Контроль времени

Пролог

Доска для сёги[1] то и дело притягивала взгляд Маэды. Шахматная партия, начатая почти месяц назад, терпеливо ждала своего часа. Они с Лиссом никогда не прекращали игру из-за вынужденного отсутствия Розена, вновь и вновь покорявшего вехи прошлого. Резные фигуры оставались на своих местах, неподвижные и молчаливые, ожидающие, когда в них вновь вдохнут жизнь.

Сёгибан[2] красиво мерцал золотисто-желтым цветом в огне свечи. Кира знал, что сейчас это дерево находится под охраной из-за усиленной вырубки в прошлом, но в его время торрея росла повсюду.

Терпко пахнущая хвоя напоминала ему дом. И хоть сейчас от доски не исходил резкий аромат, глядя на нее Кира все равно вспоминал свое время. Время, из которого его вырвали почти двадцать лет назад.

Жизнь в эпохе Муромати не отличалась легкостью. Жизнь в клане Маэда, который подчинялся сёгунату Асикага, не отличалась легкостью вдвойне. Кира был нелюбим и презираем отцом, о чем ясно говорило данное ему имя. И хоть Маэда понимал, что его жизнь в родном времени вряд ли бы продлилась до нынешних лет, но даже это не заглушало тоску самурая по 1567 году. Кира не любил искусственный свет и, невзирая на запрет открытого огня на станции, часто зажигал свечи. В теплом свете пламени и запахе плавящегося воска было что-то умиротворяющее и родное. Привычное. То, что помогало пустоте в душе ненадолго отступить. Пламя свечей, футон, на котором он спал, низкий столик с небольшим алтарем-камидана… Все это приглушало тоску о потерянном доме и потерянном времени.

Кира вновь бросил взгляд на шахматную доску и задумался о своем следующем ходе. В прошлой партии король Киры быстро вторгся в лагерь противника, и Лисс довольно быстро проиграл, так и не сумев поставить мат. Они начали новую партию и остановили ее на первых шагах, которые и определили стратегию. Если Кира правильно понимал замысел Розена, тот собирался рискнуть, использовав тяжеловесные фигуры и открыв своего короля. К счастью, пока Лисс бегал по Лондону, у Киры было время подумать. Во времена Маэды игра в сёги еще не получила привилегированный статус, но постепенно шла к этому. Военачальники рангом его отца все чаще и чаще разделяли партии сёги, учась стратегии. Сейчас сёги популярна не только в Японии, что радовало Киру.

Громкий стук в дверь комнаты заставил Маэду отвлечься от созерцания доски, подняться на ноги и подойти к двери.

— Сергей? — удивился Кира, увидев на пороге пожилого мужчину.

Угрюмый военный врач по фамилии Васнецов, спасавший белогвардейцев во времена великой русской революции и все еще оплакивающий смерть своего царя, встревоженно переминался с ноги на ногу. Его густая черная борода с проблесками седины топорщилась, руки нервно подрагивали.

— Что случилось? Ты выглядишь так, будто бежал ко мне от самых Врат, — окинув взглядом взволнованного Васнецова, спросил Маэда.

— Я и бежал, — прерывисто ответил Сергей, переводя дух. — Из Лондона вернулась группа Хоука. Лисс серьезно ранен, его подрезал Потрошитель. Врата дрожат, весь этаж ощущает этот гул. Что-то пошло не так.

Кира бросил на Васнецова пронзительный взгляд и, не говоря ни слова, помчался вниз, на самый глубокий уровень, где находились Врата, отправляющие в прошлое. Безбожно ругаясь про себя на смеси из нескольких языков, Маэда спешил к Вратам. Здесь, на станции, у него было не так много друзей. Кира пользовался уважением и у выходцев из прошлого, и у сотрудников научного центра, но близко к себе подпускал лишь единицы. Алиссандр Розен был одним из таких людей. Другом, чья дурная голова вечно попадала в передряги.

С пронзительным писком лифт остановился и открыл двери на пятом уровне. Не глядя на проходящих мимо, Маэда поспешил к Вратам, возле которых уже собралась небольшая группа встревоженных людей. Подойдя ближе, Кира понял, что присутствующие во все глаза смотрели, как один из врачей пытался помочь окровавленному Лиссу, который был в спутанном парике, с потекшим гримом и в платье дешевой лондонской проститутки. Розен прижимал грязно-бурые тряпки к животу и хрипло смеялся, явно находясь в состоянии шока. Из его рта тоненькой струйкой текла кровь. Алиссандр окинул всех мутным взглядом, увидел Киру и тихо произнес на японском:

— Макэмасита.

Лисс дернул головой в поклоне, означавшим признание проигрыша в партии, и потерял сознание, упав в руки врача. Пол мелко подрагивал под ними, огромная машина, которую все называли Вратами, издавала невыносимый писк, вибрировала и источала алый свет.

[1] сёги - японская разновидность шахмат

[2] сёгибан - доска для сёги

Глава 1

— Розен, просыпайся и пулей вниз, — бас Картера, раздавшийся из-за двери, мгновенно вырвал Лисса из сна.

Со стоном Розен сел на кровати и поморщился. Вспоротый бок полыхнул огнем, бинты за ночь пропитались кровью и противно липли к ране. Последняя их вылазка во Врата обернулась грандиозным провалом, хоть группа Хоука, в которую входил Алиссандр, и считалась профессионалами в своем деле. Они ныряли в прошлое без малого десять лет, выполняя задания, направленные на вмешательство в ход времени, и ни разу не возвращались с потерями из своих экспедиций.

Являясь исследователем времени, Алиссандр Розен любил свою работу. Пять лет назад его завербовала Иви, отправившись за ним в Чили. Северная Патагония, место, сочетающее в себе тропические леса, ледники, фьорды и горячие источники, всегда манило путешественников и исследователей. Именно Чили стала новым пунктом в списке Лисса, желающего покорить очередную вершину. Долго уговаривать Розена не пришлось. Фантастическая возможность оказаться в прошлом затмила шепот здравого смысла, и Лисс, быстро подписав необходимые бумаги, оказался на станции.

За эти годы он побывал во многих местах, но последняя точка, куда их забросили, стала самой сложной из всего списка. Игры со временем мало интересовали Лисса, чаще его манило изучение неизведанного. Исследователи времени редко собирались большими группами, но руководством станции было решено выдвинуться в Теночтитлан удвоенным составом. К ним присоединились ребята Кита Смитсона, на что Йен Хоук, глава их группы, лишь скрипнул зубами, но смолчал, устроив для Лисса и Иви усиленный курс физической подготовки. Йен будто чувствовал беду и готовился тщательнее обычного.

Империя ацтеков — не самое гостеприимное место. Первый месяц аккуратной разведки, изучения местности и обычаев аборигенов прошел довольно сложно. Опасности подстерегали на каждом шагу, и несколько раз Розен висел на волоске от гибели. Помимо сложных климатических и географических особенностей территории, с которыми они столкнулись, приходилось брать во внимание привычки местного населения. Ацтеки — любители расставлять ловушки как для дичи, так и для возможных врагов. Дважды Лисс чуть не попался в ацтекские ямы с копьями, а один раз чудом избежал отравленных сетей. Спасибо Йену и Иви, которые всякий раз вытаскивали его задницу из передряг.

Миссия шла своим чередом. Группа Хоука собирала информацию о быте ацтеков и строила подробную карту местности. Группа Кита приступила к основному заданию: во время традиционного жертвоприношения во славу бога Тескатлипока требовалось подбросить в жаровни краситель, чтобы пламя стало ярко-красным и повалили клубы багрового дыма. Как объяснял Йен, это должно напугать ацтеков и убедить их в том, что грядущий набег на лагерь испанцев, которые во главе с Эрнаном Кортесом уже высадились на побережье и постепенно завоевывали Мезоамерику, неугодны Тескатлипоке. Культы различных верований были очень сильны, манипулировать мнением ацтеков через веру выглядело привычной практикой. Жрецы многочисленных богов держали в руках солидную долю власти, управляя народом будто скотом. Поднять небольшое восстание против решений правителя за счет «гнева Тескатлипоки»? Почему бы и нет.

Розен лишь отмахивался от пояснений: события от этого не изменятся, испанцы все равно завоюют ацтеков. Так какая разница, как скоро это произойдет?

Все шло неплохо: один из парней Кита выполнил задание, проконтролировал момент, когда пламя в жаровнях вспыхнуло грозным багрянцем и ацтеки перепугались. Уже уходя с пирамиды, Хавьер попался на глаза главному жрецу Монтесумы, правителя ацтеков, что стало роковым для всех. Хавьер совершил ошибку в своей маскировке. Если к гриму не было вопросов, то к одежде… Он одновременно надел часть ансамбля беднейших крестьян и часть одежды знати, что для ацтекского племени считалось немыслимым. У ацтеков существовало строгое кастовое разделение, которое прослеживалось абсолютно во всех аспектах их жизни — от внешнего вида и места в пирамиде во время молитв, до пищи, которую они принимали.

Увидев странного незнакомца и заподозрив неладное, жрец проследил за парнем и вышел на их лагерь. Следующей же ночью воины ацтеков напали. Группа отбилась и смогла уйти от погони, но домой, в свое время, вернулись не все. Многие из мужчин получили серьезные ранения, один из них попал в ловушку и не смог выбраться, оставшись в том времени, а Хавьер и вовсе встретил свою смерть на пороге Врат.

Рана, полученная в стычке, все еще беспокоила Лисса, никак не желая заживать. Ацтеки часто смазывали свое оружие всякой дрянью, которая не давала ранам затягиваться. Современные лекарства действовали отменно, но, судя по всему, их было недостаточно.

Сонно осмотревшись по сторонам, Лисс понял, что находится в постели не один. Рядом с ним спала обнаженная девушка, обнимая край его одеяла. Розен поморщился, пытаясь вспомнить вчерашнее. Кажется, когда они собрались в доме у Картера, чтобы почтить память погибших товарищей, он надрался паршивым виски и… больше ничего не помнил.

— Эй, детка, вставай, — Лисс легонько тронул девушку за плечо, пытаясь вспомнить ее имя.

— Милый, давай еще поспим, — сонно пробормотала в ответ девчонка.

«Милый?», — хмыкнул про себя Розен. Покачав головой, Лисс встал с кровати и медленно побрел в ванную комнату. Приняв душ и заново забинтовав бок, он взглянул на себя в зеркало.

— Как говорит товарищ Васнецов, «краше в гроб кладут», — сказал он своему бледному отражению, с болезненными темными кругами под глазами.

Годы, проведенные в качестве исследователя времени, оставили на его теле множество следов. Впрочем, многочисленные шрамы и ожоги казались небольшой платой за то, что ему позволили коснуться таинства временных линий.

Переодевшись в любимые брюки из мягкой черной кожи и белую рубашку с широким воротом, он нацепил портупею, оплетавшую торс несколько раз. На портупее с боку была прикреплена кобура — Розен всегда носил с собой револьвер Smith & Wesson Model 22. Это трофейное оружие он добыл три года назад из вылазки в Нью-Йорк 1917 года. Натянув высокие сапоги и взлохматив без того торчащие в разные стороны светлые волосы, он подошел к кровати и вновь попытался разбудить свою ночную гостью.

— Детка, уж не знаю, как тебя зовут, но мне пора идти. У тебя десять минут чтобы собраться.

— Что? — возмущенно протянула девчонка, сев на кровати. Ее длинные рыжие волосы прикрыли небольшую округлую грудь. — Ты забыл мое имя? Это уже слишком, Алиссандр!

Лисс пожал плечами, дождался, когда она оденется и, получив напоследок звонкую пощечину от обиженной девушки, спустился на первый этаж квартиры Картера.

На небольшой кухне Бобби громко спорили Йен и Иви, как всегда пылая эмоциями. Увидев спустившегося Лисса со свежим засосом на шее, Иви ехидно поинтересовалась:

— Алиссандр Розен, ты когда-нибудь перестанешь тащить в постель всех без разбору? — она элегантно поднесла чашку кофе к губам и сделала маленький глоток.

— Может быть, когда-нибудь, — улыбнулся Лисс, подходя к Хоукам. — Не всем же везет, как вам, — он взъерошил идеально уложенные волосы Йена, за что получил несильный тычок локтем в живот.

Розен плюхнулся на стул рядом с Иви и потянулся за кофейником. В доме Бобби всегда пахло кофе и едкими специями. Лиссу нравился этот резкий запах, который бодрил своей насыщенностью. Чувствовал Розен себя неважно: саднил разодранный бок и болела голова после чрезмерных возлияний любимым виски Картера. Бобби — выходец из Техаса 1840 года — гнал виски сам и этим терпким, отвратительным пойлом, которым можно было свалить с ног быка, очень гордился.

Не глядя, Иви привычно подтолкнула к Алиссандру тарелку с тостами, и продолжила что-то эмоционально выговаривать мужу. Розен любил их. Иви и Йен Хоук взяли его под свое крыло, когда он решился подписать контракт с Центром. К прыжкам в прошлое допускали далеко не всех, и среди исследователей Врат не было случайных людей. Сектора времени были разделены между группами: кто-то путешествовал только в европейские страны, кто-то брал на себя Азию или Африку. Хоукам требовался третий человек, отчаянный, смекалистый и подкованный во многих вещах, необходимых для выживания, и выбор Иви пал на Розена.

— О чем так громко спорите? — поинтересовался Лисс, когда кофе медленно возродил его из мертвых.

— Нас вызывал Диккенс, — ответил Йен.

— Новое задание? — оживился Розен.

— Викторианский Лондон, 1888 год, — Иви нахмурилась, отчего стала немного похожа на хищную птицу.

Фамилия ее мужа была почти символичной, ведь женщина и впрямь походила на ястреба. Прямые брови вразлет, крючковатый нос с горбинкой, огромные светло-карие глаза, которые иногда казались совсем желтыми. Иви была первой женщиной, которую допустили к исследованию Врат. Коротко стриженная блондинка, с довольно крепкой, коренастой фигурой, она отличалась выносливостью и чертовски въедливым характером.

— Год, когда орудовал Джек-Потрошитель? Мне нравится. Когда выдвигаемся? — довольно спросил Лисс.

— О сути задания ты узнать не хочешь? — поджав губы, спросил Йен. — Это непрофессионально, Алиссандр.

Если Иви относилась к Лиссу, как к своему младшему брату, и всегда была с ним излишне мягка, то ее муж взял на себя роль «плохого полицейского» и частенько муштровал Розена. Многие на станции побаивались Хоука. Мощное телосложение мужчины и колючий взгляд бледно-голубых глаз вызывали странное чувство тревоги.

— Диккенс дает нам месяц на подготовку, — сказала Иви, бросив на мужа предостерегающий взгляд. — Наше задание: спасти последнюю жертву Джека-Потрошителя и раскрыть его личность, передав в руки лондонским властям.

Розен присвистнул от удивления. Это было интересно. Опасно, но интересно. Лисс не очень понимал, как поимка Потрошителя может повлиять на ход временной линии, но предполагал, что у Диккенса имелись свои мысли на этот счет.

— У тебя уже есть план? — спросил парень, переключив все свое внимание на главу их группы.

Йен кивнул и кратко посвятил его в карту действий во Вратах. План Хоука звучал хоть и логично, но очень рискованно. То, что предлагал Йен для спасения последней убитой Потрошителем проститутки, казалось немного безрассудным, но не лишенным смысла.

— Что ж, — хлопнул в ладони Алиссандр, — значит, пора начинать готовиться. Я соберу для нас архивный материал.

— Иди, — кивнул Йен, — а мы с Иви пока займемся нашей легендой.

В цифровом архиве станции хранились материалы, оцифрованные из всех крупнейших архивов и библиотек мира: Библиотеки США, Франции, Германии, России, Китая, Канады, Ватиканского апостольского архива, Национального архива Франции, Национального архива США и других. Подготовка к любому прыжку в прошлое всегда начиналась с посещения главной библиотеки центра, и именно туда сейчас планировал отправиться Лисс.

В архив можно было попасть одновременно с двух уровней — второго и третьего. Помещение, отведенное под библиотеку, насчитывало под двести квадратных метров. Конечно, большинство материалов давно было оцифровано и доступ к ним осуществлялся со стационарных компьютеров, подключенных к защищенной сети, однако также здесь хранились и бумажные копии многих тысяч книг и учебных пособий.

Лисс скользнул через двери на втором уровне и первым делом наткнулся на старого друга.

— Господин Маэда, — он растянул губы в ухмылке, — расширяете свой кругозор в столь ранний час?

— Мистер Розен, — холодно кивнул Кира, не отрывая взгляда от пухлого тома, посвященного Первой Мировой войне, — разве полдень считается ранним часом?

Лисс пожал плечами и осмотрелся. Архивариуса нигде не было видно, ее стойка пустовала, поэтому Розен оперся бедром о край стола, за которым сидел самурай. Без Катарины ему ловить было нечего, поэтому приходилось ждать.

Некоторое время тишину в большом зале, наполненном запахом бумаги и чернил, нарушал лишь шелест страниц

— Тебе бы к Сергею зайти, — заметил Кира.

— Зачем?

Маэда в ответ красноречиво посмотрел на его бок, где красные пятнышки крови вновь проступили на белой рубашке. Лисс поймал его взгляд и отмахнулся.

— Сам перевяжу потом.

Не меняя равнодушного выражения лица, Кира вдруг резко наклонился вперед и надавил пальцами на рану. Издав сердитое и болезненное шипение, Лисс отскочил в сторону.

— У тебя разошлись швы, — спокойно отметил Маэда. — Зайди к Сергею или ко мне, если не хочешь контактировать с медперсоналом станции.

— Заживет и так. Не в первый раз, — огрызнулся Розен, пытаясь отдышаться. Резкая вспышка боли выбила весь воздух из легких.

— Иногда меня поражает твое равнодушие к собственному телу. Так не терпится умереть? — Маэда вновь взял книгу в руки и взглянул на Лисса поверх страниц.

— Что есть жизнь, Кира? Бессмысленная череда мгновений, — Розен пожал плечами и, заметив возвращение Катарины, произнес: — Но сейчас у меня нет времени философствовать, поболтаем позже.

Прежде чем отправиться в архив, Лисс обсудил с Хоуками основные направления, по которым следует собирать материалы. Подробные карты Лондона, ночлежки и гостиницы, о которых есть какие-либо свидетельства в архивах, все о Лондонских университетах, о быте города и, конечно же, о деле Потрошителя.

Исследователи Врат не отдыхали никогда. Они постоянно учились, совершенствуя языки и свою физическую подготовку. Самые первые прыжки в прошлое были шагом в неизвестность, и многие исследовательские группы просто не вернулись из Врат. Через годы работа с временным разломом стала более продуманной, Центр научился программировать год, месяц, а также место назначения. Путешествия в прошлое стали регулярными и обзавелись конкретной целью.

Эйнштейн оказался близок в своей теории относительности. Розен мало понимал нюансы открытий, которые совершал Центр, изучая место, где десятки лет назад образовался временной разлом, но точно знал, что червоточины (или туннели) в пространстве-времени существуют. Проходы между двумя точками прошлого и настоящего научились выискивать в пространстве и программировать. Как именно? Лисс не вникал и не хотел знать подробности. Физика не его стихия.

Подойдя к стойке архивариуса, Лисс обворожительно улыбнулся одной из самых строгих женщин в их маленьком подземном мире.

— Милая леди, как ваши дела?

Катарина работала с архивами Центра больше пятнадцати лет, и ее фанатичная любовь к истории сказывалась на работе. Порядок в библиотечных архивах станции царил образцовый. Каждая эпоха, каждое столетие, каждая страна были любовно рассортированы и отмечены цветами.

— Неплохо, Алиссандр, — кивнула Катарина, чуть нахмурившись. — Куда направляетесь на этот раз?

— Лондон, 1888 год. Поможешь?

Женщина кивнула, достала лист бумаги и начала что-то быстро писать. Катарина помнила все коды доступа к различным секциям, а для книжных экземпляров у нее имелась система цветов и букв, которую постоянные посетители архива тоже неплохо изучили. История Британия находилась под литерой «В», цвет — синий.

— Здесь история за 1880–1888 год, — произнесла Катарина, протягивая свои записи Лиссу. — Отдельно обрати внимание на язык. Акцент выдаст в вас иностранцев. Если ваша легенда не о торговцах из соседних стран, то произношение стоит потренировать.

— Хорошо, — посерьезнев, Розен кивнул. — Добавь, пожалуйста, материалы по Потрошителю. Что знали тогда, и что мы знаем об этом деле сейчас, — Лисс протянул лист обратно.

Ненадолго задумавшись, Катарина указала код доступа к истории криминалистики Британии, а также к архиву нераскрытых уголовных дел.

— Спасибо, Кейти, — Лисс улыбнулся, отвесил поклон и, насвистывая, отправился к свободному столу с компьютером. Ему предстояло провести здесь парочку увлекательных часов, отбирая полезную информацию.

Еще долгое время Розен ощущал на себе теплый взгляд карих глаз Катарины. Иногда она чем-то напоминала ему маму. Мария умерла, когда Лиссу исполнилось всего пять лет. Он смутно помнил ее, но ласковый взгляд карих глаз отпечатался в памяти на всю жизнь. Он бережно хранил хрупкие воспоминания о маме, находя в них утешение, ведь детство Лисса после ее смерти не было безоблачным.

***

На следующий день Розен вместе с Иви отправились на тренировку по боевым искусствам. Официально исследователи Врат относились к сотрудникам станции, им предоставлялись лучшие условия для подготовки к прыжкам в прошлое, но группа Хоука редко пользовалась этими возможностями. Центр насчитывал пять подземных уровней. На самом глубоком находились Врата, на четвертом жили все те, кто провалился в наше время из прошлого, остальные уровни были обустроены под жилые помещения для сотрудников Центра, исследовательские лаборатории и залы подготовки.

Алиссандру не нравились стерильные стены верхних ярусов. Слишком белые, слишком безликие, слишком циничные. Игры с временем, которыми управляли из кабинетов главного корпуса, иногда вызывали мурашки по его позвоночнику. Будь Розен более благоразумен, он не согласился бы на эту работу, но Центр притягивал к себе тех, для кого жажда познания неизведанного стояла выше жизни. Это точно подходило Йену и Иви. Насчет самого себя Лисс иногда сомневался. Его причины лежали чуть глубже, но не отменяли искренней любви к путешествиям.

И Лисс, и чета Хоук жили среди выходцев из прошлого. Самые первые эксперименты с червоточинами иногда заканчивались разного рода неожиданностями. Врата буквально «выплевывали» из себя предметы обихода, животных и даже людей. За тридцать лет, что длилось изучение временных проломов, на станцию попали более десятка человек из разных эпох и народов — Царская Россия, жаркий Техас XIX века, Япония XVI века, Скандинавия времен набегов викингов, Париж разгара Великой Французской революции.

Лисс чувствовал необъяснимое единение с этими людьми. Каждый из них прошел сложнейший путь адаптации. В своем времени эти люди познали суровую жестокость, которую воспринимали как норму, что таковой и являлось для их эпохи. В будущем им тоже пришлось не просто, хоть и совершенно по-другому. У выходцев из прошлого Розен почерпнул очень многое: знания об их быте и обычаях, представления о повседневности, а также с десяток полезных навыков, которые не раз выручали его во Вратах. Например, суровая валькирия Рана учила его драться так, как не учил ни один из тренеров Центра или его наставников в юности.

Рана попала на станцию десять лет назад и была родом из Норвегии XI века. Израненная дева щита, ходившая в набеги под предводительством норвежского конунга Харальда Сурового, провалилась во Врата прямиком из битвы за трон Англии сентября 1066 года. В прошлой жизни ее звали Рагнбьёрг, но для современного звучания это имя казалось довольно сложным, и девушка сократила его, назвавшись Раной.

— Привет, валькирия, — с порога улыбнулся Алиссандр, когда они с Иви вошли в спортивный зал, где их ждала Рана.

Здесь пахло железом, кожей, потом и солью. Деревянные полы тихонько скрипели под их ногами. Дева щита усмехнулась, подбросила в руке нож, а потом метнула его, попав в захлопнувшуюся за Лиссом и Иви дверь. Напарники переглянулись, и Хоук взялась за рукоять ножа. Она вытащила клинок и направилась к Ране, первой ступая на маты и начиная тренировку. Дрались всегда на настоящем оружии. Валькирия не признавала учебные ножи, мечи и топоры во время тренировок с исследователями Врат.

Наблюдать за двумя воительницами было сплошным удовольствием. Рана и Иви казались разлученными в детстве сестрами, настолько внешне они походили друг на друга. Пропасть в десять столетий между ними не помешала рожденным в разные времена и на разных континентах девушкам стать близкими подругами.

Пока Иви увлеченно нападала на валькирию, Лисс проверил повязку на боку. Ранение начинало его беспокоить. До прыжка в Лондон оставалось всего три недели, если Иви узнает, что он еще не оправился после стычки с ацтеками, то одной только головомойкой Лисс не отделается. Возможно, ему все-таки следует заглянуть в вотчину Сергея.

— Розен! Тащи свою задницу сюда, — грубо позвала его Рана.

Когда широко улыбающийся Лисс приблизился к валькирии, та бросила ему в руки нож и тут же кинулась в атаку. Розен чудом увернулся, удобнее перехватил оружие, и их смертоносный танец начался. Некоторое время они кружили, делая пробные выпады в надежде пробить защиту и прощупывали слабые места друг друга. Использовав обратный захват ножа, Рана присела и нанесла удар снизу, целя в бедренную артерию. Лисс парировал удар и резко отскочил в сторону. Валькирия изогнула губы в жестокой ухмылке и разразилась серией быстрых ударов, которые парень с трудом парировал.

Он до сих пор не нападал.

Розен принял выжидающую тактику, рассчитанную на одну единственную смертоносную атаку, но Рана быстро его раскусила и стала провоцировать комбинацией разных техник. Удар в горло, пах, бок, бедро, опять горло, комбинации режущих и колющих ударов. Лисс несколько раз чудом увернулся, оставляя пару капель своей крови на ноже валькирии, но удержал оборону.

Наконец, Рана ослабила свой натиск, и Розен бросился в атаку. Режущий круговой удар снаружи в область горла обратным хватом, но Рана ушла с траектории удара. Она присела и ткнула его ребром ладони в бок, который стягивала все никак не желающая заживать рана. Лисс задохнулся от боли и упал наземь, выронив нож. На этом тренировочный бой был окончен. Валькирия склонилась над парнем и протянула ему руку, помогая встать.

— Неплохо, Розен, — тяжело дыша, прошептала Рана, — Но ты мертв. Я не скажу Иви, что ты не готов для прыжка во Врата, если пообещаешь мне сегодня же посетить врача.

Запыхавшийся и полуживой от напряжения, усталости и боли Лисс вяло кивнул в ответ и побрел к матам. К счастью, Иви не видела концовку их боя — она тихонько переговаривалась с присоединившимся к их тренировке Йеном, не глядя по сторонам.

***

Единственное место, которое неизменно радовало Маэду, представляло собой маленькую каморку, пропитанную духом его родины. Прикрыв глаза, Кира сидел на циновке возле небольшого низкого пьедестала, на котором был устроен камидана его клана. Расставленные на алтаре фигурки божеств и таблички с именами предков Киры казались нечеткими из-за легкой дымки благовоний, тлевших в курильнице рядом. Маэда привычно обращался к духу своей матери, хоть и знал, что она его не услышит. Время на закате солнца всегда было посвящено традициям его дома, который прекратил свое существование вот уже четыре сотни лет.

Закончив с медитацией, Кира обратился к мальчишке, что молча сидел подле него.

— Шинджи, расскажи, как прошел твой день.

— Да, господин, — юноша кивнул и принялся торопливо рассказывать о том, как проходила его адаптация.

«Господин», — мысленно усмехнулся Кира. Его отец, строгий даймё клана Маэда, чье влияние распространялось почти на весь восток Японии, никогда не относился к сыну так, как должен был относиться хороший отец. Союз с кланами Такэда и Уэсуги делал семью Киры очень сильной. Эпоха Муромати, жестокая и полная войн, диктовала свои правила. Кланы воинов-самураев, державшие под контролем множество провинций, верно служили сёгуну и получали от него множество преференций.

Молодого Киру воспитывали, как и всех мальчишек из подобных семей: готовили к пути самурая, что должен служить отцу, роду и Императору. Глава дома относился к сыну с пренебрежением, Кира никогда не должен был зваться «господином», но катаклизм, который обрушился на него в шестнадцатилетнем возрасте и отправил сюда, все изменил.

— Ты уже знаешь, с чего началась наша история здесь? — поинтересовался Маэда, когда Шинджи закончил свой рассказ.

Мальчик покачал головой. Шинджи попал на станцию несколько недель назад. Мальчишка из низов ремесленничества провинции Кюсю был почти современником Киры. Он родился в 1601 году, а сквозь Врата прошел в день своего тринадцатилетия. Недосмотр группы исследователей Танаки привел мальчика сюда, и обратного пути для него уже не было. Кира взял над парнем своеобразную опеку, желая облегчить его адаптацию к новой жизни.

— Тогда слушай, — Шинджи еще предстояло выучить английский, на котором говорили все в Центре, но сейчас Маэда общался с ним на понятном для него японском. — Ты уже понимаешь, что такое временная линия? — мальчик торопливо кивнул, — Хорошо. Первое преломление временной линии произошло в двухтысячном году.

Шинджи внимательно слушал самурая, не перебивая и впитывая каждое его слово, ведь история была занимательной, пусть и не до конца понятной для мальчишки. Четыреста лет истории и прогресса еще долгое время будут казаться Шинджи чем-то нереальным.

Кира терпеливо рассказывал о месте, где произошел временной разрыв, в который провалился житель Маньчжурии 1674 года. Тот мужчина спустился с гор в ближайшую деревню и попался на глаза местным. Его крайне странная одежда и говор вызвали недоумение у местных жителей. Дезориентированный, он размахивал руками и кричал, считая, что оказался в преисподней. Мужчину скрутили, посадили под замок и вызвали полицию из города. На этом официальная история закончилась, ведь происхождение человека удалось скрыть. Через несколько месяцев червоточина во времени вновь дала о себе знать, все в тех же горах. Участок Закарпатья, где выявилась устойчивая аномалия, находился на стыке Румынии и Словакии. За спорную территорию, которая теперь имела международное значение, началась «война». Через тысячи часов споров и переговоров, консенсус был найден. И вот уже почти тридцать лет в стенах подземной научной станции, уходящей на глубину сотен километров, исследовали Время.

Закончив рассказ, Кира ответил на десяток вопросов Шинджи, рассказывая об упомянутых странах, о том, как была построена машина, что отправляла в прошлое, и о том, почему им всем нельзя вернуться домой. Шинджи оказался смышленым мальчишкой, все новое он воспринимал скорее с любопытством, чем с ужасом, как это бывало среди взрослых, попавших во Врата.

Их тихую беседу прервал громкий стук в дверь, и в комнату зашел Алиссандр. Маэда вздернул в удивлении бровь, а потом махнул рукой, веля Шинджи уйти. Лисс молча дождался, когда за юнцом закроется дверь, а потом обратился к Кире в своей привычной насмешливой манере.

