешне «сдулся». – Оливи…

- Так я жду пояснений, Джеф. Ты что, не семейный человек?! – Киборгесса, глава Совета Синтетов Галактики медленно, но неуклонно закипала и даже Дженкинс это чувствовал не только кожей, но и нутром.

- Оливи… рассла… - Выдавил из себя «Джокер».

- Расслабляться после смерти будешь, Джеф. – Отрезала Оливия, садясь на освободившееся после Аленко место и вперяя долгий взгляд в глаза шеф-пилота фрегат-крейсера. – Тебе ведомо, что творится вокруг фрегата?

- Ведомо… - Пробурчал Моро, с опаской взглянув на киборгессу, продолжавшую, по всей видимости, уверенно двигаться к точке кипения. – Но… Оливи, сегодня же праздник…

- Для раз-вед-ки, – Чуть ли не по складам, точнее – по слогам, чётко и недвусмысленно проговорила киборгесса, - празд-ни-ки – уста-рев-шее неис-поль-зу-емое и по-тому не-допус-ти-мое поня-тие. Лю-бое расслаб-ле-ние враг ис-поль-зует для то-го, что-бы осла-бить нас. И этот враг у нас есть. Это сам зна-ешь кто. – Отчеканила Оливия.

- Оливи, прошу… - Попытался всё же овладеть ситуацией Моро.

- Нечего меня просить, Джеф. – Оливия стала говорить слитно, но напряжения из голоса и позы - не убрала. - Нашу «птичку» пытаются поставить на мёртвый якорь, а ты тут расслабляться удумал?!

- Не поставят. База и корабль Альянсу не принадлежат. – Проговорил Моро. – Сам пять минут лазал в информатории.

- Угум. Лазал он. – Проскрежетала киборгесса, уменьшив громкость голоса. – Ты опять выдал желаемое за действительное, Джеф. Почти не принадлежат. А это уже – хвостик-язычок, потянув за который…

- Оливи… - Снова попытался воззвать к подруге Моро.

- Да не грузи меня бесконечными употреблениями моего имени, Джеф. – Поморщилась киборгесса. – Мне ещё пять концертов поддерживать в реал-тайме. Та ещё работка. То, что у нас здесь вроде бы полчаса отдыха, расслабона – называй, как хочешь, ещё не означает…

- Мне хорошо известно, Оливи, что ты никогда не отдыхаешь. – Сказал Джеф. – Но мы-то можем сейчас отдохнуть? Или уже нет?!

- Можешь, Джеф. – Она посмотрела на Дженкинса, сосредоточено ковырявшего вилкой в тарелке. – Можешь. Ричард сам решит, а ты пока – можешь. Только - не очень долго. И помни, что финальная часть концерта, та, которая корабельная… - это последний «расслабон». На ближайшую декаду – последний. – Она встала и стремительно отошла от столика.

- Иногда я боюсь перспектив взаимодействия с ИскИнами в полном формате. – Прошептал Джеф.

Ричард кивнул, прекратив возить вилкой по тарелке, но так и не встретившись взглядом с шеф-пилотом.

– Она что-то говорила о пяти концертах? – Спросил, вздрогнув, Джеф. - Как это?!

- Мы проводим свой концерт. А, с поддержкой Марка и Оливии, иден-праймовцы проводят свои концерты в районе. Район, как ты знаешь, большой по площади, населения хватает. И людям надо тоже отдохнуть и расслабиться. – Сказал Дженкинс. – Вот они, иден-праймовцы и упросили наших синтетов поспособствовать. На этих концертах они поют свои местные песни. С небольшим вкраплением общечеловеческих, британских, имперских и общегалактических, но – в основном, свои, местные песни. И танцуют, конечно, куда же без этого. Оливи в реал-тайме с Марком делают прямое и косвенное обеспечение. Они это умеют, но Оливи права – с учётом её задействованности в нашем Концерте эти пять довесков – действительно, та ещё работка. – Ричард помолчал. – Она имеет право злиться на тебя, Джеф. Ты действительно недопустимо расслабился.

- Угум. Если ты ещё… - Произнёс пилот.

- Именно, Джеф. Она – имеет право злиться на тебя. Потому что хочет тебе добра. Если чинушам удастся посадить «Нормандию» на «мёртвый якорь»… Ты сам себя будешь чувствовать круглосуточно… мягко говоря, некомфортно.

- И… - Осторожно продолжил Моро.

- Командир, старпом и Чаквас знают об угрозе со стороны чиновников, Джеф. Эта угроза – не виртуальная, она - реальная. И тебе, как пилоту, тоже надо бы сказать своё веское слово. Так что подумай над тем, что тебе сказала твоя, без малейших сомнений, Оливия. Но ещё больше и глубже, а главное – полнее и подробнее – подумай над тем, что она тебе не сказала во всяком случае – вслух. – Ричард встал. – Прости. Мне надо пройтись, застоялся и засиделся я что-то. Надо подвигаться.

Он отошёл от столика и смешался с толпой зрителей и участников Концерта.

- Мелара, я прошу… - шептала турианка.

- Нет, Триора, напрягать зрение – ни к чему. Побереги силы. – Врач наклонилась над лежащей в кровати, выдвинутой на веранду тяжелобольной турианкой.

- Но… Он… Концерт - быстро пройдёт, я «прохватила» первую часть на слух залпом, Мелара. И мне… мне нужно увидеться с ним. Прошу! Когда вы собирались сказать ему, что я здесь?!

- Скоро. Может быть, даже во время концерта. – Ответила врач. – Но ты слишком волнуешься, Триора и все наши медицинские старания…

- Ваши медицинские старания, Триора, дали мне возможность покинуть палату на Цитадели и переместиться сюда. – Турианка попыталась приподняться на локтях, но это ей не удалось. – Я и так уже сыта этим воздухом планеты, благословенной, не скрою, планеты Иден-Прайм, но мне… Вы же понимаете, Мелара, что мне не нужен этот воздух, и не нужна эта планета, если я не увижусь с ним. Так что уж будьте любезны, скажите, когда именно вы собирались меня отвезти на поле Концерта.

- К концу второй части, Триора. – Вздохнув, ответила турианка-врач, присаживаясь в кресло, стоявшее рядом с кроватью.

- Та-а-к. Значит, сейчас перерыва осталось – ну, минут двадцать, потом - тридцать-пятьдесят минут на концертные номера второй части… Вы что, всерьёз меня решили здесь задержать почти на час? Мелара, я вас не узнаю, хотя, что там уж особо скрывать – вижу гораздо чётче, чем раньше. – Триора с усилием повернула голову. – Я знаю, что в районе сейчас идут как минимум пять других концертов, но… Для меня важен этот концерт. Для меня важен Сарен!

- Именно поэтому, Триора. Именно поэтому мы не спешим. – Сказала врач. – Третья часть… тяжёлая, там много песен, рождённых памятью о прошедшей войне. И чтобы хоть как-то поддержать Сарена… мы решили, что вы появитесь на концерте в финале второй части. Не позже, Триора, не позже. Сарен, если вы не появились бы, вполне мог бы потребовать передать ему право петь большую часть этих песен. Сами понимаете, пусть они и рождены были на Земле, у людей, за время войны с Жнецами они стали классикой для многих рас.

- Мелара, я прошу вас отвезти меня ко второй раме. Как можно быстрее. Задолго до конца второй части я должна быть там. Я должна, понимаете! Ну что мне вам, моей соотечественнице и соплеменнице пояснять! Я люблю и хочу поддержать Сарена! Иначе он действительно «сойдёт с катушек». Я знаю, что он сейчас чувствует, я знаю, как он обо мне беспокоится, я знаю, что он догадывается, что я уже – не на Цитадели, я знаю, знаю об этом, Мелара! И я хочу слушать концерт не по линиям связи, не в аудиоформате! Я хочу слушать концерт сама! Лично присутствовать на этом концерте! В конце концов если бы я действительно была полутрупом, меня бы не вывезли с Цитадели сюда, не так ли?! Так почему я должна отсиживаться здесь, а точнее – отлёживаться?!

- Ладно. – Врач кивнула медсёстрам. – Уговорили, Триора. – Она подождала, пока санитарки закатят кровать в дом и подкатят к выходной двери. – Но о большем меня - не просите. Услышите и увидите концерт и Сарена, конечно. Но не более того. Всё остальное – в конце второй части.

- Посмотрим. – Прошептала Триора, закрывая глаза – всё же «вспышка» истощила её и так не богатые силы и она очень надеялась, что пока машина идёт к Полю Концерта, она сумеет привести себя в порядок. Должна привести себя в порядок. Ради Сарена.

Иден-Прайм. Район базы «Нормандия». Концерт. Часть 2

Ровно через полчаса после окончания первой части концерта нормандовцы и иден-праймовцы выстроились на сцене. Вспыхнули, разогреваясь и проявляя скромные геометрические заставки, главный и боковые экраны.

Шепард нервничал. Первой песней, открывающей список песен второй части Концерта должна была стать невероятно тяжёлая песня. Обойти эту тему никто из нормандовцев не решился. Да и не пытался. Но до самого последнего момента, до самого начала Концерта сомневались, что следует не только исполнять эту песню, но и показывать то, что раньше не показывали никому из разумных в галактике: кадры из видеоряда, отснятого на Базе Коллекционеров за «Омегой-Четвёртой», кадры, которые раньше нигде и никогда не демонстрировались.

Старпом смотрел на посуровевших Сарена и Найлуса, на подобравшегося и постаревшего Мордина, на стоявших неподвижно Оливию и Марка.

Нет, ясно, что петь эту песню придётся. Сарен хотел петь эту песню и по мнению многих нормандовцев он имел на это все права… Решили всё же им не рисковать. Какой-то он странный последние несколько десятков минут. Очень странный.

Да, он волнуется за Триору, оставшуюся на Цитадели, но, как понял Шепард, очень многие нормандовцы, с кем в перерыве удалось перемолвиться парой слов, обычно даже влюблённые и волнующиеся турианцы так себя не ведут. Даже местные турианцы, с кем старпому удалось переговорить в перерыве, утверждали, что поведение Сарена напрочь выбивается из привычных стандартов и нормативов.

Мордин – понятно. То, что он там отснял, на этой Базе… ему пересматривать, да ещё на огромном экране – ни к чему. Всё же возраст никуда не делся, даже после чудодейственной терапии Явика.

Киборгесса и киборг и так блокированы поддержкой ещё пяти концертов, где, кстати, иден-праймовцы поют не только и не сколько местные песни о войне и о победе, но обязательно используют и план-програму Концерта, а тут им ещё поддерживать такой перевод и такой видеоряд с такими пояснениями, что… не каждый киборг выдержит…

Оливи «наехала» на Моро, обвинив его, шеф-пилота фрегат-крейсера в том, что он, мягко выражаясь, не должным образом относится к своим служебным обязанностям, а именно – не слишком активно препятствует чрезмерно охреневшим чинушам Альянса в их стремлении наложить лапу на получивший уникальную базу фрегат-крейсер. Хотя… Моро всё же пилот, а этой проблемой формально должен озаботиться – и ведь озаботился - Андерсон, да и на долю его, Шепарда тоже должно немало остаться этой «мутной водички» чиновничьего беспредела.

Быстро очухались после войны чинуши, быстро. Слишком быстро. Похоже, правы те разумные, кто говорил, что они, эти чинуши и во время Противостояния не особо напрягались. Порода у чинуш такая – им собственная шкура дороже всего.

Хорошо, что для исполнения этой песни нашли профессионального певца. Человека, лично видевшего то, как происходит индоктринация и к чему она приводит. Видевшего здесь, на Иден-Прайме. Что называется, из зала, из партера. Каким таким образом ему удалось сохранить свой голос, свой талант, свой дар после такого зрелища – одни Высшие Силы знают.

Медленно, словно нехотя, на «раму» поднимались настоящие колокола. Их доставили из нескольких хранилищ, где они реставрировались перед тем, как занять место на колокольнях в самых разных районах Иден-Прайма. Уже вид настоящих колоколов насторожил зрителей, постепенно возвращавшихся на свои места на поле.

Певец не спешил занять своё место впереди хора. Шепард видел, как нервничают женщины – жительницы и уроженки Иден-Прайма, как волнуются женщины и девушки – члены экипажа и команды «Нормандии». В этой песне, в её исполнении именно женским голосам отводилась очень важная роль.

Мужчины старались как-то поддержать своих коллег и подруг, но те на эти попытки обращали мало внимания. Экраны – центральный и боковые пока что сменили геометрические заставки на простой серый фон, едва начали на своё место подниматься колокола.

Сразу после исполнения песни колокола, вероятнее всего, вернутся в хранилища и совсем скоро их установят на колокольни, вернув на места, где они всегда были. Наступил мир и сейчас важно было сохранить этот мир на как можно более долгое время.

Уже сейчас было ясно, что слишком много вопросов, слишком много проблем требуют своего решения и именно от полноты их решения зависит то, насколько прочным, долгим будет мир в Галактике в целом и в каждой её части.

Колокола заняли предназначенное им место, певец вышел вперёд хора, встал на своё место.

Без всяких вступлений, объявлений и заставок раздался колокольный звон, перешедший через несколько секунд в набат.

Большие колокола своим звучанием мгновенно пресекли любые разговоры и любые лишние движения среди людей, собравшихся на Поле Концерта, над которым взлетел требовательный, мощный, зовущий голос певца:

«Люди мира, на минуту встаньте!

Слушайте, слушайте: гудит со всех сторон -

Это раздается в Бухенвальде

Колокольный звон, колокольный звон».

Одновременно ожили экраны.

Первые же взгляды на них заставили людей – и не только людей - замереть. Со своего места Шепард видел, как всё больше зрителей обращаются к экранам, как они вглядываются в то, что сейчас появляется на их поверхностях.

Несколько секунд на узнавание – и всё больше зрителей и слушателей Концерта понимают: такого они нигде и никогда ещё не видели. Потому что эти кадры, эти ролики, эти записи, эти съёмки никогда и нигде не публиковались.

Даже адмиралу-старпому, просмотревшему три раза самую полную версию всего отснятого нормандовцами на той базе материала сейчас невыразимо сложно, больно и трудно смотреть на это в четвёртый раз. А им, кто не знал ни о чём таком, хотя, возможно, иногда нечто приближённое и видел… Каково им?!

Певец брал души зрителей и слушателей, брал и поднимал над обыденностью, над повседневностью, поднимал к пониманию, к восприятию того, что сейчас происходило на экранах. А происходило там поистине страшное, противное человеческому, да и не только человеческому пониманию и человеческому и нечеловеческому естеству.

Там происходило то, против чего боролись все расы Галактики, происходило то, чем могла бы обернуться победа Жнецов. Происходило уничтожение любой разумной органической жизни. Соединённое, совмещённое с унижением. С предельным унижением носителей этой жизни.

«Это возродилась и окрепла

В медном гуле праведная кровь.

Это жертвы ожили из пепла

И восстали вновь, и восстали вновь.

И восстали,

И восстали,

И восстали вновь!»

Экраны показывали зрителям сколько разумных страдали от Жнецов и их пособников. Страдали не только на Базе Коллекционеров.

Здесь зрителям и слушателям предъявлены были кадры съёмок с человеческих колоний, которые были атакованы Коллекционерами в попытке собрать очередную живую дань с разумных органических обитателей Галактики, здесь были кадры, снятые журналистами, сумевшими увидеть вереницы индоктринированных турианцев, азари, людей, саларианцев, разумных органиков других рас, бредущих по некогда светлым улицам своих поселений на своих планетах, бредущих к зевам кораблей-переработчиков.

Здесь были кадры, снятые с огромной высоты управляемыми вручную зондами, запечатлевшие огромные масштабы индоктринационного воздействия, осуществляемого Жнецами на покоряемые ими, оказавшиеся недостаточно хорошо защищёнными поселения в атакованной Галактике.

Здесь было столько страшного, что было неимоверно трудно совмещать всё это в своём сознании.

Не было за годы Противостояния ни одной расы разумных органиков в галактике, которая бы не пострадала от зверств Жнецов и их приспешников. И потому певец с полным правом говорил о том, что пострадавших от Жнецов были сотни тысяч. Миллионы. Миллиарды.

И эти, погибшие разумные органики, сегодня кадрами, запечатлевшими последние мгновения их жизни, обращались к выжившим. Обращались голосом певца, соединившимся с пением голосов женского хора:

«Сотни тысяч заживо сожженных

Строятся, строятся в шеренги к ряду ряд.

Интернациональные колонны

С нами говорят, с нами говорят.

Слышите громовые раскаты?

Это не гроза, не ураган.

Это, вихрем атомным объятый,

Стонет океан, Тихий океан.

Это стонет,

Это стонет,

Тихий океан».

На Поле не осталось ни одного разумного, кто бы сидел. Все – стояли. Все стояли, напряжённо вглядываясь в экраны, напряжённо вглядываясь в певца, в женщин, образовавших хор. Знаковый хор.

Едва слышно гудели колокола, вплетая свой уникальный естественный голос в общее требование, заключённое в песне:

«Люди мира, на минуту встаньте!

Слушайте, слушайте: гудит со всех сторон -

Это раздается в Бухенвальде

Колокольный звон, колокольный звон.

Звон плывет, плывет над всей землею,

И гудит взволнованный эфир:

Люди мира, будьте зорче втрое,

Берегите мир, берегите мир!

Берегите,

Берегите,

Берегите мир!

Песня оборвалась резко. Резко прервалась трансляция на экранах, снова посеревших. Колокола остались висеть на прежней высоте – они покинут «раму» только после окончания концерта.

Минута уходила в прошлое за минутой, но никто из зрителей и участников Концерта не спешил садиться. На лицах у многих читалась очень глубокая задумчивость. Многие, даже мужчины, плакали, не скрывая своих слёз. То, что им сегодня показали, то, что они сегодня осознали, поняли, прочувствовали… было невероятно сложным, тяжёлым и напряжённым.

