Контрмарш для Трёх Миров

Посвящения и вступления

Папе и маме. Они — опора того мира,

который я так люблю.

Садилось солнце. Плакала труба.

На склонах гор гнездились чьи-то тени.

Шагала по тропе моя судьба

в толпе моих былых местоимений.

Они шумели, спорили о том,

кем стану и насколько стану скоро.

Судьба молчала, кутаясь в пальто,

И улыбалась молча этим спорам.

Пылал закат. Аккордами звеня,

труба допела чей-то шаг последний.

Она отпела. Может быть... меня?

Кто знает. Я не верю этим бредням.

Александр Залищук

Часть I. Багульник. Глава 1.

1915, май

Ах, господи, сколько солнца-то нынче! Облака светят нижними серебряными краями, поздняя роса горит, будто вся трава самоцветами усыпана. На макушке зарубинского дома блещет жестяной флюгер-петушок. На высокий тесовый забор легли отсветы: стёкла в доме чисто вымыты, вот и сияют отражения — светлые косые квадраты.

Авдотья всё утро крутилась в доме: Варвара Зарубина всех девок нарядила перебирать сундуки для дочки. Подружки невестины тут же: считают, сколько чего нашили в приданое. Всю светёлку разворошили, платьев, перин, шалей выкидали немеряно, да сапожки тёплые, да сапожки лёгкие, да парижский зонтик кружевной, да веночек с флердоранжевыми цветками — два таких Ерофей Зарубин привёз для дочерей из Петербурга. Как будут замуж выходить — чтобы обе в веночках, словно столичные барышни.

Для Ариши-то и веночка не жалко — тихая, робкая, в жизни и букашки не обидела. Не то Лукерья, старшая: не девка, а злой барбос! Мимо не пройдёт, чтобы не облаять да не куснуть. А как приехал отец с петербургской службы, всем наказала звать её отныне Гликерией, как нынче в столице принято. Только для матери-то она всё одно Лушка, злись — не злись, а с матерью не закусывайся, враз по спине вальком выхватишь. Вот и срывает зарубинская старшая дочь свою злобу на младших да на Авдотье: батрачка — всё равно как холопка в старые времена, слова поперёк не скажет. А вздумает бузить — Лукерьин отец её за шкирку да за порог, как приблудную котейку: ступайте, Авдотья Северьяновна, на все четыре стороны, скатертью дорога. Куда пойдёшь? Ни кола ни двора, ни родни приличной. Разве к дядьке на прииск? Так там не сытнее, чем здесь, в Буториной. А болтают ещё, что девке там одна работа — с мужиком в кровать да ночку скрашивать. После таковой работы только в омут, на черта ли оно Авдотье надо…

Лукерьины платья и кофты выносят во двор, на солнце: просушить перед укладкой в новые сундуки. Авдотья на подхвате: то подержи, сё отнеси, да не урони, да не попорть, да не напачкай. Авдотья к этим окрикам привыкла, будто к воробьиному чириканью: орут — и пусть себе орут, ей-то что. Так и носится всё утро от дверей в горницу и обратно, на улицу и нос высунуть некогда — во двор Лукерьины сокровища подружки таскают. А тут раз — и кончились богатства, опустели сундуки, и Васёк с Леонтием, Лушкины братья, поволокли их во двор обтирать скипидаром, чтобы клопы не завелись. Тут и вышла Авдотье передышка.

Ерофей Зарубин чтобы не мешаться в бабьи дела, сидел всё утро в горнице, попивал чай да следил глазами, как таскают туда-сюда дочерино приданое. Благодатное время для свадьбы: Пасха прошла, сборы на учения только через три недели, ночи светлые, самые для гуляний подходящие. Прежде чем закрутится суета с новобранцами да приедет начальство из округа, хотел Ерофей сбагрить старшую дочку, перевалить заботушку на плечи свёкра да молодого мужа. Крапива эта Лушка, язва, а проку в доме никакого. Ни сготовить, ни пошить — руки-крюки, зато ссор да крику каждый день с излишком. Вот пускай с ней отныне Митяй Белокрылов валандается, а будет молодая жена свой норов выставлять — может и плёткой от батюшки-свёкра полакомиться, Лаврентий Белокрылов, Митяев отец, на руку тяжек…

Вспомним старого сослуживца Лаврентия, вечно дымящего дорогим табаком, Ерофей заодно припомнил и дело, что за суетой приготовлений к свадьбе из головы вылетело. Васюха-то на выгоне без курева сидит второй день! Вчера ещё хотел сгонять к нему младшего сына, да закрутился, а теперь и послать некого — сыновей мать к работе припрягла.

Из светёлки высунулась мордашка Авдотьи — вынырнула вдохнуть свежего воздуха после нафталинной вони от сундуков. Ерофей просветлел лицом, поманил девчонку:

— Авдоха, бери вот кисет, — в худую лапку лёг плотный духовитый мешочек, — топай до Васюхи, отдашь да поклонишься: Ерофей Терентьич, мол, прощенья просит, запамятовал его нужду, свадьбу готовит. А как дочку выдам, скажи, как обещался, справлю ему седло новое. Это пусть не сомневается, моё слово кремень. Запомнила?

— Запомнила, Ерофей Терентьич, — кивнула Авдотья. — Сей, что ли, час бежать?

— Ну, чего тянуть-то. Да не болтайся там зазря, отдашь — и назад, работа для тебя будет.

Авдотья снова кивнула и впервые с самого рассвета вышла на широкий зарубинский двор. Солнце окатило её жарким светом, она даже зажмурилась, из полумрака попав сразу в этакое сияние. Проскочила мимо хозяйских сыновей, ворочавших необмерный сундук, скользнула в приоткрытую воротину и побежала по улице.

Чтобы не бить зря босые ноги о камни, Авдотья сразу за домом Зарубиных свернула к огородам, оттуда к реке, перебежала её, узкую и мелкую здесь, по двум брёвнышкам, перескочила низкую жердяную ограду и напрямик по лугу, ещё полному росы, пошла к дальнему краю покоса. За покосом надо было ещё подняться на сопку, и только за ней начинались буторинские пастбища. Там и царил Васюха — здешний конский пастух.

Васюха был то ли тунгус, то ли орочон, и никакой он был, ясное дело, не Васюха, а так проще было звать. Имя-то его было Басай, оттого и звали его буторинские Васюхой, а если в глаза, то Василием Андреичем. Называли ещё стариком, но Васюха не был стар. У инородцев непросто понять, сколько им лет, вот и у Васюхи седая голова и чёрные усы — поди его разбери. Говорил он по-русски понятно, хотя и забавно; буторинские наловчились его понимать.

Чтобы без опаски подойти к Васюхиному стану, надо было знать, как себя вести. В помощниках у него ходил громадный пёс по кличке Ускачан. Оберегать коней от волков нелёгкое дело, без собак тут не управиться; Васюха обходился одним Ускачаном. Пёс был страшный: в холке Васюхе по пояс, косматый, башка похожа на медвежью, сам чёрный как уголь, только грудь и чулочки на лапах ярко белели. Он не лаял — сразу кидался на врага, и нередко бесшабашные парни, что бежали к Васюхиному жилью, хохоча и размахивая руками, оказывались вдруг придавлены к земле пятипудовой зверюгой. Да и всадникам стоило предупреждать о себе загодя: напугать лошадей Ускачан умел как надо.

Ещё на склоне сопки, разглядев над пастушьим балаганом прозрачный дымок, Авдотья свистнула по-разбойничьи, а потом закричала что было сил:

— Дядь Васи-илий! Дядь Васи-илий, это я-а! Авдо-оха!

Пастух услышал: высунул голову из балагана, похлопал в ладони. Тут же из травы перед ним, словно из-под земли, встал Ускачан. Васюха взял его на ремень, привязал к коновязи. Понятливый пёс улёгся, вывесил розовый язык между страшных зубов.

Авдотья подошла уже смело, поклонилась Васюхе:

— Ерофей Терентьич курева прислал. Велел прощения просить, что не в срок. Седло обещал, как Лушку со двора сплавит. Это скоро уже, свадьба в пятницу.

— Пасиба, — улыбнулся Васюха: не Ерофею с его обещаниями — Авдотье. — Чай хочесь?

— Хочу, — Авдотья села на брёвнышко перед открытым летним очагом, подперла щёки руками. У Васюхи на пастбище было хорошо: запах трав и цветов, ветер спасает от жары и гнуса, тихо, никто не орёт на неё, не пинает, не толкает. Васюха несуетный мужик: с ним спокойно, можно помолчать всласть, а можно и поболтать о том о сём. Он сироту не жалеет, утешений не говорит — просто угощает от своих запасов то сушёной ягодой, то рыбкой, то вот чаем. Чай у него варится постоянно — на углях стоит зачуханный котелок, а в нём перекипает китайский плиточный чаёк, на взгляд неотличимый от плохого табака. Но если этакое дело заправить таёжными травами, а то и молоком забелить — цены нет такому напитку! И зимой, и летом он к месту.

Молока у Васюхи нет, зато травок полный балаган. Всё лето он собирает, сушит и как-то по-своему вялит разные растения, а потом зиму пьёт с чаем и других угощает. Есть и такие травы, которые казаки сами не рвут — за пустое считают; а Васюха по-особому, по-орочонски травяную заварку делает. Сейчас вот набросал в котелок свежий багульник; немного — чтобы не горчил, но запах от него идёт, словно в раю…

По сопкам багульник уже отцветает, только в распадках, где потемнее, можно ещё найти белые шапочки цветов. Не лень ведь Васюхе туда шагать! Авдотья вдохнула аромат из жестяной кружки и счастливо улыбнулась.

— Сивайба, — хоросё, — задумчиво говорил Васюха. — А Луска карахивай?

— Да какой там красивая! — рассмеялась Авдотья. — Как разоденется, три платья на себя натянет — на кулич похожа.

— Кулич — карахиво, — пошутил Васюха. Конечно, он знал, каков из себя кулич, и Лушку видал не раз, просто хотелось поболтать о деревенских новостях.