— Господин Маэда, я пришел по вашей настойчивой просьбе, — Лисс улыбнулся, но улыбка его вышла бледной и немного болезненной.

Кира сразу понял, зачем Розен пожаловал. Самурай поднялся на ноги и неспешно проследовал в ванную комнату, за аптечкой.

— Не помню, чтобы я был настойчив, но радует, что разум еще не до конца покинул тебя, Розен, — произнес Кира, вернувшись. — Раздевайся.

Лисс размотал портупею с кобурой и, шипя от боли, стянул с себя свитер. Его торс был туго перевязан, на бинтах с левого бока проступали легкие розоватые пятна. Маэда цокнул языком, достал ножницы и аккуратно срезал бинты. Края раны были немного припухшими и воспаленными, швы действительно разошлись. Осторожно ощупывая края раны с торчащими нитками, Кира что-то прикидывал в уме.

— Твоя беспечность действительно поражает, — проговорил Маэда, достав из аптечки два шприца, ампулы, металлическую баночку с мазью, нитки, иголки, антисептик, бинты и одноразовые перчатки. Привычный набор, которым частенько пользовался Лисс, возвращаясь из Врат. Иногда его врачевал Сергей, иногда — сам Кира.

— Кто сказал, что это беспечность? — пожал плечами Лисс, но благоразумно замолчал, поймав острый взгляд Киры.

Тщательно очистив рану, Маэда обработал ранение антисептиком, вколол обезболивающие и вновь зашил. После он аккуратно смазал шов заживляющей мазью и наложил повязку.

— Брюки, — сухо бросил Кира, и когда Лисс приспустил штаны, всадил в его зад два укола.

— Что за дрянь? Больно, — пожаловался Розен, натягивая брюки обратно и потирая место укола.

— Новый, более сильный антибиотик. Курс — минимум пять дней. Приходи ко мне, к Сергею или же коли сам — без разницы, — ответил Кира. Он убрал использованные ватные диски, грязные бинты и шприцы, а потом протянул коробочку с лекарством Розену.

— Спасибо, — тихо поблагодарил Лисс, поморщившись.

Не глядя на дальнейшие сборы Розена, Кира направился к сёгибану, ведь каждый приход Алиссандра обычно заканчивался шахматной партией. Нельзя сказать, что Розен хороший игрок, но играть с ним всегда было интересно за счет непредсказуемости его действий. Иногда стратегия Лисса отличалась гениальностью, иногда — граничила с величайшей глупостью.

Убранство своей маленькой обители Кира постарался обустроить в духе родного дома. Здесь не было высоких кроватей и тумб. Лишь циновки с подушками, футон для ночлега и низкие столики. Комнату освещали бумажные фонарики и свечи, а привычный запах благовоний каждый раз успокаивал его тоскующее по своему времени сердце.

— Иногда не понимаю, как ты уговорил Диккенса позволить подобное, — Лисс развел руками, показывая на обстановку комнаты Киры.

— Я умею договариваться с людьми, — пожал плечами Маэда.

Дождавшись, когда Розен устроится у сёгибана, самурай взял в руки пять пешек для игры, встряхнул их и бросил на поле. Две из трех легли лицевой стороной вверх, и это означало, что право первого хода будет отдано Алиссандру. Традиционный жребий соблюдался в каждой их шахматной партии.

Расставив свои фигуры и осмотрев поле, Лисс выдвинул свою первую пешку вперед.

— Ты сменил оружие? — спросил Кира, заметив, что к портупее Розена прикреплена совсем другая кобура. Он также сделал свой ход, выбрав коня.

— Временно, — ответил Лисс, двигая очередную фигуру. — Это револьвер Webley British Bull Dog, крупнокалиберный, но компактный. Такие малышки были в ходу там, куда мы вскоре отправимся.

— Хочешь рассказать о новом задании? — поинтересовался Кира, в свою очередь выводя второго коня на поле.

Розен лишь покачал головой и перевел тему разговора. Он знал, что Маэда был ярым противником вмешательства в ход времени. Впрочем, как и многие из тех, кого насильно заключили в эту подземную тюрьму будущего. Лисс знал, что на родине Кира оставил мать, которой очень дорожил. Бобби оставил маленького сына, так и не узнав каким человеком тот вырос и какую судьбу прожил. Рану выхватили из боя, в котором она защищала сестру. Валькирия не знает выжила ли Хильда или пала в той битве. У каждого выходца из прошлого была своя болезненная история, и Лисс хорошо понимал их чувства.

— Скажу лишь, что по плану мне придется сыграть роль женщины, — сказал Алиссандр, ухмыльнувшись.

Кира окинул его внимательным взглядом и тихонько рассмеялся:

— Из тебя вряд ли получится красотка.

— Ну спасибо, господин Маэда, — закатил глаза Лисс.

Одна из вещей, которая нравилась ему в работе — это искусство перевоплощения. На станции работала истинная мастерица грима и маскировки. Благодаря чутким рукам и безграничному терпению Софи, Лисс научился превосходно перевоплощаться из мужчины в женщину, а также принимать облик стариков. Розен отличался худощавым телосложением и невысоким ростом, поэтому при должной подготовке мог сыграть человека абсолютно любой внешности.

Курьезный случай произошел при исследовании Врат, ведущих в Италию 1509 года. Алиссандру тогда пришлось сыграть роль юной дочери обедневшего дворянина. Именно в тот день по чистой случайности он познакомился с великим художником Рафаэлем Санти. Рыжеволосая Лукреция так захватила разум художника, что мужчина слезно умолял ее позировать для него. Однако, Лисс ускользнул, вежливо попрощавшись. Расстроенный отказом Санти пронес образ Лукреции через года и воплотил свое восприятие таинственной девушки в одной из своих мадонн. После того случая над Лиссом иногда подшучивали, но Софи гордилась своим учеником.

Дальнейшая партия в сёги продолжилась в молчании. Они играли чуть больше часа, прежде чем Розен сдался, поняв обреченность своей стратегии и потеряв большую часть фишек.

— Возьму реванш, когда вернусь из Врат, — заявил Лисс, когда на сёгибане вновь были расставлены фишки и первый ход новой партии определен.

— Иди, Розен, — кивнул Маэда. — Желаю вам вернуться живыми.

Глава 2

— Готовы? — в голосе Йена звучала сосредоточенность. — Тогда идем, — обронил он, когда Лисс и Иви молча кивнули на его вопрос.

Прыжок, запланированный на вечерние часы, перенесся на раннее утро. Пока Иви в очередной раз проверяла все возможные мелочи, Розен сонно зевал, наслаждаясь последними крупицами беспечности. Хороший плотный завтрак отменялся: проход через Врата сдавливал внутренности почище стиральной машины. Это было мнимое ощущение, но его вполне хватало, чтобы расстаться с содержимым желудка сразу после прохождения Врат. Лисс выпил единственную чашку кофе, с сожалением вздыхая о том, что в следующий раз сможет насладиться кофейными зернами в лучшем случае через полтора месяца.

По расчетам Диккенса, червоточина во времени, которая соединяла их с Лондоном 1888 года, должна вывести группу в ночной город, если выдвинуться между пятью и шестью часами утра. Врата всегда отправляли на открытую местность, что было на руку незваным гостям прошлого. Минимизация рисков — первостепенная задача, поэтому время прыжка выбирали так, чтобы количество возможных наблюдателей появления группы прямо из воздуха оказалось сниженным до нуля.

На пятый уровень группа Хоука спускалась в молчании. Лисс не знал почему, но здесь всегда было холоднее, чем на других этажах станции. Стены коридоров, выкрашенные стальной краской, казалось, излучали морозный холод. Монотонный гул низкочастотных вибраций практически постоянно ощущался поблизости Врат. Этот звук, куда более низкий, чем может расслышать человеческое ухо, воспринимался через вибрацию костей у основания черепа. Сотрудники, регулярно приходившие к Вратам, давно привыкли к этому чувству, но Лисс каждый раз недовольно морщился, спускаясь на пятый уровень.

— Расчетное время прибытия — 20 сентября 1888 года, — не глядя на зашедшую в помещение группу, сообщил Диккенс.

Он программировал машину, настраивая ее на нужные частоты. Розен относился к Диккенсу с холодной настороженностью. Человек, названный в честь великого писателя, и в самом деле походил на своего знаменитого тезку.

По сообщением современников, Чарльз Диккенс обладал неким флером легкого сумасшествия. Он часто впадал в транс, видел своих героев и общался с ними, как с живыми. Работая над «Лавкой древностей», писатель не мог спокойно есть и спать, ведь, по его словам, маленькая Нелл постоянно вертелась под ногами, требовала к себе внимания, взывала к сочувствию и ревновала, когда автор отвлекался от нее на разговор с кем-то из посторонних. Диккенс не любил одиночество, предпочитая ему шумные компании и многолюдные улицы. Так он держал призраков своих героев в узде, сбегая от них. Конечно, по всем признаками это была шизофрения, о которой не принято упоминать, говоря о великом писателе.

Чарльз Диккенс из XXI века тоже обладал определенным безумием. Одержимостью. Он был фанатично влюблен в саму концепцию великого Времени. Одержим идеей создавать «новые миры», меняя правила этих самых миров в прошлом. Эффект бабочки не пугал его, а мелкие игры с временной линией были лишь разминкой перед чем-то более значимым, что понимали все. Именно поэтому Розен с опаской относился к Диккенсу. Он презирал любых фанатиков, а фанатиков, имевших в руках большую силу, справедливо боялся. Но все же Лисс был здесь, участвовал в экспериментах Диккенса, стоял у Врат, что отправляли в прошлое, и чувствовал привычное возбуждение перед прыжком в другое столетие.

— Убийство Мэри Джейн Келли произойдет 9 ноября, — произнес Диккенс, разворачиваясь к группе. — У вас будет время осмотреться и разработать план.

Его короткие жесткие усы топорщились и делали мужчину похожим на моржа. Чарльз в целом походил на это животное за счет своей округлости, короткой шеи и выступающий клыков на верхней челюсти.

— Сделаем все, что будет в наших силах, — откликнулся Йен. — Коммуникаторы настроены на Врата?

— Да, при запуске программы Врата активируются и вернут вас домой.

Хоук поджал губы, невольно бросая взгляд на механизм Врат. Называть их машиной времени не хотелось: было в этом что-то, резавшее слух, но, по сути, они ей и являлись. Корпус машины, выполненный из сплава нескольких металлов, пульсировал бледно-голубым светом за счет тонкого покрытия из кристаллического стекла. Внутри Врат находилась округлая капсула, вмещающая трех взрослых человек. При активации темно-синий свет внутри наливался багрянцем, который вскоре переходил в слепящее белоснежное свечение. Машина начинала вращаться, гул — нарастать, кости черепа сдавливало, а желудок совершал сальто при каждом обороте. На пике своей скорости внутри Врат образовывался портал, который буквально затягивал в себя путешественников во времени, и через несколько мучительных минут оставлял их на просторах запрограммированного ранее года, страны и города.

Обратное путешествие проходило столь же неприятно. Многофункциональный коммуникатор, который выполнял роль записывающего устройства и архива данных, имел связь с Вратами. При запуске устройства портал, создаваемый машиной времени, появлялся в той же точке, в которой он открывался впервые.

— Каков ваш план? Торговцы? — поинтересовался Диккенс, когда группа встала перед Вратами, готовыми к отправке путешественников в Лондон.

— Не-а, студенты, — фыркнул Лисс.

Диккенс со скептицизмом оглядел мощную фигуру Хоука, который последний год ходил с густой бородой и совсем не походил на мальчишку-студента, но промолчал.

— Не скалься, Розен, — одернул Йен и ответил Диккенсу: — Для начала мы планируем прогуляться по лондонским университетам и колледжам. Там регулярно проводятся семинары и открытые слушания. Будем действовать по ситуации — студенты, преподаватели, просто слушатели лекций, нам есть кем представиться.

Троица была одета по моде викторианской эпохи. После 1875 года в Англии установился классический мужской костюм-тройка. В мужской моде царствовали цвета темных оттенков, клетка и полоска. Яркие акценты в одежде дозволялись в виде шейных платков, галстуков или рисунка на жилете. Учитывая, неудобство ансамбля дам викторианской эпохи, Иви тоже приняла облик мужчины. Впрочем, миссис Хоук практически в каждом их путешествии через Врата одевалась в мужскую одежду. Так было проще. Мужчинам зачастую позволялось больше, а вопросов к ним имели меньше. Коротко стриженная Иви утягивала тканью и без того небольшую грудь, поэтому вполне могла сойти за смазливого парня лет двадцати пяти.

Во время подготовки к прыжку Иви, которая всегда брала на себя часть, связанную с внешним видом, подобрала для них скромные, но добротные костюмы: темно-серые в полоску для мужчин, и темно-коричневый в крупную клетку для себя. Такой выбор позволил бы не выделяться на улицах Лондона. Из прочих вещей Иви уложила в сумки теплые пальто и по комплекту одежды работяг с фабрик. Остальное было решено купить на месте — любую группу исследователей снабжали деньгами той эпохи, в которую они ныряли. Виват историческим архивам и фальшивомонетчикам! На Центр работала мастерская, которая изготавливала деньги различных эпох и государств. Конечно, случались и осечки, но с Англией XIX века проблем не должно было быть. Накануне утром Йен забрал свой заказ на фунты, ходившее в то время, поэтому выдвигались в Лондон без лишних переживаний.

— Главное, выполните задание. Остальное — уже условности, — кивнул Диккенс и жестом пригласил группу войти внутрь Врат.

Лисс закатил глаза, не понимая зачем Йен отчитывается перед Диккенсом, подхватил саквояж с вещами и направился к адскому механизму, что вскоре заставит его выблевать свои внутренности на грязные улицы Лондона.

С тихим щелчком дверь отъехала в сторону, и группа Хоука вошла внутрь. Замелькали огни, ослепляя даже под закрытыми веками, Врата загудели, и через несколько неприятных мгновений они оказались на улице ночного Лондона. Иви, на миг потеряв равновесие, схватилась за мужа. Розен сплюнул едкую желчь на мощеную дорогу и поморщился. Середина осени выдалась холодной, и сырость пробирала до костей. Достав из багажа пальто и накинув их на плечи, группа не спеша вышла из безлюдного переулка, куда их закинули Врата.

Первое, что им предстояло сделать — найти ночлег.

Не торопясь, они двигались по обочине мало оживленной улицы. По пути встретились всего несколько прохожих, которые не обратили на них никакого внимания, как и проехавшие мимо кэбы. У Хоука при себе была карта города, с которой он сверялся, и спустя некоторое время группа определилась со своим местоположением — пригород Лондона, приток реки Челси. Они прошли пять темных улиц, но приличной гостиницы, в которой не страшно было бы остановиться, так и не нашлось. Туман настолько сгустился, что различить вытянутую вперед руку не всегда удавалось. Клубы желтого вонючего дыма окутали улицы.

— Жуткая вонь тут, — тихо пожаловался Лисс, у которого с непривычки заслезились глаза.

— А чего ты ожидал? Тысячи лошадей ежедневно оставляют тонны навоза на мостовых, которые плохо убирают. Плохо оснащенная канализация, нечистоты, сажа от печей и загрязненный дым из сотен труб заводов. Туманы здесь ядовиты, из-за них в день умирает до нескольких сотен человек. В основном нищие и бродяги, которым приходится ночевать на улицах. Прикрой рот платком и дыши через него, — также тихо ответил Йен, пряча нос и рот за шейным темно-зеленым платком. — Иви, тебя это тоже касается, — добавил он.

Через полчаса ходьбы по сырым от холода и тумана улицам они наконец-то добрели до железнодорожного вокзала Виктории, где сняли комнату в привокзальной гостинице.

— Ох, вы, должно быть, устали с дороги, джентльмены, — с сочувствующей улыбкой проговорила тучная леди, провожая их на второй этаж по высокой темной лестнице. — Я распорядилась подать наверх горячей воды, отдыхайте. Встретимся за завтраком. Дерните за шнурок колокольчика, если вам что-то понадобится.

Иви сказала ей, что они школьные учителя из Колчестра, которые прибыли для посещения открытых семинаров в Лондонском университете, но их транспорт сильно задержался, и в городе они оказались уже ночью. Иви прекрасно умела находить общий язык с подобными дамами. Она выглядела приятным юношей, сразу же вызывая симпатию и располагая к себе.

Комнату им выделили довольно большую, но скудно обставленную — три захудалые кровати, комод и несколько стульев. За комодом стоял большой таз и кувшин для умывания. Газовый рожок освещал помещение еле-еле. Уставшие после длительной прогулки по промозглому Лондону, парни рухнули на кровати и тут же заснули, а Иви еще некоторое время сидела за картами и читала свежую газету, взятую у любезной хозяйки гостиницы.

Утром во время завтрака все еще немного сонный Лисс и чета Хоук принялись за обсуждение планов. Пока Йен в полголоса проговаривал основные места, которые стоило посетить, Розен пил горьковатый чай, вдыхая его тонкий, слегка цитрусовый аромат. Попав в новое для себя место и столетие, Лисс предпочитал уделять внимание мелочам и запоминать их. Сейчас он сравнивал вкус чая в недорогой гостинице Лондона XIX века и с тем, что в детстве ему заваривал отец. Оба напитка отдавали горечью, но горечь лондонская была все же предпочтительнее, ведь не таила в себе горечи эмоций, лишь горечь вкуса.

Запахи дерева, гари от печи, жареного мяса и чего-то кислого быстро заполонили помещение, но были приятнее загрязненного воздуха Лондона. Завтрак, поданный им, оказался простым и сытным — яичница, тушеная фасоль, колбаски и тосты с жареными помидорами. Съедобно и вполне не дурно пахло. Наблюдая за другими постояльцами гостиницы, занявшими два стола неподалеку от них, Лисс краем уха слушал Йена и неторопливо жевал колбаски.

Утреннее обсуждение планов — привычная рутина, без которой не проходило и дня. Рассмотрев карту Лондона и пообщавшись с радушной хозяйкой гостиницы, решили остановиться в западной части города, к востоку от Гросвенор-сквер и чуть восточнее фешенебельного Гайд-парка. По плану Йен отправится туда на поискт подходящей квартиры и договорится об аренде на два месяца. В этом районе проживала зажиточная прослойка населения и останавливались многие студиозы и ученые, приезжавшие на симпозиумы и открытые лекции. Уровень преступности в этом районе был ниже, чем в других частях столицы. Викторианский Лондон — город жуткой нищеты и кричащего богатства одновременно, преступность в эти годы зашкаливала. Жить в районе с меньшей вероятностью получить нож в подреберье казалось наиболее разумным вариантом.

В руки Иви отдали задачу по изучению студенческого городка. Она должна добраться до Лондонского университета и выявить, какие открытые семинары там проходят, кому дан доступ в библиотеки и на практики. Развитая сеть колледжей Лондона с регулярными научными семинарами могла помочь им в поиске Потрошителя.

О тайне личности Джека Потрошителя, убивавшего проституток в 1888 году в Уайтчепелле, существовало множество теорий. От вполне конкретных имен — Фрэнсис Тамблти, Аарон Косминский — до размытых предположений, что Джек работал врачом. Диккенс, например, был уверен, что Потрошитель не фабричный рабочий из низов Лондона или простой мясник, а представитель среднего или высшего класса. Изучая дело Джека, исследователи находили и совсем бредовые предположения о причастности к убийствам, например, Ван Гога, но всерьез их не рассматривали.

В свете всех изученных данных Йен посчитал, что им стоило посетить врачебные семинары и симпозиумы и запомнить лица и имена тех, примелькался там. Не было ясности, как пройдет их задание, возможно, им не удастся схватить Потрошителя, но удастся увидеть его лицо. Вот тут могла пригодиться предварительная проработка всех возможных вариантов развития событий.

— Какое задание будет поручено мне? — поинтересовался Розен.

— Тамблти. Пройдись по району, где он живет. Поспрашивай, пособирай сплетни, — сказал Йен, постукивая кончиками пальцев по пустой чашке из-под чая. Проследить за основными подозреваемым в деле Потрошителя было первостепенной задачей.

— И зайди на Биллингсгетский рынок, я хочу угрей на ужин, — улыбнувшись, добавила Иви.

— Вы издеваетесь? Тамблти жил где-то, неизвестно где в Уайтчепеле, а рыбный рынок от него в полутора часах ходьбы, — возмутился Лисс.

— Ты же любишь гулять по новым местам, — уголки губ Йена дрогнули в едва заметной усмешке. — Только переоденься: для ознакомительной прогулки по трущобам ты слишком дорого одет.

Лисс скривился, с грохотом отодвинул стул, проехавшись ножками по полу, и ушел наверх. Из здания гостиницы он выскользнул незаметно, стараясь не попасться на глаза владелице и постояльцам. Одетый в брюки из грубой шерсти, хлопковую рубашку и поношенный пиджак на теплом подкладе, Лисс походил на простого рабочего с одной из многочисленных фабрик быстро развивающегося промышленного Лондона.

Двигаясь по улицам города, Розен старался не выделяться из толпы, но искоса и с любопытством поглядывал по сторонам. Узкие улочки и лабиринт аллей, туманные пейзажи и дымящиеся фабричные трубы — вот он колорит викторианской эпохи. На улицах кипела привычная городская суета — горничные спешили по делам своих хозяев, чумазые рабочие шли на фабрики и в доки, дети копошились среди мусора или же предлагали прохожим почистить ботинки за полпенса. То тут, то там стояли лоточники — бесчисленное множество продавцов предлагали еду и напитки. Везде торговали горячим, дымящимся печеным картофелем и имбирным пивом, патокой и ирисом с миндалем, леденцами на палочке и мятными конфетами, горячими мясными пирогами и кружками молока.

Чем дальше Лисс уходил от приличных улиц, тем грязнее и беднее становились их обитатели. Передвигаясь по этим улочкам, Розен старался быть осторожным, памятуя, что трущобы кишели не только клопами, но и являлись рассадником преступности.

Уайтчепел нередко называли районом дешевых проституток. Его дороги оказались на удивление широкими и сплошь забитыми фургонами и разными повозками, но то были только главные улицы. За этим фасадом скрывались самые запущенные трущобы Лондона: узкие переулки, маленькие дворики, закоулки и кривые, опасные улицы, не видевшие солнечного света. Стены домов крошились и были покрыты черной копотью, разбухшие от сырости двери нижних этажей тихо поскрипывали, качаясь на ржавых петлях. На грязной истоптанной земле двориков ничего не росло. Район оказался переполнен людьми, которые теснились на захламленных лестницах и в разваливающихся хибарах. Грязь и глина чавкали под ногами Розена.

Повсюду сновали оборванные, грязные люди. Они спали на ступеньках лестниц, на кучах мусора и в комнатах, двери которых просели и давно уже не закрывались. Вонь нечистот и дешевого джина рздирала носоглотку, ужасно пахло сыростью и мочой — многие справляли нужду прямо на улицах, не стыдясь ничего. Гниющие останки животных, которые не убирались с улиц, довершали картину тлена и безысходности трущоб.

Брезгливо обходя лужи испражнений, Лисс бродил по району, прислушиваясь к разговорам окружающих. Ничего толкового в них не было — пьяные стенания, жалобы на жизнь, ругань и переговоры проституток c редкими в столь ранний час клиентами. Розена интересовал исключительно Тамблти, но стучать в каждые двери Уайтчепела было бы несусветной глупостью.

Подняв со дна памяти все, что он знал о своей цели, Лисс направился к группе женщин, которые расположились у одной из ветхих лестниц, источавших вонь гнили, джина и плесени.

— Мисс, — обратился он к девушке, что неотрывно следила за ним с момента появления Розена на улице.

— Миссис! — поправила его та, на что Лисс ухмыльнулся уголком рта.

Повальная нищета вынуждала работать всех от мала до велика. Но, так как викторианцы считали женщин неполноценными людьми, мест, где они могли заработать деньги, было не так уж и много. Оказаться в работном доме, где тяжелые условия труда едва ли отличались от рабских, мало кому казалось отличной перспективой. Поэтому многие женщины выбирали альтернативный путь — проституцию. Улица принимала всех — незамужних и мужних, юных и в летах.

— Миссис, — все еще усмехаясь, согласно кивнул Розен, — я ищу дом Фрэнсиса Тамблти. Слыхали про такого?

Одна из женщин громко фыркнула и, уперев руки в бока, спросила:

— Зачем тебе старый шарлатан? — аромат дешевого алкоголя, что источала «гетера любви» сбивал с ног.

Гуляя по Уайтчепелу, Лисс понял, что соблюдения этикета тут ждать не стоит. Викторианская мораль была строга, но в то же время противоречива и лицемерна. Этикету уделялось огромное внимание среди всех слоев населения. Даже лакеи старались перенимать повадки и речи своих господ, что получалось у них из рук вон плохо. Но к трущобам все это явно не относилось.

Лисс поправил воротник своеей рабочей куртки и грубо ответил женщине:

— Помолчи, я не с тобой говорю! — не обращая внимание на недовольное шипение, раздавшееся в ответ, он продолжил: — Миссис, так где живет Тамблти?

Но молчавшая доселе третья проститутка не дала ей ответить. Совсем еще юная девчонка вышла вперед, подхватила Розена под локоть и, жеманно хихикая, повела к покосившейся хибаре, что выглядела как после пожара.

— Мистер, зачем вам дом этого хрыча? К его жене хотите, да? Так я буду лучше! И дешевле. Всего пол шиллинга, — улыбаясь щербатым ртом, она крепко сжимала руку Розена.

Сквозь толстую ткань куртки Лисс чувствовал, как ее руки дрожали от холода. Одетая в потрепанное платье из грубого темного полотна с серой засаленной шалью на плечах, девушка тряслась как лист на ветру. На ее бледных щеках горел лихорадочный румянец то ли от пронизывающего осеннего холода, то ли от болезни. Розен накрыл ладонью ее тонкие пальцы и отцепил их от своей руки.

— Жена его мне без надобности. Я дам тебе два пенса, если покажешь дом Тамблти.

Глаза девчонки сузились, а губы подернулись в алчной улыбке.

— Тогда… Сестра брюхатая, что ль?

Тамблти оказывал услуги подпольных абортов, в трущобах его знали многие. Он часто менял жилье, спасаясь от тех, чьи жены, сестры и дочери пострадали от рук неумелого лекаря.

— Не твое дело, — отрезал Лисс. — Веди давай.

Девчонка пожала плечами и, поманив за собой, повела Розена прочь от своих товарок. Тамблти жил на самой окраине Уайтчепела. Нежилой первый этаж явно не так давно был подтоплен из-за обильных дождей, а вот в окнах второго этажа мелькал огонек свечи. Лисс внимательно осмотрел улицу и все близлежащие дома, прикидывая дальнейшие планы и запоминая дорогу.

— Не стоит к нему обращаться, — тихо произнесла девушка, когда они остановились возле дома Френсиса. — Тамблти помогает скинуть дитё, это верно. Вот только не у всех есть шансы потом подняться с кровати. Тетушка Маргарет так и не оправилась, схоронили две недели как.

Лисс уловил легкие нотки грусти в ее голосе. Эта грусть была понятна ему. Прежде чем, окунуться в прошлое, он хорошо изучил историю этих мест.

Смерть в трущобах являлась обыденным явлением. В домах без вентиляции и света, в условиях полной антисанитарии сложно сохранить здоровье. Бичом викторианской Англии давно уже стал рахит. Огромное количество младенцев рождалось с этой болезнью. Когда кости затвердевали в раннем возрасте и прекращали расти, дети страдали от дикой боли. Им давали в качестве обезболивающего опиум и спиртное, от чего они рано умирали. Эпидемии туберкулеза и тифа выкашивали людей. Само слово «болезнь» вызывало в обществе непонимание и страх. Даже легкая форма простуды ассоциировалась с заразным смертельным заболеванием.

Смертность от подпольных абортов тоже была высокой. Женщина должна бесконечно рожать, не отказывать мужу ни в чем, и неважно, что кормить голодные рты нечем. Многие шли под нож к лекарям, подобным Френсису Тамблти, и многие погибали от кровопотери или занесенной инфекции.

Жителей трущоб хоронили в общих могилах. Узнав о смерти, вызывали гробовщика, который сбрасывал тело в одну из ям на городском кладбище. Вонь возле таких захоронений стояла жуткая. Конечно, так хоронили лишь выходцев из низших сословий, у которых не было защиты. Розен не любил викторианский период истории Англии как раз за лицемерие и жесткое разделение на «людей» и «чернь», прикрытое мнимой моралью.

Лисс молча дал девушке обещанные два пенса и жестом отослал ее прочь. Стоя посреди улицы, Алиссандр размышлял об увиденном в трущобах. За годы прыжков в прошлое, он многое повидал и думал, что давно уже очерствел душой, но несчастные грязные девушки, отдающие себя за копейки ради выживания, вызвали в нем укол жалости. Мрачные отголоски воспоминаний закрутились в его голове, но Лисс привычно затолкал их поглубже в сознание. Он редко позволял себе рефлексировать о прошлом.

Решив, что миссию по поиску Тамблти он выполнил, Лисс поспешил покинуть Уайтчепел. Становилось холоднее, поднявшийся ветер все сильнее разносил трупную вонь, царившую в трущобах. Прикрывая нос шарфом, Лисс мысленно вспоминал выученную наизусть карту районов. До доков Розен добрался за полтора часа, тут же окунувшись с головой в совсем другую, но не менее тошнотворную атмосферу.

Доки представляли собой вырытый в районе Уоппинга бассейн, заполненный речной водой. По этому рукотворному пруду ходили мелкие рыбацкие суденышки, добывая рыбу, которой торговали на рынке неподалеку. Лондон окружал эти доки со всех сторон. Узкие грязные улочки подходили прямо к причалам, где стояли пароходы и парусники. Возле берега витала жуткая вонь, вызывающая тошноту: отлив, обнажил участки речного дна, которые источали запах гнили и тухлой рыбы. Юные бродяжки рылись в замерзающем иле, большинство из них были босы и скудно одеты. Они выискивали куски железа, угля и любые вещи, которые могли продать за несколько пенсов. По середине реки на лодке плавали мусорщики — они высматривали упавшие в воду ценности, а также вылавливали трупы и обдирали их до нитки.

Насмотревшись на доки с их колоритом в виде пьяных матросов и работяг, Лисс прошел еще полквартала и вышел на Биллингсгетский рынок. В Лондоне только этот рынок имел монополию на оптовую торговлю рыбой, а значит весь город скупал тут морепродукты. Вонь и гвалт на рынке стояли просто невероятные. У Розена на миг заложило уши. Сотни уличных торговцев, ливрейные слуги из хороших домов, обычные домохозяйки из нижнего класса, поставщики рыбы в магазины и кафе, а также перекупщики — все сражались друг с другом за сегодняшний дневной улов.

Грубый кокни с невероятными матерными оборотами доносился со всех сторон. Лисс даже заслушался — настолько эти рифмованные речи забавно звучали. Розен искренне любил языки и никогда не упускал возможности узнать что-то новое, даже если это цветистые ругательства конца XIX века. Поэтому, чтобы пополнить багаж речевых оборотов и при этом не выделяться из толпы, Лисс встрял в торг с тучной и беззубой рыбачкой, которая продавала свежие угри. От окружающих он почерпнул столько новых забористых выражений, что довольно похихикивал.