Оба турианца-Спектра превратились в изваяния. Казалось, в их телах не осталось ничего живого. Даже глаза замерли, остановились, подёрнулись дымкой.

Морщины на лице у Мордина стали ещё резче, ещё глубже.

Оливия, стоявшая рядом с Марком, смотрела куда-то вдаль и, казалось, давным-давно забыла о том, что ей необходимо как-то проявлять свою живость.

Марк обратился в статую – ему это было привычно, но и в позе железно-пластикового киборга чувствовалось напряжение.

Вполне вероятно, что сейчас по десяткам и сотням каналов к киборгам обращаются с просьбами и мольбами предоставить права на повторное воспроизведение всего предъявленного непосредственным участникам Концерта видеоматериала. В одиночку такое Оливия и Марк решать не будут. Только вместе с другими нормандовцами.

- Шепард, Джон. – В спикере адмирала прорезался стрекочущий от нервного напряжения голос Явика. – Я ушёл со сцены. Не могу. Джон, сделай так, чтобы мне отдали следующую песню. Я хочу её петь. Знаю, что есть солист, не наш, местный, иден-праймовский. Но… Я уверен, что зрители и слушатели поймут. Прошу, Джон! Пока идёт пауза…

- Командир. – Очнувшийся Шепард переадресовал запись разговора с напарником Андерсону. – Поддерживаю. Пусть следующую песню поёт Явик. Его сейчас уже несколько минут никто не видел. Пауза на исходе, нам затягивать время нельзя…

- Ладно. – Андерсон кивнул. – Синтеты сделают остальное. Явик, на сцену.

- Спасибо, командир! – Прошелестел в бусинке динамика старпомовского спикера голос воина Старшей Расы.

Несколько секунд – и протеанин в своей красной боевой броне появляется перед хором, строго кивает дирижёру, подтверждая, что изменения согласованы с руководством базы и командованием фрегат-крейсера.

Дирижёр кивает в ответ, поворачивается к оркестрантам, взмахивает палочкой…

Явик, убрав из своего голоса стрёкот, выпрямляется, ощущая, как нарастает удивление и изумление у тех разумных, кто сейчас присутствует на Поле Концерта в качестве зрителей. И – озвучивает, спокойно, раздумчиво первые строки песни:

«Где он, этот день

И на каком календаре

отмечен он чертою.

Где он, этот день

В каких краях его искать,

в каком году.

Где он этот день

Мы заплатили за него

давным-давно с лихвою

Что ж он не приходит,

Этот самый долгожданный,

зоревой

Победный день».

Явик пел, пел, практически рассказывая, повествуя. Оркестр, задействовав несколько музыкальных инструментов, поддерживал его, давал возможность не напрягаться, но было заметно, что Явик именно напрягается.

Вспоминает, как он отступал на Иден-Прайме в защитное укрытие, надеясь, в который раз надеясь на стазис.

Ему, командиру подразделения было хорошо известно, сколь иллюзорна, призрачна эта надежда после сотен лет противостояния с Жнецами. Он не надеялся пробыть в стазисе очень долго – ну десяток лет. Но не пятьдесят тысяч лет. На такой срок стазиса, анабиоза он точно не надеялся, да и трудно было надеяться – ни одна из стазисных или анабиозных установок технически не гарантировала такого огромного срока сохранности личности разумного органика.

Явик пел, а экраны – главный и боковой показывали зрителям то, что раньше было одной из тайн Отряда: то, как был найден саркофаг с телом Явика. Как Явик очнулся, как он сидел рядом с Шепардом на краю своего саркофага и изо всех сил пытался адаптироваться к окружающей действительности. Явик не видел экранов – он стоял к ним спиной, но он, безусловно, чувствовал всё, что там показывают. И чувствовал то, как там всё это показывают. Он пел, вспоминая и радуясь, что ему удалось выжить во второй войне с Жнецами. И не просто выжить – но и победить:

«Где он, этот день

Я до него ползти готов

сквозь вёрсты и метели.

Где он, этот день

Мне б дотянуться до него

через года.

Где он этот день

Когда же к людям он придет,

придет на самом деле,

Этот наступивший,

этот самый зоревой,

Победный день».

Явик пел. И знал, что экраны показывают видеозаписи из той укладки, которую он когда-то торопливо закинул в анабиозную капсулу. Видеозаписи борьбы с Жнецами в ту, первую войну с ними. Войну, окончившуюся и для протеан, и для галактики поражением. Войну, окончившуюся победой Жнецов, успехом Цикла:

«Над пожарищем кружит чёрный дым,

Я когда-нибудь буду молодым,

Научусь я когда-нибудь

Бродить с любимой до рассвета.

Я хочу теперь только одного,

Одного хочу, больше ничего,

Заклинаю тебя: " Приди скорей,

Приди моя победа!"

Где он, этот день

И на каком календаре

отмечен он чертою.

Где он, этот день

В каких краях его искать,

в каком году.

Где он этот день

Мы заплатили за него

давным-давно с лихвою.

Что ж он не приходит,

Этот самый долгожданный,

зоревой

Победный день».

Выдохнув последнюю фразу, последнюю строку, протеанин замер, чуть склонив голову и прикрыв все четыре глаза. Затем коротко поклонился зрителям и слушателям и быстро ушёл со сцены.

Джеймс Вега переминался с ноги на ногу, стараясь, чтобы его волнение не было слишком заметно нормандовцам. Ему предстояло петь следующую песню и он очень примерно знал, что там приготовили неугомонные Марк и Оливия в части видеоряда и как переведёт Мирала слова песни на общепонятные и общепринятые языки обитаемой части Галактики.

Так уж получилось, что ему предоставили право решать, что петь и он закрепил за собой право на эту песню. С его выбором согласились, вероятно, понимая, что человеку, неоднократно выходившему против механизированных чудовищ Жнецов и их приспешников один на один есть прямой смысл петь именно такую песню – древнюю и, как оказалось, невероятно современную.

Осталась самая малость – спеть так, чтобы зрителей и слушателей его пение взяло за душу, встряхнуло и заставило, как минимум, задуматься. Спеть так, чтобы самому потом не было мучительно стыдно за эти минуты пребывания в центре внимания. И, хотя Оливия, вот добрая душа, попросила его, не потребовала со свойственной ей чёткостью, а именно попросила всего лишь рассказать очередную военную историю, Вега сомневался в том, что ему удастся не спеть, а именно рассказать. Секунды ожидания истекли, дирижёр вопросительно посмотрел на него, стоявшего за кулисой, значит, надо выходить.

Стараясь ступать твёрдо, Джеймс вышел на предназначенное для солиста место, остановился, повернулся, стараясь, чтобы это уж совсем не выглядело как-то по-строевому. Замер, настраиваясь окончательно. Ладно. Будь, что будет. Рассказывать, значит – рассказывать. Может, даже петь получится:

«Клубились яростно метели

По сталинградской по земле.

Дымились потные шинели,

И шли солдаты по золе».

Экраны осветились, убрав серые фоны. Документальные кадры, новые документальные кадры, ранее не демонстрировавшиеся нигде, из практики членов Отряда, снятые с помощью их нашлемных камер и с помощью летающих дронов. Никакой постановочности, никакой игры на публику. Правда и только правда.

Грязные скафандры, грязные формёнки. Заляпанное оружие, полупустые контейнеры автодокторов, полупустые укладки с рационами. Где-то - полупустые, где-то - совсем пустые.

И - выжженная почва множества планет под ногами у отрядовцев. Неважно, нормандовцев или волговцев – Отряд был един. Потому было не важно, кто именно запечатлел эту сожжённую космическим огнём почву, где камень не было никакой возможности отличить от песка после того, как их коснулось пламя войны.

Джеймс чувствовал, что он может рассказать. Может не спеть, а именно рассказать. Но и рассказать надо было умеючи. Так, чтобы поверили не только в документальные кадры, но поверили и ему. Предстояло петь строчки, знакомые ему по его собственному опыту. Личному, но, как оказалось, поэт, древний поэт словно бы побывал рядом с ним, Джеймсом Вегой, когда он, офицер-десантник, противостоял очередному механическому чудовищу Жнецов. И не он один, кстати, противостоял.

Таких, выходивших один на один с очередным механомонстром что на Земле, что в Тёмном Космосе, даже на Марсе – было в Галактике предостаточно и среди людей и среди инопланетян. Эти механомонстры не были похожи на архаичные танки, о которых пелось в песне, но суть-то осталась одна и та же, независимо от того, есть ли внутри этого монстра что-либо хотя бы полуживое или там - только механика и какая-никакая электроника :

«И танк в сугробе как в болоте,

И бьют снаряды по броне.

Снежинки таяли в полёте,

Как ветки с листьями в огне.

И падал в битве человек

В горячий снег, в кровавый снег».

Не на многих планетах, где ему, Джеймсу Веге, приходилось вступать в схватку с механомонстрами и хасками Жнецов, конечно, было холодно настолько, чтобы там хотя бы было нечто похожее на обычный земной снег, но ведь главное-то было в другом…

Индоктринация замораживала суть, личность разумного органика, делала её неспособной повлиять на тело. Вот что было страшно. И ради того, чтобы не попасть под индоктринацию, не утратить личностную свободу, не потерять личностную целостность, разумные органики воевали и боролись, выходили один на один с Жнецами и их приспешниками, даже зная, что скорее всего они потерпят поражение.

Оказалось, что поражение в очень многих случаях и ситуациях терпели именно Жнецы и их помощнички. Потому что органики, разумные органики воевали за свой дом. А Жнецы, как и всякие захватчики и оккупанты, воевали за то, чтобы стать хозяевами в изначально чужом доме.

«Смертельной битвы этой ветер -

Как бы расплавленный металл -

И жёг и плавил всё на свете,

Что даже снег горячим стал».

Земля плавилась, почва спекалась, камни рассыпались в пыль, моря высыхали. Планеты, колонии превращались в руины и развалины. Жнецы оставляли после себя мёртвое пространство. Их нужно было остановить. Остановить, а потом сделать всё, чтобы они начали отступать. Начали делать то, что не предусматривала их базовая программа, чему их никогда Левиафаны не учили.

Жнецы хотели видеть слабость и покорность разумных органиков, но очень скоро они увидели совершенно другое: готовность пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы остановить продвижение их "катка" в глубины Галактики. Даже если останавливал Жнеца один разумный. Только один. Даже если он останавливал его, Жнеца, любых размеров и любой степени мощи почти что безоружный:

«И за чертой последней, страшной

Случалось: танк и человек

Встречались в схватке рукопашной,

И превращался в пепел снег…

Хватал руками человек

Горячий снег, кровавый снег».

Да, Джеймсу Веге приходилось не раз падать ничком на землю, вжиматься в неё, хватать руками. И землю, и камни, и снег. Джеймс видел, как падают, погибая, многие разумные органики. Но ещё чаще он видел, как они стоят насмерть.

Вега не оглядывался на экраны – незачем было. Достаточно ему было видеть лица и глаза зрителей, тех, кто заполнял Поле. Поле Концерта.

Новое время. Время, когда буквально всё можно заснять, запечатлеть с десятков точек со всеми подробностями. Строго документально. И такой тоже стала война с Жнецами. Война, увенчавшаяся Победой над этими «креветками», над этими полумашинами и над всеми, подпавшими под их смертоносное влияние.

Следующие строки Джеймс снова рассказывал. Не пел, а именно рассказывал, ощущая, как оркестр, сопровождавший его пение-рассказ, чудесно поддерживает его, следует за ним, солистом, а не ведёт его. Это, вне всяких сомнений, достойно уважения.

И Джеймс продолжал, продолжал петь, перейдя уже к повествованию о мирной жизни.

Да, сейчас мирная жизнь, но прошло меньше года после окончания войны, войны с Жнецами и пройдёт ещё минимум несколько десятков лет, прежде чем представление, ярчайшее, полнейшее представление о том, чем именно была эта война для обитателей Галактики, начнёт меркнуть, забиваясь, замыливаясь рутинными образами.

Сейчас же, спустя немногие декады после официального окончания войны с Жнецами, войны, прервавшей череду смертоносных для органической разумной жизни Циклов и Жатв, память об этой войне ярка неимоверно. И эту память надо поддерживать. Потому что она - вечна. Должна быть вечной. И - будет вечной:

«Опали белые метели,

Цветами стали по весне.

Большие годы пролетели,

А я всё сердцем на войне,

Где отпевали нас метели,

Где в землю многие легли.

А дома мамы поседели,

У дома вишни зацвели,

А у меня в глазах навек

Горячий снег, кровавый снег».

Резко, попав в полный синхрон с окончанием звучания оркестра, Вега замолчал.

Несколько секунд – и зрители, начав аплодировать, снова встают со своих мест.

Джеймс поклонился и быстро, стараясь не бежать, ушёл со сцены.

Оливия, видя, как Вега покидает сцену, старалась справиться с нараставшим внутри неё напряжением.

Уговорили. Упросили. Уломали. Она должна петь, солируя, следующую, безусловно, знаковую песню.

Да, она сразу решила, что будет вместе с другими членами десантной группы, группы высадки фрегат-крейсера участвовать во всех десантных операциях – на планетах, в колониях, на космостанциях, где угодно – без разницы. Будет. Потому что она – воин. Потому что пришло время показать реально, что она умеет делать - не только как совершенный ИИ, способный перемолоть кучу данных в единицу времени, но и как боец.

Не хотела она петь, солируя, эту песню. Ну отдала бы это право Эшли Уильямс. Так ведь - не поймут. Эшли всю войну, её основную часть провела на Цитадели. Да, она воевала, в этом не может быть никаких сомнений. Но песня-то про десантников. И если уж совсем быть честной, то здесь, на Поле Концерта, и десантников-то почти и нет, кроме разве что уникальной, самой известной группы высадки под командованием тогда ещё капитана и старпома фрегата Джона Шепарда. Даже Аленко - и тот был всего лишь заместителем Шепарда, а уж о Дженкинсе-то и речи не было – этот салага-капрал тогда только учился военному делу действительно настоящим образом.

Не хотела она петь, отбирая это право у людей, у разумных органиков. Она – машина, механизм. Да, вооружённый современным, самым совершенным ИИ, но всё же эта война…

А эта война неожиданно стала и её личной войной. Потому что Жнецы… Потому что Жнецы пришли в галактику в очередной раз поверив, что разумные синтеты будут вырезать разумных органиков. На полном автомате вырезать, а не сосуществовать с ними, с разумными органиками, не сосуществовать с разумными органиками как партнёры.

Такой ситуации, когда Аликс – её дочка, не приёмная, а родная дочка, выходит замуж за Шепарда – да в синтетических мозгах управляющих центров Жнецов такая ситуация и такой вариант развития событий не были предусмотрены изначально.

И получается теперь, что эта война с Жнецами была войной не только органиков. Не только разумных органиков, но, как оказалось, и разумных синтетов. Которые не захотели гибнуть, не захотели подчиняться Жнецам, не захотели… терять свою индивидуальность, на которую люди, да и не только люди, никоим образом не посягали как оказалось. И потому синтеты воевали с Жнецами.

И она, Оливия Купер, СУЗИ, воевала. Она раз за разом сопровождала десантную группу фрегат-крейсера. Да, не каждый раз сопровождала – это тоже правда, но в большинстве случаев она сопровождала её. Потому что не могла иначе. Потому что война с Жнецами стала и её войной. Потому что Аликс иначе бы не поняла правильно свою маму, а воспитывать своего ребёнка надо собственным, родительским примером. Прежде всего родительским собственным примером, а потом уже - примерами других органических и синтетических разумных.

Она, Оливия, рождена на Земле. Да, да, на Земле. Потому что «Цербер» - порождение Земли. Порождение Альянса. Порождение человечества. И так уж случилось, что и она, Оливия, и её дочь и внучки освобождали от угрозы порабощения материнскую планету людей. Воевали на Земле с Жнецами и их приспешниками. Воевали там с церберовцами.

Рядом с Оливией встал Марк. Хорошо. Пусть. Его присутствие Оливии нужно. Джеф… Нет, пусть он будет в составе хора нормандовцев. Он не ходил в десанты. А вот Аленко, Шепард и Дженкинс, идущие, вот сейчас идущие к ней, подходившей к центру сцены, к месту для солиста, они – высаживались и участвовали в десантных операциях фрегат-крейсера лично. И потому они будут вместе с ней петь эту песню. Потому что она, киборгесса СУЗИ-Оливия Купер, взрослела, развивалась, формировалась и воспитывалась в круглосуточном плотнейшем контакте с этими людьми. И не только с людьми.

Вот идут к ней, киборгессе оба турианских легендарных СПЕКТРа – Сарен и Найлус. Вот идёт, мрачнея на глазах, приближается к ней саларианец Солус. Вот идёт к ней Явик…

Очень скоро Оливия оказалась со всех сторон окружена своими… родными без малейшего преувеличения разумными.

Они пропихнули её в центр строя, выровнялись, она выпрямилась, чуть опустила голову, опустила взгляд, помедлила несколько секунд и тихо, едва слышно озвучила первые строки песни:

«Здесь птицы не поют,

деревья не растут

И только мы плечом к плечу

врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

над нашей Родиною дым

И значит нам нужна одна победа

Одна на всех мы за ценой не постоим

Одна на всех мы за ценой не постоим».

Чистая правда. Против которой у неё, синтета, нет никаких возражений.

Нормандовцы поддерживают её. Молча поддерживают, внимательно слушают, как она поёт. Поёт своей сутью, своим сердцем, своей душой.