Солнце перекатилось по небу, вызолотило широкий луг и пасущихся коней; в долгих незаплетённых гривах загорелись блескучие нити. Авдотья вздохнула, допила остывший чай, поднялась на ноги:

— Пора мне, дядь Василий, а то Ерофей Терентьич заругает.

Васюха тоже встал, нырнул в балаган и вынес на свет полукружье лепёшки:

— Есь, пока идёсь, а то ить не покормят. — Он вложил лепёшку в тощие Авдотьины пальцы. Та засмущалась:

— А ты как же, дядь Василий? Голодом, что ли?

— У меня есё есть, — улыбнулся орочон. Вдруг что-то вспомнил, вынул из кучи растопки две пахучих можжевеловых веточки:

— Восьми тосе, это арчын. Хоросее терево.

— На что мне? — удивилась Авдотья, но веточки взяла, завязала в косынку, сдёрнутую с белобрысой головы.

— Хоросее терево, — повторил пастух. — Горясий арчын от сылого духа помосет. Сыдоровай будесь.

— Спасибо, — Авдотья поклонилась и бегом помчалась на сопку. Солнце жарило в спину, бежать было весело и легко. Что с того, что в зарубинском доме враз накидают новой работы? Пока что она сама по себе, на вольной воле, хоть беги, хоть шагай, никто не остановит…

Редко выпадало Авдотье побыть совсем одной. В чужом доме без дела не оставят, то одно, то другое, крутишься с утра до темна, ни присесть, ни дух перевести. Где там задуматься что о себе, что о жизни будущей. Зарубины хитры: о том, какова у Авдотьи дальше жизнь будет, ни гу-гу, молчком. Сегодня, мол, есть что в рот положить и где голову приклонить — вот и радуйся, а завтра будет завтра.

Дом Северьяна Кардáинова, ещё крепкий, Зарубин как бы и не забирал, но ясно было, что Авдотье одной всё хозяйство не поднять. Потому и позвали её, тогда двенадцатилетнюю, в зарубинские хоромы — служить за еду и кров, а в кардаиновском подворье поселил Ерофей Терентьич своих работников — братьев Вершининых. Братья быстро оженились, дом полнился ребятишками, стало уже тесновато, да лучшего искать негде — уйти от Зарубина, если уж попал под его благодетельство, ох как непросто. И захотела бы теперь Авдотья своим хозяйством жить — придётся две семьи с малыми детьми со двора гнать, а кто ж ей даст? Да и жалко вершининских, немногим лучше неё живут.

Так и рассталась она с отцовским домом, даже и забрать с собой на новое место оказалось нечего; что было из утвари — ещё раньше в лавке у Сыромятниковых на муку и сахар сменяла. Из одёжки остались две рубахи да юбка, в том и ходила. Лысую шубейку с лушкиного плеча ей зарубинская хозяйка кинула — зимой хоть чем-то прикрыться, а вместо валенок таскала Авдотья в холода старые отцовские сапоги, набив их внутри для тепла сеном и обёрточной бумагой.

Как умер отец, Авдотья знала только по рассказам, что привёз с германского фронта кардаиновский сосед Герасим Шишкин. Сам он где-то под Волынью оставил ногу и приехал домой, в Буторину, на деревяшке, а приехав, запил без просвета. Он-то и говорил, что сгорел Севка Кардаинов от сыпняка, положен с такими же бедолагами в общую могилу, а где та могила, ныне поди найди… Иных доказательств, что отца нет на свете, Авдотья не имела. Что он жив, что нет — домой не вернулся, значит, осталась дочка сиротой, вдвоём-то с хозяйством еле перебивались, а одиночкой вовсе никак.

Был бы у Северьяна сын — взяли бы его на казённый кошт, пока не дорастёт до службы. Мало ли сирот, в своё время в сотню призванных, служили исправно, бывало, и в высоких чинах оказывались! А девка — что с неё? Один убыток. Замуж Авдотью вряд ли кто позовёт — на что нужна бесприданница. Разве такой же бесштанный, кто у чужих людей в работниках ходит, вот и будут вдвоём горе мыкать. Но больше, чем выйти за бедного, Авдотья страшилась иного. На подросшую девку уже заглядывались молодые парни с церковного, богатого конца Буториной, без дела она по улице и ходить закаялась: то задирать начнут, то как бы в шутку схватят за плечо или за косу, и стоишь пришибленная, не вырваться…

Бывало, в Буториной приключалась беда: заиграется парень, особенно из семьи, что поближе к атаману стоят, — ему забава, а девке стыд и горе. Кто победнее, тем и заикаться про грех себе дороже: только ославят, а с молодца всё как с гуся вода. Вот если девка в зажиточной семье, тут только держись: и плетей выхватишь, и жениться на обиженной заставят. Радости в той женитьбе, правда, мало, одно только, что дитя родится не безотцовщиной. Жили две таких семьи сейчас в церковном конце: жена с мужем как кошка с собакой, только крик да брань целыми днями, то она в синяках, то он с расцарапанной рожей. В позапрошлом году, ещё до германской, Игнатий Пузырёв так ненароком прибил жену: ругались, он толкнул, она об угол печи головой… Увезли Игнатия в Читу, а оттуда после суда — в каторгу, дети тоже сиротились теперь, приживалами у родни мыкались.

Чужие парни Авдотью пугали, да не слишком: вырваться и убежать всё же можно. А вот как бы Васёк с Леонтием, зарубинские молодцы, не решили вдруг повеселиться… А то и сам Ерофей Терентьич — случается, что по пьяному делу мужик себе не хозяин. А принимать по стопочке Зарубин-старший начал что ни день то чаще и чаще. Забот прибавляется, а силы-то убывают, полста лет не за горами. Седина в бороду — бес в ребро, так ведь говорят! А случится грех — её же, Авдотью, виноватой выставят перед всей Буториной да и погонят со двора. Тогда — только в омут… Разве что попытаться сбежать за Амур, в Маньчжурию. Туда многие бегут: кто от нищеты, кто от неправого суда, а кто и прямиком из каторги. Случается, и на заработки уходят, но то больше мужики, девкам нечего там делать. Слышала Авдотья рассказы, как одна девица из Александровского завода нарядилась парнем и подалась за Амур, добралась до китайского города, а там её поймали да продали в жёны китайскому купцу. И то ещё повезло — могли и в дом свиданий утянуть. Так что и за рекой не лучше...

Но пока идёшь посреди жаркого дня, да травы пахнут, да птицы перекрикиваются, да шмели гудят лениво, да благодать такая кругом, нечего думать о худом. Как придёт, так и придёт, а пока что живи да радуйся. Авдотья остановилась на минутку на вершине сопки, поглядела назад, на конское пастбище с Васюхиным балаганом, потом вперёд — на Буторину, на ближний коровий выгон, на девок, стирающих бельё на мостках, вдохнула запах можжевеловых веточек, завязанных в платок, и уже неспешно пошла вниз по склону. Последние минуточки свободы ей оставались, а как вернётся на зарубинский двор — налетят заботы, только успевай поворачиваться…

Варвара Зарубина металась по дому, словно на пожаре:

— Что встали? Косынка где? Да не та, что ты мне, дурёха, старую тянешь, другую неси, с розанами. Лушка, сколь тебя ещё дожидать? Туфли новые оставь — в этих к венцу поедешь, на вседневную и старые сгодятся. А, явилась! — напустилась хозяйка на Авдотью, но не сердито. — Умойся, кикимора, да платок надень, из-за таких вот распустёх в церкву опоздаем.

Зарубины в обычные дни не особенно богомольничали, но перед венчанием старшей дочери Варвара Никитишна ударилась нежданно в благочестие и что ни день таскала всех домашних на вечерню. Днём-то времени не достанет поклоны бить, но уж на девятый час Варвара собирала всех, словно наседка цыплят. Авдотья торопливо плеснула в лицо водой из бочки под водостоком, пихнула можжевельник под поленницу, расправила косынку и повязала волосы. Ткань ещё хранила свежий хвойный запах, будто принесла с собой частицу Васюхиного мира и покоя.

Высокое солнце ещё горело вовсю, и в деревянной церкви жарило, словно в бане. Авдотья вместе со всеми привычно крестилась и кланялась, а по спине бежали одна за одной капельки пота. Зато мысли пришли в самый раз для церкви. А не уйти ли ей через годик в монастырь? Зарубины, ясное дело, будут отговаривать. Ещё бы, такую работницу терять! Но и держать её весь век при доме и замуж не отдавать — тоже позор, она ведь не раба. А если замуж — надо хоть что в приданое сунуть: какие ни есть, а всё расходы. А вот если бы удалось отца Никодима умаслить заранее, он бы, глядишь, и с атаманом столковался. Отправилась бы тогда Авдотья или в Читу, в Богородицкий монастырь, или же в селенгинскую Спасо-Преображенскую обитель, тоже недалеко… Жизнь монашеская, конечно, не мёд, послушания тяжкие... ну да навряд ли труднее тутошней жизни, зато много спокойнее. Особенной святости мыслей за собой Авдотья не знала, но соображение о монастыре из головы не выбрасывала. Только бы с отцом Никодимом уговориться, глядишь, и поддержал бы девицу-сироту в стремлении к Богу.

Лукерья Зарубина стояла ровно перед Авдотьей, тоже где надо крестилась и тянула со всеми «господи, помилуй». Авдотья вгляделась: лицо у невесты осунулось, щёки запали. Знаменитая на всю Буторину коса, всем девкам на зависть, уж не блестит, будто атласная; поблёкли волосы, и сединки пробились в девичьей голове. А на пальце левой руки всё крутила Лушка тонкое колечко. Пальцы-то похудели как! Вот что значит непритворная печаль. За это колечко, за то, как блестят в Лушкиных глазах невольные слёзы всякий раз, как глянет на него, Авдотья девку жалела. Да, нрав колючий, криклива да ехидна, но Максима своего по сей день любит, потому и плачет украдкой, потому и ярится тем больше, чем ближе свадьба.