Решив, что уже посмотрел все, что хотел, Лисс купил угрей, которых просила Иви, и двинулся в обратный путь, предвкушая забавный вечер. Йен хоть и был бывшим военным, но слыл жутким снобом с точки зрения языков, а значит Розен знатно повеселится, доставая его новыми словечками.

К гостинице он успел вовремя — Йен назначил время встречи 19:00, и Лисс пришел без задержек. Невероятно уставший, замерзший, но довольный тем, что выбрался из трущобной вони и выполнил поручение. Чета Хоук уже ждала его. Окинув быстрым взглядом Лисса на предмет травм, Йен приказал быстро переодеться в подобающий костюм и скомандовал отход. Иви в это время арендовала для них кэб, в котором группа с комфортом добралась до снятого Йеном жилья.

Архитектура района, где Хоук арендовал квартиру поражала воображение. Богатая, хоть и представленная в основном не особняками, а секциями многоквартирных зданий. Чудовищно длинные каменные и кирпичные фасады занимали целые городские кварталы и разделялись на отдельные «дома», принадлежащие состоятельным семействам.

Как только они поднялись в квартиру и за спиной Лисса защелкнулся дверной замок, он удалился в ванную комнату, где кое-как смысл с себя вонь и грязь Уайтчепела. Иви отправилась готовить угрей, а Йен разложил их скромные пожитки. Вскоре в доме уютно запахло вкусной едой и бергамотом. Уставшие после долгого дня, исследователи времени расселись за обеденным столом на маленькой кухоньке.

— Как ваши успехи? — жуя кусок жареной рыбы, спросил Лисс.

К ужину Иви приготовила угрей с картофелем, а также поставила на стол мясные пироги, купленные у хозяйки их гостиницы, и горячий чай.

— Университетский городок прекрасен, — мечтательно протянула Иви, отпивая из дымящейся чашки ароматный напиток. — У Лондонского университета несколько десятков разных филиалов и практически все находятся в районе Блумсбэри. Там очень красиво и довольно чисто. Здания королевского колледжа и колледжа искусств очень выделяются на фоне других. И медицинская школа тоже. Кстати, — Иви обернулась к мужу, — через четыре дня на базе университета будут проходить открытые дебаты между Дарвинистами и их противниками. Судя по программе, ожидается большой ажиотаж. Сходим?

Йен задумчиво пожевал губу, а потом ответил раскрасневшейся Иви:

— Думаешь, Потрошитель, если он имеет статус врача и выходит из высшего класса, как считает Диккенс, заглянет туда?

— Я не знаю, но в ближайшее время в программе открытых семинаров нет ничего интересного и подходящего, — пожала плечами Иви.

Хоук усмехнулся, окинув теплым взглядом свою жену, и обратился к Розену.

— У тебя что, Лисс?

— Нищета, грязь и смрад. Чем дальше от благополучных районов, тем мрачнее. Викторианский Лондон слишком романтизирован в литературе. Доки и Биллингсгетский рынок — это нечто. Бродяги, мусорщики, пьяные матросы, портовые шлюхи. На рынке бойня за каждую рыбешку. Я столько новых выражений подцепил. Заценишь? — сверкая глазами, спросил Лисс.

— Даже не думай, Розен! — нахмурился Йен, но Иви прыснула от смеха и перебила мужа: — Жги, Алиссандр!

Йен застонал, а Лисс ухмыльнулся и стал рассказывать о своем торге с рыбачкой за угри.

— А потом она в порыве энтузиазма сказала что-то вроде того, что эти угри больше и свежее вялого члена ее мужа. И все это на рифмованном кокни, — фыркнул Лисс. — На этом я прекратил торг, согласившись с ее аргументами и купив этих угрей.

Йен страдальчески поморщился, а Иви рассмеялась, подцепив вилкой жаренную спинку рыбки.

— Ну а что с Тамблти? — спросил чуть погодя Хоук.

— Уайтчепел ужасен, — посерьезнев, ответил Лисс. — Позже сами все увидите. Я узнал, где находится его дом и запомнил маршрут. В трущобах Тамблти не пользуется уважением.

И Йен, и Иви хорошо знали биографию Тамблти, поэтому дальнейших расспросов не последовало, и ужин завершился в молчании.

За окном моросил холодный дождь, но открывать окна, чтобы насладиться свежестью озона, не имело смысла: гарь и вонь желтых туманов растворяли в себе любые другие запахи. Подкинув в очаг дров, Йен устроился на диванчике рядом со своей женой, Лисс разлегся на полу, сбросив на него одеяла с подушками, и под уютный треск огня троица принялась обсуждать планы на грядущий день.

Глава 3

— Я нашла жену Тамблти! — выпалила Иви, как только переступила порог их маленькой квартирки. — Архивы нам не солгали, но все не так просто.

Начав торопливо стаскивать куртку простого работяги, Иви прошла в крошечную гостиную. Сегодня им с Лиссом предстояло посетить дом Тамблти, и образ мужчины тут не подходил, ведь играли они женатую пару.

— Его жена действительно проститутка, которая до недавнего времени работала в одном из борделей неподалеку от Уайтчепела, — продолжила Иви, принимая от мужа полотенце и таз с теплой водой.

Она торопливо умылась и без особого стеснения сбросила с себя остальную одежду, оставшись в белье. Зябко передернув плечами от холода, Иви начала облачаться в сорочку и шерстяное платье насыщенного темно-синего цвета. Подтянув простые шерстяные чулки и прикрепив их к поясу, Иви торопливо застегнула пуговицы на лифе платья, надела чепчик и вернулась к своему рассказу.

— Тамблти отправил ее в Приют Магдалины, представляете? — толика жалости проскользнула в голосе Иви. — Судя по всему, он действительно ненавидит женщин и презирает проституток из-за предательства жены.

Лисс огорченно выдохнул. Приюты Магдалины для «падших» женщин немногим отличались от тюрьмы. Условия там были близки к пыточным. Женщины подвергались жестоким наказаниям от монахинь, работали на тяжелых работах, занимаясь стиркой по двенадцать-восемнадцать часов в сутки, и не имели связи с внешним миром. Многие умирали там и были захоронены в безымянных могилах. Единицы возвращались после «исправления». Конечно, в Англии эти приюты считались более приятным местом, обладающим не таким высоким уровнем жестокости по отношению к женщинам, что находились там на «перевоспитании», чем в Ирландии, где они и зародились, но Лисс все равно не понимал, как можно было по своей воле отправить туда человека. Последний приют Магдалины закрылся в конце ХХ века, и Алиссандр хорошо знал историю этих адских мест, ведь его бабушка, коренная ирландка, прошла через подобное заведение.

— Давно это произошло? — поинтересовался Йен, помогая Иви надеть грубые туфли на шнуровке.

— В год, когда была убита первая жертва Потрошителя.

— Выглядит подозрительно, — нахмурился Розен. — Возможно, Тамблти действительно тот, кто нам нужен.

Когда Иви была готова к выходу, Лисс галантно предложил ей руку, и они отправились в путь.

Осень на Туманном Альбионе редко радовала приятной погодой с золотистыми лучами солнца и яркой листвой под ногами. Лондон конца XIX века жил своей тяжелой жизнью, создавая проблемы на пути гостей из другого столетия. Холод, грязь и удушливые туманы на улицах. Гуляя по центру Лондона среди богато разодетых дам и джентльменов, легко было поддаться очарованию момента и забыть о существовании трущоб, в которых царили госпожа голод и госпожа смерть.

Прежде чем отправиться к Тамблти, за его домом установили слежку. Йен три дня терся в том квартале, присматриваясь к местным и всем тем, кто захаживает к Френсису. Конечно, появление огромного бородатого незнакомца на улицах могло вызвать вопросы, вот только Тамблти жил в настолько убогой части трущоб, что здесь никому не было дела до кого-то, кроме самих себя. Борьба за выживание стояла во главе, оставляя любопытству отстающие позиции.

Тамблти уходил из дома ранним утром и возвращался около 15:00. В вечернее время к нему захаживали разные личности. Некоторые явно приходили с целью вырвать его кишки и скормить собакам — настолько разъяренными выглядели эти воняющее дешевым джином мужчины. Другие посетители, в основном женщины, обращались за помощью. Тамблти открывал двери только им и только в том случае, если девушки произносили особое слово. Как только Хоук узнал его, Иви с Лиссом запланировали поход к Тамблти.

Двигаясь по Уайтчепелу, Алиссандр крепко сжимал руку Иви, не отпуская ее от себя ни на миг. С виду они выглядели молодой женатой парой и внешне мало чем отличались от встреченных по пути прачек, рабочих кожевенных фабрик и промышляющих мелкими подработками бедняков. Под ногами чавкала земля из-за размытой недавним ливнем дороги, истоптанная грубая обувь медленно промокала, вызывая омерзение. Воздух в трущобах висел густым и тяжелым маревом, казалось, что можно протянуть руку и пощупать его.

Оказавшись возле дома Тамблти, Иви обменялась взглядами с Лиссом и решительно постучала в разбухшую от влаги дверь. Шторка на окне второго этажа дрогнула — Френсис оценил незваных гостей и через несколько минут из-за двери послышался дребезжащий старческий голос.

— Зачем пожаловали? — чувствовалось, что Тамблти не был доволен их приходом.

— «Огузок», мистер, — испуганно шепнула Иви, входя в роль слабой женщины, нуждавшейся в помощи. Почему именно «огузок» Йен так и не выяснил.

Скрипнули ржавые дверные петли, и Френсис Тамблти появился на пороге. Невысокого роста старик с лихо закрученными пышными усами подозрительно осматривал пару. Его невыразительные, слезящиеся глазки бегали по их лицам, выискивая что-то, ведомое лишь Тамблти. Он дышал тяжело, с хрипами и свистом. Лисс мысленно поежился, радуясь тому, что в их веке давно существует вакцинация от туберкулеза, которым скорее всего болел подозреваемый в убийстве уайтчепелских шлюх.

— Идите наверх, — проворчал Тамблти, посторонившись и пропустив Иви с Лиссом в свой дом.

На первом этаже пахло плесенью и сыростью. Деревянные полы деформировались и стали похожи на разбухшие доски палубы рыболовецкой лодки, чья защита от влаги истерлась со временем. Круглый стол с несколькими кривыми стульями, покосившийся пустой шкаф и пустые рамы на стенах выдавали запустение и бедность. На втором этаже картина была совсем иной — в очаге камина тлело пламя, обогревая небольшую, но чистую и уютную гостиную. Два книжных шкафа доверху набиты книгами, деревянные полы укрывал дешевый стеганный ковер в цвет накидкам на простой поскрипывающей софе.

— Ну? — недружелюбно и вопросительно уставился на них Тамблти, когда Иви с молчаливого разрешения хозяина дома села на колченогий стул возле камина.

— Нам нужна ваша помощь, мистер Тамблти, — ответил Лисс, интуитивно понимая, что Иви лучше молчать. Френсис смотрел на нее с презрением, неуместным в отношении незнакомки, но явно показывающим его больную ненависть к женщинам в целом.

— Брюхатая? — гаденько ухмыльнулся Тамблти.

Добродетель явно не была его отличительной чертой, соблюдать напускную вежливость старик не собирался. В ответ Розен молча кивнул, поджав губы.

— Сорок гиней, результат гарантирую, — отрезал Тамблти и громко закашлялся.

Пока старик доставал из кармана засаленного пиджака платок и вытирал рот, Лисс переглянулся с Иви. Сорок золотых, которые равнялись сорока двум фунтам стерлингов — это заработок рабочего кожевенных фабрик за десять месяцев изнурительного труда. Подобные траты себе могло позволить разве что высшее сословие, но никак не Лисс с Иви, чьи личины были далеки от роскошных джентльменов и леди. Тамблти издевался над ними, прощупывал почву дозволенного.

— Побойтесь Бога, мистер. Я похож на того, у кого завалялось сорок гиней? — возразил Розен.

Старик мерзко ухмыльнулся, но тут Иви вдруг прижала руки ко рту и простонала:

— Мне плохо, — приступ тошноты, который поразил женщину выглядел настолько естественно, что Лисс начал волноваться за нее.

Испугавшись, что беременную стошнит на ковер под его ногами, Тамблти брезгливо закричал:

— Иди в уборную, там ведро! — Он махнул в сторону крохотного коридора, и Иви, незаметно для Френсиса подмигнув Лиссу, спешно покинула комнату.

— Тридцать пять! Но, если твоя баба наблюет тут, то заплатишь сверху еще десять шиллингов.

— Это грабеж, — отбрил Алиссандр.

Пока Лисс торговался с Тамблти, Иви вместо похода в уборную, который был лишь предлогом ускользнуть от внимания мерзкого старика, отправилась исследовать дом Френсиса. Спальня стала первым местом, куда украдкой заглянула Хоук. Она знала, чего можно ожидать от Тамблти, ведь клочки его биографии они хорошо изучили. И все же Иви на миг вздрогнула, увидев убранство небольшой комнатки. Стойкий запах формальдегида, джина и плесени вызвал приступ кашля и уже настоящей тошноты, который Иви едва сдержала, прикрыв рот шалью. Одна из стен спальни была превращена в большой шкаф, на полках которого стояли мутные склянки с заспиртованными кусками плоти. Подойдя ближе, Иви поняла, что это… матки. Тамблти не просто делал подпольные аборты, он стерилизовал своих пациенток. И оставлял их части себе на память.

Безумный старик! Если бы не состояние его здоровья, то Хоук поставила свою жизнь на то, что именно он Джек Потрошитель! Но Френсис Тамблти оказался пожилым мужчиной с периодическим тремором рук, жутким кашлем и сильной одышкой человека, страдающего от затяжной болезни легких. Он не смог бы убить и расчленить молодую здоровую девушку, как бы сильно этого не хотел.

Пугливо оглядываясь, Иви торопливо обыскала комнату, но не нашла ничего, что могло бы выдать в Тамблти убийцу. Старые половицы под ее ногами почти не скрипели, пока Хоук быстрыми и выверенными движениями исследовала оставшуюся часть второго этажа. Когда Иви вновь вернулась в гостиную, Тамблти с Лиссом почти договорились о цене «аборта».

— Двадцать гиней и ни пенсом меньше! — усы Тамблти возмущенно топорщились. — Я не буду рисковать своей свободой за гроши.

Закон 1861 года «О преступлениях против личности» ужесточил наказание за это аборты. Тех, кого ловили за руку отправляли в тюрьму вплоть до пожизненного заключения. И наказанию подвергалась не только женщина, но и лицо, избавившее ее от бремени вынашивания ребенка. Зная это, Розен лишь хмыкнул — закон законом, но подпольные аборты процветали, и никто не ходил с жалобами на тех, кто мог избавить от лишнего рта, который пришлось бы кормить долгие годы.

— Нет, — отрезал Лисс. — Если это твое последнее слово, мистер, то мы пойдем!

Розен схватил Иви за руку и потащил ее из дома Тамблти, провожаемый его удивленным и обозленным взглядом.

Аарон Косминский

Иви с Розеном взяли на себя Френсиса, а вот Йен вплотную занялся вторым главным подозреваемым в Уайтчепельских убийствах. Вечером того же дня, когда его жена с Лиссом прощупывали Тамблти, Хоук решил в последний раз проследить за Косминским, выловив его неподалеку от трущоб, в которых Аарон часто бродил. И, наблюдая за этим человеком, Йен все больше убеждался в мысли, что Косминский не Потрошитель.

Очень худой, на грани истощения, молодой мужчина, пошатываясь, брел по Семи улицам — району трущоб еще страшнее Уайтчепела. Они назывались так из-за кольцевой развязки, в центре которой возвышалась потрепанная временем часовая башня, увенчанная семью циферблатами. От башни шли семь темных и очень опасных переулков.

Косминский свернул на Эрлхэм-стрит, и Йен последовал за ним, стараясь не привлекать излишнего внимания. Вскоре они забрели в трущобы, по сравнению с которыми Уайтчепел казался прямо-таки роскошью. Ядовитые испарения здесь поднимались от зданий и подобно туману нависали над просевшими крышами домов. Под ногами хрустели осколки от бутылок из-под джина, толстый слой грязи скрывал мостовые, мощенные булыжником. Самое опасное место Лондона никогда не засыпало, и путь по Семи улицам проходил напряженно. Жуткая нищета и множество мелких банд сновали в переулках. Здесь все от мала до велика были карманниками, ворами и убийцами. Краем глаза Йен уловил, что из сумрака темных унылых улочек за ними наблюдали. Грубые оборванцы, прищурившись, следили за каждым шагом Косминского, что-то бормотавшего себе под нос. Очевидно, они чуяли легкую добычу в этом странном бродяге.

Аарон Косминский был выходцем из многодетной семьи польско-еврейских эмигрантов, живших в Уайтчепеле. В те годы трущобы стали пристанищем для нищих эмигрантов из Восточной Европы и Российской империи. Семья Косминских едва сводила концы с концами, но держалась наплаву. Аарон трудился парикмахером вплоть до первых приступов своей болезни. Сейчас ему бы поставили диагноз «параноидальная шизофрения», но тогда в истории его болезни звучало следующее: «Аарон Косминский сошел с ума из-за пристрастия к сексуальному самоудовлетворению».

Судя по заметкам из полицейских архивов, его подозревали в убийствах из-за агрессивного поведения и ненависти к женщинам. Косминский жил на улице Гринфилд-стрит, что находилась совсем рядом с местами убийств. К тому же, Аарон имел репутацию «человека, предающегося порокам». Понаблюдав за Косминским, Йен пришел к выводу, что личность Джека Потрошителя не могла скрываться за этим несчастным и больным человеком. Большую часть дня Аарон жил в мире галлюцинаций, практически ничего не ел, из-за чего стал очень слабым, и явно боялся воды. Марево вони, окружавшее Косминского, удушливой волной накрывало всех, кто смел приблизиться к мужчине. Давно нечесаная борода и пейсы топорщились, кусочки мусора запутались в сальных волосах. В глазах Аарон редко мелькало осмысленное выражение. Йен видел там лишь страх и муку. Джек Потрошитель завлекал своих жертв разговорами, а потом убивал. Аарон не смог бы завлечь ни одну девушку, даже если бы потряс перед ней мешком с золотом. Отвращение до тошноты — вот что вызывал в людях Косминский.

Аарон, разговаривая с самим собой, брел по улице, приближаясь к выходу из этой части трущоб. Йен хотел было завершить слежку, решив, что выяснил достаточно, но на выходе им все-таки преградили путь трое громил с внушительными дубинками с грубо воткнутыми гвоздями. С ухмылкой, они двинулись к замершему Косминскому, а потом и к Йену, решив, что с более «богато» одетого Хоука можно больше поиметь.

Понимая, что один просто не справится, Йен достал револьвер, взвел курок и выстрелил ближайшему нападавшему в колено. Тот взвыл и рухнул как подкошенный, а Хоук быстро перезарядил барабан. Оборванец, стоявший слева замахнулся дубинкой и бросился на Косминского, но Хоук выстрелил и в него. Взяв третьего на прицел, Йен отрывисто приказал:

— Взял дружков и пошел вон отсюда. У тебя пять минут, иначе убью всех троих.

Мужчина посмотрел по сторонам, увидел, что помощи ждать неоткуда, испуганно закивал и, схватив друзей за плечи, потащил прочь с улицы. Хоук подождал, пока бродяги скроются в темноте переулков, и оглянулся на Аарона. Косминский смотрел на лужицу крови на мощеной дороге и беззвучно шевелил губами. Судя по всему, он даже не заметил короткой стычки, что произошла у него перед носом. Тихонько выдохнув, Йен повернулся к мужчине спиной, раздумывая, как лучше ему выйти из трущоб. И это стало его главной ошибкой. С невнятным воплем Косминский бросился на Йена, бешено ударяя его кулаками по спине. Йен развернулся в попытке сбросить мужчину с себя. В пылу борьбы Хоук увидел осколок стекла в руке безумца, что с недюжинной силой вцепился в него, пытаясь добраться до шеи.

— Да отцепись ты! — крикнул Йен, пытаясь привести Аарона в чувство, но тем словно овладели демоны.

Схватив Космински со спины, он сжал его шею в крепком захвате. Хоук старался сдерживаться, понимая, что может просто убить парня, не рассчитав силу. Он хотел, чтобы Аарон ослабел и отключился. Но, когда Космински всадил осколок стекла в его бедро, Йен от боли усилил хватку и скорее почувствовал, чем услышал хруст чужих шейных позвонков под своим предплечьем.

— Твою мать… — выругался Хоук, когда труп упал на мостовую, окропленную кровью бродяг и самого Йена.

***

Вернувшись после задания и увидев пятна крови на полу, Иви забежала в гостиную и мгновенно бросилась на помощь к мужу, который перевязывал бедро и глухо ругался сквозь зубы.

— Что произошло? — скороговоркой выпалила она, забирая у Йена бинты.

— Парочка уродов в трущобах и псих Косминский в довесок. Мертвый псих, — пробормотал Хоук.

Обратный путь до их съемной квартиры забрал у него последние силы. Выбравшись из трущоб, он нанял кэб с извозчиком, понимая, что не осилит пеший путь с кровоточащим бедром, боль от которого прошивала всю ногу.

— Мертвый?! — голос Лисса дрогнул от удивления. — Как мертвый? Так не должно быть!

— Ну извини, не рассчитал силы, — огрызнулся Йен.

— Чего еще ждать от бывшего военного, — съязвил Розен, прикидывая могло ли измениться что-то в будущем из-за смерти этого поляка.

— Повтори, что сказал? — уставший и озлобленный Хоук был не в настроении терпеть язвительность Розена.

— И повторю: чего еще ждать от тупого вояки, который думает лишь мускулами, — оскалился Лисс.

— Заткнулись оба! — повысила голос Иви. — Йен, расскажи подробности.

Пока Хоук в красках расписывал все, что произошло с ним, лица Иви и Лисса становились все бледнее и бледнее.

— Подытожим. Ты ранил двух головорезов из трущоб, скорее всего смертельно, ведь с простреленными коленями и обильной кровопотерей, они вряд ли выкарабкаются. Потом ты случайно убил одного из тех, кто может быть Джеком Потрошителем! Чью личностью мы должны выявить и сдать его полиции, а не убить! Какой же ты придурок, Йен, — устало рассмеялся Лисс. — Великолепно, просто великолепно!

Первое правило путешествий во времени — ценить любую жизнь. Не убивать никого и никогда. Стараться избегать ситуаций, в которых встанет выбор — ты или тебя. Конечно, любой прыжок через Врата был рискован, и они заигрывали с пресловутым «эффектом бабочки». Исследователи времени выполняли мелкие поручения, которые могли влиять на временную линию, однако, убийств старались избегать. Даже в Теночтитлане Лисс старался ранить, но не убить тех воинов ацтеков, что желали насадить его голову на пику.

— Да пошел ты, Розен, — Йен хотел подняться на ноги, но Иви грубо толкнула его в грудь, заставив сесть обратно.

Полыхнувшая злость в ее глазах, заставила обоих мужчин поежиться. Хоук обладала особой аурой, ведь когда Иви злилась, то все толковые мысли утекали из их головы, а аргументов для спора не оставалось ни у кого.

— Алиссандр Розен, не веди себя как сука! — она смерила взглядом Розена. — Мы должны быть одной командой, а не грызться друг с другом. От произошедшего никто не застрахован. Ясно?

— Ясно, — только и кивнул Лисс, постепенно теряя свой пыл. Аура Иви действовала, как всегда, безотказно.

— Йен, — протянула Хоук, повернувшись к мужу, — ты знаешь, что я хочу сказать?

— Знаю, можешь не продолжать, — торопливо проговорил Йен, морщась от боли в ноге, которая выматывала своей монотонностью.

— Нет уж, ты выслушаешь меня, — поджав губы, ответила Иви.

Следующие полчаса прошли в состоянии «дадирри». На одном из языков пама-ньюнга, на которых говорят аборигены Австралии, это слово значило «возвышенный акт вдумчивого и уважительного выслушивания». Иви Хоук злилась и по полочкам раскладывала, где Йен был не прав и как можно было избежать того, что произошло, а ее муж молча внимал ей, иногда искоса поглядывая на такого же молчаливого Лисса.

День убийства Мэри Джейн Келли. Уайтчепел.

Из материалов дела Розен знал, что в ночь убийства Мэри Джейн вернулась домой еще до полуночи, убийца же пробрался в ее комнату в 01:30, взломав замок. По результатам экспертизы того, что осталось от трупа, смерть девушки наступила с 02:00 до 08:00. При этом из отчета следует, что подобное расчленение, которое произвели с Мэри, требует минимум двух часов кропотливой работы. Девушке перерезали горло, а после долго потрошили ее тело, отделяя все органы и разбрасывая их по комнате.

Три недели Лисс бродил в Уайтчепеле в образе самой дешевой и уродливой проститутки, не желая привлекать к себе внимание потенциальных клиентов. Девушки на улицах сверлили его злыми взглядами, видя в нем конкурентку. Несколько женщин, чьи лица еще не были обезображены сифилисом, попытались зажать его у грязных стен лачужек, избить и выгнать с улицы, но Лисс умело ушел от конфликта, разыграв жалостливую карту товарки по несчастью с больным ребенком на руках. На время от него отстали, особенно, когда увидели, что новая девка Уайтчепела не пользуется популярностью у мужчин.

Несколько раз к Лиссу подходили клиенты, которых он «отгонял» — с энтузиазмом соглашался, а после начинал кашлять и плеваться так, что мужчины сами отходили, не желая связываться с больной чахоткой и явно заразной. Туберкулез уносил десятки жизней каждый день, а дешевое удовольствие искали не только работяги из ближайших доков. Лицемерие и ханжество викторианской эпохи — в богатых домах драпировали тканью даже ножки столов, поддерживая донельзя странную добродетель, дамы кутались в слои одежды, а их джентльмены ходили по борделям, не особенно скрывая свои похождения.

За то время, пока Розен находился в трущобах, он хорошо изучил распорядок дня девчонки, которую им требовалось спасти. Мэри Джейн Келли снимала клиентов на той же улице, где и жила. Миловидная девушка пользовалась спросом, в день она принимала от трех до семи мужчин, чего не могли себе позволить ее подруги по несчастью. Изучив дело Джека, Лисс заметил, что из всех его жертв лишь Мэри отличалась общепринятой красотой и здоровьем. Молодая девушка притягивала взгляды многих, неудивительно, что она приглянулась Потрошителю.

Втереться в доверие к Мэри оказалось гиблым делом, поэтому Лисс отдал эту задачу в руки Иви. Она присоединилась к нему в последнюю неделю наблюдения и взяла на себя роль спасителя. Задача Розена была другой — остаться в комнате Мэри Джейн и встретить там Джека. В идеале, обездвижить его и вместе с Йеном допросить. За день до даты последнего убийства Потрошителя они еще раз проговорили все мельчайшие детали плана и возможные варианты развития событий.

Вечером 8 ноября 1888 года Лисс вновь загримировался под уайтчепельскую проститутку. Надев опостылевший парик и нарисовав на лице пару оспинок, Алиссандр с помощью Иви облачился в видавшее виды скромное темно-коричневое платье с нижней юбкой, шерстяные чулки и ботиночки на низком каблуке.

— Возьми, — Йен протянул Розену два ножа, — спрячь под одеждой.

Кивнув, Лисс спрятал в длинные рукава платья тонкий и острый стилет, а под подолом платья прикрепил нож к портупее на бедре. Закутавшись в плащ, подбитый мехом, который успешно скрыл его бедную одежду от жителей их довольно престижного района, он коротко попрощался с Хоуками и тихо выскользнул за дверь. По договоренности троица выдвигалась в трущобы по отдельности, чтобы не привлекать лишнее внимание.

Не желая добираться до Уайтчепела пешком, Розен арендовал мимо проезжающий кэб, заплатив двойную цену. Извозчик быстро подвез его к самой границе района, где, сбросив плащ, Лисс легкой и женственной походкой двинулся в Уайтчепел. Вскоре он занял свое привычное место на лестнице одного из домов неподалеку от жилища Мэри и начал наблюдение. Смрад трущоб давно уже въелся в одежду, кожу и волосы, скрытые париком спутанных темно-серых кудрей. Холод ноябрьского вечера пробирал до костей, вонючие туманы расползались по улицам и становилось тяжело дышать. Внутри все подрагивало от тревожного ожидания, но Лисс был готов к любой непредвиденной ситуации.

Стоило Мэри попрощаться со своими товарками с улицы и скрыться в ночлежке, где она снимала жилье, Розен мысленно собрался. Он знал, что внутри девчонку уже ждет Иви. Она заманит ее в комнатку, которую сняла у домовладельца Маккарти, а там с помощью хлороформа лишит девушку чувств и закроет в комнате. Йен присоединится к ним позже.

Выждав пятнадцать минут, оговоренные с Иви заранее, Лисс поднялся с лестницы и поспешил к дому Мэри Келли. Зайдя со стороны заднего двора, он проник внутрь в здание и крадучись направился в комнату Келли. К счастью для Розена, в Ист-Энде всем было плевать на тебя, пока ты не выделялся из толпы.

Комната Мэри Джейн представляла собой грустное зрелище: продавленная деревянная кровать с бугристым матрасом, платяной шкаф в подпалинах, словно его специально жгли угольками, и колченогий деревянный столик рядом с постелью. Стены пестрили грязными разводами, оставшимися от ливней, которых не выдерживала прохудившаяся крыша. В комнате удушливо пахло сыростью и алкоголем. Алиссандр приоткрыл окно, впуская «свежий» воздух, и принялся ждать Потрошителя.

Уайтчепел не спал ни днем, ни ночью. С улицы доносились крики и смех, пьяная ругань и чьи-то причитания. Розен сосредоточенно вслушивался в каждый звук, боясь пропустить момент, когда скрипнет открывающаяся дверь, пропускающая убийцу. Иви занималась Мэри Келли, а Йен должен был следить за каждым, кто попытается проникнуть в комнату к Лиссу.

Чем ближе стрелки часов двигались к времени «убийства» Келли, тем больше Розен начинал нервничать. Внутренности жгло и скручивало, от адреналина подрагивали пальцы. Услышав щелчок дверного замка, Лисс оскалился. Он сидел на кровати спиной к двери — Потрошитель не должен был сразу понять, что выбранной жертвы давно нет в комнате. Тяжелые шаги раздались за его спиной, и Лисс удобнее перехватил стилет, который достал из рукава платья.

— Отродья дьявола, полные греха. Господь дал разум и свободу воли человеку не для того, чтобы он плодил пороки на земле. За свои грехи ты будешь наказана. Искупление одно — смерть.

Услышав полное безумия и ярости бормотание Потрошителя, Розен вскочил с кровати, резко развернулся и бросился на высокого мужчину, в чьих руках сверкал острый нож. Завязалась борьба, но Хоука, на которого так рассчитывал Лисс, нападая на Потрошителя, все не было.