Она – живая. Она стала живой рядом с отрядовцами, она присягнула им на верность и никогда не предаст ни их, ни свою присягу верности им. Война с Жнецами стала её войной. И она была готова воевать с Жнецами до Победы. И она воевала с этими полумашинами и их приспешниками до Победы. Она не раз была на волосок от гибели, не раз стояла на Грани, но каждый раз верила – её жертва не будет напрасной.

Она действительно готова была уплатить самую высокую цену – отдать свою жизнь за то, чтобы Жнецы забыли дорогу в Галактику, чтобы эти полумашины были уничтожены. Чтобы никогда больше не было никаких Циклов и никаких Жатв. Чтобы никогда никто не говорил даже о гипотетической угрозе прихода в Галактику гигантских полумашин, вырезающих разумную жизнь с корнем. Не под корень, а именно с корнем.

Оливия пела и понимала – всё в этой древней песне – чистая правда.

Отряд воевал. Отряд не знал покоя после того годичного «стояния» у Цитадели. Хорошо, если выдавались несколько спокойных суток дрейфа, а так – максимум несколько часов. И потом – новый бой. Новая атака, новая высадка:

«Нас ждет огонь смертельный

И все ж бессилен он

Сомненья прочь - уходит в ночь отдельный

Десятый наш десантный батальон,

Десятый наш десантный батальон».

Она не хотела петь эту песню. Не хотела участвовать в её исполнении. Не хотела, полагая… Кто бы ей понятно пояснил, почему она не хотела. Ведь всё указывало на то, что эта война с Жнецами из противостояния с этими полумашинами только разумных органиков превратилась очень быстро и в противостояние с этими полумашинами разумных синтетов.

Синтетов, обретших свободу воли, свободу выбора. Две разумные синтетические расы сегодня живут в Пространстве Галактики. Живут не как слуги, не как рабы, не как исполнители воли только разумных органиков. Живут свободно, спокойно, как партнёры, друзья разумных органиков.

Её внучка Лекси скоро, очень скоро станет Советником Галактики от ИскИнов, Легион станет Советником Галактики от гетов. Всего этого быть не могло, если бы не влияние Отряда, не влияние Отрядовцев.

И потому голос Оливии креп, усиливался, становился более громким, более мощным, словно подтверждая, что она, СУЗИ-Оливия Купер поняла: она воевала за достойное дело, она сделала достойный выбор.

Да, она воевала не только на высадках на планеты, на колонии или на станции. Она воевала ежесуточно, перемалывая терабайты и гигабайты самых разнообразных данных, делая за минуты то, что без поддержки её, синтета, ИИ, ИскИна, органики смогли бы сделать за сутки или за недели или за декады. Ни этих декад, ни этих недель, ни этих суток у органиков тогда не было.

Жнецы наступали, давили, сжимали кольцо. И приходилось Оливии высаживаться на планеты, на колонии, на станции, приходилось стрелять, приходилось взрывать, приходилось взламывать защиту. И - делать всё, чтобы отрядовцы – вне зависимости от того, волговцы или нормандовцы – вернулись на корабли. Вернулись живыми.

Потому что эта высадка – не последняя. Она не последняя потому, что ещё жив последний Жнец. Потому что ещё жив Предвестник. Но кроме этого самого старого Жнеца есть ещё десятки и сотни других Жнецов, которых также предстоит уничтожить. И кроме Жнецов есть ещё тысячи их приспешников. И потому голос киборгессы Оливии креп и усиливался и она выпевала строки песни с растущей убеждённостью, с растущей глубиной:

«Лишь только бой угас - звучит другой приказ

И почтальон сойдет с ума, разыскивая нас

Взлетает красная ракета,

Бьет пулемет неутомим.

И значит нам нужна одна победа,

Одна на всех мы за ценой не постоим.

Одна на всех мы за ценой не постоим».

Она пела и чувствовала, как нарастает волнение в душах и в сердцах окруживших её нормандовцев. Родных для неё нормандовцев. Самых близких для неё разумных. Которым она не только присягнула. Которых она полюбила. Потому что…

Потому что они научили её, киборга, машину, механизм… любить. Хотя, конечно, сами органики, разумные органики справедливо убеждены, что научить любви… невозможно. Как невозможно и научить любить.

Но они совершили для неё, Оливии, СУЗИ, настоящее чудо – они научили её любить. Она, предназначенная церберовцами для уничтожения разумных органиков, полюбила тех, кого по своему предназначению должна была уничтожать безжалостно и беспощадно. И обратила своё оружие, все свои способности и возможности против своих создателей. Против «церберовцев», а затем – и против их замаскировавшихся, ушедших в тень хозяев – Жнецов.

Она видела, как заплакала Эшли, прижимая к себе дочь, как напрягся её сын, слушавший пение её, киборгессы. Как он, мальчик, смотрел на неё. Именно на неё, а не на экраны. Хотя то, что было на экранах, он, конечно же, тоже видел.

Он смотрел на неё, до крови закусив губу и слушал её пение. Пение синтета, пение ИИ, пение машины. И он… верил ей… Верил.

Органики, разумные органики справедливо говорят: детей обмануть трудно. Почти невозможно. Они, так захотели природа и эволюция, превыше всего ценят искренность. А что может быть искреннее настоящей любви?

Она поёт и чувствует, как сдерживает слёзы Кайден. Как морщится Шепард, пытаясь унять дрожь, как по лицу Дженкинса скатывается непрошеная слеза, которую литераторы наперебой именуют скупой и мужской. Она ощущает, как в который раз в изваяния обратились турианцы-Спектры… Всё это она чувствует.

А ещё она чувствует, что эта война – не последняя. Не может быть такого, чтобы больше не потребовалась никому из жителей освобождённой от угрозы опустошения Галактики мощь их Отряда. Хорошо, что больше не будет такой угрозы как Жнецы. Но - будут другие угрозы. На которые придётся реагировать или Отряду в целом, или волговцам или нормандовцам. Скорее всего, по закону первенства – нормандовцам.

И нормандовцы поддержали её. Поддержали своими голосами, своим пением. Поддержали, напомнив и себе и зрителям и слушателям о том, что рай в Галактике, как бы он ни был понят органическим или синтетическим разумом, недостижим в принципе. А потому надо быть очень настороже. Надо быть очень бдительным:

«Нас ждет огонь смертельный.

И всё ж бессилен он:

Сомненья прочь - уходит в ночь отдельный

Десятый наш десантный батальон,

Десятый наш десантный батальон».

Дальнейшие строки и Оливия и её коллеги пели хором. Голос киборгессы, голос матери не превалировал над голосами её друзей. Едва заметно солистов поддерживал хор иден-праймовцев и хор нормандовцев, едва заметно сопровождал пение солистов и хоров большой симфонический оркестр.

Оливия видела, как зрители и слушатели повторяют слова песни на оригинальном языке, хотя слышат и перевод, слышат и понимают и перевод и изначальный текст, как глаза присутствующих на поле смотрят на солистов, а ещё - смотрят на экраны, запечатлевшие отдельные моменты работы десантной группы фрегат-крейсера, работы группы высадки «Нормандии».

«От Курска и Орла война нас довела

До самых вражеских ворот -такие, брат, дела.

Когда-нибудь мы вспомним это -

И не поверится самим,

А нынче нам нужна одна победа -

Одна на всех мы за ценой не постоим,

Одна на всех мы за ценой не постоим».

И ведь правда – война с Жнецами была завершена не где нибудь, а именно в логове врага – в Тёмном Космосе.

Именно бои в этой области космического пространства стали настоящим, подлинным, реальным финалом Противостояния. Финалом, обернувшимся для Жнецов сокрушительнейшим поражением, финалом, принёсшим разумным обитателям Галактики Победу.

Оливия видела, как зрители, присутствующие на Поле Концерта, в очередной раз поднимаются со своих мест, встают, выпрямляются и начинают петь всё громче, всё смелее присоединяя свои голоса к пению солистов и двух больших хоров.

Поют, потому что верят – что бы ни случилось, у жителей Галактики теперь будет предостаточно сил и средств, чтобы ответить достойно на любые попытки посягательств со стороны любых врагов:

«Нас ждет огонь смертельный -

И все ж бессилен он.

Сомненья прочь - уходит в ночь отдельный

Десятый наш десантный батальон».

Рокот аплодисментов, перешедших в овацию, накрыл Поле.

Аплодировали все – и зрители, и те, кто стоял на сцене. Можно было даже не сомневаться, что аплодируют и те разумные, кто сейчас видит происходящее здесь, на Иден-Прайме на экранах своих инструментронов, находясь за тысячи и десятки тысяч километров от планеты.

Оливия не улыбалась. Не было сил, не было желания, не было стремления улыбаться. Она почти единственная знала весь концерт, весь его план и знала, что впереди будет немало песен, которые подтвердят одну мысль. Одну очень важную, но очень горькую мысль: война никогда не кончается. И каждый раз война будет собирать свой урожай. Забирать жизни, забирать судьбы.

Следующую песню должен был петь Ричард Дженкинс. Кому, как не ему её петь. Он командовал оперативной группой, входившей в состав группы высадки. Группой, которая всегда оказывалась на острие. И несла потери.

А один раз… она понесла именно такие потери, о которых и поётся в следующей песне. Ричард сам выбрал эту песню для того, чтобы спеть её на Концерте.

И сейчас молодой офицер видел, а точнее – чувствовал, как отходят назад все остальные солисты, возвращаясь в ряды хора нормандовцев. А Ричард, командир опергруппы группы высадки фрегат-крейсера «Нормандия» остаётся один. Остаётся солировать. Остаётся вспоминать. Остаётся напоминать. Живущим - об ушедших, заплативших своими жизнями за то, чтобы другие разумные жили, чтобы они увидели победу и увидели, что такое мирная, послевоенная жизнь.

Ричард медленно, очень медленно, почти незаметно встал на место солиста. Встал - и напрягся. Потому что без напряжения он обойтись не мог. Эта песня… слишком много для него значила.

С того момента, как на станции Коллекционеров Отряд потерял троих десантников, Ричард изменился. Он стал беспощаден к себе, к своим недостаткам. Он начал учиться военному делу настоящим образом. Он забыл, что такое отдых, почти забыл что такое сон. Потому что понимал – впереди будут ещё большие потери.

И потери были. Отряд после того, как окончилось годичное стояние у Цитадели, терял бойцов. Терял, противостоя опытному, сильному, беспощадному врагу. И прежде всего теряли бойцов десантники, члены группы высадки, члены десантной группы фрегат-крейсера.

Ричард пел, зная, что на экранах зрители увидят часть той высадки, приведшей к таким большим потерям… Пусть увидят. И пусть поймут, что даже профессионалы не застрахованы от потерь… Пусть поймут это в очередной раз. И поверят, что те, кто остался в живых, сделают всё, чтобы враг был ослаблен… а потом… потом уничтожен:

«Дымилась роща под горою

И вместе с ней горел закат.

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати ребят.

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте,

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте».

Сколько их было, планет, где колонизация только начиналась. Планет, поверхность которых изменилась настолько, что о каких-то точных планах и картах приходилось забывать. Напрочь забывать. И действовать часто вслепую, без любой поддержки. Даже самой минимальной.

Группа высадки фрегат-крейсера «Нормандия» часто действовала там, где не было никого, кто мог бы оказать ей хоть какую-нибудь помощь. Где рядом, вокруг, был только враг, вознамерившийся любой ценой удержать Галактику под своим контролем, под своим влиянием. Любой ценой выполнить поставленную перед ним, пришедшим из-за пределов, задачу.

«Светилась, падая, ракета,

Как догоревшая звезда.

Кто хоть однажды видел это,

Тот не забудет никогда.

Тот не забудет, не забудет

Атаки яростные те.

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте».

Полумашины на то и полумашины, чтобы атаковать яростно, непрерывно. Чтобы не знать, что такое отступление. Атаковать, ослабляя защитников, ослабляя тех, кто встал на пути полумашин к очередной, пусть небольшой, но победе. Победе, приближавшей успех и окончание Жатвы.

Не умеющим отступать машинам и полумашинам разумные органики противопоставили… мечту. Мечту о мире, о свободе, о независимости. Мечту, ради которой разумные органики гибли, но не отступали. Не потому, что не могли. А потому, что не хотели, не желали. Потому что знали: их отступление сегодня – это смерть десятков тысяч разумных завтра. Потому что знали: они не одни. Рядом с ними – другие разумные, поклявшиеся умереть, но не пропустить врага дальше:

«Над нами «мессеры» кружили,

И было видно словно днём,

Но только крепче мы дружили

Под перекрестным артогнём.

И как бы трудно не бывало,

Ты верен был своей мечте

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте».

Ричард пел. Пел о том, что знал хорошо. Понимал хорошо. Помнил хорошо. Что стало частью его судьбы, его жизни. Война. Несколько лет галактической войны. Тяжёлой войны. Он терял сослуживцев, терял коллег, терял тех, с кем воевал, с кем жил бок о бок декадами и месяцами. Терял и продолжал помнить. Потому что знал – пока он о них помнит – они продолжают жить:

«Мне часто снятся те ребята,

Друзья моих военных дней.

Землянка наша в три наката,

Сосна сгоревшая над ней.

Как будто снова вместе с ними

Стою на огненной черте

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте».

Едва Дженкинс допел последнюю строку, он увидел, как тихо встают все зрители. Встают и над полем воцаряется тишина. Целая минута тишины.

Стоят зрители. Стоят нормандовцы. Стоят иден-праймовцы. Стоят оркестранты, стоят технические специалисты. Стоят, отдавая дань благодарной памяти тем, кто не вернулся с войны, кто остался на полях сражений, кто погиб, но не сдался врагу, не предал, не отступил.

Дженкинс выждал минуту и поклонился. В пояс поклонился.

Выпрямляясь, он уже видел идущего к нему местного жителя. Мужчину, средних лет.

Он знал его, воевавшего в местном ополчении. Ему предстояло петь следующую песню, постепенно подводящую всех участников концерта к простой и необходимой мысли: война – закончилась.

Уходя со сцены, Ричард увидел за роялем жену этого местного жителя и подумал, что в этом есть своя высшая справедливость. Пусть только рояль сопроводит пение участника Сопротивления. Это будет лучше, чем оркестр. Намного лучше.

«В этой роще березовой,

Вдалеке от страданий и бед,

Где колеблется розовый

Немигающий утренний свет,

Где прозрачной лавиною

Льются листья с высоких ветвей,

Спой мне, иволга, песню пустынную,

Песню жизни моей.

Пролетев над поляною

И людей увидав с высоты,

Избрала деревянную

Неприметную дудочку ты,

Чтобы в свежести утренней,

Посетив человечье жилье,

Целомудренно бедной заутреней

Встретить утро мое.

Но ведь в жизни солдаты мы,

И уже на пределах ума

Содрогаются атомы,

Белым вихрем взметая дома.

Как безумные мельницы,

Машут войны крылами вокруг.

Где ж ты, иволга, леса отшельница?

Что ты смолкла, мой друг?

Окруженная взрывами,

Над рекой, где чернеет камыш,

Ты летишь над обрывами,

Над руинами смерти летишь.

Молчаливая странница,

Ты меня провожаешь на бой,

И смертельное облако тянется

Над твоей головой.

За великими реками

Встанет солнце, и в утренней мгле

С опаленными веками

Припаду я, убитый, к земле.

Крикнув бешеным вороном,

Весь дрожа, замолчит пулемет.

И тогда в моем сердце разорванном

Голос твой запоет.

И над рощей березовой,

Над березовой рощей моей,

Где лавиною розовой

Льются листья с высоких ветвей,

Где под каплей божественной

Холодеет кусочек цветка,

Встанет утро победы торжественной

На века».

Шепард видел и чувствовал: Концерт всё больше перестаёт быть формальным.

Солиста и его супругу проводили долгими аплодисментами – песня всем понравилась. Её слушали с удовольствием, с удовлетворением посмотрели простые видеозарисовки об обычной солдатской, сержантской, старшинской судьбе на прошедшей войне.

Следующая песня, которую должен по плану петь один из членов десантной группы фрегат-крейсера. Вот и он, спокойно идёт к небольшому возвышению, отвечает на приветствие дирижёра.

Можно не сомневаться – песня понравится слушателям и зрителям. И тем, кто сейчас на Поле, и тем, кто слушает трансляцию или запись Концерта. Всё же нормандовцы выполняют своё обещание и всё чаще теперь к участию в Концерте будут привлекаться местные жители. Баланс будет соблюдён.

«Прожектор шарит осторожно по пригорку,

И ночь от этого нам кажется темней.

Который месяц не снимал я гимнастерку,

Который месяц не расстегивал ремней».

Да. Эта галактическая война, как убедился адмирал Шепард — и не только он, была очень похожа на все предшествующие, в которых принимали участие люди. И всё же она была особой. Враг был другой. Масштабы противостояния – другие. А вот люди – прежние. Потомки солдат, воевавших во множестве внутрицивилизационных конфликтов. Принёсшие на театры военных действий Противостояния с Жнецами то, что они унаследовали от отцов, дедов, прадедов и прапрадедов. И выжившие, благодаря этому наследию. Тому, что нельзя увидеть и ощутить, но можно понять…

«Есть у меня в запасе гильза от снаряда,

В кисете вышитом - душистый самосад.

Солдату лишнего имущества не надо.

Махнем, не глядя, как на фронте говорят».

Андерсон видел, как на лицах слушателей и зрителей появляются несмелые, но предельно искренние улыбки. И правда, война не может быть постоянной, бесконечной. Кроме войны есть, как уже ясно очень многим, минуты затишья, минуты тишины, когда задача «убей врага» отходит на второй и даже на третий план. А вперёд, на первый план выходит то, что хранится в самой сути души человека или разумного органика, принадлежащего к инопланетной расе.