Максим Белокрылов был парень видный, не одна Лушка по нём воздыхала, были и покрасивее девки, да и помягче повадкой. Однако и Максим её среди всех выделял: и дразнил, и шутил с ней, бывало, что и обидно, до слёз доводил, а бывало, что подарки нёс да при всех дарил, со всех гуляний провожал, из-за неё дрался до крови с заречными парнями. Колечко даже из Читы привёз — тоненькое, зато взаправду из серебра. Лукерья кольцом не хвасталась, но и не прятала — стыдиться нечего!

Два года эдак тянулось, пока Лаврентий не взял старшего сына за шкирку да не припёр к стене: или бросай эти глупости, оставь девку в покое, или сватов зашлю. «А засылай», — сказал Максим. Сговорились перед Великим постом, а свадьбу решили играть на Троицу. Лушку стало не узнать — тихоня, скромница, и батюшке-то улыбается, и матушку-то ублажает, словечка поперёк не скажет. А на Крестопоклонной неделе утонул Максим — упал со льдины в реку. Мальчишек-рыбаков от берега отнесло, Максим и побежал за ними по льдинам. Их-то притянул багром, а сам не удержался.

Лушка два дня лежала как мёртвая; и воском отливали, и с иконой обходили, отец Никодим соборовать хотел… Ничего, встала, но прежней Лушки уж не было — в язву обратилась. А отцы — Белокрылов да Зарубин — посидели вечерок, распили чеклажку крепкого да и решили: пусть идёт Лушка, как уговорено, в белокрыловскую семью, только не за старшего, а за младшего — Митяя.

Загляделась Авдотья на Лукерьино кольцо — а тут и вечерне конец. Потянулись все на вольный воздух, а уж солнце к сопкам опускается, прохлада наплывает, вдохнул — и будто умылся свежей водой.

Авдотья шла из церкви позади всех: тут чужие парни не тронут, тут всё чинно. Девчата с нижнего конца, бывшие кардаиновские соседки, бежали стайкой впереди, хохотали, толкали друг друга играючи. Эх, вот бы Авдотье тоже с ними побежать! Да кто ж позволит — дома работа ждёт, не для того её Зарубины приютили, чтобы по улицам скакала да веселилась. Не для того… и померк для Авдотьи весёлый тёплый вечерок.

В доме и вправду дел без счёта: воды натаскать, корову с выгона встретить и подоить, курей пересчитать — не загуляла ли какая, уйдёт на улицу — враз чужие полканы задерут. Все садятся за ужин, а Авдотье указ: наскоро похлебать да приниматься за штопку — Лушке в приданое новые простыни дают, а старые-то все чинить надо…

За латанием простыней просидела Авдотья до темноты, пока уже и иглы с ниткой не видно. Хозяйка взглянула мимолётом, покивала довольная и хотела уже послать девчонку спать, да вспомнила: в суете никому не наказала убрать в бане! А завтра ведь невесту в баню вести: уже подновили роспись на возке, на котором поутру подружки невесты поедут к жениху за веником, а подружки приготовили веночки из берёзовых ветвей, перевитые лентами и бумажными цветами. Готовы и подарки от невесты подруженькам за хорошо натопленную баню, и «девья крáсота» лежит на сундуке, старательно убранная атласными лентами, ждёт, когда наденут её после бани на невесту прежде, чем расплести ей косу в самый распоследний разочек…

А баня-то и не готова: там и сям присохли старые листья от веников, зола из печи не убрана, полы не выскоблены, половики не выбиты! А с утра некогда будет убираться — все банные дела до заката дóлжно закончить. Вот Авдотью и послать бы убираться, она молодая, сил много… А поспать после успеет!

Глава 2

В бане волгло, темно, жутко. Своей волею Авдотья ни за какие пряники не зашла бы туда ночью! Все ведь знают: батюшку-банника гневить себе дороже. А вдруг сунешься — а он тут парится тайком от людского глаза? А если и не парится — проще простого ему запереть докучного гостя, что не в урочное время заявился. Приткнёт дверь снаружи — и кричи хоть до утра, никто не услышит...

Авдотья поставила на полок кружку со свечой, опасливо покосилась в угол за печью — не шевелится ли банник? Нет, никого... и всё же будто взгляд всё время буравит спину. Передёрнув плечами, Авдотья нарочито громко произнесла:

— Батюшка-банничек, не побрезгуй, угостись! — и выставила на лавку блюдце с капелькой сметаны. Сметану стянула тайком от хозяйки, Варвара-то Никитишна и не подумала про банника — куда ей, из церкви придя, о домовых да прочей нечисти заботиться.

Огонёк свечи дрогнул, тени заколыхались по стенам, и Авдотья чуть не завизжала — до того стало не по себе. Но нет — не видно ничего худого, да и не слышно. Перебрехиваются на улице соседские собаки, звенит дужкой ведро — кто-то на ночь глядя по воду идёт. В низовом конце, у реки, еле слышно тянется песня — девчата полуночничают... Авдотья подперла на всякий случай банную дверь поленом, чтобы не захлопнулась, и принялась скоблить ножом доски широкого полка.

Пока всё отскоблила, вымела, почистила зольник печи, перестелила половички — время уже за полночь. В бане, когда она не топлена, всегда сыровато, и Авдотья стала мёрзнуть, а босым ногам на щелястом полу и вовсе холодно. Она ещё разок оглядела баню — не забыла ли чего, убрала мисочку со сметаной, чтобы к утру не было кислого запаха, притворила дверь и пошла через широкий двор. В доме-то уже спят давно, придётся в клети ночевать. Ну и ничего, там воздух свежее, да и ночь тёплая. По пути Авдотья ополоснула лицо в той же бочке с дождевой водой, где всегда умывалась, и не гася свечу, прокралась в сени.

Вот те на! В клети тоже кто-то есть — оттуда несутся вздохи, шум, словно спящий ворочается. Авдотья замерла, прислушалась — и щёки загорелись: дышат-то двое! Батюшки светы, да кто же там этак веселится? Вот бы одним глазком заглянуть!

Может, и не стоило бы заглядывать, не ровен час узнаешь такие чужие тайны, что потом уснуть не сможешь... Но остановиться Авдотья уже не могла: поставила свечу на кадушку с питьевой водой и прильнула к щели между дверью и косяком — в клети дверь летом всегда разбухала и закрывалась неплотно...

Господи помилуй, да это же Лушка! Светлые волосы разметались по туфяку, белая мягкая грудь колышется, когда она выгибает спину. Лушку-то Авдотья всегда узнает, хоть со светом, хоть без: сколько раз в бане вместе мылись. А сверху на ней лежит кто-то непонятный: видна только спина да чернявая кудлатая голова. Ай да Лукерья! Лихо перед свадьбой с девичеством прощается. А на колечко, Максимов подарок, глянет — плачет, слезами уливается... вот змея двуличная! Пригрела кого-то, невенчанная вдовушка...

Мысли эти проносились в Авдотьиной голове одна за одной во мгновение ока, а она всё смотрела на чужие забавы. Света в окошко под потолком падало всего ничего, да и луна молодая, неяркая. Однако мужчина, что обхватывал Лушкины пышные телеса, немного повернул голову, и Авдотья увидела его сбоку. Увидела — и обомлела. Так вот разгадка: это же Митяй Белокрылов! Не утерпел жених, не дождался, пока ему невестушку привезут да на постель положат. А что, могла ведь Лукерья Максимова брата полюбить, почему бы нет? Схожи братья между собой, хоть и не близнецы, и по характеру не так уж различны, разве что Митяй помягче да не такой смелый... А с девкой-то куда как осмелел! Ну и дела, ну и привёл господь вернуться не вовремя!

Авдотья порывалась удрать, пока не поздно, да куда удирать-то? В сенях спать не станешь, да и всё равно рядом с полюбовниками. А пойдёт перед рассветом Митяй от Лушки — наткнётся на неё, как бы не пришиб с испугу. Да и Лушка волосы повыдергает, когда поймёт, что Авдотья здесь ночью была.

Лукерья застонала, заскрипела рассохшаяся лавка, на которой миловались жених с невестой. Авдотья почти против воли глядела, как Митяй сползает по лавке вниз, обхватывает ладонями Лушкины белые бёдра и ведёт губами по впалому девичьему животу. У самой Авдотьи от такой картины сладко потянуло внутри и сбилось дыхание. А Лушка, чёртова дочка, запустила пальцы в митяевы кудри, вздохнула с перерывом и вдруг простонала:

— Максимушка... любый... твоя, вся твоя!

Авдотья зажала себе рот ладошкой: вот, значит, как! Митяя привечает, а поминает покойника! Как же это жених её не прибил-то на этом самом месте? Или всё едино, лишь бы до лушкиного тела добраться? Да нет, не таков Митяй — осторожный, сроду его ни за какими каверзами не ловили.

Митяй как бы и не слышал — подвинулся выше, знай оглаживал лушкины ноги да прихватывал губами за грудь. Лукерья чуть повернулась, обхватила его коленями за плечи, прижала к себе:

— Не хочу... не хочу с ним... лучше с тобой! Забери меня, Максимушка, забери...

Авдотья примёрзла у порога: что же это творится непонятное? То ли взаправду Митяя за Максима приняла? Не ополоумела ведь она! Или всё же... говорят, случается такое с девками перед свадьбой... Да быть не может, не такова Лукерья! Чур меня, чур!

Дрожа, Авдотья перекрестилась непослушными пальцами — и тут же лукерьин полюбовник повернулся к двери. Полыхнули жёлтые глаза на мёртвом лице...

Авдотья, верно, закричала бы, да горло перехватило с перепугу. Покойник Максим, которого она сама по весне видала в гробу, лежал сейчас на лавке и глядел на неё страшными глазами, неподвижными, слово у змея.

Змей! Вот оно что! Враз у Авдотьи в голове загадка сложилась с отгадкой. Вот почему Лушка день ото дня бледнеет да тощает: змей ночами её объезжает, до бессилия доводит. Крестное знамение он почуял — значит, и в самом деле нечистая сила, что под видом погибшего любимого приходит к девкам и бабам. Не успела Авдотья ещё додумать до конца, а ноги уж несли наружу, из сеней, во двор, едва успела прихватить свечу.