— Сука строптивая, — прорычал Джек, мощным ударом кулака выбивая воздух из легких Розена.

Лисс закашлялся и на миг потерял ориентацию в пространстве. Через мгновение произошли две вещи одновременно — нож Потрошителя вошел в живот Розена по самую рукоять, и Йен ворвался в комнату. Теряя сознание от острой боли, Розен отшатнулся к стене и медленно сполз по ней. Шум борьбы и ругань Йена доносилась до него как сквозь вату, в голове все плыло, во рту ощущался металлический привкус крови.

— Лисс!!! — крик Иви был последним, что услышал Розен, прежде чем потерять сознание.

***

Алиссандр пришел в себя от острой боли, пронзившей живот.

— Твою мать, Лисс, не только не умирай, продержись еще немного, — всхлипывала Иви.

— Я в порядке, — пробормотал Розен, приоткрывая глаза и не понимая, где находится.

Он лежал на чем-то твердом, Иви нависала над ним, а мир качался вокруг него.

— Держись, слышишь? Скоро будем дома, — трясущимися руками Иви обхватила его голову и поцеловала в грязный лоб.

— Что произошло? — едва слышно спросил Розен.

Он помнил, как поймал нож в живот от Потрошителя. Все, что ниже пупка, горело огнем. Слабость текла по венам, перед глазами плыли разноцветные круги и черные мушки. Тело трясло, но через время Лисс понял, что это из-за кэба, в котором они ехали. Их в очередной раз тряхнуло, и Розен побелел от прострелившей все тело боли.

— Потрошитель… — выдохнула Иви, дрогнувшим голосом, а потом продолжила чуть увереннее: — Йен скрутил его. Пока я оказывала тебе первую помощь, он коротко допросил ублюдка. Конечно, тот молчал, но…

— Но что?

— Я узнала его! Это старший брат Уильяма Стеда! Стоило мне назвать это имя, а Йену надавить посильнее, тот начал говорить. Сейчас Йен потащил его в полицейский участок, а мы едем к месту, где можно активировать Врата.

Розен прикрыл глаза, удивляясь превратностям судьбы. Он знал о ком говорит Иви. Изучил биографию Уильяма Стеда, пока собирал данные по проституции в Лондоне Викторианской эпохи. Великий общественный деятель, вступивший в «крестовый поход» против детской проституции и насилия над женщинами. Журналист, чьи расследования и статьи будоражили общественность. Пацифист, борец за мир и претендент на Нобелевскую премию мира 1912 года, которую так и не получил, погибнув на Титанике.

Отец Уильяма был пастором. Старший брат тоже связал свою жизнь со служением Господу, остальные братья и сестры (их количество доподлинно неизвестно) вели скромную жизнь простых рабочих. То, что Джеком Потрошителем оказался брат человека, спасающего девушек от проституции и насилия, выглядело насмешкой судьбы. Лисс уже представлял размах скандала, который всколыхнет общественность. И не представлял, как сам Стед отреагирует на это, ведь рассказам современников Уильям был очень привязан к семье.

— Потерпи, Лисс, мы почти на месте, — проговорила Иви, ласково придерживая голову друга, что лежала на ее коленях.

По внутренним ощущениям Розена прошло еще десять минут, прежде чем кэб остановился на мостовой. Иви помогла Розену принять вертикальное положение и кое-как выбраться из повозки. Она затащила слабо соображающего парня в ближайшую подворотню и достала коммуникатор, запуская программу возвращения домой. Через несколько мгновений воздух перед ними задрожал, и появилось яркое пятно Врат. Иви удобнее перехватила Лисса, прижимающего к ране окровавленные тряпки, и вместе они шагнули вперед.

Глава 4

— Алиссандр, собирайся.

Десятилетний мальчишка обернулся к хлопнувшей двери и вздрогнул от глухого голоса отца, не предвещающего ничего хорошего.

— Куда? — тихо спросил Лисс, стараясь не допустить дрожи в голосе.

— К Джонатану. Побудешь у него два дня, пока я работаю, — отрезал отец.

Стоило Розену-старшему покинуть комнату ребенка, как глаза Лисса наполнились слезами.

— Нет, нет, нет, — забормотал он, а перед внутренним взором замелькали картинки, которые причиняли боль.

***

Кира сидел у постели Лисса и читал книгу. Очередной трактат о мировых войнах, взятый из архива Катарины, занимал мысли, отвлекая от тревог, вызванных переполохом у Врат. Розен все еще находился без сознания после операции и не подозревал, сколько шума произвело их с Иви возвращение из Лондона.

— Глупый мальчишка, — пробормотал себе под нос Маэда, бросив косой взгляд на вздрагивающего во сне парня.

Кира клятвенно обещал присмотреть за Лиссом, отправив уставшую Иви отдохнуть. Хоук, словно хищная птица, оберегающая свою кладку яиц, не хотела оставлять Розена, пока тот не очнется. Операция прошла не без трудностей, но самурай не видел причин для таких тревог Иви. Впрочем, Кира понимал, что такое семья.

Перевернув страницу, которая стала финальной в хронологии Первой Мировой, Маэда задумчиво почесал кончик носа. Переполох, учиненный группой Хоука в Лондоне, кардинально повлиял на временную линию. Это отметили все — и те, кто изучал время, и те, кто его просто чувствовал. Кире не нравилось оживление на верхних уровнях, оно сулило лишь проблемы. Маэда не знал, что именно изменилось, но ощущал колебания времени.

— Нет, нет, нет, — забормотал вдруг во сне Лисс, — не нужно к дяде, пожалуйста, — хныча, Розен заметался на больничной кровати.

Отложив книгу, Кира склонился над парнем и осторожно тронул его за плечо, в попытке разбудить. Осунувшийся и бледный, Лисс хмурил брови и кусал пересохшие губы. Он пытался выбраться из одеяла, но лишь сильнее в него запутывался.

— Просыпайся, Розен, — Кира крепче схватил друга за плечо, но не успел ничего предпринять, потому как встрепенувшийся Лисс вцепился в его запястье ногтями и с силой оттолкнул от себя.

Сев на кровати, он слепо озирался, словно обезумевший от страха зверь, попавший в ловушку. Не увидев источника своей паники, Розен вытер глаза рукавом больничной рубахи и уже осмысленно посмотрел на Киру.

— Извини.

Маэда покачал головой и рассеянно потер запястье, на котором остались следы от хватки Лиса. Кира не понаслышке знал, что такое кошмары.

— Все в норме. Лежи, я позову Иви.

— Нет, — оставил его Розен, спустив ноги с кровати. — Не хочу никого видеть.

Картинка из сна медленно отпускала его, оставляя после себя горечь на губах и пустоту. Захотелось выйти наружу, вдохнуть полной грудью горный воздух и стереть пелену неприятных воспоминаний, которые все еще тревожили его во снах. Встав на ноги, Лисс осторожно ощупал шов на животе и едва заметно улыбнулся — шрамом больше, шрамом меньше.Ему не впервые рисковать собой. Свежий шов тянуло, внутренности отдавались тупой болью, но в целом Лисс не чувствовал себя умирающим.

— Долго я тут? — спросил он, осматриваясь в поисках одежды.

— Второй день, — пожал плечами Кира. — Йен все еще не вернулся, и Иви нервничает.

— Что ж, значит, мне повезло, и Потрошитель не задел ничего важного, когда приласкал меня ножом, — усмехнулся Розен.

Он наконец заметил просторные брюки и свитер, которые ему заботливо приготовила Иви, и повеселел. Медленно переодеваясь, Лисс морщился и искоса поглядывал на тактично отвернувшегося от него Киру. Первые месяцы после знакомства японская сдержанная вежливость казалась Розену чужеродной и словно искусственной, но вскоре Лисс привык.

— Пойдешь со мной наверх? — поинтересовался Розен, закончив одеваться.

Окинув его хмурым взглядом, Кира кивнул:

— Да, в противном случае Иви устроит головомойку за то, что отпустил тебя в одиночестве. Тебе не следует вставать с постели, но разве ты послушаешь меня?

Лисс рассмеялся и неторопливо направился к выходу из палаты, стараясь лишний раз не тревожить свежие швы на животе.

— Про Иви расскажешь самой Иви, а мне не нужно. Я знаю, что ты давно не был на свежем воздухе и будешь рад выбраться наружу.

Маэда не посчитал нужным ответить на этот выпад. Во-первых, сейчас не хотелось пикироваться с Розеном, во-вторых, Лисс был прав: Кира действительно соскучился по внешнему миру. Молчаливым жестом он указал Лиссу на шкаф с верхней одеждой, призывая не забыть о куртках, а после двинулся вслед за другом.

Формально выходцам из прошлого не разрешалось покидать станцию без разрешения, подписанного Диккенсом, поэтому Розен повел Киру на поверхность не через основной выход. Этим эвакуационным выходом пользовались редко. Конечно, камеры видеонаблюдения в коридорах не позволяли им полностью оставаться незамеченными, но Диккенс закрывал глаза на подобную вольность со стороны Розена и Маэды.

Когда тяжелая дверь открылась с глухим металлическим скрипом, холодный воздух тут же ударил в лицо, а крупицы снега ужалили кожу. Перед ними раскинулся заснеженный хребет Карпат. Белоснежные вершины, острые, словно ножи, пронзали небо, темные силуэты сосен и пятна обветренных серых камней выделялись на фоне белого полотна. Осторожно шагая по обледенелой тропинке, ведущей в густоту хвои, Лисс вел за собой Киру на небольшой пятачок, который они облюбовали пару лет назад. Это был каменистый выступ, с которого открывался обзор на долину, поражающую своей красотой в любое время года.

— Холодно, но хорошо, — пробормотал Маэда.

Закутавшись в куртку и прикрыв глаза, Кира подставил лицо под колючий снег, что продолжал падать и укрывать горные вершины. Холод пронизывал до костей, Маэда не был привычен к морозам, но наслаждался каждым глотком ледяного воздуха.

— Ты вырос на южных островах? — поинтересовался Лисс.

Он, как и Кира, с удовольствием впитывал в себя горный воздух. Холод очищал разум и, как ни странно, заглушал боль не только в свежих ранах, но и старых, потревоженных кошмаром, вызванным наркозом.

— Да. Зимы у нас не было, — облачко пара вырвалось из его рта и медленно растворилось в густом морозном воздухе.

— Хотел бы увидеть родину такой, какой она стала в XXI веке?

— Нет, — внезапно отрезал Кира. — Это не моя родина и не моя страна.

— А если бы я нашел способ вернуть тебя домой, ты согласился бы? — Лисс испытующе посмотрел на Киру.

На лицо Маэды набежала тень. Он тосковал о потерянном времени долгие годы. Стоило самураю прикрыть глаза, как он мысленно переносился в сад родового дома Маэда, где мягкая трава пружинила под босыми ногами, а аромат любимой сакуры матери окутывал мягким покрывалом. Юный Кира гулял по саду и касался пальцами черных камней, оставляя на них свою кровь из разодранных мозолей, что долгое время не проходили из-за интенсивных тренировок с клинками. Учитель был требователен, воспитывая из мальчишки воина.

— Кира? — окликнул Лисс после затянувшегося молчания.

— Нет, не согласился бы, — очнувшись, зло ответил Маэда, понимая, что путь домой для него закрыт в любом случае.

— Тише, господин Маэда, — видя недовольство Киры, Лисс поднял руки в защитном жесте, — я просто спросил.

Заснеженное каменное взгорье казалось мертвым: не было слышно ни птиц, ни других зверей. Лишь выл ветер и скрипели одинокие горные ели.

— У тебя никогда и ничего не бывает просто, Розен, — усмехнулся Кира. — Этим ты напоминаешь моего Учителя.

Задумчивый взгляд Киры не отрывался от заснеженных ветвей деревьев. Ветер усиливался, холод вгрызался в нутро и совсем скоро им пришлось бы уйти с вершины, но Маэда не хотел этого. Колючие укусы мороза ему нравились больше постоянно ощущаемых вибраций Врат под землей.

— Почему? — удивленно хмыкнул Лисс, впервые услышав от друга намек на его личную историю. Кира охотно делился подробностями жизни в своем времени, но никогда не рассказывал о себе.

— Он любил играть со словами.

— Твой учитель… Он был дорог тебе? — спросил Розен, искоса поглядывая на спокойное лицо Киры.

— Рю-сама был суров, но справедлив, — произнес Кира. — Во многом он… — и замолчал.

***

Связанные руки горели огнем. Боль не только охватывала запястья, но и кусала предплечья, медленно поднимаясь выше. Тонкая веревка крепко опутывала руки за его спиной и тянулась к таким же крепко связанным лодыжкам, прочно зафиксировав тело будущего самурая. Кира молча пытался вырваться из пут под строгим взглядом Учителя, но у него никак не получалось.

— Не получается, Рю-сэнсэй, — наконец выдохнул Кира, сдаваясь.

Усмехнувшись, Учитель дернул за конец веревки, одним движением распуская основной узел, который казался мальчишке неприступным. Буквально через несколько мгновений Кира уже разминал затекшие запястья и во все глаза смотрел на Учителя.

— Если узел так легко распутывается, то почему я не смог выбраться? Я же старался изо всех сил!

— Потому что ты не проявляешь должного старания, — припечатал Учитель. — Искусство ходзёдзюцу[1] крайне полезно для любого воина. Умение быстро связать захваченного противника может спасти не одну жизнь.

— Мама говорит, что связывать противника ниже самурайского достоинства. Пусть этим занимаются госи или досины[2], — ответил Кира.

Учитель поджал губы и бросил мимолетный недовольный взгляд на женщину, что наблюдала за тренировкой сына, сидя у цветущей сакуры.

— Кацуми-сан храбрая женщина и умелый воин. Но даже будучи онна-бугэйся[3], она мало участвовала в войнах, — произнес Учитель, жестом руки приказывая Кире подняться на ноги. — Хороший воин должен владеть всеми искусствами, что помогут ему выжить и победить. Через год ты сможешь зваться мужчиной и получишь право носить два меча. Но если ты не будешь прилежно учиться, я не опоясаю тебя клинками.

Кира быстро закивал, подхватывая с земли веревку. Кодекс бусидо диктовал самураю стремление к самосовершенствованию множеством способов. Военное дело требовало сосредоточенности и ясного разума. Почтение к Учителю и послушание стояли в основе обучения юного самурая. Кира не смел и думать, чтобы проявить неуважение к Рю-сэнсэю и нарушить его приказ.

Моток грубой конопляной веревки казался Кире хитрым и изворотливым змеем. Мальчик все никак не мог укротить его: узлы просто распадались в руках. Усевшись неподалеку от матери, он принялся опутывать собственные ноги в попытке понять науку Учителя.

Почитание отца, учителя и императора — три столпа, на которых воспитывались будущие самураи. Беспрекословное следование требованиям старших и безграничное уважение были естественны как воздух, но не для Киры. В своей жизни юный Маэда любил и почитал лишь двоих людей — маму и Рю-сама. Император для Киры был далеким и полумифическим существом. Справедливый, честный, сильный, обласканный высшими силами — все это звучало красиво на словах, но на практике оказалось пустышкой. Как говорил Учитель: «Голова дракона, хвост змеи»[4], откровенно рассказывая мальчику об истинном положении дел в империи.

С отцом у Киры отношения не складывались. Долгое время он не понимал презрения со стороны родителя. Кире дали имя, мало подходящее будущему воину, а почетное имя Ичиро, что означало «первый сын» получил его младший брат, родившийся пять лет назад. Глава клана лишал мальчика всех благ наследника знатного рода, держал в черном теле и строгости. Приставил к нему самого сурового и жесткого наставника. Однако, если уж вышел в море, то назад не повернешь — причины такого отношения отца долго таить не удалось, и Кира вскоре узнал, что не является родным сыном главы Маэды. Сердечное тепло Кира получал лишь от матери. И, как ни странно, от того самого сурового Учителя.

Рю-сама воспитывал в Кире храбрость и бесстрашие, ведь самурай в любой ситуации должен быть хладнокровен. Учитель давал ему задания посещать ночью кладбища, регулярно водил на публичные казни преступников, чтобы Кира привыкал к смерти. Иногда мальчика отправляли на земли, которые славились дурной репутацией. Учитель воспитывал в нем стойкость и выдержку за счет тяжелого труда и лишений. Кира часто оставался без еды, ходил по снегу без обуви, много и тяжело работал в полях, закаляя тело и характер. Будущим самураям запрещалось показывать эмоции. Особенно слезы или гримасы боли. У Учителя был небольшой железный шарик на длинной ручке. Он раскалял его до красна и прижигал кожу. Если Кира плакал, за этим следовало суровое наказание. Все это казалось жестоким, но не для Киры. Он знал, что Учитель желает ему лучшего.

Постоянные тренировки и учеба оставляли мало времени на сон. Верховая езда, бой на мечах, стрельба из лука, рукопашная борьба, уроки математики, каллиграфии и искусству. Такое безмерное напряжение вкупе с дополнительными лишениями, устроенными главой клана, могли сломать Киру, но Рю-сама оказался не только жестким тираном, но и чрезвычайно щедрым на похвалу, когда юный Маэда делал успехи в обучении. Вне наставничества господин Рю был довольно мягким с мальчиком. Он охотно с ним разговаривал на любые темы, делился мудростью. Часто сопровождал их с матерью на прогулке.

— Кира, как твои успехи? — глубокий голос Учителя вырвал сосредоточенно пыхтевшего Киру из размышлений.

— Почти получилось, сэнсэй! Я стараюсь! — воскликнул Кира.

Уловив довольный блеск в глазах Учителя и мимолетную улыбку на едва дрогнувших губах, юный Маэда ощутил прилив сил и вернулся к своим узлам.

Занятие уже подходило к концу, когда на площадке появился глава клана. Он окинул взглядом всех присутствующих и кивком подозвал к себе Рю.

— Нобунага захватил соседнюю провинцию, — тень усталости отпечаталась на лице главы. — Следующая его цель наши владения. Обучи щенка стрельбе из танэгасимы[5], война грядет.

Кира неслышно сглотнул, посмотрев на маму, чья стройная фигура будто окаменела в присутствии мужа. Война?

***

— Кира? — Лисс коснулся плеча Маэды.

— Да, Рю-сама во многом повлиял на то, каким я стал, — очнувшись, продолжил Кира. — Человек многих граней. Жестокий, но то тепло, которое я получал от него, было настоящим. Пожалуй, только он и мама были мне одинаково дороги.

Маэда замолчал, вновь окунувшись в воспоминания. Усиливался ветер, гнувший тонкие сосны, густел снегопад. Видимость ухудшалась.

— Интересно, есть ли жизнь после смерти? — тихо спросил Лисс, и его шепот был едва различим среди завываний ветра.

— В моем доме верили, что душа после смерти превращается в ками и живет среди живых. Оберегает свой род или превращается в злой дух. Зависит от праведности человека при жизни, — ответил Кира.

— А ты веришь в это? — поинтересовался Розен, в очередной раз уловив нотки грусти в голосе друга.

Маэда долго молчал, прежде чем ответить. Лисс подумал, что уже не дождется ответа, но самурай все-таки произнес:

— Клан Маэда был истреблен почти шестьсот лет назад. Моя мать умерла от болезни через несколько месяцев после моего исчезновения. Тот, кто звался моим отцом, погиб во время войны с Нобунагой через несколько лет. Я это знаю, ведь первое, что сделал, оказавшись здесь, — кинулся изучать исторические хроники Японии в попытках узнать о судьбе матери. Верю ли я, что ее душа стала ками после смерти, шестьсот лет ждала и искала меня, чтобы оберегать? Наверное, нет. Хотел бы я, чтобы это было правдой? Скорее, да. Поэтому я и не отказываюсь от традиции почитать ками и общаться с ними.

Уловив стойкое пренебрежение Киры, выраженное по отношению к отцу, Лисс стрельнул в самурая мимолетным заинтересованным взглядом.

— А во что веришь ты, Алиссандр? — спросил Маэда.

— В то, что смерть приносит только покой и тишину. Я не верю в существование Хельхейма и Вальхаллы, как Рана, или в Рая и Ада, как Картер. Ад — он и так всегда с нами, Кира, вот здесь, — Розен постучал себя по виску.

Маэда хотел ответить, но раздавшийся рык, который прорвался сквозь завывания ветра, заставил мужчин обернуться на звук. Прямо перед ними бешено скалилась рысь, выпрыгнувшая из ельника. Зверь рычал, а грязная пена пузырилась на его клыках. Животное было истощено и ранено, что делало рысь еще более опасной.

Кира замер на месте, прикидывая пути отхода, Розен же осторожно двинулся в сторону, отвлекая внимание хищника на себя.

— Уходи отсюда, — тихо сказал он Кире, стараясь не спровоцировать рысь раньше времени.

— И не подумаю, — сквозь зубы прошептал Маэда, вдруг осознав, что Розен собрался умереть тут в одиночку. После ранения и без оружия у него просто не было шансов.

Лисс закатил глаза, а потом резко дернулся в сторону обрыва, увлекая за собой хищника. Зверь в один прыжок преодолел расстояние до Розена и мощной лапой полоснул того по бедру. Лисс зашипел от боли, но не дрогнул, продолжив свой бег к обрыву.

Раскусив план Розена, Кира выругался. Воспользовавшись тем, что хищник был отвлечен на раненого Лисса, Маэда подскочил сбоку рыси и вонзил вакидзаси в ее шею тигра, а катаной вскрыл ее бок. Зверь взревел и рухнул, из его горла хлестала кровь. Понимая, что нужно добить хищника, Кира подошел к нему и перерубил катаной шейные позвонки.

— Скажи мне, Розен, ты помнил о том, что я всегда ношу оружие и специально отвлекал рысь, ожидая моего хода или же действительно собирался вместе с драной кошкой прыгнуть с обрыва? — хрипло выдохнул Маэда, вытирая лезвия клинков о подол куртки.

Без оружия он чувствовал себя голым, поэтому всегда держал клинки при себе. Они — то немногое, что он смог сохранить за годы жизни на станции. Он попал в это время с мечами, подаренными Учителем, и не собирался расставаться с ними.

— Нууу… — со смешком протянул Алиссандр, переводя дыхание, — конечно, помнил. Да.

— Идиот, — зло припечатал Кира, поняв, что тот солгал ему.

Он крепко схватил за плечо стоящего на краю обрыва парня, дернул на себя и повел обратно на станцию. Мертвая рысь медленно истекала кровью за их спинами.

***

Вернувшись из Лондона, Йен первым делом скрылся в архивах. На подкорке сознания билась одна мысль — время изменило свой ход. Поимка Потрошителя сказалась на временной линии сильнее, чем они предполагали. Йен еще не знал этого точно, но был уверен. Весь его организм прошивали ниточки беспокойства и дурных предчувствий.

Самым сложным для Хоука оказался не захват Потрошителя, а дальнейшее разбирательство со Скотланд-Ярдом. Лондонская полиция была разделена на округа, и ответственность за дело Потрошителя несли силы не только Столичной полиции, но и Лондонского Сити, так как убийства происходили в трущобах. Дело Уайтчепельского убийцы стояло костью в горле у всего Скотланд-Ярда. Из-за невозможности поймать преступника полиция подвергалась резкой критике со стороны прессы и общественности, что подрывало и так скудное доверие к властям.

Англичане времен королевы Виктории имели сильнейшую тягу к макабрическим действам. Интерес к подобного рода вещам подогревала активно развивающаяся пресса: любое дело, связанное с убийствами, грязью и мучениями, тут же получало широкую огласку. Журналисты с греховным удовольствием смаковали подробности каждого жестокого убийства, детально описывая характер ран, нанесенных жертве. В многочисленных статьях они строили догадки насчет личности преступника, рисовали карту его психических отклонений и дальнейших намерений. Называли имена, публиковали мистификации и необоснованные обвинения. Например, по делу Потрошителя пресса публиковала прямые обращения от убийцы и информацию о том, что полиция получает множество писем, написанных Джеком, но все равно не может поймать его. Все это приводило жителей Лондона в ужас, из которого им не хотелось выбираться, настолько он был притягателен. С одной стороны, люди были зачарованы этими жуткими рассказами газет, а с другой боялись выходить вечером на улицу, ведь убийца был все еще на свободе.

Когда злой Йен с отборной бранью притащил брата Стеда в полицию, то ему сначала не поверили: неотесанный мужлан привел самого Джека-Потрошителя в их руки? Да быть того не может! Но спустя несколько часов допроса полиция Лондона встала на дыбы — убийца из Уайтчепела был пойман.

Впрочем, на дыбы встала не только полиция.

Пока Йен по десятому кругу отвечал на вопросы о том, как же так совпало, что он помешал убийству Мэри Джейн Келли, к Потрошителю заявился адвокат семьи Стедов. Кто успел донести Уильяму о том, что его старший брат сидит за решеткой, неизвестно. Стед был редактором довольно крупной газеты «Pall Mall Gazette», поэтому увидев представителя защиты, вызванного Уильямом, Хоук не удивился. У журналистов везде есть свои пташки и юркие крыски, которые мгновенно доставляют информацию.

Задерживаться в Лондоне дольше положенного было опасно. Участвовать в заседании и судах Йен не мог: чем выше был шанс оставить документальное свидетельство на страницах истории, тем непредсказуемее могли стать последствия. Фотография в те годы уже не была мистикой и волшебством, коронеры фотографировали трупы, журналисты снимали судебные заседания. Остаться отпечатком на фотопленке в 1888 году, а после вернуться в XXI век угрожало жизни самого Йена. Время — бесконечный и бурный поток. Если в него вмешиваются, оно делает все, чтобы продолжать течь в нужном русле. Не могли быть запечатлены два Хоука в разных отрезках времени. Кто знал, чем это могло обернуться?

Как только полиция задокументировала его показания и отпустила, Йен поспешил к точке вызова Врат и вернулся домой. И его удивлению не было предела, когда он начал изучать то, как изменилась история. Великий пацифист и борец за правду Уильям Стед, человек, который отдал свою жизнь борьбе с детской проституцией и отстаивал права женщин, развернул огромную кампанию по спасению своего брата.

Таблоиды пестрели заголовками один громче другого. «Джек Потрошитель — брат защитника падших женщин!», «Полиция поймала Уайтчепельского убийцу. Кто он: жертва клеветы или исчадие ада?», «Уильям Стед обвиняет Скотланд-Ярд в некомпетентности» и так далее.

Йен знал, что Потрошитель признался во всех убийствах еще на самом первом допросе. Хоуку казалось, что Стед-старший был даже рад тому, что его поймали. В его полубезумных речах сквозили удовольствие и гордость, когда он рассказывал подробности убийства каждой из своих жертв. Подробности, которые никто не мог знать, кроме убийцы. Потрошитель считал себя мессией, посланником Господа, который очищает мир от скверны.

Чем больше Йен изучал газеты и хронику, тем мрачнее становились его мысли. Уильям Стед презрел собственные принципы и выбрал семью. Он положил все свои силы, чтобы скомпрометировать полицию, убедив общественность в том, что его брата оболгали, а настоящий Джек Потрошитель все еще на свободе. И, когда произошло еще одно жестокое убийство проститутки в Уайтчепеле, Стеду поверили. Доказательства, собранные благодаря Йену, которого полоскали в статьях, называя лжецом, оклеветавшим благочестивого слугу Господа, рассыпались под действием неопровержимых фактов: убийства продолжились, хотя Стед старший сидел за решеткой.

— Быть того не может… — пробормотал Йен, читая статью про убийство тридцатилетней проститутки, жившей по соседству с Мэри Келли. — Неужели Уильям пошел на это, чтобы вытащить брата?

Элизабет Шеннон, которую на улицах Уайтчепелла знали как красотку Эли, была убита в лучших традициях Потрошителя: горло перерезано мощным ударом бритвы слева направо, вспорот живот, часть внутренностей разбросана рядом, а часть унесена убийцей с собой. Как и в случае с Энни Чэпмен, Потрошитель забрал с собой матку Элизабет. Хоук не верил, что Стед сам взялся за нож, скорее всего он нанял кого-то, но легче от этого не становилось.

Разглядывая посмертные фотографии несчастной женщины, Йен впал в уныние. Их работа по поимке убийцы оказалась напрасной. Никогда еще ему не приходилось так изворачиваться на допросах, рисуя складную картину произошедшего. Она была идеальной. Простой работяга Боб, которому понравилась Мэри Джейн, заметил подозрительного мужчину, что крутился рядом с домом и следил за возлюбленной. Зная про убийства, Боб решил проследить за ним и не зря. Во время драки Потрошитель сам во всем сознался. Простенькая и складная история, которую Йену удалось выдержать от начала и до конца, не позволив полиции развалить свои показания.

И в итоге…

Потрошителя отпустили, а Уильям Стед на время приостановил свою общественную деятельность, ведь Лондон разделился на два лагеря. Кто-то верил в невиновность брата Уильяма, кто-то считал его Потрошителем, избежавшим наказания только благодаря заступничеству Стеда.

Старший брат Стеда покинул Лондон и сидел тихо на окраине Британии. Уайтчепел же захлестнула волна убийств. В трущобах наступило время смуты и недоверия. Полиция Лондона сбилась с ног, расследуя преступления, отличавшиеся особой жестокостью. Дело Потрошителя показало Лондону, что Скотланд-Ярд не способен ни на что, и полицию перестали бояться. Расширение штата служащих мало помогло делу.

Без инициатив Стеда борьба за права детей и женщин и «крестовый поход» против проституции сошли на нет. События продолжали развиваться, но уже без той должной скорости. Йен не знал, почему Стед на время замолчал, но его отход от дел повлек за собой печальные события. Журналист вернулся к своей активной работе спустя пять лет, но теперь его внимание уделялось общим вопросам мира, осуждению войн, расследованию преступлений и спиритизму. Он также, как и в изначальной версии истории, погиб на Титанике.

— Сколько смертей и искалеченных жизней… — пораженно покачал головой Йен, закрывая архивную справку.

Хотелось вернуться в прошлое и помешать самому себе в поимке Потрошителя, но сделать это их группа уже не смогла бы.

Мысль о возможности исправления ошибок засела в его голове, и Йен принялся прокручивать ее в разные стороны. Был ли шанс все исправить?

Выбравшись, наконец, из архива Хоук встретил Иви и Лисса у дверей в библиотеку. Он молча раскинул руки и крепко обнял жену, которая с облегченным всхлипом скользнула к нему в объятия. Вполголоса Йен пересказал все, что узнал о событиях после их исчезновения из Лондона.

— Этого не должно было произойти, — произнес Лисс, прикусив губу.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Йен, глядя на бледного и осунувшегося Розена. — Все еще не можешь прийти в себя после ножа этого психа?

— Скорее после когтей бешеной рыси, — усмехнулся Лисс.

Под недоуменным взглядом Йена Розен вкратце рассказал про вылазку в горы и встречу с животным. Учитывая, что рысь вряд ли была здоровой, то, помимо обработки ран, Лисс проходил курс уколов вакцины от бешенства.

— И почему я не удивлен, Розен? — за столько лет знакомства Хоук почти привык к тому, что Лисс притягивает все беды мира.

На этот выпад Розен ему отсалютовал и деловито поинтересовался:

— Ты упомянул, что все еще можно исправить. Как?