Адмирал Андерсон видел, как зрители всё активнее подпевают солисту, как они поддерживают его жестами, выражением лиц, взглядами. И от того солист показывает всё, на что он способен, поёт искренне, предельно чётко, ясно, открыто. Поёт о важном и для себя и для других, с кем он прошёл эту тяжёлую войну:

«Солдат хранит в кармане выцветшей шинели

Письмо от матери, да горсть родной земли.

Мы для победы ничего не пожалели.

Мы даже сердце как HЗ не берегли.

Что пожелать тебе сегодня перед боем?

Ведь мы в огонь и дым идем не для наград.

Давай с тобою поменяемся судьбою.

«Махнем, не глядя», как на фронте говорят».

Последний куплет песни зрители пели стоя. Война с Жнецами была тяжёлой и длительной. Но она стала эпизодом в длинной цепочке других эпизодов, единой цепочке, заставляющей, побуждающей каждого разумного, будь то органик или синтет, каждый раз определять и занимать своё собственное место в этом непрерывном действе, имя которому – жизнь. Жизнь отдельной личности, жизнь семьи, жизнь рода, династии, народа, нации, расы.

«Мы научились под огнем ходить не горбясь,

С жильем случайным расставаться не скорбя.

Вот потому-то, наш родной гвардейский корпус,

Сто грамм «с прицепом» надо выпить за тебя.

Покуда тучи над землей еще теснятся,

Для нас покоя нет и нет пути назад.

Так чем с тобой мне на прощанье обменяться?

Махнем, не глядя, как на фронте говорят».

Аплодисменты, традиционно переросшие в овацию. Зрители радовались, песня им понравилась, может быть, как раз сейчас они со всей определённостью поняли: дальше в концерте будет больше песен о мирной жизни и, конечно, о том, что надо помнить войну, помнить погибших, помнить об утратах, понесённых в боях, помнить, что этот страшный и грозный враг – не последний.

Обменявшись рукопожатием со своим хорошим знакомым, на сцену вышел другой местный житель. На нём была форма Военно-Воздушных сил Ополчения Иден-Прайма.

Как и моряков, пилотов атмосферников было поначалу очень мало – всё же сельскохозяйственная планета не рассматривалась руководством Альянса как место концентрации значительных военных сил. Пришлось вооружать ту технику, в первую очередь, конечно же, способную летать, какая оказалась под рукой – наступление Жнецов было слишком быстрым, даже стремительным и потому времени на подготовку оказалось очень мало. Поначалу даже формы у пилотов местного Ополчения не было – летали кто в чём. Это потом, когда очнулась система управления, сумевшая кое-как, но перейти на военный режим работы, появилась и форма, и снабжение нормализовалось, и стало нормативным многое другое .

Лётчик сел за выкатившийся на сцену чёрный концертный рояль, пробежал по клавишам пальцами и заиграл.

Когда он запел, а на экраны вышли картины документально зафиксированной работы ополченческой авиации, зрители почти сразу стали подпевать.

Нормандовцам это единение зрителей и солиста очень понравилось, они не спешили подключаться к пению, молча слушали, как иден-праймовцы поют о том, что большинству из них было очень хорошо известно. Всё же они были людьми, землянами, а колония… Да, планета стала их домом, но главным домом человечества всегда была и остаётся Земля, которую иден-праймовцы защищали здесь, ещё до того момента, как Жнецы всей мощью оставшихся флотов и эскадр обрушились на Солнечную систему.

«В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят.

Любимый город в синей дымке тает,

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд.

Любимый город в синей дымке тает,

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд.

Пройдет товарищ сквозь бои и войны,

Не зная сна, не зная тишины.

Любимый город может спать спокойно

И видеть сны, и зеленеть среди весны.

Любимый город может спать спокойно

И видеть сны, и зеленеть среди весны.

Когда ж домой товарищ мой вернется,

За ним родные ветры прилетят.

Любимый город другу улыбнется,

Знакомый дом, зеленый сад, веселый взгляд.

Любимый город другу улыбнется,

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд».

Преодолевая аплодисменты, в который раз переросшие в овацию, на аудиосвязь с Шепардом вышел Андерсон:

- Джон… Оливия получила подтверждение. Светлана… смотрит и слушает концерт. Маша и Саша – тоже. Аликс и её дети всё записали, передали кристаллы Светлане. Киборгесса-мать уверена: Светлана посмотрит всё в записи. Полностью и не один раз… Давай. Принимай следующую ступень…

Ничего не говоря вслух, Шепард нашёл взглядом командира, кивнул и, подождав, пока лётчик-ополченец примет из рук дочери букет цветов и вместе с ней покинет сцену, шагнул к месту солиста.

Не раз пел он эту песню. И со сцены, и в кругу друзей. И каждый раз страдал. Эта песня слишком много для него значила с того момента, как он впервые увидел Светлану. Увидел, ещё не зная, что именно она, строгая и неприступная командир крейсера, имперского разведкорабля, станет его невестой, женой, матерью его детей.

Рядом с ней он поверил в то, что больше не является сиротой, что он больше не одинок, что рядом с ним – самый лучший, самый дорогой, самый родной для него человек.

Слова Андерсона помогли Шепарду. На мгновение опередив дирижёра, уже обернувшегося к нему, чтобы кивком обозначить место вступления, Шепард запел, понимая, что должен вложить в эту песню максимум возможного из того, что он может вложить в этот момент, сейчас, когда на него смотрит Светлана и смотрят дети, когда на него смотрит Аликс и её дети:

«Я прошу, хоть ненадолго,

Боль моя, ты покинь меня.

Облаком, сизым облаком

Ты полети к родному дому,

Отсюда к родному дому».

Он пел о том, о чём думал сейчас, вот в этот момент. Он очень хотел быть рядом со Светланой, рядом с детьми, рядом и с Аликс, и с Зарой, и с Лекси. А должен был быть здесь, на Иден-Прайме.

После концерта ещё будет достаточно много работы, которую надо будет выполнить прежде, чем он сможет разрешить себе покинуть эту планету и улететь на Землю.

«Берег мой, покажись вдали

Краешком, тонкой линией.

Берег мой, берег ласковый,

Ах, до тебя, родной, доплыть бы,

Доплыть бы хотя б когда-нибудь.»

Он очень надеялся на то, что ему удастся как можно скорее прилететь на Землю и обнять свою Светлану, свою Аликс и своих детей. Всех четверых детей. А ещё он надеялся обрести на Земле настоящий семейный дом. Дом, где он будет жить теперь уже не один, а рядом со Светланой и Аликс, рядом со всеми детьми. Жить на своей родной планете, всё равно – в России или в Британии. На своей земле. На своей родной Земле:

«Доплыть бы хотя б когда-нибудь.

Где-то далеко, где-то далеко

Идут грибные дожди.

Прямо у реки, в маленьком саду

Созрели вишни, наклонясь до земли.

Где-то далеко, в памяти моей,

Сейчас, как в детстве, тепло,

Хоть память укрыта

Такими большими снегами».

Появление рядом с ним Светланы и тем более – рождение детей: сына и дочери, позволило ему наконец-то поверить в то, что он больше не сирота. Ведь всё же он был рождён здоровой женщиной, рождён здоровым, не имел никаких отклонений в развитии, у него была прекрасная генетика и со здоровьем у него было всегда всё в порядке. Ну, по большей части в порядке, да и то масштабы этой большей части намного превышали те, что были обычны для большинства детей и не только детей.

Только встретив Светлану, только полюбив её, Джон Шепард поверил, что он больше не одинок, что его сиротство, его автономия, его, проще сказать и, наверное, честнее сказать – одиночество - закончились. Но вот действительно ли они надолго закончились или это только маленькая такая «площадочка» перед настоящим одиночеством, которое, кстати, очень многие люди называют небытием. Смертным небытием.

Размышляя о перспективе собственного небытия и колеблясь, не решаясь и не чувствуя себя в силах принять решение, Шепард на полном автомате озвучил последние строчки песни и, поспешил глубоко задуматься, не особо обращая внимания на то, как восприняли песню те, кто присутствовал на Поле Концерта:

«Ты, гроза, напои меня,

Допьяна, да не до смерти.

Вот опять, как в последний раз,

Я всё гляжу куда-то в небо,

Как будто ищу ответа...»

Адмирал поклонился, не стремясь выныривать из размышлений и возвращаться полностью к действительности.

Встав на своё место за кулису, Шепард остановился, чувствуя на себе внимательный взгляд Чаквас и, конечно же взгляд Андерсона. И не только взгляд их обоих, но и взгляды многих других нормандовцев.

Затронутый вопрос был… важным и интересным. А ведь действительно, надолго ли он сохранится здесь, в мирное время, потеряв возможность напрягаться так, как это стало совершенно обычным для него во время Противостояния с Жнецами?

Если у него не будет таких нагрузок, если действительно «Нормандию» поставят на прикол – а в том, что чинуши, поднаторевшие в кабинетных играх, могут это сделать достаточно быстро и даже достаточно легко – сомневаться как-то адмирала Шепарда не тянуло, то долго ли он выдержит жизнь действительно мирную, не требующую сверхусилий?

Размышляя над этим вопросом, Шепард не обратил особого внимания на то, что на месте солиста уже снова стоит местный житель и на маленьком экране наручного инструментрона старпома горит строка с информацией о том, какая следующая будет песня исполняться.

Адмирал «промотал» список дальше и убедился в том, о чём догадывался и раньше: вторая часть концерта подходила к концу и надо было подумать о том, чтобы пообедать. Да, снова придут машины и снова будут расставлены столы, но… что-то не давало возможности Шепарду расслабиться.

«Как безмерно оно - притяженье Земли,

Притяженье полей и печальных ракит,

Всех дорог, по которым мы в детстве прошли,

И дорог, по которым пройти предстоит».

Пока солист пел первый куплет, Шепард отошёл ещё дальше от сцены за кулису, остановился и через аудиоканал спикера связался с Оливией.

Услышав её спокойный ответ, прямо спросил:

- Оливи, у нас на финал второй части никаких сюрпризов не назначено?

- Что вы имеете в виду, Джон? – Отозвалась старшая киборгесса.

- То и имею, Оливи.- Сказал Шепард. - Есть у меня предположение и боюсь, что оно верное.

- Джон, сейчас зрители на Поле будут петь припев, но даже тогда шума будет недостаточно, чтобы надёжно скрыть весь полный текст информации, который я могла бы озвучить, будь этот шум в три раза громче. Так что я перешлю вам информацию в текстовом виде. Только не показывайте сообщение никому. Пока это - секрет.

- Ладно, присылайте. – Шепард переключил каналы и подождал, пока на индикаторах браслета инструментрона мерцнёт значок прибытия файла.

В это время как раз солист при поддержке хора нормандовцев и иден-праймовцев перешёл к пению припева, но, поначалу, как обычно, далеко не все, очень немногие зрители и слушатели, присутствовавшие на Поле, его поддержали:

«Там горы высокие,

Там степи бескрайние,

Там ветры летят, по проселкам пыля.

Мы - дети Галактики,

Но самое главное, -

Мы дети твои, дорогая Земля!»

Читая сообщение, Шепард старался сохранить спокойствие.

Чаквас таки рискнула. Вызвала медтрассор Цитадели сюда и привезла на нём Триору.

Насколько он, адмирал, мог судить, турианец о чём-то таком догадывался, но пока, видимо, решил не спешить с выводами и не переходить к активным действиям.

В конце файла с сообщением стояла приписка, сделанная, видимо, Оливией в последние секунды перед отправкой файла: «Триора требует от лечащего врача допуска на Концерт. Сарен поёт финальную песню в этой части. После неё он встретится с Триорой. Так будет лучше».

Вполуха прислушиваясь к тому, как солист поёт строки очередного четверостишия, Шепард обдумывал создавшуюся ситуацию. Если Триора действительно прибудет сюда, то… Сарен, безусловно, будет рад и доволен. Это – правильно и нормативно. Но только ли для этого Триора прибыла сюда?

«Притяженье полей, притяженье садов,

И закатов, и сосен в пушистом снегу,

Небольших деревень и больших городов,

И ночного костра на пустом берегу».

- Оливи, похоже, ты кое-о-чём умолчала. – Шепард прижал спикер ладонью к уху и уже знал: киборгесса не разрывала аудиосвязь с ним, ждала, когда он ознакомится с содержимым текстового сообщения и с припиской.

- Вы правы, Джон. Умолчала. - Не стала отрицать Оливия. - Посылаю второе текстовое сообщение, сила звука от совместного пения припева будет опять недостаточной для сохранения информации в тайне. Так что лучше будет обойтись текстовым файлом.

- Присылай. И, надеюсь, больше непоняток не будет. – Ответил Шепард, переключая каналы.

Ждать прибытия сообщения пришлось всё то время, которое понадобилось солисту, обоим хорам и зрителям на то, чтобы с воодушевлением спеть припев к песне:

«Там горы высокие,

Там степи просторные,

Там ветры летят, по проселкам пыля.

Мы - дети Галактики,

Но самое главное, -

Мы дети твои, дорогая Земля!»

В сообщении говорилось: «Совет Галактики - по согласованию с Примархами Иерархии - присвоил Триоре звание Героя Турианской Иерархии. Консульство Иерархии на Иден-Прайме уполномочено вручить Триоре эту награду. Консул Иерархии находится на пути к Полю Концерта. Прибытие согласовано с верховным командованием фрегат-крейсера и базы «Нормандия».

«Не изменится этот порядок вещей,

И настигнет меня, и припомнится мне

Притяженье Земли, притяженье друзей,

Притяженье любимой в далеком окне».

Пока солист пел следующее четверостишие, Шепард обдумал сообщение и пришёл к выводу, что такое вмешательство в порядок проведения концерта не только допустимо – оно необходимо.

Хорошо, что все нормандовцы, да и не только они, сохраняют пока детали в тайне. Даже ему, второму человеку на корабле, было бы приятно остаться в неведении и стать свидетелем и встречи Сарена и Триоры, и вручения Триоре высочайшей награды Турианской Иерархии.

То, что вручает награду, точнее – будет вручать консул, так это такая мелочь… Главное – Триора получит награду в присутствии Сарена и, наверное, при его непосредственном участии, ведь она всё же пока, если верить данным медконтроля, ещё очень слаба физически.

«Там горы высокие,

Там степи просторные,

Там ветры летят, по проселкам пыля.

Мы - дети Галактики,

Но самое главное, -

Мы дети твои, дорогая Земля!»

Слушая, как нормандовцы и иден-праймовцы поют последний куплет песни, Шепард настраивал себя на участие в исполнении следующей песни. Знаковой песни. Той самой песни, озвучивание которой помогло когда-то Светлане избежать головомойки сразу от двух медиков Отряда. Да ещё каких медиков – главных врачей кораблей Отряда!

Уклоняться в участии в исполнении такой песни Шепард даже не помышлял, но самокритично признавал, что несколько подустал. Всё же концерт получился длинным.

Хорошо, что уже вторая часть достигает, наконец, своего финала, а впереди ещё две части, но там, к счастью, большую часть песен отдали петь местным уроженцам – обещали нормандовцы так, значит – сделали. Главное, что очень многие нормандовцы так или иначе поучаствовали в таком действе. Потом, конечно, будут и более мелкие по масштабам концерты – куда же без этого.

Были, чего уж там скрывать, предложения задействовать для солирования в этой песне о медиках даже Гарруса, но, к счастью, эти предложения так и не достигли стадии реализации.

Гаррус был бы очень удивлён такой постановкой вопроса, а уж инициатора подобного он бы, вне всяких сомнений, съел с потрохами. В прямом смысле съел – люди ведь хорошо усвоили, что турианцы прежде всего – хищники. Но и люди, кстати, оказались не меньшими хищниками, так что паритет был достигнут. Пока достигнут.

В итоге право солировать при исполнении знаковой песни досталось одному из самых заслуженных вахтенных офицеров – капитану Брейну. Это сейчас по итогам войны он получил звание капитана, а так всю войну и пробыл лейтенантом. Зато знал жизнь на борту «Нормандии» во всех деталях. Без толковых вахтенных на разведкорабле – никуда, ведь у всех остальных членов экипажа и команды фрегат-крейсера - достаточно других проблем, вопросов и задач, чтобы ещё уделять внимание едва ли не круглосуточным дежурствам.

Капитан Брейн поднялся на возвышение, повернулся к зрителям, выждал, пока оркестр проиграет вступление и начал петь, не сомневаясь, что на экранах уже пошли соответствующие видеоряды:

«Смерть не хочет щадить красоты

Ни веселых, ни злых, ни крылатых.

Но встают у нее на пути

Люди в белых халатах.

Люди в белых халатах

Вот опять у нее на пути.

И дыхание станет ровней,

И страданья отступят куда-то,

Лишь нагнутся к постели твоей

Люди в белых халатах.

Люди в белых халатах

У постели склонились твоей.

Сколько раненых в битве крутой,

Сколько их в тесноте медсанбатов

Отнимали у смерти слепой

Люди в белых халатах!»

Капитан Брейн знал о чём пел – чаще чем он, вряд ли кто из остававшихся на борту корабля подвергался прямой опасности, ибо в боевой обстановке именно на вахтенных возлагалось решение задач, связанных с обеспечением живучести корабля и его боеспособности.

Можно было один раз попасть под излучение в реакторном отсеке и потом неделю отлёживаться в медотсеке, но когда таких вот неисправностей на корабле насчитывается чуть ли не одновременно с десяток и больше – любой вахтенный офицер понимает, что сначала он устранит самолично как минимум две-три такие проблемы, и только потом он может - при очень большой необходимости - обратиться за медицинской помощью. Может обратиться, а не обязан обратиться – разница всё же очень значительная.