В клети раздался грохот, дверь пискнула, распахнулась на пяточку — змей в обличье голого Максима стоял на пороге. Авдотьино сердце подскочило под горло, спиной вперёд она отшагнула от сеней прочь, подняла свечу, словно бы она могла защитить, а непослушной левой рукой всё пыталась перекреститься. Но змея крест больше не пугал — ухмыляясь во весь рот, полный острых нелюдских зубов, надвигался на девчонку.

Закричать, позвать на помощь Авдотья не могла — голос будто насовсем пропал. Взгляд искал укрытий, а где от нечистой силы спрячешься? В церкви разве... да он замкнута на ключ, и добежать-то до неё змей поганый не даст — вон какой здоровый, в два прыжка догонит! В отчаянии Авдотья метнулась за поленницу. Схватилась за торчащую берёзовую чурку, та вывернулась, за ней следом посыпался весь «колодец». Ну всё, сейчас дошагнёт и схватит...

Поленница о чём-то напоминала, но со страху Авдотья не враз сообразила: можжевельник! «От злого духа поможет, здоровой будешь», — так говорил Васюха. От злого духа? Так вот же он, злой-то дух, вот прямёшенько перед ней!

Нырнув за оставшиеся ряды чурок, Авдотья на ощупь разыскала две веточки, наспех засунутые в самый низ поленницы. Змей уже навис над ней, перегнулся сверху, меж зубов мелькнул узкий длинный язык — и не змеиный, и не человечий... Авдотья сунула можжевеловую веточку к свече, затрещало пламя, выжигая свежую смолу, потянуло острым и пряным запахом дымка.

Змей будто на стену налетел: замер, ткнулся рукой, но протянуть дальше не смог, забился, словно рыба в сети. Авдотья, сама не своя от страха, сунула ему прямо в лицо тлеющую веточку:

— Чур меня, чур! Подавись, нечистый! Господи, благослови!

Ничего больше из молитв она вспомнить не могла. Но и без того змей вкусил сполна целебного дыма — отступил, раззявил зубатую пасть, а кричать не крикнул, начал таять, будто чёрный дым, и наконец вовсе развеялся. Авдотья выпустила из пальцев догоревшую веточку, а вторую так и зажимала в кулаке. Свечу она уронила, да и немудрено — руки тряслись, будто у пьянчужки.

— Вороже-ейка! — визг Лукерьи переполошил собак по всей улице. В доме бухнула дверь, застонали половицы — хозяин соскочил с кровати, вспыхнул рыжий огонёк в окне. А Лушка продолжала верещать, крутясь на пятке, будто волчок, и прихватив руками простыню, что была ей вместо рубахи. Авдотья вертела головой: бежать? Остаться и рассказать про змея? А кто ей поверит? Лушка первая же ошельмует! В отчаянии она зашарила взглядом по двору — и ощутила зажатую в кулаке можжевеловую веточку. Короткие иголки кололи ладонь, напоминая о чём-то...

Из дома выскочил Ерофей Терентьич — босой, в исподних штанах и рубахе. Лушка вытянула руку, белый палец упёрся в Авдотью:

— Ворожейка она! В ночь-полночь в сенях чаровала, змея призвала! Гадина, со свету сжить меня хотела!

— Да как ты... — Авдотья наконец обрела голос, — да что ты, Лукерья, такое порешь? Ты, что ли, видела?

— Авдоха, а ну сюда! — рявкнул Зарубин. — Чего это у тебя?

— Трава ворожейная, — подскочила Лушка. — Вон она траву жгла, чаровала. Я видела!

Ерофей Терентьич больно ухватил Авдотью за плечо, рванул к себе:

— Покажь!

Авдотья разжала кулак, можжевеловая веточка окатила смоляным ароматом.

— Это зачем? — Зарубин тряхнул Авдотью так, что зубы лязгнули. «Васюха дал», — чуть было не ляпнула девочка, да вовремя прикусила язык.

— Так просто... духмяный он, — голос сел с перепугу. Змей напугал, но бешеный со сна и со страху Зарубин был едва ли не страшнее.

— Духмя-аный? — зловеще переспросил Ерофей Терентьич. — А что им орочоны ворожат, ты, ясно дело, не знала, не ведала?

— Не, — замотала головой Авдотья. И подумала некстати: а ведь сбылись Васюхины слова — прогнал тунгусский арчын злого духа. Только радости с того немного: Зарубин-то не дух, его веточкой не утихомиришь! Прибьёт как есть, и до атамана не поведёт...

— Ерофеюшка, что там? — позвала с крыльца Варвара Никитишна. Всех перебудила Лушка, вот сподобила, умница-разумница... Боится, что Авдотья про неё да про змея расскажет: поверить, может, и не поверят, а всё одно перед свадьбой такие разговоры ни к чему.

— Ворожейка она, Авдотья ваша! — Лукерья тыкала пальцем в девочку, не заботясь, что простыня сползает с плеча и оголяет правый бок. — Извести меня хотела, гадина, над свечкой чаровала!

— Лушка, а ну в дом! — рыкнул Ерофей Терентьич. — С тобой особый разбор будет. А ты, — он снова тряхнул Авдотью, — сказывай всё как на духу: на что чаровала?

— Не чаровала я, — вдруг озлобилась Авдотья. — Лушка ваша, блудня постылая, со змеем в обличье мертвеца что ни ночь в клети миловалась, а уж кто её, полудуру, надоумил, про то вам лучше знать, я за ней не доглядчица. Пустите, — она дёрнула плечом, и не ждавший отпора Зарубин разжал руку.

— Ах ты... — Варвара Никитишна бросилась к ней, занося руку для удара, но муж её остановил.

— Вишь как заговорила, холера, — голос его тёк вроде спокойно, только от этого ещё жути прибавилось. — Мы к ней, стало быть, с добром да лаской, а она на Лукерью грязь языком метёт! Ну, дождалась ты у меня, Кардаинова, за всё с тебя спросится!

— За какое это за всё? — Авдотья чуяла, что её понесло, и всё, что в душе без малого два года копилось, выплеснет она сей же час в лицо благодетелю своему непрошенному, а там хоть под плеть, хоть в петлю — всё едино:

— Или я вам не служила, словно раба? Или трудилась не на совесть? Разочек хотя бы пожалилась на вас, что отцову избу отобрали? Что спать зимой в клеть посылаете? Или что за Лушкой, криворукой, всё переделывать мне доставалось? С вами, Ерофей Терентьич, всегда как дочерь почтительная была, с вами, матушка Варвара Никитишна, ни разу словечка грубого не сказала, всё «слушаю» да «благодарствую». А как поганка эта гулящая на меня напраслину погнала, вы и заслушались. Ну так и я вам более ничего не должна. И что Лушку вашу беспутёвую от нечистого избавила — за то не благодарите, не за ради неё старалась, а просто нечего тут чертям околачиваться.

— Ах, вот ты ка-ак... — свистящим шёпотом протянул Зарубин. — Ах ты сквернавка, каторжная шкура, ну я тебе... я с тебя за вот это вот сейчас...

Видно по глазам, что, будь под рукой любимая нагайка, пустил бы в дело, да нету её, в горнице на стенке висит. Авдотья отступила:

— Не трожьте меня, будет. — И подняла руку, останавливая Ерофея Терентьича и онемелую от непочтения хозяйку. — Избу мою к рукам прибрали — ладно, владейте, на что она мне. А жить с вами более не стану, изведёте сироту от вредности и гордости своей, а Лушка первая. Бывайте здоровы, хозяева, — Авдотья поклонилась в пояс обоим Зарубиным и зашагала к воротам.

Должно быть, хозяева долго в себя прийти не могли от такой дерзости, оттого дошла Авдотья живой до ворот и выскользнула на улицу. А там уж поняла: сей час Зарубин всю деревню поднимет, и спуску ей не будет.

И точно: не успела она дойти до угла соседнего дома — вылетел на улицу Ерофей Терентьич, уже одетый, в сапогах да с любимой нагайкой. Выскочил, свистнул в два пальца, захлопали ставни:

— Чтой там, соседушка? Чего народ баламутишь посередь ночи?

— Держи ворожейку! — скомандовал Зарубин. — Дочь мою спортить хотела, чары наводила! Хватай её, шкуру, да к атаману!

Уже на первых зарубинских словах Авдотья поняла: пути назад нет, никто её слушать не станет. Можжевеловая веточка так и лежала в ладони, и мысль проступила как бы сама собой: уйти на дальний выгон, на конское пастбище, к Васюхе, а оттуда уже можно и на прииск... Почему-то верилось: Васюха не выдаст. Сработала ведь его «хорошее дерево», отогнало духа.

Авдотья ещё додумывала, как быть и куда идти, а ноги уж несли через луг знакомой дорогой. Небо слева загорелось уже бледно-зелёным — такие здесь бывают рассветы после очень ясных ночей. Авдотья бежала, пятки глухо стучали о холодную землю, рубаха и юбка враз намокли от росы, холод охватил со всех сторон, а от него одно спасение — бежать побыстрее, греться бегом.

Когда море высокой травы выпустило девочку и дорога пошла на склон сопки, сзади понеслись звуки, которых Авдотья ждала и боялась. Светало быстро, и призванные Зарубиным казаки гнались теперь за ней верхами. От коней не уйти, это любой сообразит! Всадники подбадривали лошадей свистом, перекликались на ходу:

— Правее давай, Леонтий, правее! Чтобы в лес не ушла, там не словим!

— Вон она, вон, за кустами! Ерофей Терентьич, я её сейчас...

— Оставь, Павел, ты что, шашку-то убери! Никак девку рубить задумал?

— А ну как чаровать станет? Боязно...

— А ты перекрестись да в разум войди! Не заяц ведь, человек. Поймаем — и к атаману.

— Пахо-ом! Отста-ал! Где ты там, чего колупаешься?

— Тута я, за вами!

Художник Надежда Зуенко

Голоса приближались. Последним усилием Авдотья взлетела на вершину сопки. Вот и конский выгон, Васюхин балаган виднеется в низине, ещё залитой утренним туманом. Нет, туда ей не успеть — под горку нагонят, ухватят, бросят поперёк седла, ещё и нагайкой угостят, чтоб не чаровала... Господи помилуй, да взаправду ли это? Думала ли, что будет вот так от своих же удирать, словно беглый каторжанин? На них тут, бывало, ходили облавами... Нет, ей же ей, не спит ли она? Неужто она, Авдотья Кардаинова, теперь беглая, неужто её гонят, словно зайца? А вдруг это всё наваждение змеиное, может, он её околдовал, когда глядел своими жёлтыми буркалами?