— Отправить любого из исследователей времени в день, когда мы оказались в Лондоне. Пусть встретятся с нами в гостинице и расскажут обо всем. Мы не будем вмешиваться и ход времени не изменится.

— Звучит…интересно, — Лисс задумчиво почесал зудевшие под повязкой раны, оставленные хищником.

— Идем к Диккенсу, — после долгого молчания произнесла Иви. — С ним следует обсудить все это.

Кабинет Чарльза находился на верхнем уровне станции, в конце левого крыла. Алиссандр не любил обитель Диккенса. Она вызывала в нем неприятные ассоциации. Лиссу всегда казалось, что он находится в палате пациента клиники Святой Елизаветы. Больница Святой Елизаветы (Вашингтон) — первая федеральная психиатрическая больница, основанная 1852 году. Стерильная чистота, белоснежные стены и минимум мебели граничили с безумными образчиками разных времен, будь то мумия младенца, картина, изображающая миры Лавкрафта, которую написал сам писатель, покореженные обломки металла и еще бог весь что.

— Сразу к делу, господа, — заявил Диккенс, стоило им зайти в кабинет. — Судя по вашим лицам, вам что-то от меня нужно.

— И дамы, — нахмурившись, добавила Иви.

— И дамы, — легко согласился Диккенс. Он сидел на своем письменном столе и вертел в руках бронзовый наконечник стрелы.

— Потрошитель! — рубанул с плеча Йен. — Ты знаешь, как именно изменился ход истории?

— Конечно. Мы внимательно изучили временную линию. Удивительный поворот событий, не правда ли? Видимо Хронос очень сильно хотел сохранить личность Потрошителя в тайне, раз тот все равно оказался на свободе, — посмеиваясь, ответил Диккенс.

Беспечная улыбка на его губах разозлила Розена.

— Не вижу ничего веселого. Наше вмешательство сделало лишь хуже!

— Чем же? — лениво поинтересовался Чарльз, продолжая уделять больше внимания обломку металла в своих руках, чем разговору.

— Небывалая волна убийств прокатилась по трущобам Лондона. Борьба с проституцией приостановилась на несколько лет. Борьба за права женщин тоже. Стед так и не вернулся к этим вопросам. Думаешь, все это не сказалось на количестве крови, что пролилась по нашей вине? — сдержанно ответил Йен.

— Какая разница? Это издержки нашей профессии. Глобально ничего не изменилось, все остальное мелочи, — отмахнулся Чарльз.

— Мелочи?! — Лисс задохнулся от возмущения, вспоминая все то, что увидел в трущобах Уайтепела. — Человеческая жизнь не мелочь.

— Жалобы не принимаются, Розен, — пренебрежение в голосе Диккенса отозвалось вспышкой злости в Алиссандре, — вы подписали контракт с Центром и знали, на что шли.

От ярости зрачок затопил ртутную радужку, и с потемневшим взглядом Розен порывисто шагнул к Диккенсу. Он схватил мужчину за лацканы пиджака, сдернул его со стола и с глухим стуком впечатал в ближайшую стену.

— Мы не подписывались на подобное. Одно дело бросить в поток времени песчинку, как это было у ацтеков. Другое дело бросить камень, которым стала личность Потрошителя! — еще не оправившийся от ран, Лисс чувствовал, как свежие шрамы натягивали кожу. — Мы выходим из проекта.

Диккенс в ответ хрипло засмеялся, сильно закашлявшись.

— Ты не сможешь. Последствия для вас троих будут слишком серьезны, и ты это знаешь.

— Отправь любую другую группу в день нашего появления, — тихо попросила Иви, пока Йен оттаскивал взбешенного Лисса. — Пусть они встретятся с нами и переговорят, мы не будем вмешиваться во время, и тогда не будет других жертв.

— Нет, — отрезал Диккенс, бросая злобный взгляд на Розена. — Во-первых, время все равно может изменить свой ход, во-вторых, меня устраивает нынешний результат, — Чарльз вернулся к своему столу и вновь взял в руки наконечник стрелы. — Свободны.

***

Он лежал на столе хирурга, когда его бабушка скончалась.

Лисса спасали от ран, нанесенных Потрошителем, пока бабушка Мейв тихо умирала в своей постели.

Получив известие о кончине бабушки и месте ее захоронения, Лисс тут же отправился к ней. Почтить память женщины, которая оставила в его памяти теплый след, было важным для Розена. После смерти матери из детства Алиссандра исчезли все яркие краски. Тогда он потерял не только маму, но и ласковую, добрую бабушку. Отец как основной опекун ограничил его контакты с Мейв, а после и вовсе увез из Англии в другую страну. Общение с бабушкой Лисс возобновил, только когда смог уйти из-под опеки отца.

Узнав, что Мейв похоронили на семейной части кладбища, рядом с могилой дочери, Аллисандр купил два букета цветов, которые точно понравились бы им обеим. Проходя вдоль могил, он не нервничал. Грусть наполняла все его существо, но эта грусть была легкой. Лисс знал, какую сложную жизнь прожила Мейв, и верил, что смерть стала для нее лишь облегчением.

Стоя у могилы бабушки и разглаживая заломы на пожелтевшей от времени фотокарточке, Лисс медленно погружался в воспоминания. Запах жженой карамели и попкорна щекотал ноздри, слышался скрип карусели, что мчалась по кругу, катая маленького человечка. Лисс ощущал под пальцами деревянные бока коня с облупившейся от времени багряной краской, шершавые и теплые. Он чувствовал на себе ласковые взгляды мамы и бабушки и старался держаться как настоящий наездник, уверенно и дерзко. Сегодня ему исполнилось пять лет.

— Знал, что ты придешь.

Запахи сладости осенней ярмарки сменились на смрад паленой плоти. Карусель на фотографии, которую Лисс рассеянно гладил кончиками пальцев, вдруг вспыхнула в его сознании и сгорела дотла, прекрасные воспоминания были разрушены грубым голосом отца. Розен положил букет белых тюльпанов и фотографию на могилу бабушки, прошептал несколько слов, прощаясь с ней, а после развернулся к отцу.

— Будь это твоя могила, не пришел бы.

Отец в ответ лишь криво усмехнулся, пристально разглядывая фигуру сына, которого не видел почти десять лет.

[1] Искусство связывания

[2] Низшие категории самурайского сословия. Госи были сельскими воинами-земледельцами, а Досины — низкоранговыми солдатами и стражами порядка

[3] Так называли женщин-самураев

[4] Японская идиома означает громкое, мощное и многообещающее начало какого-то дела, которое завершается слабо, бесславно или ничем. В данном случае Учитель имелось ввиду, что императорская власть слаба, а его двор погряз в интригах, а не заботах о стране.

[5] Танэгасима – первое огнестрельное оружие, появившееся в Японии. Названо в честь острова, куда впервые приплыли европейские торговцы и привезли фитильные ружья.

Глава 5

Минувшие годы сильно изменили отца. Морщины избороздили его лицо, седина сребрилась на висках, а лоб сверкал залысинами. Глядя на него, Лисс в который раз порадовался, что внешностью пошел в маму. Видеть себя в отце ему совершенно не хотелось.

— Ты не торопился, — заметил Розен-старший, кивнув не могилу. С момента похорон минуло почти две недели.

— Только не говори, что ждал меня, — пренебрежительно ответил Лисс, вызывая у отца ухмылку. — Не поверю. Это не в твоем духе: ночевать у могилы ненавистной тещи, ожидая блудного сына.

Первые попытки Розена сбежать из дома начались в десять лет. И если в первый раз полиция довольно быстро нашла мальчишку и вернула, то после Лисс так просто не сдавался. Он скитался по всему штату, встревал в передряги одна опаснее другой, часто ночевал на улицах и голодал, но вернуться домой казалось ему худшим кошмаром. К сожалению, полиция Вермонта работала слишком хорошо, каждый раз находя мальчишку и возвращая отцу.

— Нет, конечно, — рассмеялся отец. — Я остановился в единственном мотеле в этой глуши. Пропустить твой приезд было бы трудно.

Лисс закатил глаза и отвернулся от него. Прокуренный и грубый голос Карла буквально силой возвращал его в их маленький домик, вонявший табачной горечью.

Говорить с отцом он больше не собирался. Этот человек давно потерял право называть его своим сыном. Лисс почтительно поклонился могиле бабушки и неторопливо перешел к соседнему надгробию. За тяжелой каменной плитой вот уже двадцать пять лет лежали кости его матери. Лисс присел на корточки возле могилы и положил на нее еще один букет тюльпанов, только желтых. Он помнил, что мама любила этот цвет, цвет солнца и счастья.

— Тебя сложно найти, сынок. Прячешься не хуже, чем в детстве, — от этих слов по позвоночнику Лисса пробежали мурашки, и лишь усилием воли он не вздрогнул. — Но я все же нашел тебя.

Не отвечая отцу, Розен мысленно попрощался с матерью и поднялся на ноги. Его путь лежал прочь от кладбища. В мотель, а потом аэропорт и в Румынию. В место, которое давно уже ощущалось домом, благодаря людям, что окружали Лисса.

— Твоему дяде нужна помощь, Алиссандр, — громко произнес Карл, заставив сына замереть. — Ты должен помочь семье, хватит таить глупые обиды.

— Глупые… обиды? — тихо пробормотал Розен, потемнев лицом.

— У Джонни серьезные проблемы со здоровьем и финансами. Рак, — тяжело вздохнул Розен-старший. — Ему нужна помощь, а мы его единственная семья. Он помогал растить тебя, мы не можем оставить его умирать.

Негромкий смех Лисса, потревоживший тишину кладбища, начал крепнуть. Тихая истерика почти захватила его, но Розен смог взять себя в руки. Дядя Джонни помогал растить его. Смешно. Сколько раз Лисс призывал отца на помощь и пытался рассказать о том, что творилось во время его рейсов? Десятки раз. Сколько раз отец поверил ему? Ни одного.

— Я рад, — выдохнул, наконец, Алиссандр, успокоившись. — Рад, что он сдохнет. Не приходи ко мне больше и не ищи. По крайне мере, пока не прозреешь.

Дорога до мотеля слилась для Розена в одно сплошное пятно. Когда отец исчез из поля зрения, Лисс немного отпустил самоконтроль, и его разум одолели тяжелые мысли с отголосками воспоминаний. Изначально Лисс хотел прогуляться по деревне, родом из которой были его мать и бабушка Мейв. Здесь сохранился особый средневековый колорит за счет фахверковых домиков, что отметили не одну сотню лет, но все также крепко стояли на земле. Лисс хотел пройтись по узким улочкам, поднять из памяти отголоски приятных воспоминаний, увидеть дом, в котором когда-то жила его семья и проститься с ним уже навсегда, но встреча с отцом уничтожила все желание на корню. Розен как можно скорее покинул и графство Саффолк, и саму Англию.

Весь путь до Румынии, а после до Центра занял у Лисса почти двое суток, и все это время он практически не спал.

— Что за щеголь к нам пожаловал? — улыбнулся доктор Васнецов, когда Лисс завалился в квартиру Картера, где чаще всего ночевал. — С возвращением, Алиссандр.

Розен приветственно кивнул, криво улыбнувшись. Для любезного обмена колкостями у него отсутствовало подходящее настроение.

— Добрый день? Вечер? Я немного потерялся во времени. В общем, здравствуй, Сергей. Какими судьбами? — Лисс бросил свою дорожную сумку на пол и сел за кухонный стол, присоединясь к Бобби.

Васнецов стоял у плиты и с энтузиазмом что-то помешивал в кастрюльке, из которой доносился странный, но довольно аппетитный аромат.

— Знакомлю Картера с кухней своей родины, — ответил Сергей, выключая плиту и закрывая кастрюльку крышкой.

— Почему не у себя? — поинтересовался Лисс.

— У Маэды очередной приступ меланхолии, — пожал плечами старик Васнецов, на что Розен понимающе кивнул.

Иногда Кира уходил в себя, проваливаясь на черное дно тоски. Находиться в своем маленьком убежище, которое было кусочком средневековой Японии на станции, он не мог и переселялся к Сергею.

— Что вы готовите? — спросил Розен.

— Не жди, что он ответит, — фыркнул Картер. — Мне даже состав не раскрыли! Жду эту отраву уже больше часа.

Васнецов бросил на Бобби надменный взгляд, достал пару глубоких мисок, наполнил их дымящимся варевом и поставил на стол перед мужчинами.

— Готовьтесь к самому вкусному супу в вашей жизни.

Густая мясная похлебка, щедро сдобренная свежей зеленью, пахла копченостями и чем-то кислым.

— Солянка, — торжественно произнес Сергей. — Суп на наваристом мясном бульоне с говядиной, несколькими видами копченостей и солеными огурчиками. Вкуснотища! Ешьте, вам понравится.

Переглянувшись с Бобби, Лисс опасливо зачерпнул первую ложку и попробовал. Было пряно, остро, кисло и копчено. Мясо распадалось на языке и было очень нежным. Копченые колбаски и странного вкуса огурцы тоже добавляли пикантности, как и оливки с лимоном. В целом на вкус было хорошо, только непривычно. Пожав плечами, Розен принялся за еду. Во время многочисленных прыжков в прошлое он ел много необычной пищи, русская солянка не стала самым странным блюдом, которое он пробовал. Картер же с большей осторожностью попробовал новое блюдо. Техасцу не по душе пришлось подобное отхождение от привычной ему пищи. Старый консерватор тяжело воспринимал все новое.

— Ну как вам? — спросил Васнецов, довольно щурясь.

— Нормально. Твоя солянка не самая странная вещь, которую я ел, — ответил Лисс, вполне бодро поедая суп.

— Так себе комплимент, — проворчал Сергей, на что получил в ответ лишь пожатие плечами.

Завершив трапезу, Лисс устало поднялся со стула, взял сумку и ушел в свою комнату. Кости ломило, мышцы давно налились свинцовой тяжестью. Разум настойчиво требовал отдыха, и, рухнув на кровать, отозвавшуюся унылым скрипом, Розен тяжело выдохнул, прикрыв глаза.

Жилые отсеки на станции имели типовую планировку и были похожи друг на друга как две капли две. В маленькой каморке, где Лисс обустроил свое логово, не было свободного места. Вешалки и шкафчики, заполненные одеждой и украшениями, занимали все возможное пространство. Что-то из этого Розен принес из путешествий в прошлое, что-то привозил из немногочисленных отпусков. Сергей частенько называл его франтом и щеголем за любовь к ярким вещам и украшениям. И это было отчасти правда, вне путешествий в прошлое Лисс с удовольствием потакал своей маленькой внутренней сороке, которая любила все сверкающее.

Понимая, что приблизился к черте, после перехода которой, организм начнет бунтовать, Лисс попытался отбросить все мысли и заснуть. Он неторопливо проворачивал браслеты на левом запястье, ритмично и чувствительно, ощущая, как металл трется о старые шрамы на коже. Это действо всегда успокаивало и погружало в подобие транса, которого обычно хватало, чтобы заснуть.

Не получилось.

Находясь на самой границе сна и яви, липкий кошмар обрушился на Лисса, вгрызаясь в его тело и разум. Понимая, что так просто не заснет, Розен поднялся с кровати и отправился в душ, чтобы взбодриться. Освежившись, он переоделся и спустился на первый этаж. Хотелось кофе, но шуметь на кухне не стоило, поэтому Розен решил обойтись горьким пойлом из автомата. Бобби похрапывал на диване, и, чтобы не разбудить его, Лисс крадучись направился к выходу. В такой поздний час у него была только одна точка притяжения.

Из всех исследователей времени только Розен любил тренироваться по ночам.

Для некоторых это выглядело маленькой прихотью немного эксцентричного парня, но близкие знали: Лисс часто страдает бессонницей. Инсомния долгие годы правила его жизнью, и Розен привык изнурять себя физически, чтобы усталое тело наконец дало сигнал мозгу о необходимости сна. Бессонница не приходила к нему ежедневно, но раз в несколько месяцев бывали недели, когда Лисс с ума сходил от кошмаров и невозможности уснуть из-за страха перед ними. И в очередной раз столкнувшись с приступом инсомнии, Розен отправился в единственное место на станции, которое помогало ему отключить тело и мозг.

Чаще всего Лисс изматывал себя в одиночестве, но иногда…

Сегодня в малом тренировочном зале пела сталь. Кира Маэда танцевал со своими мечами. По-другому его движения сложно было назвать. Точно выверенные, изящные, смертоносные. Он нападал на невидимого противника, отступал и нападал вновь. Каждое движение катаны и вакидзаси разрывало воздух со свистом. Дыхание самурая с хрипами прорывалось сквозь стиснутые зубы, по обнаженному торсу стекали капельки пота, напряженные мышцы перекатывались под кожей узлами.

— Ты сдаешь, господин Маэда, — усмехнувшись, произнес Лисс, когда Кира остановил свой танец. — Быстро выдохся.

— Мне редко удается как следует потренироваться, — пожал плечами Кира, смахнув пот со лба тыльной стороной ладони. — Без партнера любой учебный бой не имеет смысла.

— Могу стать твоим партнером не только в шахматах, — подмигнув, Розен приблизился к Кире и встал перед ним лицом к лицу.

— Таким же неуклюжим и проигрывающим семь партий из десяти? — фыркнул Маэда, встречая взгляд Лисса.

Розен выглядел потрепанным. Синева под глазами стала настолько отчетливой, что взгляд сразу цеплялся за нее. Привычные глаза, в которых всегда серебрилась ртуть, потемнели и угасли.

— Тешу себя надеждой, что в бое на мечах я способнее, — сверкнул улыбкой Лисс.

— Я не буду проводить тренировочный бой, пока ты в таком состоянии. Для начала тебе стоит отдохнуть и выспаться, — обронил Маэда, переместив свой взгляд на руки Розена.

— Я в порядке, — отмахнулся Лисс, закатывая глаза. Мысленно он уже продумывал стратегию боя и улыбался.

— Не уверен в этом, — Кира взял его за запястье и провел кончиками пальцев по грубым шрамам, которые Лисс впервые в жизни забыл спрятать за браслетами.

Изменившись в лице, Розен резко отдернул руку и бросил пристальный взгляд на невозмутимого Маэду. Конечно, Кира знал о шрамах: он не раз видел Лисса на больничной койке, но то обнажение запястий было вынужденной мерой, сейчас же… Иногда проницательность Киры неимоверно раздражала.

— Я в порядке, — с нажимом повторил Лисс, не сводя глаз с Маэды.

— Расскажешь об этом Иви, — холодно ответил Кира, дернув уголком рта. — Развлекайся без меня, Лисс. Захочешь игры со сталью, приходи, когда вновь одолеешь своих демонов.

С этими словами Кира покинул тренировочный зал, оставив Лисса в тяжелом молчании.

***

— Я был у Диккенса, — провозгласил Йен, — нас ждет новое задание и новое время. Выдвигаемся через месяц.

С момента возвращения Лисса минуло почти две недели, полные напряжения и меланхолии. Розен боролся с демонами своих снов с переменным успехом и чувствовал себя не лучшим образом. Потревоженные картины из прошлого рвались в настоящее, но Лисс не хотел, чтобы они получили свободу. Он переживал все наедине не первый год и не собирался отступать от правил. Вот только Иви, Картер, Йен, каждый из них пытался стать психотерапевтом и жилеткой в одном флаконе. Никто не знал о том, что именно угнетало Лисса, но все заметили то, как изменился он после поездки на могилу бабушки. Один лишь Кира не лез к Розену, давая пространство.

— Куда? — незаинтересованно спросил Лисс, уныло проворачивая широкий браслет на запястье.

Удивительная вещь из тяжелого серебра была покрыта тонкой вязью из иероглифов. Лисс не знал их значения, но несколько раз ловил пристальный взгляд Маэда, скользящий по браслету.

— Столица Османской империи, 1539 год, — ответил Йен.

— Мы похожи на турков? — приподнял брови Лисс. — Почему наша группа, а не Саида, к примеру?

— Этот вопрос задай Диккенсу, — отрезал Хоук. — Мы примем вид купцов, не думаю, что с этим возникнут большие сложности.

— Действительно, нет ничего более легкого, чем расхаживать по стамбульским рынкам шестнадцатого века, — фыркнул Розен.

— Поверь, это действительно самое легкое из того, что предстоит сделать, — Йен был мрачнее тучи, и когда озвучил, наконец, суть задания, то Лисс согласился с ним. Личина купцов — ничто по сравнению с основным делом.

В 1539 году правил султан Сулейман I, получивший прозвище Великолепный. Один из самых сильных султанов Османской Империи, завоеватель и большой реформатор. При нем Османская Империя достигла высшего политического могущества. Сулейман завоевал часть Венгерского королевства, Закавказья, Месопотамию, Аравию, территории Триполи и Алжира. Установил господство своего флота в Средиземном море, нещадно разоряя побережья врагов и разбивая их корабли. Великая морская держава по праву сильного держала власть среди водных просторов. В год, который им предстояло прыгнуть, Османы воевали со Священной лигой и основные бои шли на море, за город Кастельнуово.

Заданием от Диккенса стал поджог главных верфей Стамбула, где рождался флот Сулеймана.

— Если я захочу покончить с собой, то выберу более простой и менее болезненный способ, чем попасть в руки к янычарам, — заметил Лисс. — Ты же понимаешь, что это задание сведет нас в могилу?

— Шансы на подобный исход есть всегда, — сухо ответил Йен. — Нет смысла тратить время на стенания, если не собираешься разрывать контракт с Центром, а ты не собираешься.

— Иди в задницу, Хоук, — вскинулся Лисс и ушел, не собираясь препираться с Йеном, как и обсуждать их дальнейшие планы.

Розен не хотел думать, зачем Центру нужно уничтожать верфи Сулеймана. Временная линия дрогнет так сильно, что ее вибрации ощутят абсолютно все. Этого знания было достаточно, чтобы Лисс не чувствовал привычного воодушевления перед прыжком в прошлое. Йен прав: досрочно расторгать контракт никто из них не будет в силу жестких условий. Они знали, на что шли, когда ставили свои подписи в конце многостраничного договора. Или думали, что знали.

Нестерпимо захотелось глотнуть свежего воздуха и Лисс направился на верхний уровень, откуда можно было свободно выскользнуть наружу. Темные коридоры постепенно сменялись светлыми, белый первый уровень резал глаза своей стерильностью. Заглянув в подсобку к рабочему персоналу, Лисс не глядя схватил первую попавшуюся куртку и выбрался в горы.

Карпаты завораживали. Снег искрился ослепительной белизной под ярким солнцем, что постепенно начинало греть. Совсем скоро снежный покров сменится каменистой почвой, а после яркой зеленью. Сделав несколько глубоких вдохов и наполнившись чистейшим воздухом до самых пят, Лисс направился к уступу, где открывался лучший вид на горную долину.

— Господин Маэда? — удивился Розен, заметив знакомую фигуру. — Что ты здесь делаешь? Диккенс не обрадуется, если узнает, что его экспонаты из прошлого несанкционированно гуляют на поверхности.

Центр делал многое, чтобы жизнь выходцев из прошлого протекала комфортно под землей. Насколько было возможно в современных условиях создавалась привычная обстановка жилищ, если человек просил об этом. Каждого выходца из прошлого адаптировали к новому времени, обучали, устраивали досуг и давали работу в Центре. Например, доктор Васнецов работал в медчасти, а Рана выступала тренером по рукопашному бою. Картеру позволяли жить так, как жил владелец салуна в Техасе — варить виски и привечать всех желающих у себя дома. Однако, каждый «живой экспонат», как любил выражаться Диккенс, должен соблюдать правила. И выход на поверхность в любое время суток не входил в список разрешенных вещей.

— Он позволил, — сухо ответил Кира, повернувшись к Лиссу.

Пожалуй, сегодня Кира выглядел не менее осунувшимся и уставшим, чем сам Розен. Синева под глазами грозила уйти в черноту, взгляд лихорадочно блестел.

— Расскажешь, что случилось? — кивнув на объяснение Киры, поинтересовался Розен. Болезненный вид Маэды встревожил его.

— Только после тебя, — криво усмехнувшись, ответил Кира.

— Туше, — развел руками Лисс, улыбаясь.

Он достал тонкую резинку из кармана брюк и убрал чуть вьющиеся волосы в небрежный хвост. Розен давно не стригся и теперь сам себе напоминал спаниеля. До тошноты преданного, отличного охотника, который может выйти на след любой добычи, но не может найти путь к самому себе.

— Которую неделю мне снится один и тот же сон, — вдруг произнес Кира после долгого молчания.

***

Когда холодное лезвие бритвы коснулось темени, четырнадцатилетний Кира затрепетал. Сегодня наставник проводил над ним обряд совершеннолетия, гэмпуку. Рю-сама неторопливо выбривал волосы на лбу и темени, подготавливая Киру к ношению взрослой прически, которая отличала самурайское сословие от других. Теперь он мог с удобством носить тяжелый боевой шлем кабуто и быть настоящим самураем. Катана и вакидзаси ждали своего часа. Наставник опоясает ими Киру в конце церемонии, а пока мальчик с трепетом отдавался столь важному и сакральному процессу ритуала взросления. Переодевшись из детского платья во взрослые одежды, Кира подставил голову под шапочку эбоси, которую носили все взрослые мужчины.

Пришла пора получить свое взрослое имя.

На седьмой день после рождения младенцу давали имя, а на тринадцатый — несли в синтоистское святилище, чтобы предъявить богам. С этого момента ребенка объявляли «живым» и носил он свое детское имя вплоть до обряда взросления. Перед тем как стать взрослым, ребенок проходил несколько возрастных этапов. До семи лет он вел вполне привольный образ жизни, предаваясь играм. После достижения семилетнего возраста начиналась подготовка к взрослой жизни. Кира не помнил, чтобы ему позволялась праздная жизнь. Казалось, что он всегда был в чем-то виноват перед отцом. Мальчику редко давали свободу в играх, а когда в его жизни появился Рю-сэнсей, то и эта малость исчезла без следа.

— Теперь черед имени, — тихо произнес Учитель, и Кира встрепенулся.

Первый иероглиф давал наставник, второй — отец. Детское имя Киры имело два значения — «сиятельный» и «маленькая госпожа». Он знал, что отец вкладывал в имя второе значение, в то время как мама — первое. Кира не любил свое имя за двойственность и жаждал избавиться от него. Подобные имена редко давали мальчишкам, и Кира воспринимал это как издевательство и наказание за то, чего он не совершал. Разве воины могут именоваться так?

Первый иероглиф появился под кистью Рю-сэнсея. С затаенной надеждой Кира следил за тем, как чернила вырисовывали вторую часть имени и… Горькое разочарование проступило на его лице. Господин Маэда не присутствовал на церемонии. Он обсудил все с Учителем Рю заранее, и теперь его воля подсыхала на пергаменте.

— Не расстраивайся, Кира, — проговорил Рю-сэнсей, зная, как сильно его ученик терзался из-за своего имени.

— Простите, — Кира украдкой вытер повлажневшие глаза. — Эти эмоции недостойны самурая и мужчины, я знаю.

По решению отца он остался Кирой. Сиятельной маленькой госпожой.

— Не думай о значении иероглифов, Кира. Подумай о том, что твоим именем когда-то был назван целый самурайский род, чьи потомки все еще живы, — неожиданно мягко сказал Учитель, коснувшись щеки мальчишки.

— Целый род? — с удивлением спросил Кира. Он впервые слышал об этом.

— Верно. Род Кира, Сиятельный род самураев в династии Минамото.

Юный самурай расплылся в улыбке и дышать стало чуточку легче.

***

— Это неплохой сон, — заметил Лисс.

— Это воспоминание, которое в конце превращается в кошмар, — ответил Кира. — В реальности Учитель в этот день был очень ласков со мной. Я провел весь день с ним и мамой. Я чувствовал, что мною гордились. И если бы мой сон продолжился этим воспоминанием, то это был бы хороший сон, — грустно сказал Маэда. — Но после имянаречения сцена меняется, и я каждый раз вижу, как Рю-саму долго пытают и казнят люди Нобунаги. После захвата клана они устроили показательную казнь всех приближенных отца, чтобы проучить его и лишить возможности к бунту.

Кира устремил свой взгляд на долину, а Розен крепко задумался. За последние месяцы он узнал о прошлом друга в десятки раз больше, чем за прошедшие годы с их знакомства. Лисс чувствовал, что на этом все не закончится, и вскоре Кира откроет перед ним еще одну страницу своей жизни.

— Бой на мечах, — произнес Лисс, положив руку на плечо самурая. — Я все еще готов составить тебе компанию, Кира.

— Разве ты победил своих демонов? — усмехнулся в ответ Маэда.

— Тебе ли не знать, как сложно с ними бороться, — покачал головой Розен.

— Как зовут твоего демона? — Кира развернулся лицом к Лиссу, и теперь их взгляды были направлены друг на друга.

— Дядя Джонни, — едва слышно выдохнул Алиссандр, попав в ловушку глаз Киры. Иногда Маэда умел смотреть так, будто видел душу.

— Ты победил его в жизни?

— Смотря что считать победой, — пробормотал себе под нос Лисс, опуская голову и уходя от пристального взгляда.

Кира грубо взял его за подбородок и приподнял голову вверх, вновь заставляя посмотреть в свои глаза. Розен судорожно вздохнул и глухо произнес:

— Читал ли ты «Божественную комедию» Данте Алигьери?

— Нет, — покачал головой Маэда.

— Данте делил Ад на круги, в которых грешники отбывают наказания за разные деяния.

Кира нахмурился. Он помнил, что Лисс не был религиозен. И слышать от него рассуждения про ад было непривычно.

— Ад в моей голове, который не утихает ни на минуту, тоже можно разделить на круги, подобно Данте. В «Божественной комедии» их девять. В моей голове несколько меньше.

— Что находится на первом? — спросил Кира, все еще удерживая Лисса за подбородок.

Розен прикрыл глаза и ответил:

— Первый круг — лимб, у Данте в нем страдали некрещеные младенцы и добродетельные нехристиане. Это период моей жизни до пяти лет, пока не умерла мама, и я не остался под опекой отца.

— А дальше?

— Прочти «Божественную комедию», господин Маэда. Тогда и продолжим разговор, — ответил Лисс, отдергивая голову и отступая от Киры на несколько шагов.

***

Подготовка к прыжку в Империю Османов шла полным ходом. По плану Йена они должны принять на себя роль французских купцов. В то время между Османами и Францией был мир, торговцы регулярно посещали Константинополь и затесаться между ними казалось вполне посильной задачей. Лучше выдавать себя за приезжего купца, чем пытаться смешаться с местными тюрками.

Иви засела за подготовку сводок по всем событиям того времени, которые происходили не только в Османской империи, но и во Франции. Как французские торговцы, они должны быть в курсе всех новостей своей «родины». При Сулеймане столица Империи активно разрасталась. Строились мечети, медресе, общественные бани. Вводились новые законы, хорошо работали суды. Процветала торговля. Активно строились судоверфи и корабли. Также в 1539 году состоялась церемония обрезания молодых шехзаде — Баязида и Джихангира — и свадьба любимой дочери Сулеймана Михримах-султан. И по всем этим событиям Иви подготовила краткую шпаргалку.