И Брейн не обращался, более того – он протестовал против прямых приказов Чаквас немедленно отправиться в медотсек и принять необходимое лечение. Протестовал, отказывался, затягивал прибытие в медотсек. И работал. Рисковал. А потом - лечился. Со всей ответственностью, со всей последовательностью восстанавливался.

Наверное, такими пациентами многие врачи гордятся. Потому что такие пациенты не доставляют им хлопот. И потому, наверное, именно такие пациенты, как ни странно, восстанавливаются быстрее всех остальных пациентов. Только вот восстановился раз, восстановился два, восстановился три. Это в мирное время - много, а в военное – в самый раз.

Брейн продолжал петь, продолжал петь, рассказывая, повествуя. Он не стремился никого ни в чём убедить, он всего лишь говорил вслух о том, о чём хорошо знал сам, что ощутил на себе, как пациент:

«Люди в белых халатах

Отнимали у смерти слепой.

И на свете тебя еще нет,

И едва лишь откроешь глаза ты,

Твою жизнь охраняют от бед

Люди в белых халатах.

Люди в белых халатах.

Люди в белых халатах.

Твою жизнь охраняют от бед».

Пение Брейна понравилось всем. И потому, пользуясь телесуфлёрами, все участники Концерта, когда наступил момент, мощно, слаженно и уверенно поддержали Брейна. Все вместе поддержали, поднявшись со своих мест и этим выразив высшее почтение к медикам. Всем медикам без исключения, без особых различий: врачам, медсёстрам и медбратьям, фельдшерам, санитаркам и санитарам. Всем, кто раз за разом отодвигает разумных органиков от Грани, а при необходимости – и возвращает из-за Грани сюда, в столь хорошо знакомый, пусть иногда и жестокий, но родной для любого живого разумного органика мир:

«Вечный подвиг - он вам по плечу,

Ваши руки - бессонны и святы.

Низко вам поклониться хочу,

Люди в белых халатах.

Люди в белых халатах,

Низко вам поклониться хочу».

Сарен волновался. Он никогда не думал, что ему, выбравшему эту, завершающую вторую часть концерта песню, будет так сложно успокоиться.

Он подождал, пока стихнут аплодисменты зрителей и участников концерта, пока капитан Брейн не сойдёт с постамента и только тогда вышел из-за кулисы, стараясь идти ровно и спокойно. Ровно-то у него получалось, а вот спокойно – не всегда.

Что-то должно было произойти, отчего-то его душа была не на месте. Не тревожно – очень приятно.

Сарен боялся. Боялся поверить в очередное чудо и… очень надеялся на это чудо, не решаясь явно определить даже для себя самого, внутренне определить, в чём же именно это чудо должно состоять.

Странно, но ощущение ожидания чуда придало ему сил.

Легендарный Спектр твёрдыми шагами вышел на середину сцены, взглянул на дирижёра, выпрямился, подождал, пока оркестр доиграет вступление и с неожиданной для самого себя силой и мощью «выдал» первые строки известнейшей песни, которая звучала, наверное, на большинстве имперских и на значительной части человеческих информационных каналов за декаду до официального сообщения о завершении войны с Жнецами и звучала ещё декаду после этого сообщения, приобретая тысячи горячих поклонников в материнских мирах множества рас. И теперь он пел, пел эту же песню, чувствуя, что именно она должна стать финальной песней второй части Концерта и он, Сарен Артериус, очень хорошо сделал, что решил сам спеть эту песню.

«Было много трудных дней,

Будет много трудных дней,

Значит, рано подводить итоги.

Вот и встретились мы с ней,

Вот и свиделись мы с ней

Где-то на просёлочной дороге.

Только несколько минут,

Только несколько минут

Между нами длилась та беседа.

Как, скажи, тебя зовут?

Как, скажи, тебя зовут?

И она ответила - Победа!»

И действительно – само сообщение, официальное сообщение о победоносном завершении войны с Жнецами звучало в эфире Экстранета на всю Галактику хорошо, если три минуты, а война длилась многие месяцы, многие декады, многие дни, каждый из которых для органиков мог стать последним днём в их свободной жизни.

Сарен пел и чувствовал, что немного, но оттаивает. Да, Триора пока ещё очень слаба, но она осталась жива, она вернулась к нему, она вернула весь свой отряд, никого не оставила там, в глубоком тылу Жнецов. Никого. Всех вернула. И вернулась сама. Потому что…

«Под шинелью на груди,

Рядом с сердцем на груди

Скромные солдатские медали.

Только ты не уходи,

Больше ты не уходи,

Мы тебя в окопах долго ждали».

Потому что знала, что её ждёт её Сарен. Её без всяких там условностей, без всяких натяжек. Только её Сарен. Которого она любит. Артериус хотел верить в то, что она его любит. Очень хотел. И чувствовал, что она его любит, но всё же, по глубоко въевшейся в его суть привычке давал Триоре возможность в любой момент отойти, остаться подругой. Знакомой. Приятельницей.

«Только несколько минут,

Только несколько минут

Между нами длилась та беседа.

Как, скажи, тебя зовут?

Как, скажи, тебя зовут?

И она ответила - Победа!

Как, скажи, тебя зовут?

Как, скажи, тебя зовут?

И она ответила - Победа!»

Когда она вернулась, Сарен смог её увидеть на Цитадели только мельком, меньше минуты. Увидел и понял… Она – вернулась, но она очень ослабела. Он боялся, он не хотел признавать, не хотел признаваться самому себе, что она изранена, что у неё травм и ранений не меньше, если не больше, чем он, Сарен Артериус получил за всю войну.

Он-то получил эти травмы и ранения за несколько месяцев, а она – только на финальном этапе операции, за те несколько дней, когда во всей своей определённости встал вопрос об эвакуации группы. И она успела, она сумела вывести группу.

Да, выход получился тяжёлым – Жнецы зверствовали. Не в переносном, в прямом смысле зверствовали. И часть этих зверств Триора приняла на себя. Хотя… она обещала себя беречь. Обещала ему, Сарену Артериусу.

«За тебя в огонь и дым,

Шли вперёд в огонь и дым

Моряки в изодранных бушлатах.

Это именем твоим,

Светлым именем твоим

Бредили солдаты в медсанбатах».

Сарен знал, хорошо знал, как с первых дней Противостояния жители Галактики мечтали о победе над Жнецами. Мечтали – и приближали эту победу как только могли. Вера в неизбежность победы творила настоящие чудеса.

Забыв о распрях, о противоречиях, о различиях, расы Галактики объединились. Для них стало принципиально важно совместно не изгнать, а уничтожить Жнецов. Всех. До последней «креветки».

Потому-то оружие взяли все, даже пацифисты. Как, наверное, в окопах нет атеистов, во всяком случае – их там очень мало, так, наверное, в окопах и в боевых порядках Сил Сопротивления не осталось пацифистов.

Самый рьяный пацифист становился самым рьяным милитаристом за несколько минут. За те самые несколько минут, когда видел, что такое Жнецы и что они несут обитателям галактики. Самолично видел, не на экране! И, точнее – не столько и не сколько на экране, сколько рядом с собой.

Несколько минут – и пацифист хватает оружие и стреляет, хотя ещё несколько десятков секунд назад он и представить себе не мог, что нажмёт на спусковой крючок.

«Только несколько минут,

Только несколько минут

Между нами длилась та беседа.

Как, скажи, тебя зовут?

Как, скажи, тебя зовут?

И она ответила - Победа!

Как, скажи, тебя зовут?

Как, скажи, тебя зовут?

И она ответила - Победа!»

Потому что… потому что вопрос встал ребром. Со всей определённостью. Либо – победа и жизнь, либо - гибель и небытие. Третьей альтернативы - не было.

«Было много трудных дней,

Будет много трудных дней,

Значит, рано подводить итоги.

Вот и встретились мы с ней,

Вот и свиделись мы с ней

Где-то на просёлочной дороге.»

Начав петь последний куплет песни, Сарен ощутил, что оба хора – и нормандовский и иден-праймовский куда-то отодвинулись от него вглубь стены. Наверное, так распорядились синтеты, может, у них есть на это основания. Оборачиваться нельзя, но слух уже фиксирует незнакомые, явно не сценические шумы…

«Только несколько минут,

Только несколько минут

Между нами длилась та беседа.

Как, скажи, тебя зовут?

Как, скажи, тебя зовут?

И она ответила - Победа!

Как, скажи, тебя зовут?

Как, скажи, тебя зовут?

И она ответила - Победа!»

И как только он закончил петь и чуть опустил голову, он вдруг боковым зрением увидел на сцене… роскошный лимузин. Колёсное пассажирское транспортное средство.

Да, он помнил, он знал, что на Иден-Прайме такие сохранились. Их сберегли, укрыли, законсервировали ещё тогда, когда началось Противостояние, а теперь… теперь эти машины стали всё чаще использоваться.

Но зачем и почему эта машина оказалась здесь, на сцене? Не думают же иден-праймовцы, что он – настолько дряхлый и больной турианец, что его следует отвезти со сцены, прямо со сцены на этой роскошной машине представительского класса?

И вдруг он почувствовал взгляд.

Этот взгляд Сарен смог бы узнать из миллиарда, биллиона взглядов. Это был взгляд… взгляд Триоры.

Турианец резко, на месте повернулся и увидел Триору.

Она смотрела на него из окна лимузина. Смотрела, лёжа на разложенном заднем сиденье, смотрела нежно, зовуще…

Крыша лимузина поехала назад, складываясь.

«Духи, это же лимузин-кабриолет, их вообще, - вспомнил Артериус, - осталось всего пять штук на весь Иден-Прайм. И, как минимум два из них – не на ходу гарантированно. Значит, это – один из оставшихся «в строю» трёх лимузинов».

Триора своей рукой нащупала пульт и спинка дивана стала приподниматься.

Сидевшая рядом турианка – Сарен узнал её: это была лечащая врач Триоры, Мелара, не препятствовала своей пациентке, видимо, была уверена, что Триоре подобная активность не повредит.

Мягкий свет залил пространство сцены – включились дополнительные прожектора и софиты.

Как он оказался рядом с Триорой – Сарен не помнил. Он только помнил, как взял в свои руки её руку, как прижал её руку к своей груди и как их взгляды соединились, встретившись.

- Сар… - Тихо сказала Триора.

- Триа… - Выдохнул Артериус, не в силах оторвать от неё, своей возлюбленной, взгляд, даже на долю секунды. – Спасибо. Спасибо, что прилетела… Спасибо, что вернулась!

- Я не могла не вернуться к тебе, Сар. – Так же тихо сказала Триора. – Ведь я же…

- Не говори ничего, Триа. Я знаю. Всё знаю. – Сарен склонился над Триорой. – Ты… Ты сделала меня самым счастливым турианцем в галактике, Триа! Только ты могла сделать меня таким счастливым! Только ты одна!

Он вглядывался в лицо подруги, запечатлевая его где-то в самой глубине своей души и всё чётче, всё яснее понимая, что его одиночество действительно закончилось. Триора - любит его, а он - любит Триору. Этого им обоим вполне достаточно для счастья.

Они несколько минут смотрели друг на друга. Смотрели и молчали.

Сарен не замечал ничего вокруг. Наверное, не замечала ничего вокруг и Триора.

И только потом Сарен… В этот момент, он впервые подумал, что острый турианский слух надо бы немного притупить… или… или сделать ещё более острым…

Турианец–Спектр услышал, как кто-то зачитывает со сцены… Указ Совета Примархов Иерархии:

- За успешное выполнение специального задания Совета Иерархии полковник Триора Арниаль награждается Звездой Героя Турианской Иерархии. Право вручить награду предоставлено консулу Турианской Иерархии на Иден-Прайме Дорарну Рифо.

Удивление на лице Триоры было столь же явным, сколь явным было изумление на лице самого Сарена.

Только сейчас Артериус увидел, что рядом стоит пожилой турианец в парадном мундире Дипломатической Службы Иерархии и держит в руках коробочку и папку с дипломом.

Как помнил Сарен, в папке было и отделение для ленты, полагающейся к награде. Традиция плюс функциональность.

Шелест двигателей дронов и зондов стал слышнее – значит, никто не будет просить ни его, ни Триору выполнять протокольные требования процедуры награждения.

Дорарн взглянул на Сарена, перевёл взгляд на лечащего врача, затем на Триору. Турианка чуть заметно кивнула и Рифо прикрепил награду к её платью, поздравил, как отметил Артериус, совершенно непротокольными, очень приятными и ёмкими словами и поспешил удалиться.

- Триора… Поздравляю! – Выдохнул Сарен.

- Спасибо, Сар. Твоё поздравление мне особенно приятно! – Едва слышно прошелестела турианка. – Разреши тебя тоже поздравить? С песенным дебютом. Ты пел… прекрасно!

- Я как чувствовал, Триа, что что-то будет сегодня приятное и важное. И, как оказалось, это приятное и важное – это ты! Я очень рад и горд, что ты появилась здесь и сейчас. С возвращением, Триа!

- Сар, не говори ничего. Давай поцелуемся. Хороший людской обычай. Нам тоже надо его… осваивать. – Усмехнулась Триора, обнимая Сарена за шею и привлекая к себе.

Несколько минут Сарен и Триора целовались под несмолкаемые аплодисменты.

И нормандовцы, и иден-праймовцы не скрывали радости, и удовлетворения: они могли убедиться в том, что двое разумных действительно нашли друг друга и теперь их ничто не сможет разделить.

- Ты как хочешь, Триа… - Сарен чуть отстранившись, посмотрел на свою… нет, не невесту - жену. «И к Духам все условности и протоколы!» – подумал Артериус. – Я…

- Сар… Я уже прослушала почти весь концерт. Пока что мои глаза слабы, но я его - прослушала. И я ни за что не упущу возможности послушать концерт до конца. Так что я… остаюсь. Остаюсь здесь, рядом со сценой. Рядом с тобой, Сар! – Триора улыбнулась и Сарен почувствовал, что до предельного счастья, какое он когда-либо надеялся испытать, осталось совсем немного. – Можно? – Она взглянула на врача.

- Можно, Триора. – Кивнула турианка. – Это – разумное решение. – Мелара коснулась плеча турианца-водителя и тот плавно вывел машину со сцены.

Сарен шёл рядом с лимузином, держа Триору за руку.

Иден-Прайм. Район базы «Нормандия». Концерт. Часть 3

Получасовой перерыв пролетел как одно мгновение.

Сарен порывался остаться с Триорой рядом, но та настояла на том, чтобы он вернулся к своим коллегам, к своим нормандовцам.

На сцене выстраивались члены экипажа и команды фрегат-крейсера в самом полном составе. Впереди выстраивался хор иден-праймовцев, также резко расширенный.

Возвращавшиеся на места зрители и слушатели уже по этому многолюдью на сцене видели, что песня, открывающая заключительную часть концерта – а в том, что это – именно заключительная часть Большого Концерта – мало кто из разумных и сомневался, будет особой.

И ожидания зрителей оправдались. В полной мере оправдались.

На сцене появился солист – коренной иден-праймовец. Он занял своё место на возвышении, дождался, пока симфонический оркестр проиграет вступление и запел песню, которую, вне всяких сомнений, ждали.

Легендарная, известнейшая песня, древняя, но вечно молодая и актуальная.

Солист не пел, точнее – не только пел, он говорил, он рассказывал. И слушая его, глядя на него, вслушиваясь в его голос, иден-праймовцы и нормандовцы, присутствовавшие на Поле концерта, вставали. Потому что это была песня о Победе. О желанной, трудной и горько-сладкой Победе. Победе в войне. В галактической войне:

«День Победы, как он был от нас далек,

Как в костре потухшем таял уголек.

Были версты, обгорелые, в пыли, -

Этот день мы приближали как могли».

Объединённый хор иден-праймовцев и нормандовцев поддержал солиста.

Несколько секунд – и к голосам хоров присоединяются голоса зрителей и слушателей. Ни у кого из непосредственных участников концерта нет сомнений: им сейчас подпевают очень многие разумные. Независимо от расы, независимо от возраста. Подпевают, потому что песня эта – о самом понятном, о самом желанном событии:

«Этот День Победы

Порохом пропах,

Это праздник

С сединою на висках.

Это радость

Со слезами на глазах.

День Победы!

День Победы!

День Победы!»

Видеоряд полностью соответствовал содержанию песни. Синтеты – и не только они - постарались на славу.

Зрители не скрывали эмоций, чувств, слёз, они обнимались, радовались и грустили. Потому что каждый, кто выжил, внёс свой вклад в общую столь желанную победу над страшным и безжалостным врагом. Независимо от того, где был этот разумный – в тылу или на фронте. Все делали всё возможное, чтобы одержать победу над Жнецами. Над врагом, посягнувшим на разумную жизнь в галактике:

«Дни и ночи у мартеновских печей

Не смыкала наша Родина очей.

Дни и ночи битву трудную вели -

Этот день мы приближали как могли».

И потому припев все, кто присутствовал на Поле Концерта, пели с особым чувством, с особым старанием, с особым воодушевлением.

Сарен видел, и, конечно же, слышал, на этот раз благодаря свой природно – острый турианский слух, как поёт его Триора. Да, поёт тихо, едва слышно, но поёт. Поёт на языке оригинала.

Пусть чуть коряво, но эта корявость… столь волнительна, что Сарен не скрывает слёз и не стесняется ни Найлуса, никого. Почти все, кто присутствует сейчас на поле не скрывают слёз, не скрывают чувств.

Ни мужчины, ни женщины. Потому что… Потому что победа была общей. Выстраданной.

«Этот День Победы

Порохом пропах,

Это праздник

С сединою на висках.

Это радость

Со слезами на глазах.

День Победы!

День Победы!

День Победы!»

Солист чуть опустил голову, снова переходя к рассказу. От пения - к рассказу. И Шепард видит, как опускаются головы зрителей и слушателей.