Ветер дохнул в лицо запахом свежего луга. Нет, это не сон. Всё взаправду. И нельзя ей назад в Буторину — к атаману, на разбор да под плети. Судить за «ворожейство» никто не станет, а учить станут по-своему, по-казачьи, и если даже переживёт Авдотья это «ученье» — куда потом? Обратно к Зарубиным, подыхать на соломе в конюшне? Нет уж! За балаганом, она помнила, есть на речке омуток, авось не даст выплыть, хоть бы глупое тело и пыталось себя спасти...

Чуть переведя дух, Авдотья бросилась вниз по склону, уже слыша, как взлетают один за одним на вершину конники.

— Во-от она! Держи-и!

Тут не уйти. Может, под ноги коням броситься? Разбежавшись на уклоне, могут и не увернуться... Нет больше мочи с ними обитать, довольно! И без того зажилась. Надо было, как шептало сердце тогда ещё, зимой в запрошлом году, уйти в лесок за хворостом да и прикорнуть под берёзой, по весне бы нашли... Струсила тогда, жизнь захотелось — получай теперь!

Ноги несли с холма, голова была пуста, только слух всё ловил приближающийся топот. Разлетится конь, не отвернёт, пройдутся копыта по дурной авдотьиной голове — и прощай белый свет, прощай Васюха, только и было радости в жизни, что твой чаёк с багульником.

Что-то тёмное бросилось навстречу, прямо на Авдотью, на миг вынырнула из травы лобастая чёрная голова. Ускачан! Как же это она забыла про васюхиного пса! Вот же я, давай, налетай, грызи меня, дружочек Ускачан, убей, как добычу, и не станет больше нам с тобой забот!

Авдотья остановилась, чтобы псу было удобнее нападать. Но могучий остро пахнущий псиной зверь пролетел мимо, а позади раздался лошадиный визг — так кричит конь, завидя хищника и понимая, что спасения нет.

Ускачан не умел лаять, но гулкий рык его был хорошо внятен лошадям — они тоже паслись под приглядом Васюхи и знали, что пёс его шутить не станет. Привычный страх охватывал коней; кто поворачивал прочь от ужасного зверюги, кто бился на месте, отчаянно крича. Всадники и те перепугались:

— Чтоб тебя, чёртово отродье! Брысь, пошёл, пошёл!

Засвистели нагайки. Но пёс уворачивался и всё бросался на коней, и те сдавались, бежали назад или, не видя белого света от испуга, несли вдоль сопки по лугу, прочь от балагана. Авдотья так и стояла в траве, не понимая, что творится кругом неё. Очнулась только когда Васюха тронул её за плечо; от неожиданности шарахнулась, завизжала. Васюха улыбнулся, в уголках глаз легли «рыбьи хвостики» морщинок:

— Чего кричись? Свои тута, не боись...

Авдотья опомнилась, вцепилась закоченевшими пальцами в васюхин армяк, зарыдала:

— Змей там... Лушка... а говорят, что... я чаровала... он к ней каждую ночь ходил, что ли... Максим, как умер, стал к ней ходить... а она кричала «мой, мой, забери меня»...

Васюха гладил её по голове, не останавливал её бестолковые слова и только повторял:

— Овдокан, Одвокан, бэрэкэл! Бэрэкэл, ахаткан...

Ускачан вернулся с охоты, стоял поодаль, помахивая пушистым хвостом. Авдотья даже засмотрелась: экое помело, не хуже лисьего! Васюха повёл её к балагану, усадил на сухой, не вымокший от росы конец бревна, налил, как всегда, чаю:

— Тебе тута нелься дальсе быть. Касаки совсем с ума сосли...

— А куда же деваться? — вздохнула Авдотья. Голос получился безжизненным; а и правда, разве дальше жизнь? Куда ни пойди, окажешься у таких вот зарубиных. Разве самой в монастырь податься? А ну как туда разговоры дойдут, что она ворожейка? Как отмыться?

— Хочесь ко мне пойдём? — предложил Васюха, глядя не на Авдотью, а куда-то в сторону северных сопок. — На Чару пойдём, там хоросё-о!

— Это где такая Чара? — вяло удивилась Авдотья.

— Ой, Овдокан, Чара — это такая хоросяя река, о-о! Тама, — Васюха кивнул на север. — Тама я родился. Тама рыбы о-ой, во-от сыколька! — Он развёл руки, будто вмещая между ними всю рыбу таинственной реки Чары.

— А ты как же теперь? — испугалась Авдотья. — Не пустят тебя казаки-то.

— А-а, — махнул рукой Васюха. — Я узе говорил атаману, я посыленняй год коней пасу. Хаватит, надоело мне! Мусине надо в тайгу, охотисся, лохя добывал, соболя добывал. Хаватит. Посли, Овдокан, я тебя охотисся научу, а?

— Пошли, — улыбнулась наконец Авдотья. По правде говоря, она ещё не очень-то верила, что им удастся уйти.

Но Васюха был настроен решительно; он поднялся, нырнул в балаган:

— Тебе басмаки надо, в тайгу без басмаки нелься, — глухо раздался его голос изнутри. — Вот, — наружу вылетела пара стоптанных сапог, почти впору Авдотье. — Хоросий басмаки?

Авдотья примерила — нога провалилась в голенище, но это ничего, это привязать можно. А сам сапог зато почти впору!

— Хорошие, ух какие хорошие! Спасибо, дядь Василий!

— Одевайся, ахаткан. — Васюха показался из балагана с перемётным мешком. — Давай чэнкирэ собирай, без чэнкирэ какой чай, а?

Луговину, где паслись буторинские кони, обошли стороной, по склону сопки. Высокая трава прятала от глаз, а справа, с востока, понималось солнце, и в его лучах снизу бы ничего не рассмотрели. Ускачан бежал впереди, пугая сусликов и зайчат, но никого не ловил — умный, понимал, что для охоты время не пришло.

Авдотья шла на шаг позади Васюхи, как он велел, опираясь на палку, которую орочон вырезал для неё из черёмухи. За плечом у неё болтался полупустой мешок, а в левой ладони она всё растирала соцветие багульника, очень уж бодрил в дороге медовый, чуть пьяный запах.

Часть II. Таволга. Глава 3

1918, октябрь

— Овдокан! Овдока-ан! — тонкий голосок мамы Иманы отражался эхом, звенел между лиственниц. А что говорит — не разобрать... Авдотья опустила нож, крикнула в ответ:

— Эникэн, дюгдэ гукэл!

Мама опять прокричала что-то, Авдотья разобрала наконец: зовёт обедать. Время самое подходящее!

Авдотья убрала в ножны свой ножик, ссыпала стружки на кусок старой ровдуги, отложила оструганные копылья в одну кучку, недоструганные в другую, ополоснула руки в ручейке, умыла лицо. На обогреве тепло, будто ещё бабье лето, а отойди чуть в сторонку с солнышка — холодом пробирает!

Ускачан проснулся, услышав, что хозяйская дочка рядом; поднял поседевшую голову — мягкие уши торчком.

— Спи, — сказала Авдотья по-русски, — я тебе косточку принесу.

Пёс по-человечьи вздохнул и улёгся. Одряхлел Ускачан, сдал, сила в лапах уж не та, уши не слышат. Теперь не догнать ему ни коня, ни оленя, и зайца не поймать, да и не хочется — знай лежи вдосыть на солнышке, грей старые кости да виляй хвостом, когда хозяин или хозяйская дочка мимо идут.

Авдотья обошла летний балаганчик, крытый корьём. Батя Басай ещё там, маму не слышал. Очень уж разошёлся с работой — лил дробь для новой тулки. Скоро снег, время большой охоты, с новыми ружьями и лося, и бэюна — дикого оленя — шутя добудешь, а можно и «мохнатого дедушку» поднять из норы... У новых ружей хороший бой, осечку редко дают, а уж если набрался духу «дедушку» искать, осечка жизни стоит — не тебе, так собаке.

— Амикан, обедать пойдём, — позвала Авдотья наполовину по-орочонски, наполовину по-русски. Басай поднял голову, улыбнулся; привычно разбежались от глаз «рыбьи хвостики» — морщинки от веселья:

— Сичас, ахаткан, сичас, — кряхтя, поднялся он с чурбачка, что в тайге вместо табуретов, отряхнул руки, заговорил уже по-орочонски. — Скоро в тайгу пора, чёрненького в гости звать. Нарта готовая, нет?

— Сегодня докончу, — пообещала Авдотья.

— Давай, давай, — Басай шутливо погрозил русской дочке узловатым пальцем и пошёл мыть руки.

Начало осени — время не больно сытное, всей еды на стойбище — рыба да сушёное мясо. Дети ягодничают, берут на марях бруснику, голубицу — это на сладкое. Из Токко летом мешок белых сухарей привезли — что за лакомство было! Самые малые, кому по три-четыре зимы, впервой настоящий белый хлеб увидали. Авдотья тогда взяла два сухарика и втихомолку плакала, пока ела: ей-то тяжко было без хлеба. Орочоны его не пекут — не из чего, да и печей таких в орочонских уткэнах не поставишь. Хлеб да баня — вот и всё, чего Авдотье в орочонском стойбище недоставало. А так о деревенской своей жизни она и не вспоминала.

Работе и здесь конца-краю не было, только трудилась Адвотья в охотку: для себя, для бати с мамой, не для чужих людей. Батя Басай и мама Имана стали как родные, хотя не жалели её, сироту, не делали поблажек. Просто в доме было мирно и ладно. Жили-то, если сравнить, много беднее, чем те же Зарубины в Буториной, — вроде того, как сама Авдотья с отцом жили, пока он на войну не ушёл. Когда и мёрзли, когда и в еде ужимались, а всё же были в семье «совет да любовь», как на свадьбе желают. Вот и в басаевом доме так: сытно ли, голодно ли — всё поровну, удача или несчастье — тоже на всех.