Йен в свою очередь занялся изучением карт Стамбула, проработкой их возможных маршрутов. Задание от Диккенса мало чем отличалось от прямого самоубийства, но умирать никто из них не планировал. Хоук изучал карты, изучал верфи, тщательно конспектировал всю информацию о судостроении и военном флоте Сулеймана.

Лисс взялся за подготовку внешнего образа торговцев, упаковку потенциальных товаров для «торговли» и сбор местной валюты. Акче, что ходили в то время, им отчеканили специалисты, занимавшиеся сопровождением каждого прыжка в прошлое.

С костюмами Розену помогала Софи, мастерица, что шила исторический костюм для прыжков в прошлое. Мода начала XVI века по Франции не отличалась удобством. В то время было принято выставлять напоказ достаток и богатство. Дворянство и зажиточные слои населения предпочитали тяжелые и дорогие ткани — бархат, парчу, шелк, сукно. Костюмы украшались золотой и серебряной вышивкой, розетками, расшивались мелким жемчугом. Мужчины носили белые вышитые рубашки, распашные камзолы и трико, поверх которых надевали округлые панталоны.

Во время первых примерок Лисс чувствовал себя максимально скованно и некомфортно. Помимо костюма, они должны были носить распашной кафтан, который туго стягивался на талии поясом, а также береты, украшенные перьями и брошами. Одежда выглядела очень громоздкой и, если шить ее по правилам того времени, еще и жутко неудобной: в начале XVI века некоторые части костюма крепились на ленты.

— Софи, милая, давай что-нибудь придумаем. Мы не сможем нормально работать в такой одежде, — взмолился Розен, стаскивая панталоны после примерки.

— Вы же уже путешествовали в Средние века, — заметила Софи.

— Тебе ли не знать, что это была Италия, в которой мода более практична, — ответил Лисс, вновь облачаясь в свои вещи.

— Ладно, Алиссандр, я подумаю, что можно сделать, не сильно нарушая историчность костюма.

Пока Софи колдовала над костюмами, Розен с головой ушел в тренировки с Раной и, как ни странно, Кирой. Непонятно как узнавший подробности задания, Маэда муштровал Лисса со всей жестокостью средневекового воина. Иви и Йен тоже заглядывали в залы тренировок, но Кире до них не было дела.

Также готовясь к прыжку в прошлое, все члены группы Хоука немного изменили свою внешность. В французской моде того времени в ходу были короткие стрижки, небольшие бородки и усы. Под уговоры жены Йен отдался в руки Картера, который привел его густую бороду в аккуратную небольшую, но раздвоенную бородку. Так называемая "французская вилка" раздражала Йена, но деваться было некуда. Лисс коротко подстригся и отрастил тонкие усы, которые делали его лицо немного комичным. Иви же, которая наотрез отказалась принять роль жены одного из купцов, выкрасила волосы в невзрачный темный цвет. С помощью небольших ухищрений с гримом она планировала соблюдать образ молодого юноши, брата Йена. Риск, на который она шла каждый раз, ныряя в прошлое.

И вот по прошествии трех недель, когда почти все было готово к вылазке в прошлое, Розен сидел в мастерской Софи и помогал ей пришивать мелкие скрытые застежки, которые облегчали процесс надевания костюмов. Софи приготовила для них дорогой гардероб, но без лишней пышности. Из темно-синего и зеленого бархата, с серебряной вышивкой, но без крикливых украшений. Для дворянства одежда была слишком бедной, но для зажиточных купцов в самый раз. Помимо костюмов, которые должны подчеркнуть их статус, Софи сшила несколько комплектов более простой одежды.

Последние мазки легли на картину. Группа Хоука была готова к проходу через Врата в Империю Османов.

Накануне отбытия Розен выбрался на поверхность, чтобы немного расслабиться и очистить мысли вдали от давящих стен станции. На возвышенности было прохладно и, как всегда, очень красиво. Пахло весной, медленно таял снег. Завтра утром они нырнут в далекое прошлое и, возможно, когда Лисс вернется, долина уже будет сверкать зеленью. Или не вернется.

Мысли тягуче текли в голове, когда сзади раздались шаги и на его плечи упала куртка, которую он решил не надевать перед выходом наружу.

— Привет, Лисс, — тихо произнес Маэда. — Хотел уйти во Врата, не попрощавшись?

С тихим вздохом Розен повернулся к Кире. Тот выглядел немного усталым, морщинки залегли между бровями от того, что самурай часто хмурился, но сейчас Маэда улыбался. Тоскливо, но улыбался.

— Возможно, — усмехнулся Лисс.

Кира в ответ тихо рассмеялся и покачал головой. Розен любил уходить от ответа, если собеседник оказывался прав.

— Надеюсь, вы как следует подготовились, — зная о сути задания, которое выпало группе Хоука, Кира испытывал тревогу. Каждый проход сквозь Врата был опасен, но не каждый раз Центр давал самоубийственные задачи.

— Ну-у-у… — протянул Розен. — Уверен, что будет сложно. Мы уже ныряли в начало XVI века, но это была Италия 1509 года, которая ближе нам по духу и культуре. Здесь же нас ждут воинственные турки и задание Диккенса.

— Вы справитесь, — сжав челюсть, произнес Кира. — Не лезь на рожон, но, если того потребует ситуация, убивай, не задумываясь. Колебания времени ничто по сравнению с твоей жизнью.

— Ты многого обо мне не знаешь, Кира. Убить человека совсем не проблема для меня, — криво улыбнулся Лисс, потемнев взглядом.

— Верно, многого не знаю. Расскажешь? — прищурившись, Кира склонил голову набок и пристально посмотрел на Лисса. — Я прочитал Данте.

Розен удивленно нахмурился и прикусил губу. Данте… Он уже и забыл об этом условии.

— Оставим этот разговор на время, когда я вернусь, Кира, — ушел от ответа Лисс, понимая, что если выживет, то ему придется приоткрыть дверь чистилища в своей голове.

— Тогда предлагаю сыграть партию в сёги, Алиссандр, — Кира положил ладонь на плечо Лисса и крепко сжал, дожидаясь согласного кивка. — И возвращайся живым.

Глава 6

Столица империи Османов встретила путешественников во времени ярким солнцем и мягким, комфортным теплом. Забитые Диккенсом координаты вывели Врата в небольшой закрытый двор среди нескольких явно не жилых двухэтажных зданий. Входы, выполненные в виде высоких арок, слегка обветшали, а окна вторых этажей больше походили на небольшие бойницы. Вокруг стояла тишина, лишь крики чаек и отзвуки человеческой речи доносились издалека.

— Добро пожаловать в Галату. Мы в порту, а это, — Хоук показал рукой на окружающие их стены, — судя по всему, склады, которые сейчас пустуют. Нам повезло, что сейчас эта часть порта немноголюдна.

Лисс и Иви согласно кивнули. Изучая историю этих мест, они запомнили, что Галата являлась большим торгово-ремесленным районом Константинополя. На северном берегу залива селились в основном не-турки, те, кого османы называли неверными. Они и построили порт, названный портом франков.

Поправив неудобную одежду, они подхватили тюки с товаром и шагнули в ближайшую арку. Перед взглядом распростерлась красивая набережная широкого залива, который впадал в величественный пролив Босфор и разделял между собой Галату и остальную часть Стамбула.

— Красиво, — выдохнул Лисс, любуясь открывшимся видом.

Порт поражал своими размерами. Огромный, похожий на подкову, он крыльями раскинулся по побережью залива. У многочисленных причалов стояли на якоре торговые корабли. Мелкие таверны и торговые лавочки теснились друг с другом, а их хозяева и посетители перекрикивали друг друга на разных языках.

Поправляя берет, Иви оглядывалась по сторонам. На набережной звуки десятка разных языков смешались в одну причудливую речь. Тут был греческий, итальянский, французский, турецкий и еще несколько наречий, которые Иви не смогла разобрать.

— Да, представиться французскими купцами действительно неплохая идея, — тихо заметила она.

— Здесь мы не вызовем ненужных вопросов, — кивнул Йен.

Галата перед ними постепенно заполнялась людьми. Матросы таскали туго набитые мешки с товаром, загружая их в телеги. Купцы торговались с капитанами торговых каравелл. Девицы из борделей строили глазки заезжим морякам и заманивали их в свои сети. Подмастерья сновали между людьми, бегая по поручениям мастерских. Порт жил насыщенной жизнью.

— Останемся тут или направимся сразу в Стамбул? — спросил Лисс у Йена, когда они ненадолго остановились, чтобы лучше осмотреться.

— Все не так просто, Розен, — прищурился Хоук. — Для начала нам нужно посетить французскую общину торговцев и зарегистрировать свои товары. Оплатить пошлину как главе гильдии, так и османам. И только после этого можно выходить на главный базар Стамбула. Французы недавно получили право торговли под своим флагом и имеют некоторые привилегии. Сейчас мы пойдем на постоялый двор и уточним, где можно оплатить нужные налоги. Сегодня заночуем в Галате, а в Стамбул уйдем утром.

— То есть, мы действительно собираемся торговать на рынках? — уточнил Алиссандр. Он до последнего не верил, что Йен потащит их в торговлю.

— Конечно, — радостно улыбнулась Иви. — Если вживаться в роль, так на полную!

— Ужасно, — обреченно простонал Лисс.

— Не ворчи, Розен, — строго произнес Йен.

Они говорили на французском, но тихо, чтобы лишние уши их не слышали. Лучше всех язык знала Иви, чья жизнь и до прыжков в прошлое была тесно связана с лингвистикой. Йен и Лисс говорили хуже, но сносно. Помимо французского, они знали еще и немецкий приблизительно на том же уровне.

Йен бросил суровый взгляд на Лисса, и троица не спеша двинулась вдоль набережной в поисках подходящего ночлега. Вид на залив был прекрасен. Солнце золотыми бликами отражалось от водной глади, кричали чайки, а легкий бриз с моря колыхал перья на беретах. На горизонте массивные каравеллы, галеры и галеоны бороздили просторы моря. В воздухе пахло солью, водорослями и рыбой. Чем ближе они подходили к судам, тем сильнее к запаху моря примешивался запах мокрой древесины и масла для фитилей.

Отставая от друзей, Розен с любопытством осматривал двухпалубный галеон, который в данный момент разгружали матросы. Судя по говору, который доносился с корабля, судно было испанским.

Лиссу нравились старые корабли. Средневековый парусный флот пестрил многообразием форм. Каждый корабельный мастер пытался усовершенствовать свое судно, украв пару деталей у соседа. Поэтому даже однотипные корабли во многом различались от государства к государству. Испанский галеон, возле которого остановился Розен был очень массивным. Изогнутый киль, огромные паруса, две палубы с множеством надстроек, а также около пятидесяти пушек по всей длине судна внушали трепет. Резчики по дереву украсили корпус корабля в носовой части искусными узорами, которые притягивали взгляд. Это были цветы. Крупные розы пышными бутонами расцветали на дереве.

— Тебя как всегда легко увлечь, Розен, — проворчал Йен. Они с Иви заметили отставание Лисса и вернулись к нему.

— Разве он не великолепен? — прошептал Лисс, кивая на корабль.

— Мы уже видели нечто подобное, когда нас занесло в средневековую Италию, — пожал плечами Хоук.

— Нет в тебе чувства прекрасного, Хоук, — покачал головой Розен, окидывая восхищенным взглядом тяжелые паруса и мачты.

Они прошли еще несколько сотен метров, прежде чем Иви остановилась и указала на ближайшую таверну. Очутившись внутри, Лисс сразу понял, почему она обратила свое внимание именно на это место. Мужчина у барной стойки был венецианцем, а убранство помещения оказалось вполне европейским. Видимо, чуткий слух Иви уловил знакомую речь из приоткрытых дверей, и это определило выбор постоялого двора. Миссис Хоук хорошо знала итальянский язык.

— Доброе утро, сеньор, — поприветствовала Иви трактирщика на итальянском, добавляя в голос мурчащий французский акцент.

Невысокий брюнет с проседью на длинных кудрявых волосах просиял благодушной улыбкой в ответ.

— Господа из Франции? Доброе утро, месье. Вы прибыли на «Красотке» капитана Джерома? — поинтересовался он.

Троица переглянулась. Они обратили внимание на красивую каравеллу с таким названием вдали порта.

— Да, сеньор, — ответила Иви, нацепив на себя самую располагающую из своих улыбок. — Признаться, мы устали с дороги. Нет ли у вас свободных комнат?

— Месье могут перейти на родной язык, — ответил хозяин постоялого двора на неплохом французском. — Комнаты есть. Мое имя Пьетро Фальер, и я с удовольствием помогу вам, — учтиво раскланялся венецианец.

— Ваше знание французского просто прекрасно, синьор, — с облегчением улыбнулся Йен и назвал имена их личин. — Наши имена Жерар, Люка и Николя.

Лисс с Иви учтиво поклонились вслед за Йеном, который на время их маленького путешествия стал Жераром.

— Откуда вы? У вас интересный акцент, — с любопытством поинтересовался Пьетро.

— Марсель, — в ответ улыбнулась Иви.

Пока Хоуки договаривались с господином Пьетро о цене на комнату, Розен решил осмотреть таверну. Просторный зал с квадратными деревянными столами на первый взгляд казался почти уютным. Стены украшали картины. Над стойкой, где наливали напитки, висели полки с винами. В углу стояла большая бочка с вином или пивом. Из двери на кухню раздавались веселые голоса кухарок и шел приятный аромат жареного мяса. Вся обстановка таверны была выдержана в духе Европы XVI века. Судя по всему, османы не требовали от иноверцев насильно соблюдать установки ислама, который исповедовали сами. Учитывая, что Стамбуле в это время проживало очень много иностранцев, то подобная политика султаната выглядела достойной.

— Месье Люка, глава общины купцов живет совсем недалеко от нас. Мой сын, Винченцо, может вас проводить к нему, если пожелаете, — сообщил Пьетро Иви, передавшей ему несколько серебряных монет в счет оплаты комнаты.

— Буду премного благодарен, сеньор, — вежливо улыбнулась Иви.

Сын Пьетро оказался мальчонкой лет десяти. Он шустро проводил троицу к старшине гильдии французских купцов, за что получил от Йена медную монетку.

Регистрацию своих товаров они получили довольно быстро, заплатив положенную пошлину. Иви, которая во время подготовки к прыжку буквально ночевала в библиотеке, изучая все новости и сплетни французов 1539 года, виртуозно заболтала Франсуа Робера, старшину купцов, торгующих под французским флагом. В итоге, они вышли от довольного Робера со свеженьким разрешением на торговлю.

— Может, прогуляемся по Стамбулу? — предложил Лисс, когда они возвращались от месье Франсуа. — Не будем же мы до конца дня сидеть на постоялом дворе.

Йен задумчиво пожевал губу.

— Ты забываешь, что первый мост через бухту будет построен только в середине XIX века. Сейчас нам придется нанимать лодочника, чтобы попасть в Стамбул через пролив, или же брать в аренду лошадей и ехать в объезд. Это займет много времени, — ответил наконец Хоук.

Лисс смущенно нахмурился. Он и правда забыл об этом.

— Йен прав. Сегодня мы осмотрим только Галату и подумаем, как лучше добраться до главного бедестана[1] Стамбула, а рано утром отправимся в путь, — улыбнулась Иви.

— Ладно, — кивнул Розен. — Тогда пройдемся по набережной?

— Пройдемся, конечно. Да и в целом погуляем по городу. Мне интересно посмотреть на Галатскую башню, — ответил Йен, и они отправились исследовать местность.

По всему побережью Галаты тянулись оборонительные стены гарнизона, который заканчивался высокой башней. Мощные каменные стены защищали гарнизон и укрывали поселение с моря, а высокая башня, поражавшая строгостью и лаконичностью форм, несколько веков назад служила маяком. Сейчас эта башня стала темницей, на нижних ярусах которой томились христианские военнопленные. От нее веяло мрачной безысходностью, или им так казалось, ведь они знали ее историю и страшное нутро.

— Подойдем ближе? — Лисс, прищурившись, смотрел на верхушку башни.

— Ни в коем случае. Мелькать перед глазами янычар не лучшая идея, Алиссандр, — возразил Йен.

Лисс пожал плечами и кивнул, не споря с другом. В Галате было на что посмотреть и без охраняемой темницы. Архитектура здесь представляла собой помесь из византийских и турецких мотивов с налетом европейских веяний. Высокие, округлые арки в проемах окон и дверей радовали глаз плавности линий. Встреченные христианские храмы, синагоги и мечети удивляли путешественников — оплот мусульманства мирно соседствовал с храмами «неверных».

Лисс и Хоуки с удовольствием прогулялись по средневековому городу, а после с помощью Пьетро договорились с лодочником, который ранним утром переправит их в Порт на противоположном берегу. С помощью все того же Пьетро они нашли толмача[2], согласившегося помогать им ориентироваться в городе и вести торг на рынке.

Вечером они сидели в общем зале таверны, ужинали простой и сытной пищей, пили немного кисловатое, но очень крепкое вино и впитывали сплетни от моряков и купцов. В ходе их маленького сбора информации, выяснилось, что столица активно готовится к празднованиям по случаю обрезания младших сыновей султана — шехзаде[3] Баязида и Джихангира. Согласно историческим хроникам, оно должно было состояться 26 ноября 1539 года, на Ипподромной площади. После этого 4 декабря будет заключен брак между дочерью султана Михримах-султан и Рустемом-пашой, который через несколько лет станет великим визирем при падишахе. Историки описывали эти многодневные празднества как очень пышные и зрелищные, поэтому путешественники ощутили воодушевление — никому из их времени не суждено увидеть все это своими глазами. О задании Диккенса в этот вечер коллективно решено было не говорить.

***

На рассвете группа Хоука отправилась в Стамбул. Небольшое морское путешествие через залив закончилось без происшествий, и они ступили на землю истинно османской части столицы. В современности от старинных красот некогда великого византийского города мало что осталось, поэтому сейчас исследователи прошлого с любопытством рассматривали город, завоеванный османами в 1453 году.

Здесь традиции римской и эллинской культур, а после христианских мотивов причудливо переплелись с мусульманскими веяниями и создали неповторимый лик города. Обелисками, колоннами и минаретами была усеяна вся территория нынешнего Стамбула.

— Это же христианский храм? — неуверенно спросил Лисс, кивая на здание из которого доносилась песнь имама, но оно не выглядело мечетью.

— Когда-то был, — ответил Йен. — После завоевания Константинополя турки превратили большинство храмов в мечети, а часть разграбили и превратили в склады.

— Выходит обитель христианства стала центром религии ислам.

— Именно так.

Пока их небольшая группа продвигалась вглубь города, Лисс с любопытством осматривал улочки и здания, которые встречались на пути. При всем внешнем великолепии византийских построек, внутреннее убранство города было серым и невзрачным. Плохо вымощенные улицы, узкие и очень извилистые, создавали ощущение удушливого лабиринта. Новые османские застройки сильно отличались от византийских. В основном это были низкие деревянные дома, которые плотно прилегали друг к другу, отчего улицы казались очень темными и тесными. Богатый и вычурный вид имели лишь дворцы султана и дворян, мечети, бани и фонтаны, остальные новые постройки выглядели довольно убого.

После путешествия в викторианский Лондон, некоторые вещи в Стамбуле удивили Розена. Первое — это относительная чистота на улицах. По сравнению с Лондоном XIX века, Стамбул XVI века казался очень чистым. Примитивная система стоков для нечистот работала хорошо. Мусор сметали назначенные рабочие, за которыми рьяно следило специальное ведомство. Конечно, грязь все равно слоями лежала на обочинах, в Средневековье не существовало чистых городов, но дышалось здесь намного легче, чем в викторианском Лондоне. Никакой загазованности и трупного смрада. Второе — продуманная система водоснабжения, благодаря которой даже в засушливые месяцы столица Османов не страдала от недостатка влаги. Лисс был удивлен, что буквально на каждом углу они встречали работающие питьевые фонтаны. Много, где стояли акведуки, заполненные водой.

Как бы ни хотелось Розену подольше погулять по Константинополю, их путь лежал к главному торговому бедестану города. Нанятый провожатый — еврей по имени Ильяс — уверенно вел их к самому большому базару столицы, попутно рассказывая о нынешних законах султаната относительно торговли.

— Здесь каждый вид ремесла имеет свой цех, — говорил Ильяс. — Османы очень религиозны и придерживаются принципов братства. Обидите одного ремесленника — обидите всю гильдию. Всегда выбирайте слова и придерживайтесь правил торга.

— Чем здесь торгуют? — деловито уточнил Хоук, пока они пробирались по узким рядам.

Колоритные восточные рынки Стамбула отличались хоть и продуманной, но очень запутанной структурой. Они быстро осознали, что без провожатого быстро затеряются в лабиринтах из улочек и переулков под узорчатыми сводчатыми крышами.

— Каждый рынок имеет свой товар. Мясом и рыбой торгуют в северной части, меха и ткани в центральных рядах, ювелирные лавки стоят на западе, а доспехи на востоке, — Ильяс уверенно вел их мимо сновавших туда-сюда торговцев и простого люда.

Рынок, на который привел их Ильяс, назывался Капалы-чарши. Стоило троице оказаться под его сводами, как гомон ожесточенного торга и звон монет оглушили их. Этот бедестан состоял из длинных, широких и перепутанных между собой коридоров под высокими арками, куда свет проникал через отверстия, сделанные в кровле. Стены были расписаны яркими цветами и фруктами, а по обеим сторонам галереи устроены небольшие столики-поставцы.

На прилавке у каждого поставца торжественно восседал купец, почти не обращая внимания на покупателей. Позади него были расставлены товары. Лисс удивился тому, что они были просто свалены грудою в мешках, а часть лежала в хлипких ящиках, которые разбить было проще простого. Он бросил взгляд на друзей, но понял, что их мало заинтересовала эта особенность. Пожав плечами, Розен с любопытством продолжил свой путь по торговым рядам, ведь посмотреть было на что.

Торговали здесь решительно всем! Благовониями и драгоценностями, тканями и обувью, булатными клинками и старинными рукописями, шелковыми коврами, роскошными вышивками, золотом, оружием и многим другим.

— Мне кажется, я скоро оглохну, — проговорила Иви, на что их провожатый понимающе кивнул.

— Да, зазывальщики трудятся на славу. Им платят купцы за каждого приведенного покупателя, — ответил Ильяс.

Громче всех кричали у лавок ювелиров. И посмотреть было на что — филигранные серебряные и золотые изделия из Египта, алмазы из Голконды, бирюза из Сингапура, рубины и жемчуг, кораллы и изумруды. На красивых подушечках лежали массивные браслеты, ожерелья и кольца. Отдельно были представлены изделия из слоновой кости.

— Роскошь Востока во всей красе, — прокомментировал себе под нос Йен, разглядывая кричащие о своем богатстве перстни. Хоук не любил подобные вещи.

Когда Ильяс вывел их в ряды оружейников, Йен заметно оживился, как Лисс. Оба обожали холодное оружие и, затаив дыхание, осматривали ряды. Дорогое оружие составляло гордость мусульманина, считавшего это единственной роскошью, которая была дозволена мужчине. Часть Капалы-чарши, в которой торговали оружием, поистине поражала воображение изобилием и богатством.

— Скажите, Ильяс, все это великолепие, — Лисс развел руками, любуясь товарами оружейников, — продают только купцам или что-то поставляют самому султану и его янычарам?

Список того, что предлагали купцы был бесконечным. Доспехи и укрепленные костюмы для воинов, острейшие дамасские сабли и булатные мечи, которые в руках искусного мечника могут врубиться в наковальню, будто в мягкое дерево. Мечи с искусными гравировками молитв по лезвию, которыми опоясывались идущие на священный бой. На стенах висели ятаганы, крепкие и острые, которые легко могли пробить толстый панцирь брони. Отдельно были представлены огромные бердыши.

— Цеха изготавливают оружие для всех, — пожал плечами Ильяс. — То, что не уходит в казармы или сераль падишаха, отправляют на свободный торг.

Розен кивнул в ответ на объяснение и продолжил глазеть по сторонам. И когда его внимание привлекла необычная коллекция кинжалов из дамасской стали, он попросил остановиться у поставца. Клинки своей красотой и изяществом вызвали восторг и острое желание овладеть ими.

–Вы только посмотрите! — Лисс подтолкнул Иви и Йена к поставцу.

— Невероятно, — пробормотал себе под нос Йен, разглядывая рукоять из драгоценных камней и тонкую арабскую вязь, что шла по острому лезвию.

В их времени подобные клинки лежали в музеях или частных коллекциях, здесь же их мог купить любой. Заметив влюбленный взгляд Йена, которым он осматривал кинжал с изумрудами, Иви бросила вопросительный взгляд на торговца, кивая на клинок. Грузный и напыщенный купец, что восседал на подушках как на троне и наблюдал за потенциальными покупателями прищуренным взглядом, мигом почувствовал возможность наживы и тут же принялся петь оду этому кинжалу, которую их толмач переводил дословно.

— Купец Мустафа говорит: «Эти ножи из коллекции самого Султана Салах-ад-Саладина. Он уничтожал этими кинжалами неверных, покусившихся на его жизнь! Великие клинки, прочные, они будут забирать жизни твоих врагов в одно мгновение!»

Лисс посмеивался, слушая перевод и глядя на хитрого торговца. Салах-ад-Саладин — это султан Египта начала XII века, который боролся в кровопролитных войнах с крестоносцами. Представленные клинки изготовлены совсем недавно, да и, судя по ковке, они были турецкими, но никак не египетскими. Каждый из тех, кто ныряет в прошлое, неплохо разбирается в холодном оружии и может понимать приблизительный возраст металла.

Иви прищурилась. Помимо золотых и серебряных монет, они привезли с собой на торг драгоценные камни и тончайшие французские кружева. Им было чем заплатить за кинжал, но сдаваться без торга она не собиралась.

— Скажи уважаемому Мустафе, что мы умеем различать старинные клинки и клинки, изготовленные в ближайшей кузне несколько лет назад. Однако, нам понравился вот этот кинжал, и мы готовы купить его за приемлемую цену. Узнай, его интересуют золотые монеты или обмен на наши товары? — обратилась Иви к Ильясу.

Толмач перевел речь Иви, и ожесточенный торг начался. Купец скалился, расплывшись в приторной улыбке, но глаза его горели злостью за раскушенный обман. За цену бились около часа, но в итоге Иви снизила ценник почти втрое.

Клинок обошелся им в двадцать золотых и несколько метров кружевной ткани.

— Месье Люка, вы просто прирожденный торговец. Я думаю, этот Мустафа долго еще будет вас поминать нелестным словом, — с уважением проговорил Ильяс, обращаясь к Иви.

— Благодарю, господин Ильяс. Вам ли не знать, что стоит дать слабину и разденут догола, — ответила Иви.

— Господин Ильяс, проведете нас до хорошего постоялого двора? — поинтересовался Кевин. — Думаю, что на сегодня нам хватит впечатлений.

— Думаю, вам стоит остановиться в одном их ханов. Я отведу вас, — провожатый кивнул и повел их на выход из бедестана.

Вокруг Капалы-чарши разместились многочисленные постоялые дворы, которые турки называли ханами. Как выяснилось, все они имели выход на рынок и являлись с ним одним целым. Каждый постоялый двор имел открытый внутренний двор с галереями по периметру, которые имели ограниченное число входных ворот. Все это делалось для защиты постояльцев, ведь в ханах в основном останавливались купцы со своим товаром.

По дороге к хану Розен почувствовал чье-то пристальное внимание, обращенное в их спины, но стоило обернуться, как ощущение ослабевало. Он так и не смог выловить нужный взгляд среди базарной толпы. Тревожный червячок засел в душе, но беспокоить этим Иви и Йена он не стал.

***

На пятый день пребывания в Стамбуле они приняли решение разделиться, и Йен отправился к верфям. Необходимость сбора информации и построения точной карты местности остро стояла перед группой. Если они хотели выполнить задание Диккенса и выжить, то стоило тщательно подготовиться.

Лисс и Иви продолжили гулять по столице, собирая материал, полезный для историков их времени. Константинополь был больше похож на одну большую стройку: город активно разрастался, на каждом шагу вырастали мечети, медресе, врачевальни, бани и фонтаны. Иви очень хотелось посмотреть на Сераль Падишаха, но дворец Сулеймана тщательно охранялся и близко подойти к нему они так и не смогли. Прогуливаясь к площади Ипподрома, Иви сетовала на то, что единственное желанное место так и не смогла увидеть, но делать нечего, голова на плечах стоит дороже разглядывания стен дворца изнутри.

Главная площадь столицы удручала. Грязная и унылая, больше похожая на развалины, чем на нечто величественное. Лисс знал, каким должен быть Ипподром. Видел его на гравюрах, читал о его значимости при Византии. Здесь проходили состязания колесниц и разнообразные зрелища, происходило оглашение императорских указов и иных распоряжений властей, устраивались триумфальные шествия и празднества. Здесь кипели спортивные и политические страсти, враждовали между собой партии, а иногда вспыхивали народные восстания. А потом сюда пришли османы, и Ипподром превратился в ничто.

— Признаться, я разочарован, — произнес Лисс, осматривая уцелевшее.

Кусок полуразрушенной трибуны для зрителей мрачно возвышался над их головами. Из украшавших Ипподром скульптур осталось лишь несколько одиноко стоявших обелисков. Египетский монолит из розового мрамора с иероглифами по всей площади сохранился лучше всего. Бронзовая колонна, напоминающая двух переплетающихся змей, и позолоченный высокий обелиск выглядели чуть более потрепанно. Остальные колонны были совсем разрушены.

— Согласна, — ответила Иви. — В хрониках пишут, что османы бережно относились к византийскому наследию. Но это… — Хоук показала на груды мусора. — Не выглядит так, будто им есть хоть какое-то дело до остатков византийской культуры.

Лисс согласно кивнул. Он вспомнил старинное изображение в одной из книг. Там Ипподром был богато украшен скульптурами и обелисками. Огромную песчаную арену с трех сторон окружали зрительские трибуны, расположенные полукруглым амфитеатром, напоминающим по форме вытянутую подкову, а с четвертой стороны находилась трибуна для императора и чиновников. Вдоль площади выстроили целую стену с фигурами и мужчин, и женщин, и коней, и быков, и верблюдов, и медведей, и львов, и множества других животных, отлитых из меди. А в центре Ипподрома стояли обелиски и огромные изваяния слонов и других животных.

— На площади все равно устраивают большие празднества для народа. Скоро обрезание шехзаде, здесь должны быть выставлены угощения и развлечения в честь праздника, — наконец, задумчиво произнес Лисс. — Надеюсь, ее приведут в порядок. Иначе лишатся головы, если султану не понравится то, как чествуют его наследников.

Иви молча покачала головой в ответ.

До позднего вечера они слонялись по городу, не желая сидеть в хане в ожидании Йена, который повалялся на пороге после захода солнца. Уже неделю он уходил с рассветом, пропадал где-то весь день и возвращался измотанным. Йен не раскрывал подробностей, чем занимается, поэтому понимания, когда они смогут приступить к выполнению главной цели, не было.