Память. Победа над Жнецами далась обитателям галактики очень дорогой ценой. Она стоила очень дорого. И была и желанной, и выстраданной. И необходимой, и единственно возможной:

«Здравствуй, мама, возвратились мы не все...

Босиком бы пробежаться по росе!

Пол-Европы, прошагали, пол-Земли, -

Этот день мы приближали как могли».

Припев к легендарной и вечной песне пели все.

Такого единения Поле Концерта ещё не знало. Песня объединила всех. Пусть на несколько минут, но дала возможность познать такие высоты единения, какие в обычных условиях недостижимы. Победа была общей. Одной для всех обитателей и жителей Галактики. Единственной желанной и необходимой:

«Этот День Победы

Порохом пропах,

Это праздник

С сединою на висках.

Это радость

Со слезами на глазах.

День Победы!

День Победы!

День Победы!»

Несколько минут солист оставался на сцене. Оркестр играл мелодию песни, а зрители и слушатели, не скрывая эмоций и чувств, обнимались, целовались, плакали.

Дженкинс дождался, когда к нему подойдёт молоденькая медсестра из Медотсека. Им вдвоём предстояло петь следующую песню. Особую для них обоих. Знаковую для них обоих.

Пропустив девушку вперёд, Дженкинс вышел на возвышение, повернулся лицом к медсестре и запел. Едва он начал петь, а на экранах пошёл видеоряд, шум, возгласы на поле начали быстро стихать:

«Сестра, ты помнишь, как из боя

Меня ты вынесла в санбат.

Остались живы мы с тобою

В тот раз, товарищ мой и брат».

Это было в реальности. Дженкинс в одном из боёв был тяжело ранен и эта хрупкая медсестра вынесла его на себе в тыл. С тех пор Ричард чувствовал себя очень обязанным ей. Обязанным не меньше, чем жизнью и здоровьем.

Было ли в этом чувстве что-то большее? Ричард пока опасался об этом думать. Не хотел торопиться. Не хотел спешить.

Но припев к песне они спели сплочённым, слаженным дуэтом:

«На всю оставшуюся жизнь

Нам хватит подвигов и славы,

Победы над вpагом кровавым

На всю оставшуюся жизнь.

На всю оставшуюся жизнь».

Петь следующий куплет Ричард уступил своей спасительнице. И не скрывал слёз, слушая её чистый голос:

«Гоpели Днепр, Нева и Волга,

Гоpели небо и поля...

Одна беда, одна тревога,

Одна судьба, одна земля».

Действительно, всё горело. Ему и ей, прошедшим через бои на Земле, не нужны были документальные подтверждения. Они всё это видели. И горящие реки, и горевшие поля, и горевшее всполохами взрывавшихся кораблей и платформ со станциями небо.

Для них планета, её земля стали одной судьбой, а тревогу планеты, её жителей они воспринимали только как свою личную. Они были воинами, призванными отвести от Земли беду. Беду, принявшую обличья Жнецов и их приспешников .

Припев к песне Ричард пел, не сводя взгляда с медсестры, стараясь выдерживать ритм, мелодию и сохранять слаженность дуэта. Она смотрела на него… нежно, любяще, спокойно и в то же время – требовательно и твёрдо:

«На всю оставшуюся жизнь

Нам хватит подвигов и славы,

Победы над вpагом кровавым

На всю оставшуюся жизнь.

На всю оставшуюся жизнь».

Девушка взглянула на Ричарда. И он понял – она уступает ему право и возможность спеть следующий куплет. Спеть перед тем, как они снова вдвоём споют припев. Ричард вздохнул и постарался вложить в пение этого куплета всё, что смог и всё, что должен был вложить:

«Сестра и бpат... Взаимной веpой

Мы были сильными вдвойне,

Мы шли к любви и милосеpдью

В немилосердной той войне».

Окончив петь, Ричард посмотрел на медсестру и увидел её одобрительный взгляд.

А потом они вместе, вдвоём, при поддержке хоров нормандовцев и иден-праймовцев, при активном участии зрителей и слушателей, присутствовавших на Поле Концерта, спели припев:

«На всю оставшуюся жизнь

Запомним братство фронтовое,

Как завещание святое

На всю оставшуюся жизнь...

На всю оставшуюся жизнь».

Пока оркестр завершал мелодию, Ричард шагнул к медсестре и обнял её.

Так, обнявшись, они ушли со сцены, уступая место на возвышении солисту – иден-праймовцу. Нормандовцы продолжали строго выполнять данное ими обещание: предоставить местным жителям максимальную возможность солировать и участвовать в этом концерте.

Несколько минут - и голос певца взлетел над полем, заставив зрителей и слушателей вновь обратиться к сцене, к экранам. Снова – песня–рассказ, снова – песня-повествование. Зрители слушают певца, слушают, их лица суровеют, но в то же самое время – светлеют:

«Не думай о секундах свысока

Наступит время - сам поймёшь, наверное

Свистят они как пули у виска

Мгновения, мгновения, мгновения».

Едва заметно, несмело, неспешно зрители и слушатели на Поле Концерта начинают вчитываться в строки на экранах телесуфлёров, некоторые пробуют петь на языке оригинала. Громкость, чёткость, слаженность хора растёт, ведь поют не только нормандовцы и иден-праймовцы, стоящие на сцене, поют все, кто сейчас находится на поле.

«Мгновения спресованы в года

Мгновения спресованы в столетия

И я не понимаю иногда

Где первое мгновенье где последнее».

Голос певца строжеет, суровеет, зрители и слушатели чувствуют, что дальше будут соответствующие слова и когда слышат их, тоже меняются и в лицах и в позах:

«У каждого мгновенья свой резон

Свои колокола, своя отметина.

Мгновенья раздают кому позор,

Кому бесславье, а кому бессмертие».

Солист продолжает повествование, немного ослабив напряжение в голосе:

«Из крохотных мгновений соткан дождь,

Течёт с небес вода обыкновенная.

И ты порой почти полжизни ждешь

Когда оно придёт твое мгновение».

Напряжение в голосе певца нарастает, растёт и напряжение зрителей и слушателей, находящихся на поле. Нет сомнений, что не меньшее напряжение – и физическое и душевное испытывают и те разумные, кто смотрит и слушает концерт в записи или по трансляции:

«Придёт оно большое как глоток,

Глоток воды во время зноя летнего.

А в общем надо просто помнить долг

От первого мгновенья до последнего».

И снова – песня-повествование, песня-рассказ. Но теперь припев поют, как уже становится доброй и необходимой традицией Концерта, все – и зрители, и слушатели, и участники. Поют, потому что согласны с главным, что содержит в себе и текст и подтекст песни:

«Не думай о секундах свысока.

Наступит время - сам поймешь, наверное

Свистят они как пули у виска -

Мгновения, мгновения, мгновения».

Сарен вздрогнул, когда услышал знакомый гул двигателя.

Лимузин, где находилась Триора, медленно двигался на сцену. По пандусу. А Триора… уже не лежала, а сидела. Сарен с горечью подумал о том, какую же боль она испытывает, подвергая себя такой перегрузке. Но взгляд подруги оставался спокойным и ясным.

Лимузин выехал на сцену, остановился над возвышением для солистов. Найлус взглянул на замершего Сарена, не сводившего взгляда с подруги. А она… она взяла из рук лечащего врача микрофон и о чём-то переговаривалась с подошедшим Шепардом.

Со своего места Сарен мог бы услышать, о чём они говорят, но не захотел прислушиваться. Наверное, так же не захотел прислушиваться и Найлус.

Дирижёры оркестров прислушивались к разговору Триоры и Шепарда по своим спикерам – им было важнее знать содержание разговора. Несколько десятков секунд – и адмирал Шепард возвращается на своё место в составе хора нормандовцев, а Триора… она поворачивается лицом к зрителям и слушателям, подносит ближе к лицу микрофон, не к самым губам, а так, чтобы её лицо своим видом и своей формой микрофон нисколько не искажал.

Голос турианки, на груди которой светилась Звезда Героя, вклинился в неясный шум, заставив его утихнуть. Она пела внешне не напрягаясь, но Сарен точно знал, чувствовал, понимал, как она сейчас волнуется, как она сейчас неспокойна.

Да, в концерте эту песню должен был петь другой разумный, тоже иден-праймовец, но никто и подумать не посмел, что Триора не имеет права вот так, деятельно, справедливо вклиниться:

«Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.

Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.

На живых порыжели от крови и глины шинели,

на могилах у мертвых расцвели голубые цветы».

Триора пела о том, о чём хорошо знала, в чём разбиралась, что понимала без лишних пояснений, практически безмолвно разумела.

И ей, поющей тихим голосом, верили. Сарен видел, какими задумчивыми становятся всё больше лиц зрителей и слушателей, как они, присутствующие на поле Концерта, замирают, становятся удивительно недвижимы, как они вслушиваются в голос певицы, как вслушиваются в смысл сказанного ею:

«Расцвели и опали... Проходит четвертая осень.

Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.

Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,

нам досталась на долю нелегкая участь солдат».

Сарен помнил текст этой песни – успел таки прочесть перед концертом. Эта песня была… тяжёлой, знаковой. Но ещё более знаковой она стала тогда, когда её стала петь его Триора.

Она пела о том, что хорошо знала. Все месяцы войны её группа, её отряд мотались по Галактике, выполняя самые сложные задания командования Сопротивления. У них не было передышек. Не было привалов. Не было часто полноценного отдыха. Они воевали. Действовали. Боролись. Мстили. А всё остальное - откладывали. До победы. До времени мира:

«У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя -

только сила и зависть. А когда мы вернемся с войны,

все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое,

что отцами-солдатами будут гордится сыны.

Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?

Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?

Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется, -

у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жён».

Голос Триоры посуровел. Она пела то, что многие не ожидали – один из вариантов этой древней и вечной песни. Она пела о том, что может быть, что будет у многих. Что будет неприятно, но будет… реальностью.

Сарен знал это. Знал, потому что один из очень немногих полно понимал, что теперь Триора изломана, искорёжена в ничуть не меньшей степени, чем он сам. И то, что она вывела в тыл, вернула на Цитадель весь отряд – не норма, а чудо. В норме половина отряда и даже большая его половина должна была остаться там. За линией фронта.

Фронта, который часто не был обозначен чётко на картах и планах, но он всегда существовал. Триора сделала чудо реальностью. Но не всем разумным, жившим и живущим в Галактике, это чудо оказалось возможным воплотить в действительность:

«Кто вернется - долюбит? Нет! Сердца на это не хватит,

и не надо погибшим, чтоб живые любили за них.

Нет мужчины в семье - нет детей, нет хозяина в хате.

Разве горю такому помогут рыданья живых?»

Есть, думал Сарен, правда единая для всех разумных и есть правда личная. В такие моменты, как эта война с Жнецами, эти правды становятся особо заметными. Иногда они объединяются, а иногда – становятся причинами крайних разностей. И тогда…

Даже мастерства и подготовленности Триоры не хватило бы, чтобы вывести в тыл, к своим, всех отрядовцев. У Триоры теперь - свой Отряд, где каждый обязан ей не меньше, чем жизнью и здоровьем. Сарен не мог, не имел никакого желания соглашаться, что Триора своим возвращением в тыл обязана ему, Сарену Артериусу, его драконовским тренировкам.

Он и сам тогда, когда они только приступили к этим тренировкам, не раз задавал себе один и тот же вопрос – а имеет ли право он, турианец, настолько жестоким быть по отношению к своей соплеменнице, турианке? Да, Спектру, да, офицеру, кадровому офицеру ВКС Иерархии, но – прежде всего – к турианке?

И не находил внятного ответа на этот вопрос. Не хотел впадать в крайности, попадать между «с одной стороны» и « с другой стороны». Он хотел, желал, стремился сделать всё, чтобы Триора выжила… и вернулась. Пусть вернётся, пусть вернётся в тыл, к своим. Не к нему – к своим, в тыл.

Пусть вернётся живой. Любой, но живой. Он понимал, что вернуться здоровой у Триоры шансов немного. И потому он хотел, всем сердцем и всей душой хотел, чтобы она осталась жива. Осталась жить:

«Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.

Кто в атаку ходил, кто делился последним куском,

Тот поймет эту правду, - она к нам в окопы и щели

приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.

Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают

эту взятую с боем суровую правду солдат.

И твои костыли, и смертельная рана сквозная,

и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат, -

Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,

подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.

...Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели,

Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты».

Голос Триоры изменился. В нём появились цвета, в нём появилась уверенность в завтрашнем дне. В том дне, какой сегодня, сейчас, в эти минуты переживали все непосредственные участники, зрители, слушатели Концерта. В этом самом дне, мирном, послевоенном дне.

И зрители посветлели лицами, и слушатели самую малость, совсем чуть-чуть расслабились. И Триора немного оттаяла. Побудив немного оттаять и своего Сарена:

«А когда мы вернемся, - а мы возвратимся с победой,

все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы, -

пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,

чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.

Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,

матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.

Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем -

все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя».

Когда Триора закончила петь, Поле накрыл шквал аплодисментов. Зрители, слушатели хлопали не жалея рук. Со всех сторон слышались приветственные, восторжённые возгласы.

Сарен видел, что Триора улыбается. А когда она посмотрела на него… Он и сам не заметил, как оказался рядом с ней и как несмело, бережно, обнял её, доверчиво прильнувшую к нему. Да, ей было очень больно, но она преодолевала эту боль, потому что ей нужно было ощутить Сарена предельно рядом с собой. Рядом, максимально возможно рядом.

Сарен шёл рядом с машиной, увозившей Триору со сцены. Шёл, не размыкая объятий. Шёл, чувствуя на себе одобрительные, мягкие взгляды нормандовцев, иден-праймовцев, оркестрантов, дирижёров, техников.

Когда машина съехала с пандуса и остановилась, Сарен сел в кресло напротив лечащего врача и прижал руку Триоры к своей груди.

Всё. Теперь он уйдёт на сцену только тогда, когда ему нужно будет спеть очередную песню. А весь концерт он пробудет рядом с Триорой. Он будет рядом с ней слушать и смотреть. Он будет вместе с ней радоваться тому, что они оба выжили, что они одержали победу. Победу над Жнецами.

Триора смотрела на него. Она снова лежала. Уже не сидела, а лежала и была… спокойна. Ей стало легче, ей теперь не нужно было напрягаться, преодолевать себя, испытывать волны боли во всём теле. Он, её Сарен, чувствовал её боль - и хотел, чтобы эта боль была только у него, а не у неё. И Триора благодарила своего Сарена. Благодарила безмолвно, одним взглядом. Долгим взглядом.

Слова не были нужны.

На сцене появился другой солист, пожилой мужчина. Экраны, которые теперь Сарен видел все до единого, донесли до зрителей изображения иден-праймовских просторов. Простая песня. Простые слова. Именно те слова, каких ждут обычные разумные.

У каждого из разумных есть место, где он родился. Малая родина. Певец не стремится доминировать над оркестром, но оркестр уступает ему первенство и дуэт солиста и оркестрантов доносит до зрителей и слушателей не только текст, но и подтекст песни:

«Родимая земля, дороже нет земли.

Тепло её в душе у нас хранится

Особенно, когда мы от неё вдали,

Когда она всю ночь тихонько снится.

Родимая земля-мой праздник и покой

Она одна поверит и поможет.

Как в детстве я хочу прижаться к ней щекой.

Иного счастья нет и быть не может.

Родимая земля-достоинство моё,

Вся жизнь моя,не меньше и не больше.

Она всегда во мне,а я уйду в неё

Когда-нибудь,хотелось бы, попозже.

Земля моих отцов, земля родных людей.

Любовь моя,забота и награда.

Наверно, земли есть и краше и теплей,

Наверно,есть,но мне других не надо».

Другой солист, тоже иден-праймовец по рождению, продолжил тему, исполнив другую, менее известную песню, оказавшуюся, тем не менее, достойным продолжением Концерта:

«Поля изрытые лежат.

Осиротело смотрят в небо.

Уже который год подряд

Дома хозяин не был.

А где-то ждет его весна,

Птичьи разговоры.

Да увела его война,

За леса ,за горы».

Хор иден-праймовцев и нормандовцев поддержал солиста, прозвучав сурово и мощно:

«Зачем ты сделала, война,

Ржаное поле полем брани?

Земля огнем обожжена

Каждый клочок изранен

Землю пахали много дней

Танки да снаряды

И лишь полынь взошла на ней

С лебедой рядом…»

И солист, поддержанный хором, отступившим на второй план, сопровождаемый подпевавшими ему зрителями и слушателями, выразил общее желание, общий смысл, главную мысль песни. Главную мысль, в которую продолжали верить многие разумные: шли только первые месяцы мира и далеко не все солдаты – и те, кто носил военную форму и те, кто её не носил по самым разным причинам – вернулись обратно к своим родным, близким, сослуживцам, коллегам.

Они должны были вернуться, потому что их ждали. Но очень многие разумные понимали, что вернутся теперь далеко не все. И очень много времени пройдёт до того момента, как будет найден последний воин, пропавший, как принято писать в документах, «без вести». Может быть, только тогда война с Жнецами будет окончена. Не только формально, но и фактически. Если, конечно, до этого времени в Галактике не появится какой-нибудь другой всеобщий враг.

«Пропахла порохом земля,

Она забыла запах хлеба.

А ей бы теплого дождя

И голубого неба.

Да чтобы с дальней стороны,

Под свои закаты

Домой вернулись бы с войны

Русские солдаты…»

Пока звучали аплодисменты, на сцене появились новые солисты – трое мужчин и три женщины.

Никого из них нельзя было назвать молодыми по возрасту. Песня, какую им предстояло спеть, требовала от солистов жизненного, личного опыта.