Первые годы Авдотью от русских прятали. Как придёт слух, что едут чиновники или ещё какие шишки из Токко, — враз Авдотья мешок на плечо да шмыг в тайгу! Токко от Буториной, конечно, далеко, но если бы прошёл слух, что у орочонов русская девка живёт, могли бы и шум поднять. Потом вроде бы пришли другие русские, новая власть, привезли орочонам по недорогой цене ружья, порох, спички, табак, а пóдать уменьшили. Но что ещё в мире творилось, узнать было не от кого — газеты на Чару не возили, грамотных тут кроме Авдотьи не было. Изредка заезжали сахаляры из Токко, слухи привозили и какой-никакой припас. За рыбу, сушёную ягоду, бросовые шкурки белок и соболей меняли муку, порох, табак, да норовили заморочить и обсчитать. Авдотья раз поймала одного такого менялу: трепал, что берёт за фунт муки по пять белок, а грёб восемь, а то все десять. Авдотья тихомолком шепнула про это бате Басаю, тот соседу своему Катанэю, а уж тот Катанэй от большой обиды так залютовал — свои только и успели увернуться! Его-то окаянный сахаляр на двадцать шкурок объехал! Пришлось торгашу утекать, еле в лодчонку свою заскочить успел, а то бы Катанэй лодку эту ему на башку его дурную нацепил. Более сюда надувала носа не казал, зато и пороху или же чаю выменять стало не у кого. Крепко тогда Катанэя ругали, да и простили потом...

За две недели до Троицы, по высокой воде, приезжали ещё русские. Сказали: мы новая власть в Сибири, царя скинули, мы теперь за народ. Старики их обступили, принялись выпытывать, как да что теперь народная власть прикажет. А Авдотья стояла в сторонке и думала, аж концы платка закусила, размышляя. Народная власть — это, должно быть, неплохо, будто в сказке: все живут сытно да привольно, никто вроде неё самой по чужим домам за кусок хлеба не батрачит. А только при чём же тут царь-батюшка и куда его скинули?

Царя Авдотья видала — и на портрете, что атаман Бескудников из Петербурга привёз, и в газетах. Не больно собой хорош был царь, да всё улыбался, приветливый да беззлобный. Куда же скинули его, в яму какую, что ли? И что он там делает, и где его царица?

Авдотье довелось как-то услышать чудную сказку. Сказывал её пришлый инородец — не то из ойротов, не то из кузнецких татар. Татарский князь, мол, прогневался на сына своего, княжича, и велел его в яму кинуть, да глаза ему вынуть, да хлебом не кормить. А как пошла на князя вражья сила — забедовал: без княжича не отбиться. Тут и говорит ему княжна, меньшая дочка: сынок-то твой, батюшка, живёт-поживает в яме, ты вели его наружу вынуть, глаза на место приставить да три дня мясом кормить, он и оздоровеет. Достали того княжича, накормили, в бане напарили — он и разогнал вражье воинство. На том сказка не кончалась, да более Авдотье услышать не привелось — погнали по какому-то делу. Вот и казалось ей, будто царя —того, с картинки, — в яму скинули, а как попрёт на Русь-матушку вражье воинство, вынут наружу, отмоют и саблю вручат. Царская сабля, верно, как у атамана, и даже, может, покрасивее. На том Авдотьины думы и успокоились. Зудело только вызнать, глаза-то царю вынули или оставили как было, да не у кого спросить.

Мама наварила рыбного супа, батя Басай наедался в охотку, Авдотья тоже не отказывалась, хотя не похож был этот орочонской супец на уху, что казаки варили. Ни крепости той, ни жиру, да и приправы таёжные жители не жаловали, разве что дикий чеснок. Соль есть — и ладно, чего ещё. А главное — не было в тайге репчатого лука. Без него и уха не уха, а так, баловство.

Однако еда была сытная, Авдотья согрелась. Жареную рыбу оставила отцу — уж очень он щучью жарёху любил. Попили чаю — одно название, что чай, да уж очень хочется горячим погреться прежде, чем идти работать на холоде. Плиточный чай, что по весне сахаляры привозили, весь уже вышел; заваривали травки — душицу, да иван-чай, да черничный лист. Авдотья прихлёбывала светленький отвар и грустила. Чай-то ладно, и без него люди жили, а вот без курева бате Басаю совсем беда! Сколь у него табаку осталось, она помнит: тощает кисет, хоть он и мешает хороший табак со всяким мусором. Без трубки бате не жизнь. Перед тем, как уходить в тайгу, вдосталь покурить надо — на промысле про табак забудь, не то все звери поразбегутся. Даже запах дыма от очага, что к одежде да волосам липнет, хитрый зверь задолго учует. Потому и ставят капканы на чёрненького чуть не за полдня пути от заимки: ох и находишься по снежку, пока все проверишь! Бывает, и под деревом приходится ночевать, если дотемна к уткэну не вышел.

Мама Имана поначалу страшилась русскую дочку в тайгу отпускать, даже и с батей. Потеряется, застудится, утомится, дитя ведь совсем! Свеонравничать Авдотья не стала: не для чего маме заботы множить. Похаживала в лес кругом стойбища, то на лыжах, то пешком. Поначалу батя ей и ружья не давал: мала очень, а ружьё-то старое и взрослому мужику тяжеловато. Так Авдотья и ходила, с лесом знакомилась. После встречи со змеем в Буториной сотворилось с ней что-то диковинное — весь мир сделался как будто иным.

Видела Авдотья, входя в уткэн: среди поленьев, что в очаге тлели, суетится туда-сюда крошечная старушечка в орочонском платье. Будто по дому хозяйствует — то в котле мешает, то веником метёт, а дома-то и не видно. Чудно! Взрослые, возвращаясь из отлучки домой, всегда в очаг что-либо вкусненькое клали, да не швыряя как придётся — осторожно, с почтением. Авдотья дивилась, но у бати с мамой не вызнавала, что да как. Надо ей — сами расскажут, а не надо — нечего и нос совать. А теперь постигла, для кого эти дары: старушечка приношения с поклоном принимала и куда-то прятала. Будто есть у неё там, в огне, ларь или сундучок для припасов. Решила тогда и Авдотья старушку чем-нибудь подарить. Нашла в лесу за стойбищем рыжик (осень тогда была), почистила от земли и положила в огонь, на полешко. Старушечка будто тогда лишь её увидала —тотчас подошла, земно поклонилась, взяла гриб — для неё-то большущий он оказался! — и проворно прибрала. После уже по разговорам бати с мамой Авдотья поняла, что была это хозяйка огня в их доме. Пока новая домашняя жилица ничего огню не подарила, хозяйка огня её и видеть не могла, а теперь за свою признала. То, что Авдотья её видит, а другие нет, батю не взволновало: дитя ведь, выдумщица... Может, и не видит, а воображает только.

Но Авдотья знала твёрдо: не выдумка это — истинная правда. И в лесу ведь она, чуть только под лиственничный корень кусочек рыбки положила, тут же углядела в ветвях улыбчивую мордашку, а потом и невеликое тельце вроде беличьего: лесной дух её подаренье принял. Так и пошло: где ни бывала Авдотья — всюду различала тех, кого другие не видели, хоть и знали, что они бывают. И сколько же их повсюду! И в доме, и на дворе, и в лесу, и на гольцах, и на марях... Поневоле стала Авдотья осторожной: как бы кого зря не обидеть, не потревожить, не нарушить мира. Привелось уже слышать, как наказывают духи тех, кто правил не блюдёт. То один мужик в огонь тыкал ножиком, и за то у него уткэн сгорел, то другой забывал огонь кормить, и хозяин огня ушёл из дома к соседям, так и мёрзли у холодного очага, пока на поклон к духу не пошли. Бррр, и помыслить боязно: зимой да без огня...

Авдотья обтёсывала копылья и раздумывала. В этот раз батя берёт её с собой на промысел; уже, верно, задумал, куда идти. Можно попросту с ним не спорить — отец сказал, дочь покорствует. А можно сперва спросить лесного духа, где нынче им будет удача? Он укажет верно, да только никогда не знаешь, что добудешь. Может, соболей, а может, дикушу. Для духа это всё удача, а что там людям мечталось добыть, ему дела нет. Духи своими думами живут, людские замыслы для них совсем не понятны... Зато уже наверняка не с пустыми руками домой придёшь.

За мыслями не сразу Авдотья учуяла, что ветер поменялся. Бил по верхушкам сосен, тряс их от самой тонкой веточки до корней, хвоя сыпалась на головы людям. Кучка ворон, недовольно кракая, покинула разлапистую сосну и потянулась в лес, поглубже. И холодом же дохнул ветер! С северо-востока, по долине Чары, наваливались тяжёлые сизые облака, цеплялись за верхушки лиственниц, волокли полные снегом брюха вверх по течению. Авдотья вскочила на ноги, замахала тучам рукой:

— Милости просим, тучки снеговые! Насыпьте нам снегу сыпучего, пришлите мороза кусучего! Мы в тайгу пойдём, следы искать, зверей в гости звать!

Вернее всего, этот снег не залежится, растает, но уж раз появились снежные тучи, значит, скоро настоящая зима, а там и промысел. Нынешний-то так, баловство. Ещё и мех у соболя не лоснится, ещё и «дедушка» не спит крепким сном. Но поискать рябчика или дикушу в предзимье — самое время.

Снег повалил рыхлый, большущими хлопьями, враз не стало видно ни неба, ни земли. Авдотья потащила нарту под навес, где летом хранили всякое охотничье имущество, начала приколачивать на место копылья. Вот теперь нарта понадобится: на неё Басай нагрузит всё нужное в тайге, и Авдотья потащит её по снежку, а отец пойдёт впереди — показывать дорогу до заимки.

Шумело и гудело в верхушках деревьев до самого утра, а как вышло солнце — лес было не узнать: тихо, светло, снегом укрыло рыжую и бурую опалую хвою, и уже Ускачан сторожко нюхает снежную целину, пробует лапой, а в сторонке от стойбища простегали снежное одеяло ниточки беличьих следов.