Утром следующего дня Лисс с Иви посетили мечеть Айя-София. Величественный и некогда христианский храм теперь стал центром поклонения Аллаху.

— Я удивлен, что нас сюда пустили, — тихо проговорил Лисс. — Мы ведь неверные.

— Политика султана запрещает открытые гонения на иноверцев в городе, — возразила Иви, — так чему ты удивляешься?

Розен закатил глаза и оглянулся по сторонам. Внутреннее убранство мечети выглядело интересно и двойственно. Свет необычным образом лился из-под купола и по-особенному отражался на колоннах и немногочисленных фресках, словно искажая их. Была видна свежая роспись на стенах и куполе — причудливая вязь, похожая на листву, звезды и полумесяцы. А по соседству с ними находились христианские фрески. Изображения людей и животных по возможности были закрашены серой краской, ведь Коран запрещает подобные изображения, но их все равно осталось очень много. Шестикрылый Серафим под куполом выглядел особенно пугающим.

— Я читал, что колонны из зеленого мрамора, на которых держится этот купол, остались еще от храма Артемиды в Эфесе, а порфировые колонны привезли из храма Солнца в Гелиополисе. Как думаешь, это правда? — спросил Лисс.

— Возможно, — ответила Иви, во все глаза глядя на купол.

— Мне здесь некомфортно, если честно. Ощущение, как будто за мной со всех сторон наблюдают. Пойдем отсюда? — немного нервно произнес Розен, когда молчание между ними затянулось.

Иви быстро осмотрелась по сторонам и кивнула. Они не спеша вышли из мечети и направились обратно на постоялый двор, по пути отмечая интересные строения. Вокруг степенно двигались турки. Здесь не было спешки, как в любых других городах, которые они посещали в разных временах. Османы были медлительны и вдумчивы, они всегда вели долгие и обстоятельные разговоры, не важно будь то торг на рынке или обсуждение новостей с соседями. Для Лисса, который не мог усидеть на месте, такая медлительность ощущалась сродни пытке.

По возвращению в хан, Иви села за скрупулезный отчет об увиденном, а Лисс взялся за карандаш. Они устали бродить по Стамбулу и остаток дня было решено провести на постоялом дворе. После посещения Айя Софии тревога необъяснимым образом подтачивала обоих, и, чтобы не поддаваться этому состоянию, каждый занялся делом.

Розен знал, что Софи будет рада зарисовкам костюмов османов, поэтому высунув кончик языка от усердия, он зарисовывал тюрбаны, которые сегодня видел во время прогулки. По пути в мечеть ему встретились два колоритных турка. Их кафтаны были расшиты серебренной нитью и жемчугом, шаровары тоже пестрили мелкой вышивкой, но особенно Лисса поразили тюрбаны. Один высокий, буквально в две головы, из белого шелка был усеян мелкими драгоценными камушками. Тюрбан второго же был очень широк и украшен павлиньим пером. Розен не понимал, как такие большие конструкции держатся на голове, но мужчины явно чувствовали себя комфортно. Скорее всего они были из знати, ведь простые горожане носили одежду из полотна или муслина, редко из полушелка. Не яркую и без украшений. Одежда же встреченных пашей пестрила богатством и яркостью. Восточная любовь к роскоши прослеживалась во всем.

— Ты закончил свои художества? — ближе к вечеру спросила Иви, заглядывая в рисунки.

— Да. Уверен, Софи понравится, — кивнул Лисс. Он и не заметил, как пролетело время, пока он увлекся рисованием.

Иви с улыбкой взъерошила его волосы, и они спустились в общий зал, чтобы поужинать. Йен вот-вот должен был появиться на пороге, поэтому Иви заказала ужин на троих.

На постоялом дворе сегодня царила непривычная для шумного караван-сарая тишина. Лишь несколько торговцев из Генуи с понурыми лицами тихо обсуждали неудачный торг, пока мальчишка-помощник хозяина хана расставлял на столе очередные яства и напитки. Лиссу нравилась эта спокойная атмосфера, но все изменилось, когда в хан зашла группа янычар.

Командир янычар без слов окинул цепким взглядом зал, фиксируя каждого. Напряжение тут же разлилось по хану. Лисс ощутил, как внутри поднимается тревога, знакомое чувство опасности и грядущих проблем. Розен посмотрел долгим взглядом на Иви и, стараясь не привлекать внимания, начал подниматься на ноги, но был замечен. Тяжелый взгляд янычара остановился на Лиссе. Он пошевелил пальцами, и его соратники начали расходиться по залу, отсекая пути к выходу. Воздух наполнился ощущением скрытой удушливой угрозы.

— Мы ведь не могли привлечь внимание янычар, — одними губами прошептала Иви.

— Возможно, дело не в нас, — также тихо ответил Лисс, не сводя глаз с командира.

Розен понимал страх Иви быть разоблаченной. Они не просто «иноверные купцы», они пришлые из другого времени, но Лисс знал историю османов и вспомнил, что элитная пехота султана в XVI веке начала терять дисциплину. Янычарские группировки часто брали дань с торговых рядов и устраивали погромы, если им сопротивлялись. Возможно, эта пятерка, вошедшая в хан, просто пришла за мздой к хозяину.

Янычары двигались по залу с выверенной, почти машинальной точностью, а лица не отличались эмоциональностью. Их командир приблизился и, не сводя взгляда с Лисса, остановился рядом. Он бросил короткий взгляд на Иви и дернул уголком рта. В зале замолкли последние отзвуки речи, и даже мальчишка-помощник замер, не решаясь сделать лишний шаг.

По велению главаря янычар к ним подскочил хозяин хана, который быстро принял роль толмача.

— Кто такие? Откуда? — на ломаном французском произнес дрожащий турок. Он явно подсчитывал в уме убытки, которые понесет, если в хане начнется драка.

— Марсель, Франция. Торгуем тканями по разрешению общины купцов, — ответил Розен.

— Торгуете? — криво усмехнулся янычар. — Не заметил вас на торге.

В этот момент Лисс понял, что та слежка, которую он ощущал во время прогулок по рядам оружейников и в мечети, не была его разыгравшимся воображением.

— Всему свое время, — вежливо произнесла Иви, на что не удостоилась даже взгляда.

Командир янычар препарировал глазами лишь Лисса. Он не торопился, выискивая признаки лжи или страха на лице Розена. Его пальцы едва заметно сжались в кулак от разочарования и злости, ведь Лисс не дрогнул в лице.

— Что ж, мы рады гостям, — коротко и грубо бросил он, — но за безопасность платят все.

Хозяин, переводивший речь янычара, поспешно вытащил из-за пояса мешочек с монетами, протянул его командиру. Тот не спешил брать деньги, продолжая сверлить Лисса взглядом.

— Городские патрули и так следят за безопасностью на улицах Стамбула. Вам ли не знать, как ответственно подходит субаши, — заметил Розен, за что получил едва заметный тычок локтем от Иви. Он и сам понимал, что нарывался, но наглость янычара начинала раздражать. Они были одними из сотен приезжих купцов, не выглядели богатыми на товары или деньги, интерес к ним казался бессмысленным.

Янычар медленно опустил руку на эфес сабли, не отводя взгляда от Лисса. В зале стало совсем тихо, слышно было только мерное дыхание солдат, окруживших их, и хриплое покашливание хозяина хана.

— Здесь не любят чужаков. Иноверцам нельзя доверять и на их защиту мало кто встанет, — командир оскалился: — Плати золотом или придется заплатить кровью.

Лисс сжал челюсти и ответил сухим взглядом. Иви, которая старалась держаться за его спиной, незаметно дернула за рукав. Он бросил взгляд на выход и увидел стоящего в дверях Йена. Достаточно было встретиться с ним взглядом, чтобы понять — прорываться они будут с боем.

— Хорошо. Мы поднимемся наверх и соберем дань для тебя, — медленно проговорил Лисс. — Нам не нужны проблемы.

Командир хрипло хохотнул и кивнул. Розен сделал знак Иви следовать за ним, не оборачиваясь, двинулся к лестнице. Янычары расступились, позволяя пройти, но их руки не покидали эфесов сабель. Лисс понимал, что сейчас нужно быть осторожными выиграть время. Главарь явно не думал, что они смогут уйти через окно, считая их слабыми торговцами, поэтому отпустил наверх обоих.

— Берем самое необходимое и бежим, — выдохнул Розен, как только они зашли в свою комнату.

— Я займусь сборами. Достань нам пока другую одежду, — ответила Иви.

Искусством ускользать от опасности они владели в совершенстве, когда адреналин кипел в крови. Пока Иви забрасывала в небольшой мешок свитки с записями и монеты, Лисс вытащил два комплекта простой и удобной османской одежды. Бежать в неповоротливых костюмах французских купцов не казалось верным решением.

Под окном находился небольшой навес, который едва ли мог выдержать вес взрослого мужчины, но им повезло. Навес не развалился после прыжка каждого из них, когда оба были готовы к побегу.

Оказавшись на улице, Лисс с Иви увидели, что их поджидал Йен.

— За мной, — коротко приказал Хоук, — Идем в Арсенал, я все подготовил. Как чувствовал, что уходить придется не по своей воле.

— Они следили за нами, Йен, — ответил Лисс. — Не знаю, чем мы приглянулись, но они не первый день наблюдают за нами.

Йен коротко кивнул, принимая информацию. Сейчас главным было оказаться в безопасности как можно скорее.

— В Арсенал? На верфи? Под нос к янычарам? — выдохнула Иви. — Ты шутишь?!

— Нет, позже все объясню, — Йен мягко коснулся щеки жены и в тот же миг за их спиной раздался грубый окрик солдата. Они были замечены.

— Бежим! — приказал Хоук, и троица стремглав бросилась вперед, укрываясь в тени улиц Стамбула.

Йен вел их к Арсеналу Касим-Паши самым коротким путем из возможных. Пробираться туда среди ночи — рискованный шаг, но выбора у них не было. В Арсенале строился османский флот, помимо янычар жили в нем лишь корабельные мастера и те, кто обслуживал флот.

Путь до залива был неблизким. Узкие и кривые улочки Стамбула служили прикрытием для троицы, но Лисс всеми фибрами души ощущал опасность. Йен вел их, по возможности путая след, но на выходе из трущоб возле торговых рядов группу настигли. Метко брошенный нож просвистел возле уха Розена, от чего тот тут же прижался спиной к ближайшей стене. В ответ Йен метнул нож и с удовлетворением услышал короткий вскрик.

— Осталось пройти две улицы и пересядем на лошадей, — шепнул он. — Идите за мной след в след и не шумите. Сейчас будет квартал, где часто ходят янычары и офицеры капудан-паши.

Темнота улиц служила им хорошим укрытием, но стал накрапывать дождь, который постепенно превратился в ливень. Из-за дождя немощеная улица быстро расплылась под ногами грязью и глиной, и идти незаметно стало просто невозможно. Впрочем, их преследователи тоже больше не были тихими, и Лисс хорошо слышал бег за спиной.

Чутье Розена обострилось, он чувствовал себя словно на охоте, где его пытались сделать дичью, не зная, что он сам охотник. Адреналин бушевал в крови, руки подрагивали, сжимая кривой нож, купленный здесь, на торге. Дождь застилал глаза, видимость была плохая. В какой-то момент он понял, что безбожно отстал и потерял друзей из виду. Заметив краем глаза движение где-то сбоку, Лисс нырнул в ближайшую нишу и замер, стараясь слиться с темной стеной.

— Выходи, ублюдок, — раздался сиплый, приглушенный дождем голос командира из хана. Два слова на ломанном французском сменились долгой тирадой на турецком. На большее без толмача тюрок был не способен.

Лисс промолчал, затаившись. Сильнее закутавшись в темно-коричневый, потяжелевший от дождя плащ, он постарался слиться с чернотой переулка. Все звуки, кроме капель дождя, затихли. Судорожно сжимая в руках клинок, Розен вглядывался в темноту. Заметив движение совсем рядом с собой, он метнул нож в сторону силуэта, а сам сорвался с места, выскакивая на открытый участок улицы. Противный дождь заливал глаза, Розен бежал вперед со всей своей скоростью, пока его не перехватили чьи-то руки. Лисс стал бешено вырываться, но хватка не ослабла.

— Тихо, Лисс, успокойся, это всего лишь я, — прошептал Йен, который вернулся за ним, поняв, что друг отстал и потерялся в лабиринтах улиц.

Розен нервно выдохнул и, заикаясь, ответил:

— Один из них почти настиг меня. Я бросил в него нож, но не уверен, что попал.

— Осталось совсем немного, я оставил Иви у лошадей. Идем, — сказал Хоук и, взяв его за руку, потащил за собой.

До Иви они добрались совсем быстро. Как только все расселись по седлам, Йен пришпорил свою лошадь, и они сорвались в сторону залива. Нужно отдать ему должное, Хоук очень хорошо подготовился, будто чувствуя, что пути отхода им понадобятся уже в ночи. Лисс в очередной раз восхитился умом и сноровкой друга.

Как оказалось, Йен договорился с одним из рыбаков, выкупив у него небольшую лодку, и спрятал ее возле старенького рыбацкого причала. Привязав лошадей к воротам ближайшего жилого дома, Хоук скомандовал прыгать в лодку, а потом сел на весла, и они быстро отплыли от причала. Чем быстрее они удалялись от берега, тем спокойнее становилось всем троим. Они плыли около получаса, прежде чем Йен остановился у пристани неподалеку от верфей.

— Добро пожаловаться в Арсенал Касим-паши, оплот судостроения Стамбула, — сказал Хоук, помогая выбраться из лодки продрогшим Иви и Лиссу.

Луна и звезды ярко светили над ними, на крепостных стенах горели факелы, освещая верфи, мастерские и жилые дома. У крепостной стены Йен указал на неприметную дверь, которую открыл стражник после короткого стука. Хоук показал ему замысловатый жест, звякнула серебряная монета, и довольный турок спрятал ее за пазухой. Йен уверенно вывел их вглубь посада и остановился возле небольшой мастерской, в окнах которой горел свет.

[1] крытый рынок

[2] переводчик

[3] принцы

Глава 7

— Что происходит? — едва слышно спросила Иви, когда дверь мастерской отворилась и на пороге появился пожилой мужчина. Явно не турок, бледный, с потухшим взглядом и внушительными залысинами на круглой голове.

Йен жестом призвал к молчанию и произнес, обращаясь к стоявшему в дверях:

— Андраш, согреешь воду? Мы сильно замерзли после вынужденной прогулки под дождем, — Хоук говорил на плохом немецком.

Андраш задумчиво пожевал губами, затем кивнул и скрылся в мастерской. Йен коротко велел идти за ним и вошел следом. Внутри было тепло, пахло травами, прогорклым маслом и мясом. Несколько свечей мерцали в полумраке помещения, но основной свет исходил от большого очага, на который хозяин уже ставил пузатый чайник.

— Он немец? — тихо спросила Иви.

— Венгр, — ответил Йен, провожая Иви и Лисса в маленькую заднюю комнатку, которая служила чем-то вроде кладовой.

— Но говорит по-немецки? — удивился Лисс.

— Да, он жил в одном из городов немецких общин, пока туда не пришли османы. Через несколько лет после завоевания Венгрии турками переехал в Константинополь и осел здесь. Научился плести веревки, делать снасти для судов. Этим зарабатывает себе на жизнь.

— Как ты с ним познакомился? — спросил Розен.

— Андраш вместе с сыновьями держит здесь мастерскую по изготовлению канатов и тросов. Я с ним познакомился в галатском порту. Он забирал товар у купца и жаловался на то, что растет количество заказов, а рабочих рук не хватает, чтобы все успеть. Я быстро сориентировался и сделал вид, что срочно ищу работу.

Рассказывая о своем знакомстве с Андрашем, Йен достал из туго набитого мешка, стоявшего в углу кладовой, три комплекта сухой и чистой одежды.

— Разве ты умеешь плести канаты? Почему Андраш взял тебя? — удивилась Иви, взяв одежду и повернувшись спиной к мужчинам. Резкими движениями она быстро сбросила с себя мокрые и грязные вещи, после надев рубаху со штанами, а сверху жилет из грубого льна.

— Не умею, конечно же, — тихо рассмеялся Йен. — Однако на канатном дворе много работы, которая не требует особых навыков. Как минимум скручивать готовые нити в канатную веревку или промасливать уже сплетенный канат. Тут много ума не нужно.

— Что ты рассказал о себе и нас? — поинтересовался Лисс, который никак не мог расслабиться.

Внутреннее напряжение не отпускало, от чего тело слегка потряхивало. Могло показаться, что это от холода, но Розен давно не ощущал его. Другие чувства затмили собой дрожь от мокрой одежды.

— Представился его соотечественником, только из Трансильвании. Именно поэтому к моему ужасному акценту у Андраша не возникло вопросов. Тех немногих знаний о его стране мне хватило, чтобы поддержать свою легенду. Впрочем, Андраша больше интересует работа, чем пустая болтовня. Он очень немногословен, не задает лишних вопросов и на многое закрывает глаза.

Йен бросил на Розена, державшего в руках сухую одежду, пронзительный взгляд, который был громче слов, и тот принялся переодеваться, верно поняв намек Хоука. Мокрая ткань мерзко липла к телу, но движения Лисса были немного заторможены. Он медленно стаскивал грязную рубаху, все еще ожидая продолжения рассказа.

— Когда я показал свою пользу для мастерской, то рассказал Андрашу о своих друзьях, которым тоже нужна работа.

— И как долго мы будем работать от зари до зари? — хмыкнул Лисс.

— Ты не успеешь по-настоящему устать. Мы совершим задуманное во время грядущего празднования в честь шехзаде. И уйдем тихо, прикрываясь разразившейся суматохой, — Йен тяжело вздохнул и провел ладонью по лицу, убирая остатки влаги после дождя. — Идем к Андрашу, выпьем по чашке щербета и отправимся на боковую. Обсуждение планов оставим на завтра.

Ночь в доме старого мастера прошла спокойно. Иви вместе с Йеном удалось забыться крепким сном, но Лисс скорее дремал, чем по-настоящему окунулся в забытие.

Утро в Арсенале началось с долгой молитвы на рассвете, а звук рога после послужил сигналом к началу работы. Как и говорил Йен, старик Андраш оказался немногословным человеком. Как только отгремел призыв к работе и был съеден легкий завтрак, состоящий из подогретого щербета и печеных булочек, мастер распределил обязанности на день между новыми работниками и ушел в канатный двор.

Мастерских, подобных Андрашу, в Арсенале насчитывалось чуть больше четырех десятков, ведь на верфях одновременно строились около сотни судов, которым регулярно требовались канаты, крепкие швартовочные тросы, бакштовы[1] и другие снасти. Вдоль берега тянулись канатные дворы — длинные, узкие крытые здания и просто открытые аллеи длиной в четверть мили, на которых ежедневно кипела работа.

— Мы в Стамбуле уже больше месяца, пора заканчивать и возвращаться домой, — проговорил Йен, когда троица выдвинулась к строящимся судам. — Пока я работал у Андраша, неплохо изучил распорядок дня, по которому живет Арсенал.

— Ты придумал, как мы незаметно подожжем верфи? — спросила Иви, косясь на янычар, которых они встречали по пути.

Главная судостроительная верфь Сулеймана не могла не поражать своим размахом. Арсенал больше напоминал отдельный город, чем верфь. Здесь жили все, кто прямо или косвенно работал на османский флот: военные, лоцманы, инженеры, плотники, столяры, конопатчики, кузнецы, торговцы и огромное количество рабов. Именно рабы составляли основную рабочую силу на верфях. Башня одной из самых страшных каторжных тюрем мира высилась в северной части Арсенала. Каждый раз, когда взгляд Иви падал туда, ей становилось не по себе. Она читала, что побег из этой тюрьмы невозможен. Ее спроектировали так, что даже случайно залетевшая птица не могла найти дорогу обратно.

Пока троица шла по частично мощеным улочками, на глазах крыши многочисленных мастерских сливались воедино. В западных и восточных частях Арсенала трещали по швам масштабные склады, забитые строительными материалами. Здесь под надежными сводами хранился лес с берегов Черного моря, смола из Албании, железо из Салоника и придунайских областей, жир из Кафы и Варны, конопля и парусина из Египта, медь из анатолийских рудников, железо и олово из христианских стран Запада. Османский флот не нуждался ни в чем: золото из султанской казны выделялось щедро и своевременно.

— В столице идут масштабные празднования в честь шехзаде султана, — чуть морщась от шума вокруг, произнес Йен. — Завтра пятый день. Обрезание сыновей Сулеймана.

— Ну и что? Не все янычары столицы окажутся у ног султана, Арсенал не выведут в город в качестве торжественного сопровождения падишаха. Это же флот, а не пехота, — заметила Иви, прекрасно зная, что в Арсенале находился Диван[2] капудан-паши[3] Хайреддина Барбароссы, вся его канцелярия, советники, офицерский и солдатский корпуса. Пока флотилия стояла на побережье, а не разоряла чужие земли, военные проживали в казармах. — Почему ты выбрал канун празднований?

— Потому что завтра султан дарует выходной, — терпеливо ответил Йен.

Иви нахмурилась:

— И на верфях?

— Да. Сулейман даровал милость даже рабам, они останутся в башне. Днем рабочие и большая часть солдат отправятся в город на гуляния. Вернувшись, разойдутся по домам. К ночи здесь будет непривычно тихо.

Хоук окинул взглядом кузню, мимо которой они проходили. Удушающий запах гари и горячего металла на мгновение обжег ноздри.

— Меньше людей — меньше любопытных глаз. Проще устроить поджог, — продолжил Йен. — Мы проберемся на несколько недостроенных судов, как стемнеет. Уложим тлеющие фитили у промасленных канатов и быстро уйдем. Когда пламя разгорится, мы уже будем на пути к Вратам.

— Я вижу пробел в твоем плане, — хмыкнул Розен, пнув ногой мелкий камушек, который попался под ноги. От грубых сапог стопы болели не первый день.

— И какой же? — Хоук нахмурился и остановился, вынуждая замедлить шаг остальных.

— Ты хочешь сжечь всего несколько отсеков, где строятся корабли. Разве ты забыл задание Диккенса?

— Уничтожить верфи, — Йен поджал губы, не понимая, к чему ведет Лисс.

— Нет, Йен, — Розен посмотрел на него. — Весь Арсенал. Склады, мастерские, казармы, формы для кораблей. Все. Не делай вид, что не понял поставленную перед нами задачу.

— Огонь довольно быстро перебросится на соседние корабли, — возразил Хоук. — Формы будут уничтожены.

— А если не перебросится? — Лисс закатил глаза.

— Перебросится. Свежие доски промаслены, как и канаты, которые пропитывают смолой. Ты скоро сам все увидишь.

— Самоуверенность — плохой союзник, Йен. — Розена часто злила эта черта Хоука. — Все может пойти не так, как ты этого хочешь.

— Уничтожение большинства форм для постройки кораблей станет ударом для флота султана. Пройдет без малого год, прежде чем восстановят сгоревшее. Не понимаю, почему ты споришь со мной, Алиссандр.

— Потому что Арсенал не будет уничтожен! — раздраженно повторил Лисс.

— Я не хочу, чтобы по моей вине было столько жертв, — голос Хоука зазвенел сталью.

— Есть способ избежать тысяч погибших, обойдясь лишь десятками, — Розен блеснул циничной улыбкой.

Йен прищурился, уточняя:

— Какой?

— Мы устроим поджог днем.

— Нет, — ужаснулся Йен, понимая, как опасно устраивать пожар средь бела дня.

— Да! — Лисс внимательным взглядом окинул постройки вокруг.

Большинство мастерских было построено из дерева. У складов только фундамент оказался каменным — надстройки и крыши были деревянными.

— Сейчас здесь полно людей, — продолжил Розен. — В это время работа кипит на канатных дворах, в кузнях и на кораблях. Бараки и жилые дома пустуют. Можно поджечь несколько кораблей в западной и восточной части Арсенала и несколько складов. Огонь быстро распространится по крышам. Арсенал получит больший урон, а жертв будет минимальное количество.

Йен изменился в лице, сжав челюсти, в то время как Иви тревожно поглядывала на мужчин, закусив нижнюю губу.

— Нет. Я не готов жертвовать людьми.

— Но ты готов пожертвовать нами? — язвительно отозвался Лисс.

— И в чем же жертва? — процедил Йен сквозь зубы.

— За невыполнение задания Диккенс может вернуть нас сюда. И шанс, что мы вновь так легко проберемся в Арсенал, стремится к нулю, — Розен усмехнулся краешком рта, прекрасно зная, как Йена бесит эта ухмылка.

Хоук помрачнел. Диккенс мог отправить их обратно — в этом Розен был прав. Чарльз обладал маниакальностью в отношении исследования времени. Второй раз вернуться в дни поджога они не смогли бы — временной парадокс просто уничтожит их. Придется организовать прыжок до или после их первоначального прибытия, но временная линия будет уже измененной. И никто не может спрогнозировать как именно. Как и предугадать сложности, с которыми они столкнутся.

—И все же я не изменю своего решения, Алиссандр. Этот разговор окончен, с Диккенсом я разберусь сам.

— Ну-ну, — Лисс не стал продолжать спор. Во-первых, они уже начали привлекать внимание. Во-вторых, после бессонной ночи сил на долгие переругивания попросту не было.

На канатном дворе, куда они вскоре пришли, пахло смолами и морской солью. Как объяснил новым работникам Андраш, готовые канаты прямо на дворе протягивали через чаны с горячей смолой. Это делалось для их защиты от гниения в морской воде. Работа несложная, но опасная, нередко оборачивалась травмами и ожогами. Руки подмастерьев и рабочих вокруг давно загрубели и были покрыты мелкой сеточкой шрамов.

Йен отправился на помощь сыновьям Андраша, которые протягивали толстый канат вдоль двора. Лиссу приказали наматывать тросы на бобину, а Иви пошла в одну из форм с мотками готовых веревок.

Окинув тревожным взглядом ящик, доверху набитый упакованными тросами, Иви с усилием подняла его и побрела к строящейся галере. Огромной, источающей смрад гари, железа и потных тел. Продвигаясь вдоль громоздких построек, Иви наблюдала за рабами на палубе корабля. Ими руководил главный кораблестроитель, а янычары-надзорщики следили за порядком и подгоняли нерасторопных.

Военный корабль, на который Иви принесла тросы, был сто сорок футов в длину и возвышался над ее головой, заставляя ощутить себя крошечным муравьем, снующим вокруг такой махины. Эта галера была однопалубной с веслами в один ряд. Ее каркас уже собрали и промаслили, а десятки рабочих ставили скамьи для гребцов и мачту. Отдельно приспосабливали постаменты для пушек, которые размещали в носу, корме и на баках галеры. Матча была почти готова надеть парус.

— Очередной морской лев Барбароссы готовится разорять земли неверных, — пробормотала себе под нос Хоук.

Увидев подошедшую Иви надсмотрщик махнул в сторону, куда нужно было поставить ящик, и жестом приказал уйти. Стараясь не привлекать лишнеего внимания, Иви коротко кивнула мужчине и спешно вернулась к Андрашу.

Работа на канатном дворе кипела, всем троим пришлось усердно трудиться до позднего вечера, чтобы не вызвать подозрений и ненужных вопросов. Тяжелее всего пришлось Иви. К концу рабочего дня она уже почти не чувствовала пальцев из-за грубой пеньки, которую приходилось сплетать в косы и наматывать на бобину. Волосы пропитались запахом дыма, а мокрая от пота одежда неприятно липла к телу. Но сильнее физической усталости давило другое чувство, которое оседало тяжелым комом где-то под ребрами. Мысли затопила неясная тревога. Уйдя в себя, Иви подолгу сжимала в пальцах грубую веревку, сильнее раня кожу. Отголоски далекого детства проснулись не вовремя. Умение контролировать эмоции — навык, которым Иви гордилась, — на время покинуло ее под натиском увиденного.

Рабы… Сотни рабов на галерах молча выполняли свою работу под грозным взглядом надсмотрщика. Одни таскали тяжелые палубные доски, другие налаживали снасти, третьи выпиливали в древесине отверстия для пушек.

Иви не хотела запоминать их, но чем больше смотрела на этих людей, тем сильнее в ее память врезались обреченные лица. Седобородые мужчины, которые едва-едва выполняли свою работу и вскоре должны были умереть как негодные к службе на янычар. Молодые парни в ужасных шрамах. Совсем еще юные мальчики, которые сновали между мужчинами постарше и подавали им материалы для строительства.

— Иви, — окликнул ее муж, когда трудный день подошел к концу и пора было возвращаться в мастерскую.

Она не ответила, задумчиво глядя на корабли по одаль. Работа на них все еще кипела. Вольные рабочие уже собирались по домам, но рабы продолжали трудиться.

— Иви, — Хоук подошел ближе. — Пойдем. Скоро стемнеет.

Иви устало выдохнула и повернулась к мужу. Она кивнула ему и Лиссу, ожидавшему друзей, и компания медленно двинулась в дом Андраша. Изматывающий день подошел к концу, но принес свои плоды: они выбрали и внимательно осмотрели три галеры в разных частях верфей, которые планировали поджечь следующей ночью.

***

Тревожные сны испытывали Иви всю ночь. Она проснулась разбитой, терзаемой головной болью. Непривычно молчаливая, Иви едва прикоснулась к завтраку. И когда пришла пора уходить, она не испытала никакого воодушевления. Йен и Лисс обсуждали прогулку в Галату, где собирались купить фитили для поджога и подготовить все для отхода из Арсенала обратно к Вратам. Но Иви думала только об одном, прекрасно осознавая, что медленно окунается в пучину, в которой не должна была оказаться.

— Врата открываются у складов. Нужно спрятать где-нибудь поблизости мешок с вещами, которые мы заберем домой, — проговорил Хоук. — Оставшееся золото, кинжалы с торга, записи и зарисовки.

— Я помню небольшую нишу в стене неподалеку, — задумчиво произнес Лисс, вспоминая место, куда их вывели Врата. — Думаю, можно спрятать там.

Йен кивнул и потянулся, разминая уставшие мышцы. Хотелось как можно скорее покончить с делом и вернуться домой. Он чувствовал себя воодушевленным и собранным, как и Лисс, но поведение Иви не нравилось ему. С момента, как они вернулись в дом после работы, Иви вела себя непривычно тихо. Йен не понимал этой перемены и собирался вывести ее на разговор, но не успел.

— Все эти рабы… — вдруг Иви поинтересовалась у мужа. — Среди них только военнопленные?

— Рабы? — удивился Лисс такой резкой смене разговора, но Иви проигнорировала его, глядя на Йена.

— Нет, большую часть рабов выкупают на невольничьих рынках. Османам плевать, откуда родом тот или иной раб, плевать на его жизненную историю. Главное, чтобы был физически крепок и подходил для тяжелых работ, — ответил Йен, хмурясь, от чего несколько морщинок залегли на его лбу.

— Рынки рабов… Не хотела бы я быть купленной на галеры, — тихо пробормотала Иви.