Экраны донесли до иден-праймовцев и нормандовцев изображения следов битв на родной планете. Многие из этих мест были знакомы зрителям и слушателям. И песня обрела дополнительную достоверность, начавшись, как обычная песня-рассказ:

«Блиндажи той войны все травой заросли,

год за годом затихли бои.

Не трава, не года эту землю спасли,

а открытые раны твои».

Пела солистка, одна из женщин. Солисты – женщины и солисты-мужчины только поддерживали её, стараясь удерживать свои голоса на втором плане, уступая первенство голосу солистки. Припев солисты исполнили все вместе:

«То полдень, то темень,

то солнце, то вьюга,

то ласточки, то воронье...

Две вечных дороги -

любовь и разлука -

проходят сквозь сердце моё».

Затем солисты все другие солисты умолкли, отдав полное первенство ведущей солистке, продолжавшей рассказ:

«Наша память не в силах уйти от потерь,

всё с фонариком бродит в былом.

Даже в праздничный день чья-то тихая тень

вместе с нами сидит за столом.

Сколько лет, сколько зим, как умолкла война,

сколько слёз утекло, сколько рек.

Мы однажды с тобой попрощались сполна,

чтоб уже не прощаться навек».

Припев подхватили и оба хора, и все, кто слушал и смотрел концерт на Поле. Песня зрителям и слушателям понравилась, они приняли и её и её смысл:

«То полдень, то темень,

то солнце, то вьюга,

то ласточки, то воронье...

Две вечных дороги -

любовь и разлука -

проходят сквозь сердце моё».

Поймав взгляд Андерсона, Шепард шагнул вперёд. До последнего момента, до этого взгляда он сомневался, имеет ли он право вместе с Андерсоном петь эту песню. Дэвид был убеждён, что имеет. Потому и взглянул на Шепарда прямо и требовательно. В его взгляде Джон прочёл только одно слово «Иди». И Шепард шагнул вперёд, видя, как с другого конца сцены к возвышению для солистов идут Джеф Моро и Грегори Адамс.

Дирижёр большого симфонического оркестра вопросительно взглянул на командира фрегат-крейсера. Тот кивнул и оркестр, повинуясь взмахам дирижёрской палочки, исполнил очень короткое вступление. На экранах проступили кадры видеоряда и слова текста песни:

«Когда мужчины говорят

О том, как Родине служили,

Под артогнём в окопах жили,

Слова их тяжелы, как град.

Когда мужчины говорят,

Друзей ушедших вспоминают,

Ни одного не забывают,

Но не вернуть друзей назад».

Андерсон солировал. Он имел на это право. И как высший офицер корабля, и как старший по званию и по должности, и как наиболее опытный воин. Он спел эти два куплета, спел сердцем, душой, а не только голосом, спел о том, о чём имел слишком полное, предельно глубокое представление. Не книжное – реальное, личное, выстраданное. Точное.

Когда он стал петь припев, его поддержали Шепард, Моро, Адамс:

«Перерыли на окопы

И на братские могилы

Пол - России, пол - Европы

Где ж солдаты брали силы?

Как шагалось им сурово

Через смерть и через беды,

Чтоб всего одно лишь слово

В тишине сказать -

Победа!»

Снова Андерсон солирует. Снова он не поёт, а рассказывает. И видит, как внимательно его слушают, как ловят каждое слово, как вслушиваются, как вдумываются в смысл, в подтекст.

Уже сейчас многие воины живут с воспоминаниями о войне. Раньше, когда война была вокруг, была рядом, вспоминать ни времени ни возможности особых не было. Надо было воевать, надо было делать свою, абсолютно необходимую, трудную, ратную работу. Надо было трудиться. А сейчас, в мирное время…

Нельзя забывать войну. Нельзя, потому что война… была невероятно тяжёлой. И только она придала своим окончанием дополнительный, важный смысл миру. Придала этому мирному времени особый, горький вкус. Вкус потерь, вкус утрат. Вкус настоящей, подлинной ценности:

«Когда мужчины говорят,

Подняв гранёные стаканы,

Вином хмельным врачуя раны,

У каждого добреет взгляд.

Когда мужчины говорят

О долге, дружбе и о чести,

И запевают песни вместе,

Их жёны, слушая, молчат.»

Шепард видел, как молчит, смотрит молча на своего супруга Чаквас. Как она смотрит на Дэвида и молчит. Хотя… она, как врач, знает о войне не меньше, если не больше, чем Андерсон. Знает и молчит, отдавая ему, своему мужчине, первенство. Много ли стоил Андерсон без постоянной явной или неявной поддержки своей и только своей Карин Чаквас?

Снова Андерсона, начавшего петь припев к песне, поддержали его коллеги. А затем – подключился хор нормандовцев, затем – хор иден-праймовцев и их пение было поддержано присутствовавшими на Поле Концерта разумными:

«Перерыли на окопы

И на братские могилы

Пол - России, пол - Европы

Где ж солдаты брали силы?

Как шагалось им сурово

Через смерть и через беды,

Чтоб всего одно лишь слово

В тишине сказать -

Победа!»

Когда Андерсон стал петь последний куплет песни, Шепард, видя лицо командира корабля, ещё раз убедился: нет, не за награды воевал он, Дэвид Андерсон. Не за ордена, не за медали, не за почётные знаки, не за высокие воинские звания.

Не за это. А за жизнь других разумных. Прежде всего – за спокойную, мирную жизнь других разумных.

Этому Андерсон учил его, Джона Шепарда. И учил не с кафедры, учил своим собственным примером.

Да, у него, Дэвида Андерсона, случались ошибки. Но за эти ошибки он отвечал. И был готов ответить по всей строгости. Всегда и везде ответить. Он никогда не избегал ответственности, он всегда брал ответственность на себя. И этим воспитывал и учил других офицеров корабля. И – не только офицеров.

Потому все нормандовцы получили полные комплекты наград и званий только после официального окончания войны. Только после Победы:

«Когда мужчины говорят,

Я думаю - жестоко жили.

И если б всех их наградили,

То не хватило бы наград».

Последний припев к песне пели все разумные, кто находился на Поле Концерта.

Песня всем понравилась. Она была органична для Концерта Победы. Органична для понимания, восприятия, души, памяти любого разумного, перешагнувшего из военного в мирное время:

«Перерыли на окопы

И на братские могилы

Пол - России, пол - Европы

Где ж солдаты брали силы?

Как шагалось им сурово

Через смерть и через беды,

Чтоб всего одно лишь слово

В тишине сказать -

Победа!

В тишине сказать -

Победа!

В тишине сказать -

Победа!»

Андерсон, Моро, Адамс ушли со сцены. Шепард остался.

Пока зрители и слушатели успокаивались, садились на свои места, Джон думал о том, что же его заставило потребовать закрепить за ним право на исполнение этой песни.

И он снова вернулся мысленно в тот зал на базе Коллекционеров. В тот момент, когда гигантский полудостроенный человекообразный Жнец уничтожил троих полисменов-десантников. Это была первая потеря. Самая большая и самая ощутимая потеря. Трое молодых полисменов-десантников были убиты. Убиты почти одномоментно.

Да, потери в Отряде были и потом. Не такие значительные и не такие частые, но были. И каждый раз Джон Шепард вспоминал этот зал и этот момент. Вспоминал – и каменел, вспоминал – и заледеневал. Потому что впервые тогда особенно остро и полно ощутил хрупкость человеческой жизни.

Выждав, пока оркестр сыграет вступление, Шепард шагнул вперёд, к краю сцены, чуть склонив голову остановился и, балансируя между рассказыванием-повествованием и пением, озвучил первый куплет:

«Я сегодня до зари встану.

По широкому пройду полю...

Что-то с памятью моей стало,

Все, что было не со мной - помню».

Он действительно тогда мало знал обо всех десантниках, оставшихся военными полисменами. Слишком мало знал. Немногое знал, выходившее за пределы обычной информации о человеке, содержащейся в немногочисленных документах.

Да, он знал о каждом из троих погибших тогда в том зале и то, что можно было узнать только при непосредственном, личном общении. Но когда они не вернулись из той Базы, он с особой остротой понял, насколько же мало он о них знал.

Да, операция «Заретрансляторное Пространство» тогда была самой сложной в истории «Нормандии», в истории её экипажа и команды. Да, рядом тогда на базе Коллекционеров с жуками – бывшими протеанами сражались, боролись, бились и турианцы, и имперцы, и нормандовцы-альянсовцы.

Но потом… потом пришло понимание приближения Большой Войны и Шепард изменился. Он понял, что «Нормандия» становится его домом надолго. Очень надолго. И с тех пор, когда фрегат-крейсер вернулся к «Омеге», он старался узнать своих сослуживцев как можно лучше, как можно полнее:

«Бьют дождинки по щекам впалым,

Для Вселенной двадцать лет - мало,

Даже не был я знаком с парнем,

Обещавшим: "Я вернусь, мама!»

Хор нормандовцев и иден-праймовцев поддержал солиста.

Шепард подпевал, не стараясь первенствовать, видя, как взгляды зрителей поднимаются к экранам «рамы», на которые синтеты уже подали соответствующий видеоряд.

Да, песня очень тяжёлая. Не менее тяжёлая, чем прошедшая и наконец-то окончившаяся победой война с Жнецами. И песня эта сейчас, сегодня, очень актуальна для Иден-Прайма. Она встала в план как влитая, как будто всегда там была именно на этом месте:

«А степная трава пахнет горечью,

Молодые ветра зелены.

Просыпаемся мы - и грохочет над полночью

То ли гроза, то ли эхо прошедшей войны.

Просыпаемся мы - и грохочет над полночью

То ли гроза, то ли эхо прошедшей войны...»

Дождавшись, пока хор снизит громкость, Шепард продолжил.

Он, старший помощник командира корабля, боевого разведфрегат-крейсера, Спектр Совета Цитадели с того момента, как увидел и почувствовал гибель тех троих полисменов-десантников всегда считал, что живёт и за них, отдавших свои жизни во имя победы над тем недостроенным, но крайне опасным Жнецом. Отдавших свои жизни во имя победы над всеми Жнецами и всеми их приспешниками.

«Обещает быть весна долгой,

Ждет отборного зерна пашня...

И живу я на земле доброй

За себя и за того парня.

Я от тяжести такой - горблюсь,

Но иначе жить нельзя, если

Все зовет меня его голос,

Все звучит во мне его песня».

Два куплета дались Шепарду очень нелегко. Он понимал, всегда помнил, что его слушают не только нормандовцы и иден-праймовцы, но и Светлана и его дети, и Аликс и младшие киборгессы-дочери.

И он был предельно, искренне благодарен присутствовавшим на Поле Концерта разумным, когда они встали и стоя, посуровев, соединили свои голоса с голосами хора нормандовцев и хора иден-праймовцев, озвучивая припев с его вечными и сегодня – очень актуальными словами.

Надо помнить войну. Всегда помнить войну. Ибо война – никогда не кончается. Она только отступает за предел восприятия. Но всегда остаётся рядом:

«А степная трава пахнет горечью,

Молодые ветра зелены.

Просыпаемся мы - и грохочет над полночью

То ли гроза, то ли эхо прошедшей войны.

Просыпаемся мы - и грохочет над полночью

То ли гроза, то ли эхо прошедшей войны...»

Джон поклонился в пояс. Выпрямился, повернулся и быстрым шагом покинул сцену.

Спускаясь по трапу, он увидел спешащего навстречу Сарена.

- Джон, прошу. Вас хочет видеть Триора. Она настаивает… - Выдохнул подошедший легендарный Спектр-турианец.

- Идём. – Шепард оглянулся на сцену, убедился в том, что на возвышении уже стоит солист – один из лучших певцов Иден-Прайма, при появлении которого на поле уже раздались слаженные и достаточно громкие приветственные и одобрительные аплодисменты.

Они подошли к стоявшей поодаль машине.

Триора привстала, когда Шепард приблизился:

- Джон… Спасибо вам. – В глазах турианки блеснули слезинки. – Вы пели… сердцем… душой. Я слышала о происшедшем на той базе… Мне… мне больно…

Шепард ничего не говоря, приблизился, взял левую руку Триоры, прижал к своей груди.

Турианка прикрыла глаза – жест землянина-человека ей понравился. Кому, как не ему, старшему помощнику командира легендарного разведфрегата иметь право вот так подойти к ней и вот так взять её за руку. Именно так.

Сарен одобрительно кивнул, что Шепард отметил самым краем глаза.

- Спасибо, Джон… Когда вы пели… Мне стало менее больно. Сар… - Произнесла Триора. - Он сделал многое, он сделал очень много для того, чтобы я… чтобы я не потеряла никого там… безвозвратно. Спасибо вам, Джон. Спасибо за Сара. И спасибо, что научили меня… не терять своих… - Она ослабела и откинулась на подушки разложенного сиденья. – Нет, со мной ничего, со мной почти всё хорошо. – Она взглянула на склонившуюся к ней турианку - лечащего врача. – Я… Я счастлива, что сумела вытащить всех оттуда. – Она прикрыла глаза.

Шепард осторожно опустил руку Триоры на сиденье.

- Джон. – Тихо сказал Сарен. – Давайте послушаем несколько песен… отсюда.

- Хорошо. – Шепард коротко взглянул на турианца, кивнул, обратив взгляд на сцену. Певец – иден-праймовец уже озвучивал первые строки первого куплета песни:

«Улица моя лиственная

Взгляды у людей пристальные

Стать бы нам чуть-чуть искреннее

Нам не жить друг без друга.

Скорости вокруг бешеные

Мы себя едва сдерживаем

Значит надо быть бережнее

Нам не жить друг без друга».

Шепард видел, как на лицах людей проступает задумчивость, как движения, жесты становятся менее резкими или прекращаются совсем. Он чувствовал, что иден-праймовцы и гости планеты слушают певца не умом – сердцем. Потому что то, о чём поёт певец, составляло, составляет и будет составлять одну из тайн бытия любого разумного – не только человека, не только землянина.

Война - закончилась. Время беспощадности, время всевластия жестокости - подошло к концу. Настало время проявлять другие черты характера, другие черты личности.

Джон видел, как смотрит на дремлющую Триору Сарен. Смотрит как на свою… главную подругу. Он наконец-то обрёл ту, кто его будет понимать не только разумом, но и сердцем, душой.

Для Сарена, познавшего на себе, что такое быть хаском, только Триора может быть высшей ценностью. Высшей личной ценностью. И она, без всяких сомнений, будет для легендарного Спектра такой ценностью.

Триора – Спектр, действующий Спектр. Да, она - Герой Турианской Иерархии, да, она – полковник ВКС Турианской Иерархии, полковник спецслужб Турианской Иерархии, но прежде всего она – турианка. И теперь она очень скоро станет мамой. А Сарен обретёт счастье отцовства. Он станет отцом и будет воспитывать детей, именно так, как поётся в этой песне:

«Мы разлучаемся со сказками

Прошу стань сильней меня, стань ласковей.

Прошу стань сильней меня, стань ласковей».

Любая жизнь разумного существа имеет начало, продолжение и конец. Любая жизнь разумного существа – конечна. Сколько бы дней, декад, месяцев и лет не продолжалась эта жизнь, разумный органик будет стремиться жить как можно дольше. Потому что жизнь – это нормальное состояние разума. И её, эту жизнь, нужно прожить… достойно. Потому что она когда-нибудь закончится.

«Слышал я слова правильные,

Всё искал пути праведные

А твои слова памятные:

"Нам не жить друг без друга".

Ленточка моя финишная,

Все пройдет и ты примешь меня.

Примешь ты меня нынешнего

Нам не жить друг без друга».

Хор не мешал солисту, не перекрывал его многоголосым звучанием, не подавлял голос солиста своей объединённой мощью. Он поддерживал солиста, он придавал его голосу дополнительную силу, а смыслу сказанного, смыслу спетого – дополнительную определённость, дополнительную доказательность. Потому что пели – живые. Потому что пели – разумные. Потому что пели те, кто перешагнул из военного времени в мирное. Потому что пели одержавшие трудную, но такую желанную победу. Победу, требующую, чтобы послевоенная, мирная жизнь была более совершенной, более наполненной высокими смыслами.

«Мы разлучаемся со сказками

Прошу стань добрей меня, стань ласковей.

Прошу стань добрей меня, стань ласковей».

Не мешая Сарену и Триоре быть наедине, Шепард видел, как зрители и слушатели едва слышно подпевают хору и солисту. И это подпевание было гораздо более ценным, чем пение во весь голос. Ибо истина всегда тиха и незаметна:

«Улица моя лиственная

Взгляды у людей пристальные

Стать бы нам чуть-чуть искреннее

Нам не жить друг без друга.

Нам не жить друг без друга.

Нам не жить друг без друга».

Отзвучала песня. Отшумели аплодисменты – громкие, слаженные, искренние.

Место солиста заняла солистка. Видеоряд на экранах сменился. И первые же аккорды мелодии вызвали новые аплодисменты – песню узнали.

Да, это была легендарная «Нежность». Жители планеты Иден-Прайм, одной из первых земных человеческих колоний хорошо знали эту песню и доверили исполнить её одной из лучших солисток, известность которой уже давно перешагнула пределы планеты, а её мастерство признавали многие другие солистки, жившие и творившие на других человеческих и не только человеческих колониях:

«Опустела без тебя земля

Как мне несколько часов прожить?

Так же падает в садах листва,

И куда-то всё спешат такси.

Только пусто на земле одной без тебя,

А ты, ты летишь и тебе

Дарят звёзды свою нежность».

Она хорошо знала, о чём пела. Знала и умом и сердцем. Её мужем был шеф-пилот эсминца «Памир». Только совсем недавно он вернулся к ней, вернулся в длительный, почти годичный отпуск. Она ждала его всю войну с Жнецами, все эти декады, месяцы. Ждала, получая скупые весточки, чаще всего текстовые. Ждала не одна – рядом с ней ждали отца, папу его дети – девочка и мальчик. Сейчас дети присутствовали среди зрителей и слушателей на Поле Концерта и, конечно, подпевали своей маме.