Басай собрал припасы, нагрузил нарту, Авдотье отдал оба ружья:

— Ненадолго пойдём, дня на три. Посмотрим, как нынче тайга живёт.

Вышли, топча нежный снеговой пух. Когда скрылись из глаз тёмные очертания уткэна, Авдотья остановилась:

— Спросить, что ли, куда идти?

Басай задумался, глянул, прищурясь, в густоту молодого сосняка, прислушался. Нет, ничего... Тихо. Зверья не видно.

— Спроси, дочка, спроси.

Он присел на нарту, замер, чтобы не мешать. Авдотья достала из поясной сумки коробку спичек, зажгла одну, прикрыв ладонями от ветра, поставила прямо вверх горящей головкой:

— Батюшка лесной, покажи, куда идти? Где добычу найдём?

Спичка, догорая, изогнулась, наклонила чёрную головку к северу. Басай оживился, подошёл, внимательно посмотрел в ту сторону:

— Через ручей, что ли?.. Ну, пошли.

— Благодарствую, батюшка лесной, — шёпотом сказала Авдотья. В ветвях прошумело в ответ.

Солнце к вечеру устало сиять, задёрнулось дымкой, сразу пропали резкие тени на снегу. Уже веяло спереди речным холодом — дошли до ручья. Басай шагнул вперёд — да и замер, не отпустив ногу. Показал рукой Авдотье: стой, мол, где стоишь. Авдотья тоже не сделала шаг — встала, отводя ветку черёмухи, чтобы снежные холмики не прошумели, плюхаясь на землю.

Шагах в тридцати на обломанной сосновой ветке сидел тетерев-косач. Чудоватая птица: вроде и яркая, будто кистью расписали, а в лесу как-то прячется. Бывает, на него прямо глядишь — а не увидишь... Но тут уж не прозевать: сидит, полукруглый хвост распустив, киноварные брови горят, грудь напыжил, будто атаман на смотру при полном параде. Басай протянул неслышно руку назад, Авдотья поняла — тихо, медленно вложила ему в пальцы приклад ружья. Басай согнул спину, упёр приклад в плечо, стал целиться...

Плеск, гулкий удар и громкий крик хлестнули по ушам, косач встрепенулся, булькнул сердито и, ударив крыльями, поднялся в воздух. Басай бабахнул вслед, да без толку.

— Чтоб тя разом по всем перекатам... — снова донеслось от ручья. Ругались по-русски, не ошибёшься.

Авдотья вздохнула: привёл лесной батюшка куда надо и добычу под ружьё поставил, если бы не этот шальной на ручье, был бы им косач... Зря только ходили! А Басай уже бежал, спотыкаясь, к берегу. Кого бы ни принесло в такое время — всё новости!

Огибая излучину, выгреб на ровное место за перекатом обласок, почти по борта утопленный немалым грузом. Тюки, ящики, узлы, а на весле, ими придавленный, русский сидит. Шапка на брови съехала, лицо красное, в руках весло, а из-под тюка торчит обломок шеста. Сразу стало ясно Басаю, что за невезуха с ним приключилась: на перекате неудачно оттолкнулся — и шест сломал, и сам воды черпанул. Бывает — Чара с норовом река...

*

За годы сибирского житья городские привычки Михаил порастерял. Видел всякое — и морозные зимы, с настоящими морозами, куда там родной Твери, и сумасшедшие половодья, когда тихие речушки, располнев от снега, начисто смывали целые сёла вместе с частью берега... Только вот грести по капризной таёжной речке наперегонки с ледоставом было и для него в новинку. А в одиночку такие подвиги он бы сам первый любому отсоветовал! Да только выбирать не приходилось.

В начале июля в Токко дошли новости из Иркутска: по приказу Центросибири Якутск занят большевиками и с этой минуты над всей Якутией поднимался красный флаг... Если точнее, так хотелось бы. На деле же Якутия слишком велика и местами труднопроходима, чтобы даже Советская власть сразу пришла повсюду. Не сама ведь она ходит, люди несут. Поэтому следом за радостными новостями пришли тревожные: уже в августе красная власть в Якутске пала, и сменило её Временное Сибирское правительство. Советские работники в южных наслегах оказались отрезаны от большого мира: куда ни сунься — всюду могут поджидать белые отряды...

Михаила Опарина как знатока здешних мест прикомандировали к Жарханскому совету для дел гражданских, на совершенно чиновничьей должности. Надлежало ему вести перепись населения посёлков и заимок, попавших в ведение наслежного совета, с указанием, каких они родов, на каких языках говорят, владеют ли грамотой, в чём нуждаются... Уже одиннадцать толстых конторских книг исписал Михаил за краткие три месяца в Токко. Хотел ли того или нет, выходила у него летопись нужды и бедствий. Сибирское правительство уже нашлёпало газеток с рассказами, как стенали под ненавистной «красной пятой» несчастные купцы и землевладельцы Якутского округа. Михаил по долгу службы газетёнки эти читал; смотрел на жёлтые тощие листки — а кружились перед глазами бесконечные недели в лиственничной тайге, на гольцах и перевалах, на болотистых берегах бесчисленных олёкминских заводей.

Семья с пятью детьми всю зиму питалась одним случайно подстреленным лосем — Небо послало, не дало последнему патрону пропасть зазря. Тунгусы из трёх посёлков из последних сил тащили шаману съестные припасы, чтобы приманил охотничью удачу, умолил Небо послать зверя в капканы. А если и повезёт, добудешь «чёрненького», целое дело — обратить шкурку соболя в табак, муку и патроны. Дождаться, подъедая последние крохи, перекупщиков, приплывающих по высокой воде, сторговаться с ними (оберут всё равно, как ни торгуйся), дождаться караванов, что привозят нужные товары... А те уж ограбят вчистую: деньгами за соболя получишь рубль с полтиной, а за пять фунтов муки отдашь два рубля. У Михаила волосы вставали дыбом, когда слышал об этаких ценах. В городах даже в голодный семнадцатый год пуд ржаной муки по рублю семидесяти копеек покупали, а тут — фунты... Уму непостижимо!

К началу осени, когда здешние жители начинают собираться на промысел, надо было возвращаться в Токко — не до переписей теперь орочонам и сахалярам, надо пропитание добывать. Только вот отряд бойцов Центросибири, командированный сопровождать переписчиков, как в воду канул. Выждал Михаил все сроки, дальше оставаться здесь нельзя: ещё по каторге он помнил, как внезапно наваливаются в этих местах зимы! Засыплет перевалы — и сиди, как в ловушке, жди, не явятся ли по первому снежку отряды Временного правительства! А ведь записи, что он с собой возил, в их глазах прямая улика против всякого, с кем он беседовал. Сотрудничество с красной властью, никто и разбираться не станет! Так бывало, и не только здесь, в Якутии: и Томск, и Ачинск, и Чита хлебнули уже «временного» правосудия...

Браться за эту работу Михаила поначалу отговаривали и комиссар в Токко, и врачи. Здоровья, мол, не хватит, подведёт силушка богатырская посреди тайги — что тогда делать? Михаил только отмахивался. Мало ли здоровье: не инвалид ведь, да и на вольном сибирском воздухе вроде полегче стало. Правду говоря, он не на шутку надеялся, что в тайге, вдали от дымов и шумов, голове станет лучше. Пока ему везло: приступы стали короче, но просто так, сами собой, не уйдут, это ясно. Каждый закат, как и раньше, наполнял ужасом перед грядущей болью... Товарищам Михаил старался не показывать своих переживаний, у них и без того довольно трудов. Иные сильнее маются, и это уж не излечишь. Комиссар Серго Абашидзе без двух пальцев на правой руке, Анисимов, командир того отряда, которого он не мог дождаться, ещё в германскую глаз потерял. Тоже, небось, боли терпит такие, что света белого не видит, а уйти со службы никогда и не помышлял. Вот люди! Скала! Так что и он уж как-нибудь со своей головушкой договорится, авось сибирский воздух повыдует болячку...

По задумке Абашидзе счетовод Опарин вместе с отрядом Анисимова должен быть спуститься по Чаре до Олёкмы и дальше подниматься уже по этой большой реке на юг, до населённых мест. А тут никаких вестей об отряде, решай как хочешь, действуй на свой страх, только действуй, не сиди сиднем, не жди, авось как-то да решится. Сибирь нерешительных не любит. Михаил помнил отчётливо, как сорвался из-за таких вот колебаний побег его с товарищами из Нерчинска в пятнадцатом году. Ждали, ждали погоды, не слушали сибирских старожилов, вот и дождались — повалили снега, уйти в тайгу значило в миг погибнуть с голоду... А наступившей зимой на прииске умерли от чахотки трое его друзей. Как знать, если бы ушли в тайгу по осени, хоть и в дожди, может, исцелила бы матушка-природа, вдохнула бы новые силы...

На природную силу крепко надеялся и сам Михаил: постоянное движение, добротная, хоть порой и скудная еда, сладкая вода таёжных речек вроде бы и в самом деле приносили облегчение. На закате, как и прежде, стискивало голову огненным обручем по вискам, но это уж можно было терпеть. До обмороков, как в прошлом году, не доходил, как-то перемогался, а особенно помогало умывание речной водой, ледяной, но пронзительно чистой... Тянуло окунуться всем телом в реку, по макушку уйти под воду, будто при крещении, но Михаил понимал: чуть не рассчитаешь с таким санаторным лечением — и воспаление лёгких тут как тут.

Сила молодая да привычка тяжко трудиться в сибирских походах выручали его теперь, когда выгребал в одиночку по Чаре. И надо же такому приключиться — сломал шест на перекате! Да ещё ведь и место не самое опасное, сколько таких перекатов он одолел без потерь, не считая утопших запасных рукавиц. И тут на мелком камешке подвели глаза и руки — остался без шеста, да ещё бортом зачерпнул дымной от холода чарской водицы. Теперь всей заботы только догрести до берега, развести костёр да ждать утра, а там искать и вырезать новый шест. А тут ещё, как назло, закат всё ближе!