— Тебя бы на галеры и не купили, — хмыкнул Лисс. — Красивых рабынь берут в гаремы или для личного пользования. Прислуга и постельная игрушка, молчаливая и рожающая по приказу, пока может рожать. Будь ты из нынешнего века, то носила бы волосы до талии, от чего интерес взять тебя лишь возрастал. Такую копну удобно наматывать на кулак и…

Розен не успел договорить, потому что разъяренная Иви влепила ему звонкую пощечину.

— Еще слово, Розен, и я не буду сдерживаться, — процедила Иви, пылая злостью. Йен мягко положил ладонь на плечо жены, в попытке ее успокоить.

— Но я не сказал ничего такого! — поморщился Лисс, потирая щеку. Удар у Иви был хорошо поставлен, даже простая пощечина ощущалась весомо.

В ответ Хоук скривилась и сбросила ладонь Йена с плеча. Из дома Андраша они уходили последними, поэтому никто не видел эту маленькую ссору. Старый мастер с сыновьями уже отправился в город, оставив мастерскую на Йена. Идти в Галату совершенно не хотелось. Думать о грядущей ночи тоже — это путешествие вышло на порядок сложнее других и задело те струны души Иви, которые давно не отзывались.

— Сегодня без меня. Вернусь к вечеру, — порывисто произнесла Иви, разворачиваясь на пятках и убегая в сторону ворот. Она не слышала, что Йен кричал ей в спину. Все, чего хотела Хоук — сбежать.

Безрассудно бродить по улицам Стамбула в одиночестве, но об опасности Иви думала в последнюю очередь. Она не любила терять контроль над своими эмоциями. Почувствовав, как тревога начинает стучаться в дверь, запертую в памяти много лет назад, Иви не нашла лучшего выхода, чем уйти из Арсенала и переключить свое внимание.

Перед прыжком в столь далекое прошлое и совершенно незнакомую для себя страну Хоук изучала историю Османов. Она помнила, что хроники описывали торжества в честь обрезания шехзаде как пышные и богатые. Сюннет[4] сыновей Сулеймана — важное событие, ведь мальчики после этого вступали во взрослую жизнь. Подтверждали свой статус правоверных мусульман и могли отправляться в свои первые санджаки[5]. Перебирая в памяти разные кусочки турецкой истории, Иви добралась до лодочника и заплатила ему несколько акче. Если она решила провести день вне стен Арсенала, то уж лучше побывать на празднике в честь маленьких принцев, чем праздно шататься по побережью возле верфей.

Путь до главной площади столицы занял у нее около двух часов, но долгий пеший переход того стоил. Ипподром был ярко украшен разноцветными флагами, флажками и бунчуками. На возвышении со стороны Айя-Софии стоял большой красный шатер, в котором султанская семья принимала важных зарубежных гостей: наместников, послов, торговцев. Все они должны были предоставить падишаху дары: египетские, индийские и дамасские ткани, оружие, фарфор, прозрачные пиалы и блюда, изделия из серебра и золота, дорогие меха, драгоценности и рабов.

Иви попала на площадь как раз вовремя — султан Сулейман ехал со своей свитой к приготовленным шатрам. Его путь от дворца к площади проходил по лучшей мощеной улице столицы. Простой люд не прогоняли оттуда, лишь не позволяли преграждать султану дорогу. Уже на подъезде к самой площади Иви смогла разглядеть падишаха.

Сулейман выглядел величественно и очень сурово. Султан оказался мужчиной среднего телосложения, с длинной тонкой шеей и орлиным носом. Его можно было бы назвать красивым, но тонкие черты бледного до синевы лица никак не уравновешивали хищный изгиб носа, похожего на клюв. Тонкие губы были сурово сжаты, а острый и тяжелый взгляд внимательно обегал толпу. Падишах, одетый в роскошный зеленый кафтан, расшитый золотой нитью, восседал на великолепном белом жеребце. На удивление, султан не носил бороды, как многие османы. Его довольно длинные усы спадали почти до середины груди. Великий Визирь, который входил в свиту, в противовес падишаху был грузным мужчиной в годах, с густой черной бородой с проседью. Казначей, худощавый и горбоносый мужчина средних лет, казался самым невзрачным из троицы. Оба паши были одеты в черные кафтаны с богатой вышивкой и уверенно держались в седле. Все-таки османы были прирожденными всадниками. Сколько бы Иви ни видела конников в столице, все они держались в седле даже лучше, чем на земле.

Как только свита падишаха скрылась из виду, Иви отправилась на ту часть площади, которая была открыта для посещения горожан. Сейчас Ипподром напоминал ей арену цирка: здесь уже начались шествия ремесленников, выступления акробатов, представление канатоходцев, жонглеров и глотателей мечей, комические постановки и танцы.

Командированные из султанских кухонь повара и пекари с подмастерьями развернули огромные дорожные кухни. Любой гость торжеств мог полакомиться блюдами со стола самого султана Сулейман-хана. Густой чечевичный суп с овощами и бараниной и горячий, рассыпчатый плов раздавали всем желающим юные поварята. Рядом молодые пекари угощали людей сладкими пышками прямо из печи и горячими слоеными треугольниками с бараниной, сыром и зеленью.

— Можно одну пышку? — на ломаном турецком спросила Иви у подмастерья, который раздавал выпечку.

Гуляя по Стамбулу второй месяц подряд, Иви нахваталась простеньких слов. Она любила языки, лингвистика стала ее жизнью еще с семнадцати лет. Сначала университет, потом преподавание и знакомство с Йеном, углубление в языковые культуры и, наконец, приглашение на работу от Центра. Перед прыжком к османам Иви не делала упор на изучение турецкого, ведь выучить новый язык за месяц-другой невозможно. Учитывая многонациональность Константинополя и обилие толмачей разных мастей, языковой вопрос не становился главной проблемой. И все же слушая местную речь и переводчиков, Иви запомнила пару десятков фраз.

Жуя на ходу вкуснейшую булочку и стараясь не думать о грязных руках подростка за прилавком, Иви с интересом пробиралась сквозь толпу. Она не спеша рассматривала артистов и их выступления. Несколько лет назад задание Диккенса забросило их во Флорентийскую республику 1509 года, и здешние выступления были чем-то схожи с теми, которые они видели на улицах Флоренции. Актеры дурачились с толпой, канатоходцы изящно вытанцовывали на тонких веревках, натянутых между специально поставленными столбами, жонглеры играли всем, что попадется под руку.

Больше всего Иви заинтересовали глотатели мечей, и она надолго замерла возле одного из них. Хрупкий смуглокожий юноша, одетый в цветастую жилетку и шаровары, грациозно запрокинул голову и вытянул шею. Расслабляя горло, он вставил меч вдоль него, а затем дюйм за дюймом стал погружать лезвие внутрь, вести его по пищеводу вплоть до самого желудка.

Иви невольно затаила дыхание, когда юноша замер, прикрыв глаза, а потом одним медленным и изящным движением вытащил клинок. Он поклонился под восторженные аплодисменты публики и вновь начал свой трюк.

— Удивительно, — пробормотала себе под нос Иви.

Она вспомнила старый сериал о венецианском фрик-шоу, после которого зачем-то полезла читать о глотателях шпаг. В XXI веке их оставалось не больше сотни по всему миру. Они использовали специальные направляющие трубки и годами оттачивали технику, чтобы представление не стало прилюдным актом самоубийства. Здесь же, на улицах Стамбула XVI века, глотатели шпаг творили свое волшебство без страховки и права на ошибку. Иви снова посмотрела на юношу и улыбнулась, качая головой. Смелость с толикой безрассудства и великое мастерство поразили ее.

Вскоре она ощутила усталость от шумной толпы, в ушах звенело, головная боль усилилась, и ноги унесли Иви прочь. Чем дальше она уходила от Ипподрома, углубляясь в извилистые улочки районов Стамбула, тем стремительнее возвращалась на время заглушенная тревога. Иви бродила по городу еще несколько часов, прежде чем решила вернуться в Арсенал. Но планам не суждено было сбыться, потому что очередная немощеная улица вывела ее на рынок невольников.

Ясыр-базар, на котором продавали рабов со всех уголков Османской империи, источал смрад тел и обреченность душ. Невольники на рынке содержались, как птицы в клетках. Обнаженные и беспомощные, они смотрели сквозь толпу с безнадежностью во взгляде. Немногочисленные покупатели придирчиво осматривали их нагие тела, ища всевозможные изъяны или следы болезни. Невольников подталкивали к ним, выставляя на показ и громко декларируя цену. Мужчин обычно продавали для тяжелых работ, а женщин… Красота невольниц шла по особенной цене. Самым везучим улыбалась удача, и их покупали в жены знатные османы. Увы, такое случалось нечасто.

Иви не могла спокойно находиться на базаре, ее глаза бегали от одного несчастного лица к другому. Она с состраданием смотрела на рабов, но ничем не могла им помочь. Понимая, что вскоре сорвется на слезы, Иви поспешила к выходу. Уже возле ворот она краем глаза заметила яркое пятно волос и остановилась.

На помосте для рабов стояла худенькая девочка лет шести-семи. Ярко-рыжая, кудрявая, с веснушками на впалых щеках и с теплыми карими глазами, в которых застыла глухая тоска. Голая, как и все невольники вокруг, девочка старалась спрятаться за спинами детей постарше, но ее то и дело отталкивали в сторону.

Иви пронзило острое чувство жалости. Дыхание перехватило и слезы, которые она сдерживала долгое время, хлынули из глаз. Сделав несколько судорожных вздохов и утерев лицо рукавом рубахи, она схватила за плечо ближайшего толмача и обратилась к нему на нескольких языках, в попытке установить контакт. Толмач ответил ей на плохом французском, и Иви сунула ему в руки несколько серебряных монет.

— Спроси сколько стоит вон та рыжая девочка, — руки Иви слегка подрагивали, она едва-едва сдерживала эмоции.

Толмач кивнул и обратился к работорговцу. Турок окинул оценивающим взглядом Иви, потом нескладную девчонку и недоверчиво хмыкнул. Иви понимала, кого он видел перед собой: невысокого парня-подмастерье в простецкой одежде, неверного, так и не выучившего священный язык османов. Работорговец презрительно цокнул языком и назначил сумму в тридцать пять акче[6]. Иви не знала высокая это цена за ребенка или нет, но не планировала торговаться. Сбежав из хана, они с Йеном и Лиссом разделили деньги и всегда носили при себе золото, не доверяя дому Андраша. Золотые дукаты[7] и султани[8], серебряные акче и самое ценное — коммуникатор, вызывающий Врата, — были спрятаны под одеждой, у сердца.

Не разрывая зрительного контакта с торговцем, Иви достала из-за пазухи и бросила ему один султани. Она велела толмачу передать, что вместе с рабом, желает забрать и плащ турка, подбитый теплым мехом. Услышав требование, купец рассмеялся и пальцами показал, что хочет еще один золотой. Хоук тяжело вздохнула, достав еще одну монету. Ей не было жаль золота: она хотела поскорее забрать девочку и уйти отсюда. Иви швырнула под ноги купцу монету и, не дожидаясь реакции, подошла к помосту с детьми. Она протянула руку девочке и тихим, ласковым голосом забормотала на французском, прекрасно осознавая, что ребенок не поймет ее.

— Не бойся, милая. Я не обижу тебя.

Иви надеялась, что интонация и максимальное участие, которое она выражала всем своим видом, немного успокоят малышку. К несчастью, девочка никак не реагировала на слова и пугливо пряталась за спинами других невольников. По ощущениям, прошла четверть часа, прежде чем Иви все же удалось убедить малышку подойти к ней. Хоук взяла ребенка на руки и укутала его плащом, который кинул ей работорговец. Не говоря ни слова, она поспешила прочь с рынка, прижимая к груди трясущегося от страха ребенка.

***

Весь день Йен не находил себе места в тревоге за Иви. Они прошли порт Галаты вдоль и поперек, подготовили нужное для поджога, спрятали вещи, а после вернулись в Арсенал. Розен был спокоен, но Йен чувствовал, как внутри бурлит гнев. Когда Иви убежала, он рванул за ней, но Лисс грубо остановил его.

— Оставь ее, — тихо сказал Розен. — Не знаю, что вывело ее из себя, но пусть остынет. Она не глупая — в неизученную часть города не сунется. Походит в окрестностях и вернется.

Весь день часы тянулись под стать смоле, которую плавили на канатном дворе и наносили после на скрученные веревки. Вязко, медленно, обжигающе. Они бродили по торговым рядам в Галате, дышали морской солью с привкусом подгнивших водорослей и дерева. В горле першило горечью моря и горечью беспокойства.

Лисс искоса поглядывал на друга, но лишний раз не открывал рта. В отличие от Йена, его не беспокоили предчувствия и не одолевали мрачные мысли. Он просто знал, что с Иви все будет в порядке. Знание, не подтвержденное ничем, но шедшее из глубины души.

Когда первые сумерки опустились на Арсенал, Йен хотел выйти на поиски жены, но, к счастью, это не понадобилось. На пороге дома появилась Иви, державшая в руках что-то большое, завернутое в плащ. Только когда сверток зашевелился мужчины поняли, что держит она на руках ребенка. Испуганное личико на миг мелькнуло и вновь спряталось в ткань. Иви посмотрела на мужа с вызовом и крепче обняла ребенка.

— Иви… Что ты натворила? — пробормотал Йен.

— Я выкупила ее у работорговца, мы заберем девочку домой.

— Нет! Это запрещено. Тебя отстранят от прыжков в прошлое, заставят выплатить огромный штраф и, возможно, отдадут под суд! Пусть проект засекречен, но способы легально испортить тебе жизнь прописаны в контракте. И ты это знаешь, Иви! — Лисс едва сдерживался, чтобы не закричать на нее в полный голос. — Вспомни чем закончилось дело Танаки, который привел мальчишку из Нагасаки.

Поступок Иви ошеломил Розена. Кому, как не ей знать, как сложно выходцам из прошлого в современности? Официально их не существует. Они не имеют прав ни на что. Экспонаты времени, силой вырванные из своих домов, по большому счету не нужны никому. У девочки не будет нормального будущего в чужом времени.

— Считаешь, в рабстве ей будет лучше? — огрызнулась Иви.

— Ты не знаешь, какую роль она играла в истории. Вдруг у тебя на руках будущая наложница и мать сына шехзаде, которому суждено когда-нибудь стать султаном? — Розен попытался вразумить Иви.

— Мы и так регулярно вмешиваемся в ход времени, так какая разница! — Иви трясло, ее лицо было мокрым от злых слез.

Она не могла поступить по-другому. Иви смотрела на девочку в своих руках, но видела лицо совсем другого ребенка.

— Иви… — начал Йен, но был прерван женой.

— Я не могу объяснить… сейчас не могу объяснить тебе, но пожалуйста, Йен, не заставляй бросить ее здесь, — в глазах Иви бушевал ураган из множества чувств.

Йен смотрел на жену и не узнавал ее. Всегда рассудительная и спокойная Иви придерживалась четких правил в каждом их проходе через Врата. Они видели многое во время своих путешествий в прошлое: разруху, нищету, горе, грязь и смерть. Разные эпохи, разные люди, разные трагедии. Они никогда не вмешивались, проходя мимо и четко следуя правилам. Хватало и приказов Диккенса, чтобы пустить рябь по временной линии.

Йен еще несколько секунд не сводил взгляда с девочки, которая прижималась к Иви, спрятав лицо в складках чужой одежды, а потом тихо произнес, качая головой:

— Хорошо, мы заберем ребенка с собой.

Лисс удивленно посмотрел на него, но промолчал.

— Спасибо, — пробормотала Иви и удобнее перехватила девочку.

Стремительно темнело, Арсенал наслаждался кратким, но таким долгожданным отдыхом, дарованным султаном. Завтра рабы вновь выйдут на строящиеся галеры, а мастера начнут работать над очередными снастями, досками и парусами. Но сегодня верфи были наполнены непривычной легкостью и тишиной. Вместо криков, вместо звуков тяжелой работы, звучали степенные разговоры и смешки. Многие все еще гуляли в городе, а те, кто вернулся в свои дома, готовились ко сну.

— Пойдем внутрь. Нам всем следует успокоиться, поужинать и скорректировать планы, — скомандовал Йен.

— И придумать легенду, как именно ребенок попал во Врата. Стоит хотя бы попытаться сделать вид, что это, — добавил Лисс, указав на девочку, — случайность.

Зайдя в дом, Иви с Лиссом отправились в маленькую каморку, где обычно ночевали, а Йен остался объясняться с Андрашем насчет появления ребенка. Старый мастер вышел на звуки перепалки и теперь вопросительно смотрел на Хоука.

— Принеси щербет и булочку, — попросила Иви, когда устроила девочку на своем матрасе.

Испуганные шоколадные глазенки смотрели на нее настороженно и без всякой надежды. Не понимая, откуда родом ребенок и на каком языке говорит, было сложно наладить контакт, но Иви решила попытаться. Она указала на себя и четко произнесла.

— Иви.

Потом указала пальцем на девочку. Малышка никак не отреагировала. Однако, спустя несколько медленных повторений, девочка поняла, что от нее хотят, и тихо пробормотала:

— Лада.

Иви едва слышно вздохнула, радуясь маленькой победе. Звучание имени не было ей знакомым. Понимая, что будет сложнее, чем она ожидала, Иви протянула девочке кружку с щербетом, которую уже принес Лисс, и отщипнула кусочек сладкой пышки. Лада пугливым зверьком приняла угощение и, помедлив, принялась за еду. Только утолив голод, она что-то быстро затараторила на своем языке, разразившись неожиданным плачем. Иви быстро обняла девочку в попытке успокоить.

— Похоже на русский, — с сомнением сказал Розен, вслушиваясь в детские всхлипывания. — Я читал, что союзники османов часто угоняли в рабство людей из Московского царства. Возможно, девочку украли во время одного из таких набегов.

— Да, похоже на то. Это явно язык Сергея, — откликнулась Иви, гладя ребенка по хрупкой спине.

— Что ж, неплохо. Не нужно будет искать переводчика в Центре. Уверен, Сергей будет рад помочь.

Через пятнадцать минут в комнатку зашел Йен, и мрачное выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Розен вопросительно уставился на него, Хоук в ответ до скрипа сжал челюсти и процедил:

— Поджигать будем сейчас.

— Что?! Почему? — воскликнула Иви.

— Потому что, по словам Андраша, утром нами интересовались янычары.

— Звучит не очень хорошо, — пробормотал Лисс.

— Да, — кивнул Йен, — На выходе из Арсенала его остановил стражник и еще несколько солдат, которых Андраш ранее не видел на верфях.

Лисс переглянулся с Иви, и в голове у обоих щелкнуло. Оба вспомнили стычку на постоялом дворе и спешное бегство на верфи.

— Янычары из хана… Кто-то из них? — произнес Розен, нервно хрустя суставами пальцев.

— Скорее всего, да. В противном случае я не понимаю, кого еще мы могли заинтересовать, — кивнул Йен. — Андраш сказал, что они настойчиво расспрашивали о том, откуда мы прибыли. В хане мы были купцами, здесь же…

Йен не стал продолжать очевидную мысль.

—Тогда нужно уходить сейчас же! Плевать на задание Диккенса, — ответил Лисс, порывисто дергаясь к двери.

— Нет. Мы постараемся выполнить задуманное. Шанс еще есть: в Арсенал пока не вернулась основная масса людей, — отрезал Хоук.

Он бросил долгий взгляд на Иви, которая сидела на краю матраса, прижимая к себе девочку. Йен знал, что следующие слова не понравятся ей.

— Мы разделимся, — произнес он, глядя в глаза жене. — Иви, ты берешь ребенка и уходишь в Галату, немедля.

— Нет, — возмутилась Иви.

— Да! И не смей спорить со мной, — Хоук повысил голос.

Иви зло прищурилась, а Йен даже не изменился в лице, продолжив:

— Ты не сможешь пойти с нами на корабли, ребенок помешает этому. Ждать у Андраша тоже не лучший вариант. Нам с Лиссом проще будет сразу ускользнуть из Арсенала через ворота, чем делать крюк в мастерскую к тебе. Так мы только привлечем больше внимания.

Взгляд Иви упал на Ладу. Она явно ничего не понимала из их разговора. Просто смотрела на взрослых огромными глазами и ждала, испуганно цепляясь за плащ, в который была укутана как в одеяло. Сделав несколько вдохов и выдохов, Иви посмотрела на мужа, поджав губы.

— Йен Джонатан Хоук, не смей говорить со мной в таком тоне.

Лисс тихо выдохнул и отвернулся. Он слишком хорошо знал Хоуков и не хотел быть свидетелем ссоры, которая могла разразиться. Иви и Йен очень редко конфликтовали, но если разгорался спор, то искры, летящие от них, могли подпалить все вокруг.

— Я возьму девочку и уйду в Галату, — продолжила Иви спокойно, от чего Лисс облегченно выдохнул, — но если через два часа вы не появитесь, я отведу Ладу в через Врата и вернусь за вами.

— Если нас поймают, вряд ли сохранят жизнь, — заметил Йен, качая головой.

— О, я уверена, что сохранят. На какое-то время, — жестко усмехнулась Иви, но в глазах ее мелькнули слезы. — Я вернусь и найду способ, как вас вытащить. И не спорь, Йен, — добавила она, стоило Хоуку открыть рот.

Она поднялась с матраса и приблизилась к мужу. Крепко обняла его, поцеловав в щеку, а после заключила в такие же крепкие объятия Лисса.

— Дайте мне несколько минут на сборы. Ладу нужно во что-то переодеть, и мы будем готовы, — тихо произнесла Иви, мысленно настраивая себя на путь до Врат.

***

До выбранных кораблей они добрались почти бесшумно. Вечерняя тьма, опустившаяся на Арсенал, скрадывала их движения. Часть рабочих уже вернулась после празднований и разошлась по домам, но многие все еще гуляли на площадях, поэтому верфи были почти безлюдны. Во мраке огромные корпуса кораблей казались морскими драконами, заснувшими у берега. Они скрипели от поднявшегося на море ветра, поэтому галеры казались живыми.

Лисс остановился возле первого корабля и посмотрел на Йена:

— Эту беру на себя.

Он облюбовал форму в западном крыле Арсенала, где находился крупный склад с ценной древесиной и здание дивана Барбароссы. Галера стояла совсем близко к постройкам, потому и приглянулась Лиссу.

— Да, — Йен кивнул. — Я беру оставшиеся две. Встретимся у восточного выхода.

Лисс кивнул и помчался по сходням на палубу. Он спешил, прекрасно понимая, что скорость сейчас — его главный союзник. Найти мотки канатов не составило труда. Промасленные, недавно скрученные веревки лежали круглыми мотками у мачты. Лисс поджег фитиль и уложил его у канатов, которые тут же начали тлеть. Уже убегая, Розен ощутил жар за спиной — огонь занялся быстро, еще не просохшие от смолы доски корабля весело лизало пламя от горящих веревок.

Следуя плану, Лисс побежал к восточной стене. Для этого ему пришлось вернуться к мастерским и пробираться через них. Сердце колотилось в груди, обострившийся слух улавливал шорохи вокруг, обоняние тревожил запах гари. Стоя неподалеку от точки сбора, Розен видел, как валил черный дым с западной части верфей. Второй корабль, который должен был поджечь Йен, тоже уже дымился. Третий же… По расчетам Лисса он должен был уже загореться, но дым все не появлялся. Ощутив прилив страха, Розен поспешил к другу. Дурное предчувствие не отпускало Алиссандра.

***

Йен услышал шаги слишком поздно. Он укладывал фитили в бобины тросов, решив устроить возгорание в нескольких точках судна. Хоук начал с кормы, после перебежал на нос галеры. За спиной раздался крик и обернувшийся Йен увидел двух янычар. Они стояли в проходе между конструкциями корабля и смотрели прямо на него.

Несколько секунд никто не двигался, а потом звякнул металл вынимаемых клинков и завязалась короткая, но ожесточенная драка. Хоук отбивался изо всех сил, понимая, что шум привлечет внимание. Он не мог позволить себе затяжной бой, поэтому орудовал длинным кинжалом, не пытаясь сохранить чужие жизни. Они никогда не ходили безоружными, особенно здесь, среди османов.

Первый янычар рухнул, получив колотую рану шеи, второй же попытался достать Йена кривым ятаганом, но Хоук оказался быстрее и метнул клинок в грудь мужчины. Кровь щедро оросила палубу уже горящего корабля.

Хоук тяжело дышал, глядя на тела.

— Мать твою, — выругался он, прижимая ладонь к боку. Турку все же удалось достать его, и скользящий удар вспорол кожу. К счастью, рана не была серьезной.

Где-то совсем рядом затрещало дерево, черный дым заполонил корпус корабля. Прикрыв рот рукавом, Хоук помчался к выходу, но каждый вдох становился тяжелее предыдущего. Пламя неожиданно для него занялось слишком быстро. Уже у сходен Йен потерял сознание, наглотавшись едкого дыма.

***

Увидев неподвижную фигуру друга, Лисс стрелой помчался по трапу. Не мешкая, он схватил Йена за плечи и потащил за собой, не теряя драгоценного времени. Хоук был крупным мужчиной, и Лиссу пришлось приложить недюжинное усилие, чтобы вытащить его из горящей галеры.

— Эй! Хоук! — Лисс ударил его по щеке, пытаясь привести в чувство, но Йен никак не отреагировал.

Безбожно ругаясь, Розен быстро проверил пульс и дыхание, а затем принялся откачивать друга так, как его не раз учили. Ритмично надавливал на грудную клетку, не позволяя себе остановиться, даже когда руки задрожали от усталости. После нескольких нажатий он делал искусственное дыхание и продолжал массаж сердца.

— Ну же, Йен! Не смей сейчас умирать, мать твою, — процедил Лисс.

Галера рядом с ними уже вовсю пылала и распространяла жгучий жар, дышать становилось сложнее. Вдалеке слышались редкие крики и звон колокола — пожар в формах обнаружили.

Закашлявшись, Йен с трудом приоткрыл глаза и сделал тяжелый, жадный вдох. Он схватился на саднящее горло и невидяще посмотрел на Розена.

— Живой, — облегченно выдохнул Лисс. — Вставай, нам нужно уходить сейчас же! — голос Розена дрожал.

Он помог Йену подняться на ноги, подставил плечо и спешно повел друга прочь от пристани, к восточной стене, где их ждал спасительный выход.

Арсенал просыпался. Взволнованные голоса разносились по всему поселению, люди выбегали из домов, а над крышами уже поднимался густой дым. Багровое зарево растеклось над Арсеналом. Свеженькие, еще не подготовленные к морским походам галеры загорелись, словно спички, и пламя от них резвыми язычками перебрасывалось на деревянные помосты пристани и соседние формы.

До выхода оставалось совсем немного, когда Лисс замер, словно натолкнулся на невидимую преграду. У ворот стояли янычары. Несколько человек во главе с тем самым ублюдком из хана, а рядом с ними…

— Иви, — простонал Йен и рванулся вперед, но смог сделать лишь несколько шагов, упав на колени и закашлявшись.

Иви, чье лицо было в страшных кровоподтеках, прижимала к себе ревущего ребенка. Один из солдат крепко удерживал ее за плечо.

— Отпустите их! — крикнул Йен и вновь зашелся кашлем.

Командир янычар повернул голову в их сторону и оскалился. Он что-то проговорил, и солдаты мерзко захохотали.

— У нас большие проблемы, — тихо произнес Лисс.

Он отчаянно искал выход и не находил его. Йен едва мог нормально дышать и не представлял угрозы туркам. Иви, удерживаемая в их руках, тоже не могла бороться. Ее вообще не должно было здесь быть!

Янычар оказалось восемь, Алиссандр — один.

— Отчитаете меня, когда вернемся домой живыми, хорошо? — принимая нелегкое решение, громко крикнул Лисс — чтобы его услышали и Иви, и Йен.

Янычары не поняли его слов, а друзья не знали, что именно пришло ему в голову. У них и не было шанса узнать. Лисс не говорил им, что рискнул взять с собой револьвер. Тот самый шестизарядный S& W двадцать второй модели, который он носил собой в настоящем. Здесь, у османов, он тщательно прятал оружие под одеждой или в сумке, что носил с собой всегда. Уходя на поджог, Лисс и не думал расставаться с револьвером. Эта маленькая увесистая вещь добавляла ему толику уверенности.

Розен не планировал использовать револьвер, но сейчас не видел иного выхода. Он не знал, как это повлияет на временную линию, но не хотел, чтобы Иви и Йен погибли. Шансы выбраться из этой передряги были практически равны нулю.

— Иви, закрой уши ребенку, — вновь крикнул Лисс, не желая, чтобы малышка еще больше испугалась от грохота.

Через минуту раздалась череда выстрелов. Шесть пуль, шесть отверстий в шестерых солдатах.

— Йен, бегом к Иви и за ворота! — крикнул Лисс, отчаянно бросаясь на оставшихся двоих янычар, которые испуганно смотрели на павших товарищей.

Ножом Лисс орудовал хуже Йена, но сейчас он убивал, не задумываясь о добре, зле, силе или слабости. Не задумываясь о собственной жизни. Мужчины рухнули, захлебываясь кровью, а Розен поспешил к друзьям, двигаясь на чистом адреналине. Уже подбегая к воротам, он ощутил, как в бедро вонзился нож — истекающий кровью, смертельно раненный командир нашел в себе силы для броска. Лисс вскрикнул от боли и упал на колени, но через несколько минут был подхвачен Йеном.

— Это было ужасно безрассудно и рискованно. Диккенс нас убьет, — сипло выдохнул он.

— Плевать, — простонал в ответ Розен. Перед глазами мелькали белые вспышки от боли, он чувствовал, как штанина быстро пропитывается кровью.

— Держись, Лисс. Скоро будем у Врат, — пробормотал Йен, которого одолевала не меньшая слабость.

Он кивнул Иви, показывая, что сейчас вести их будет она, ведь Лисс и сам Хоук были не в лучшем состоянии. Иви вытерла с лица кровь вперемешку со слезами, удобнее перехватила Ладу, которая почти потеряла сознание от страха, и повела мужчин к лошадям. Накануне они оставили недавно купленных коней у таверны, что располагалась неподалеку от Арсенала, щедро заплатив золотом за то, чтобы за ними ухаживали, пока хозяева не вернутся.

Дорога до Врат смазалась в глазах Лисса в одно сплошное болезненное пятно. Пеший путь, потом тряска на коне, которую он перенес лишь благодаря Йену, лучше державшемуся в седле, и, наконец, вызов Врат. Пронзительный звук коммутатора зазвучал музыкой, а неприятное чувство, когда вибрация Врат прошлась по телу и воронка времени захватила их в настоящие, стало самым желанным за долгие-долгие годы.

Они возвращались домой.

[1] Бакштов — это морской трос или веревка, которую выпускают с кормы стоящего на якоре судна.

[2] Диван — совещательный орган в османской системе государственного управления.

[3] Капудан-паша — главнокомандующий морскими силами.

[4] Ритуал обрезания

[5] Провинции

[6] Серебряные монеты в Османской империи в XVI веке.

[7] Денежные единицы многих европейских государств.

[8] Золотые монеты в Османской империи в XVI веке.