Их отец приехать на Концерт не смог – он преподавал в местной военной Академии и сейчас у него был лекционный период. Не было сомнений в том, что он услышит, как поёт его подруга, увидит концерт в записи, увидит, посмотрит его запись не один раз. А потом много-много раз будет обсуждать его с детьми и с подругой, ждавшей его всю войну:

«Так же пусто было на земле

И когда летал Экзюпери.

Так же падала листва в садах

И придумать не могла земля,

Как прожить ей без него пока он летал, летал

И все звёзды ему

Отдавали свою нежность».

Последние две строчки песни певица озвучила тихо-тихо, но эти слова услышали все. Услышали не разумами – сердцами:

«Опустела без тебя земля

Если можешь, прилетай скорей».

Зазвучавшие благодарные аплодисменты быстро стихли – на место солистки встала Хлоя Мишель – вторая врач Медотсека фрегат-крейсера. Ей нормандовцы доверили петь легендарную песню – великую и простую «Надежду». И Хлоя Мишель, озвучив первые строки, почувствовала, а не только увидела, как все, кто присутствовал на Поле Концерта в этот момент, стали подпевать, потому, что хорошо знали эту песню. Очень многие пели её не раз, пели на языке оригинала, понимая сердцем, душой, а не только разумом великий смысл, скрытый в простых словах:

«Светит незнакомая звезда,

Снова мы оторваны от дома.

Снова между нами города,

Взлетные огни аэродрома...

Здесь у нас туманы и дожди,

Здесь у нас холодные рассветы,

Здесь, на неизведанном пути,

Ждут замысловатые сюжеты».

Хор нормандовцев и иден-праймовцев поддержал солистку, к его голосам присоединили свои голоса все, кто был в это время на Поле Концерта. Мало кто сомневался или хотя бы имел основания сомневаться в том, что так же подпевают и те разумные, кто смотрит и слушает Концерт сейчас в записи или по трансляции:

«Надежда - мой компас земной,

А удача - награда за смелость.

А песни довольно одной,

Чтоб только о доме в ней пелось».

Хлоя продолжала петь, рассказывая, повествуя, стараясь сохранить спокойствие. И ей подпевали едва слышно многие, очень многие зрители и слушатели.

«Ты поверь, что здесь, издалека,

Многое теряется из виду,

Тают грозовые облака,

Кажутся нелепыми обиды.

Надо только выучиться ждать,

Надо быть спокойным и упрямым,

Чтоб порой от жизни получать

Радости скупые телеграммы...

И забыть по-прежнему нельзя

Все, что мы когда-то не допели,

Милые, усталые глаза,

Синие московские метели.

Снова между нами города,

Жизнь нас разлучает, как и прежде.

В небе незнакомая звезда

Светит, словно памятник надежде».

И снова солистку мощно поддержали оба хора. Зрители и слушатели поднялись со своих мест, чтобы спеть припев всем вместе, объединившись:

«Надежда - мой компас земной,

А удача - награда за смелость.

А песни довольно одной,

Чтоб только о доме в ней пелось».

Информация о том, что сцена может вместить множество хористов и солистов подтвердилась самым определённым образом – хор нормандовцев и хор иден-праймовцев отступили вглубь сцены, а на их места вышли дети. Дети иден-праймовцев и дети нормандовцев.

Четверо детей – две девочки и два мальчика вышли вперёд вместе со своими родителями. Четверо взрослых и четверо детей.

- Твои дети, Джон, отказались бы солировать. – Тихо сказал стоявший рядом с Шепардом Андерсон.

- Вы правы, Дэвид. Отказались. Я вижу, что и дети Эшли и Кайдена тоже отказались. Это ведь – дети иден-праймовцев.

- Да, Джон. Похоже, ваш пример начал работать в полную силу. – Одобрительно улыбнулся командир разведфрегата.

Шепард решил промолчать, посчитав, что говорить что-либо ему будет совершенно излишне.

На то, что теперь впереди взрослых хористов стоят дети, зрители и слушатели, находившиеся на Поле, обратили внимание очень быстро.

Появление и присутствие на сцене стольких детей приковало к себе внимание множества взрослых. Оркестр исполнил вступление и мальчик-солист, по виду – более младший, чем его спутник, запел:

«Солнечный круг,

Небо вокруг -

Это рисунок мальчишки.

Нарисовал он на листке

И написал в уголке:»

Детский хор поддержал маленького певца:

«Пусть всегда будет солнце!

Пусть всегда будет небо!

Пусть всегда будет мама!

Пусть всегда буду я!»

Один из мужчин положил руку на плечо мальчика-солиста и продолжил:

«Милый мой друг,

Добрый мой друг,

Людям так хочется мира!

И в тридцать пять,

Сердце опять

Не устает повторять:»

Теперь к детскому хору присоединили свои голоса и оба взрослых хора, а очень скоро, буквально со второй строчки припева к их голосам присоединили свои голоса и те разумные, кто присутствовал на Поле Концерта:

«Пусть всегда будет солнце!

Пусть всегда будет небо!

Пусть всегда будет папа!

Пусть всегда буду я!»

Зрители и слушатели не скрывали чувств и эмоций, улыбались, радовались. Они словно бы на несколько секунд возвращались в детство, почти что впервые увидев столько счастливых и весёлых детей вместе и рядом с ними.

Теперь куплет запели и дети-солисты и солисты-взрослые:

«Тише солдат,

Слышишь солдат,

Люди пугаются взрывов.

Тысячи глаз в небо глядят,

Губы упрямо твердят:»

Видеоряд, подготовленный синтетами, как всегда, полностью соответствовал глубинному смыслу песни. Все три хора, объединившись со зрителями и слушателями, слаженно и мощно озвучили припев к песне:

«Пусть всегда будет солнце!

Пусть всегда будет небо!

Пусть всегда будут братья!

Пусть всегда буду я!»

Следующий куплет пели все, кто присутствовал на Поле Концерта. Пели стоя, испытывая невероятно сильный душевный и эмоциональный подъем. Дети были восхищены, видя как их родители и другие взрослые, объединились в едином требовании:

«Против беды,

против войны

Встанем за наших мальчишек.

Солнце навек,

Счастье навек -

Так повелел человек:»

Припев к песне пели все. И никто не заметил, что дети, продолжавшие солировать, легко заменили в каждой третьей строчке припева всего лишь два слова, перечислив в одной песне маму, папу и братьев и сестёр, потребовав от всех – и от взрослых, и от детей, чтобы все они боролись за мир, действовали только во имя мира, берегли мир:

«Пусть всегда будет солнце!

Пусть всегда будет небо!

Пусть всегда будут сёстры!

Пусть всегда буду я!»

Шквал аплодисментов накрыл Поле. Несколько минут овация не стихала. Дети благодарили взрослых, а взрослые – детей.

Постепенно, нисколько не мешая радости и эмоциям зрителей и участников концерта, менялись кадры видеорядов на огромных экранах.

Шепард, помедлив, шагнул вперёд, но перед этим жестом попросил встать рядом с ним на возвышение для солистов адмирала Андерсона и Ричарда Дженкинса. Те кивнули, поняв, что так будет лучше и шагнули следом за адмиралом Шепардом к возвышению.

- Солировать будете вы, Джон. – Тихо сказал Андерсон, становясь рядом с Шепардом.

- Мы – только поддержим. – Подтвердил слова адмирала-командира Дженкинс.

- Согласен. – Сказал Шепард, прислушиваясь к тому, как оркестр играет вступление и ожидая разрешающего знака дирижёра. – Поехали!

«Помним жаркую степь Иден-Прайма,

Поле, где ничего не взрастало,

Будни, пот по натруженным спинам...

Будет Родина с хлебом целинным!»

Теперь зрители обратили внимание и на экраны и на солистов и на хоры, которые остались на своих местах. Шепард догадывался, что очень многие зрители и слушатели в этот момент ощутили: концерт подходит к завершению. Мало кто знал, каким оно будет, это завершение, но песня, которую он пел сейчас, была предпоследней.

В последний момент было решено снять с программы концерта чисто военную песню и теперь после гимна целинным хлеборобам, в котором многие разумные теперь усматривали гимн не только им, но и многим другим рабочим и служащим самых разных отраслей, должна была прозвучать последняя песня.

А пока Шепард, Андерсон и Дженкинс при поддержке хоров исполняли припев, уже не сомневаясь в том, что потом, совсем скоро, припев этой песни будут петь и зрители и слушатели Концерта:

«Мы нашей памяти свято верны,

С честью сдержали мы слово,

И на просторах любой целины

Сможем выстоять снова!»

Второй куплет пел уже Андерсон. Так попросил Шепард. Безмолвно, одним взглядом попросил. И адмирал-командир согласился, едва заметно кивнув. Вряд ли зрители правильно истолковали этот жест, но и Дженкинс и Шепард правильно поняли его:

«Зноем степь нам грозила и жаждой,

С боем брали клочок её каждый.

Встанет, пекла не выдержав, трактор -

Тянет наш неуёмный характер».

И все трое при полной поддержке иден-праймовского и нормандовского хора спели припев, ясно слыша, как присоединяют свои голоса зрители и слушатели, присутствующие на Поле Концерта:

«Мы нашей памяти свято верны,

С честью сдержали мы слово,

И на просторах любой целины

Сможем выстоять снова!»

Третий куплет, волнуясь, пел Ричард. По полному праву уроженца этой планеты, выходца из семьи хлеборобов:

«Колос здесь не в новинку сегодня.

В космос был после этого поднят:

Стало наше нелёгкое дело

Стартом для беспокойных и смелых».

Припев к песне пели все присутствовавшие на Поле Концерта. Песня понравилась. И теперь Шепард не сомневался – финал концерта будет значимым и нормативным. Будет запоминающимся:

«Мы нашей памяти свято верны,

С честью сдержали мы слово,

И на просторах любой целины

Сможем выстоять снова!»

Слушая аплодисменты и восторжённые возгласы, Шепард думал о том, что нормандовцы хорошо поступили, рекомендовав жителям Иден-Прайма самим решить, кто будет солировать при исполнении финальной песни Концерта. Поиски не затянулись и иден-праймовцы рекомендовали в качестве солиста действительно мастера своего дела.

Уже одно его появление на сцене вызвало аплодисменты и одобрительные возгласы множества зрителей, что подтвердило правильность выбора.

А уж когда он запел, то зрители в едином порыве стали подниматься со своих мест, зная и чувствуя, что такой певец-профессионал не будет петь плохую или никчемную песню.

И они не обманулись в своих ожиданиях:

«Я люблю тебя, Жизнь,

Что само по себе и не ново.

Я люблю тебя, Жизнь,

Я люблю тебя снова и снова».

Синтеты Отряда перевели несколько больших экранов на транслирование текста песни и теперь зрители и слушатели могли в полной мере поддержать своего любимца. Хор нормандовцев и хор иден-праймовцев поддержали певца, оставаясь на втором плане:

«Вот уж окна зажглись,

Я шагаю с работы устало,

Я люблю тебя, Жизнь,

И хочу, чтобы лучше ты стала».

Пожалуй за весь Концерт не было достигнуто ни разу такой слаженности, такого единства между зрителями и слушателям и участниками концерта.

Песня всем понравилась. Она говорила о понятных и близких каждому разумному, независимо от расы, вещах. Она говорила о них простым языком, без излишних и ненужных усложнений и иносказаний:

«Мне немало дано:

Ширь земли и равнина морская,

Мне известна давно

Бескорыстная дружба мужская».

Голос солиста парил над Полем, проникал в разум, в чувства, каждого зрителя, каждого слушателя, поднимал души разумных на недосягаемую прежде высоту, заставлял ненадолго отрешиться от рутины и посмотреть на многие знакомые и обыденные вещи по-новому, вспомнить о том, что многое в окружающем мире и в жизни имеет непреходящее значение и огромную важность и ценность:

«В звоне каждого дня

Как я счастлив, что нет мне покоя!

Есть любовь у меня.

Жизнь, ты знаешь, что это такое».

Здесь певец и хористы уступили первенство женщинам – и участницам хоров и зрительницам. И они не подвели.

А когда хор женщин и девушек исполнял две последние строчки куплета, к их голосам присоединили свои голоса и дети – и мальчики, и девочки. В глазах у многих зрителей и слушателей блеснули слёзы, но их никто не стеснялся:

«Как поют соловьи.

Полумрак. Поцелуй на рассвете.

И вершина любви —

Это чудо великое - дети!»

Мужчины поддержали своих подруг, обрамили их голоса своими голосами, показав пример единства – не показного, настоящего. Единства ради будущего:

«Вновь мы с ними пройдем

Детство, юность, вокзалы, причалы.

Будут внуки потом,

Все опять повторится сначала».

Женщины и девушки уступили первенство в пении следующего куплета мужчинам и юношам. Лица солиста и хористов построжели.

Практически все разумные, кто присутствовал сейчас на поле, стояли. Никто не сидел:

«Ах, как годы летят,

Мы грустим, седину замечая.

Жизнь, ты помнишь солдат,

Что погибли, тебя защищая?»

А последний куплет пели все. И никто из участников завершавшегося Концерта уже не сомневался – это действо войдёт в историю как Первый Послевоенный концерт, как часть Первого Послевоенного Галактического концерта. Важно было сделать первый шаг - и этот шаг сделали они, жители и уроженцы Иден-Прайма и легендарные нормандовцы, члены известнейшего Отряда:

«Так ликуй и вершись

В трубных звуках весеннего гимна!

Я люблю тебя, Жизнь,

И надеюсь, что это взаимно».

Десять минут звучали аплодисменты. Зрители и участники концерта аплодировали, не жалея ладоней. Концерт удался. Завершающая песня была знаковой, потому концерт и воспринимался как монолитное единство. Солист и хористы поклонились зрителям под несмолкавшие аплодисменты.

Строй хоров рассыпался. Зрители и слушатели смешались с участниками Концерта. Впрочем, участниками были все разумные, кто был в это время на Поле, навечно ставшем Полем Концерта.

Пройдёт совсем немного по мирным меркам времени и поле будет вновь засеяно и вновь даст богатый урожай. Но новые поколения жителей Иден-Прайма будут хорошо помнить и будут твёрдо знать: именно здесь состоялся Первый Послевоенный Концерт на Иден-Прайме.

Кайден убежал к Эшли. Сарен, стараясь не бежать, направился к лимузину, где его ждала Триора. Нормандовцы спешили вернуться на базу и на корабль.

- Сегодня наши в очередной раз превзошли себя. – Сказал Андерсон, обнимая Чаквас. – Похоже, концерт удался, Джон. И, я вижу, что ты чем-то озабочен.

- Да, Дэвид. – Шепард не стал кривить душой. – У нас ещё был запланирован свой концерт, нормандовский.

- Так за чем же дело встало, Джон? – Спросила Карин. – Сейчас - час на ужин и мелкие проблемы обычной жизни. А потом… Потом собираемся на базе - и устраиваем свой концерт. В Столовой Зале, конечно. Она у нас самая большая. Неформальная обстановка, столики. Где кто хочет, там и садится.

- Я вот думаю о Триоре, Карин. Не хочется обижать Сарена. – Сказал Шепард.

- Узнаю нашего старпома. – Улыбнулась одобрительно главный врач фрегат-крейсера. – Ладно. Я говорила с её лечащим врачом. Она согласилась передать Триору на несколько дней в Медотсек. Да, она слишком слаба, но и у нас кораблик не маленький – на каталке мы её доставим в Столовую Залу и она услышит и увидит весь наш внутренний концерт. – Карин посерьёзнела. – Она заслужила. И Сарен… должен быть счастлив видеть и чувствовать Триору рядом.

- Это… это прекрасно, Карин. – Только и смог сказать обрадованный Шепард. – А Эшли…

- И она будет тоже у нас, вместе с детьми. Так что Кайден… впрочем, он уже об этом всё знает. Эшли ему уже сказала. Я в этом уверена. И вообще на концерте, на нашем внутреннем концерте будет иметь возможность присутствовать любой, кого пригласят с собой нормандовцы.

- И не сомневайтесь, Джон. – Подошла Оливия. – Весь концерт будет записан и оттранслирован вживую на Землю, на базу «Ликино». В реальном режиме. Светлана, Аликс и дети увидят и услышат всё.

- Спасибо, Оливи. - Ответил Шепард. - Вы с Марком – волшебники.

- Вам спасибо, Джон. – Улыбнулась Оливия. - Мы всегда чувствовали вашу любовь и вашу поддержку.

- Тогда – решено. Ужин – через час. – Чаквас привычно взяла управление в свои руки. Андерсон отступил на шаг, признавая первенство главного врача фрегат-крейсера. – Этого времени вполне хватит на все неотложные дела.

- Каналы связи с Землёй и любые каналы по Иден-Прайму и на Цитадель – готовы. – Сказала Оливия. – Если будет необходимо, мы поддержим каналы аудио для любых других населённых планет.

Андерсон, Шепард и Чаквас понимающе кивнули.

Спустя несколько минут адмиралы и главный врач фрегат-крейсера вместе с Марком и Оливией уже заняли места в комфортабельном автобусе, на котором прибыли на базу «Нормандии».

- Идите, Джон. – Сказал Андерсон. – И поговорите, увидьтесь со Светланой, Аликс и детьми. Они ждут этого. Им это – необходимо. – С этими словами Андерсон подхватил под руку Карин и они вдвоём удалились в командирскую каюту.

Чуть раньше незаметно исчезли Оливия и Марк.

Усмехнувшись, Шепард прошёл к лестничным маршам и поднялся на уровень, где располагалась старпомовская каюта.