Но, видно, тайга решила скрасить жизнь отважному счетоводу: в самый тот миг, когда уже обласок накренился и едва не опрокинулся, Михаил услышал одинокий ружейный выстрел. В этих местах, конечно, уже не стоит безоглядно радоваться стрельбе — мало ли кто палит в тайге? Однако и тут Михаилу везло: на берег выскочил орочон в мохнатой шапке, а за ним ещё один. Даже и несостоявшуюся добычу успел он увидеть: мелькнул меж деревьев, тяжело полетел в чащу толстый отъевшийся тетерев.

Остатком шеста Михаил удержал обласок от опрокидывания, а орочон уже разматывал с пояса ременной аркан:

— Тэкэл! Тэкэл!

С первого раза поймать петлю Михаилу не удалось — далековато, на второй повезло: ухватился за аркан, а охотник на берегу намотал его в один оборот на дерево, чтобы не соскальзывал, и принялся тянуть на себя, приговаривая:

— Ая... ая...

Михаил тоже времени не терял: перебирая загрубевшими ладонями аркан, подтягивал себя вместе с лодочкой к берегу. Когда нос её уткнулся в прибрежные камни, второй охотник уже стоял рядом и протягивал Михаилу руку. Счетовод крепко схватился за руку в меховой рукавице — и тогда лишь разглядел: девчонка это, совсем молоденькая. И вовсе не орочонка: лицо как есть русское, светлые волосы выбились из-под шапки, и говорит чисто, без орочонского пришёптывания:

— Крепче хватайся, и-и... раз!

Девочка рванула его на себя, Михаил перепрыгнул из лодки на сухие, не скользкие камни, устоял, удержал равновесие.

— Вот спасибо, красавица, ловко ты меня выдернула! Даже ног не замочил.

Девочка улыбнулась открыто, без жеманства, и показала рукавичкой на орочона:

— Батя обласок твой вытащит, ты погоди.

Лодку разгрузили, выволокли на берег и вверх дном устроили между стволами деревьев, подперев для верности камнями, чтобы не унесло. Поклажу из обласка охотники ловко навьючили на свои нарточки — всё равно пустые идут, добычи им не досталось. Михаил рвался сам тащить нарту, но старший охотник покачал головой:

— У тебя лысы нету.

Михаил не понял, обернулся к девочке. Та снова заулыбалась, растолковала:

— Батя говорит, у тебя лыж нету, самому-то по снегу шагать тяжко, а мы уж покатим нарту, дело привычное.

Спорить с хозяевами Михаил не стал: снегу хоть и немного ещё насыпало, но пешком как бы и вправду не отстать от охотников.

Когда уже собрались идти, девушка вынула из поясной сумки кусочек сушёного мяса, вернулась к реке, шагнула на выступающий камень, пошептала что-то и опустила мясо в воду. Кормит реку, понял Михаил. Обычаи угощения духов были ему не в новинку, но что их знают и соблюдают русские, своими глазами он видал впервые. Старший охотник оглянулся, проверил, что все готовы идти, и первым ловко зашагал на камусных лыжах между лиственницами. Девушка пропустила Михаила вперёд, чтобы не отстал, а сама пошла последней. Счетовод и сам поспешал как мог: скоро закат.

Глава 4

Приезжий Авдотью напугал: когда уже показалась между деревьями прогалина, где стоял уткэн, и потянуло запахом дыма, он споткнулся вдруг, будто под дых ударили, зашатался, за голову схватился, да так, что шапку с головы сбил. Авдотья кинулась к нему, боялась: упадёт на снег, — а он уже вроде опамятовал, улыбнулся криво:

— Прошу простить... устал...

Авдотья кивнула: вроде поверила, но про себя постановила приглядеться к этому Михаилу. Бывают такие мужики: хоть какая болячка его точит, всё до последнего хорохорится, а совсем сил не останется — падает, будто загнанный конь, и тут уж только отпевать да крест на могилку...

Мама Имана уже наладила для гостя лежанку в самом тёплом, почётном месте дома — против двери, у очага. Входящего в уткэн Михаила Авдотья прихватила за рукав:

— Ты, Игнатьич, погоди, вот возьми-ка, — и подала на щепочке немного жира. — Как войдёшь — прямо ступай к очагу, щепочку в самый огонь сунь да поклонись: хозяйка наша тебя приветит.

Сказала — и стала глядеть искоса, выполнит русский, крещёный всё как положено или упрямиться станет. Нет, не своенравничал — всё как сказано исполнил, поклонился земно очагу, и старушка-хозяйка поманила его рукой — признала, пускай, мол, живёт под её кровом. Авдотья приезжего зауважала: с пониманием парень, не ферт какой. Очень бы запечалило, если бы православный чуть что за крест хватался и отцовский-материнский очаг обидел. Обошлось...

Кушанья орочонские были ему, видать, привычны: ел по обычаю, мясо откусывал и сноровисто резал ножом у самых губ, чисто сахаляр! Весь вечер, пока гостя честь честью расспрашивали, Авдотья к нему приглядывалась: кто таков будет? И под конец уверилась: или ссыльный, или вовсе из каторги бежал. Худой, руки заскорузлые, бородищей зарос как пень мохом, а выговор учёный, городской, и на пальцах пятна от чернил. И в сибирских краях он давно: ведёт себя как пристало, и обласком правил что твой орочон, и одет как положено в гольцах да в тайге, не по-городскому. Табак только не курит, вот это для каторжных диковина.

К ночи прервали разговоры — не дело гостя свыше меры утомлять, с ног валится мужик! Авдотья поглядела самую малость, как он спит, и потихоньку легла с мамой рядом за пологом, на женской половине уткэна. Ей как младшей в доме полагалось всю ночь послеживать за очагом — не погас ли, не то к утру выстынет жильё, руки-ноги закоченеют. Но с этим Авдотья справлялась без труда. Начинают угли остывать — тем же мигом хозяюшка очага её тихонько будит треском огня: не зевай!

Этой ночью некрепко Авдотье спалось: приезжий из ума не шёл. Не то чтобы не верилось ему, а только не всю он правду доложил, кто таков да куда плывёт. Мало ли кому на Олёкму по осени надо, однако и на купца не похож, и на беглого не вытянет — справы при нём немало, да ружьё, да пороху запас, да табаку, хоть сам и не балуется. Так и этак соображала Авдотья и примыслила одно: фискал это, больше некому. Царём послан жизнь орочонскую обследовать и всё до тонкостей расписать: где кто живёт да сколько может налогу платить. Оттого и снабжён щедро. И почему одиночкой едет, тоже яснее ясного: одинокому к чужому очагу проще прибиться, гостя не погонят. Не то орава чинуш, тех нигде видеть не рады...

Стало ей печально: ещё как бы не передал властям про Авдотью Кардаинову, а ну как ищут её до сей поры! С тем и задремала, да недолгий вышел отдых: чуть свет пора приниматься за дела.

Поутру стало ясно: засядет приезжий у бати Басая надолго. Ух и снег зарядил! Ух и метёт! Для охотника хорошо: чем скорее много снегу ляжет, тем легче следы видны, да и «чёрненький» охотнее на приманку идёт. Но уехать от Басаевой стоянки теперь и думать брось: плыть нельзя — завалит снегами, а на лыжах тайгой бежать ещё рано. Увидав, что кругом творится, гость приуныл, да ничего не попишешь: на всё божья воля. И удивил же хозяев приезжий фискал! Взялся за топорик — враз наготовил топлива для очага, на три дня довольно. Приложил руку к старому Басаеву ружью — поправил треснувший приклад. Углядел, что опора для тагана прогорела, — живой ногой в лес, вырубил и принёс новую рогульку, уже ошкуренную. Батя с мамой глазам не верили: где видано, чтобы чиновный человек в бедном уткэне попросту за работу брался! А Авдотья ещё иное видела: приняла гостя хозяйка очага, всё обогреть старалась, лаской одарить. Чем-то он ей пришёлся по нраву.

Всё в нём было ново и любопытно и лишь одно тревожно: какой уже день перед закатом он старался уйти от людей хоть ненадолго, остаться один. Уж не злой ли он дух? Да нет, быть того не может — хозяйка очага враз бы поняла, что он нечистый. Может, какой обет дал Пресвятой Богородице или святителю Николаю? Но разве обеты выполняют на заходе солнышка? Тревожилась Авдотья, а спросить смущалась.

*

Михаил у Басая Чагилкановича прижился, отдыхал сердцем. Хороший народ орочоны: если случится настроение — готовы поговорить, а сами в душу без мыла не лезут. Обычай у них такой: другого человека ли, божество зря не тревожь, грех это. Потому и сам Михаил с расспросами не усердствовал: слушая и наблюдая, можно больше узнать.

Озадачила его русская девушка на орочонском стойбище. Кто такая и как сюда попала, он не выпытывал, а глядел и замечал, как она живёт. Выходило, хозяева ей вроде отца с матерью, а своих детей у них нет. Может, потому и приняли сироту? А может, кроется тут какая-то драма — встречал Михаил и такое. Жизнь человеческая иногда такие фортеля выписывает — нарочно не сочинишь.

Судя по выговору, Авдотья была из Забайкалья, всего вернее — из казаков. Это не удивляло: казаки водили дружбу с баунтовскими и южно-олёкминскими орочонами. Однако почему же девушка оказалась в тайге — не нашлось или не осталось кровной родни? Круглая сирота? А ещё скорее укрывается здесь от немилого брака или же от насилия. В отчаянном положении смелые девушки куда только не бегут...

А девочка-то — картинка! Рослая, статная, жизнью в тайге закалённая, вон как на лыжах бегает. Коса хоть и не длинна, а «трубщата» — толщиной в руку, взгляд быстрый и приметливый, когда говорит с отцом и матерью, не сходит с лица улыбка — верно, любит их крепко. Славная девушка. Одно только удивляет: если росла православной, отчего так тщательно блюдёт орочонские обычаи, духов кормит, у каждого дерева кладёт подношения, всякий раз, входя в дом, огню кланяется? Неужто в самом деле верит в таёжные сказки?

Хорошая девочка, и смотрится довольной, а только разве ей тут жизнь, в тайге? Была бы она ещё орочонкой, тут всё понятно: от своих никуда. А эта ведь русская, пришлая; если укрывается здесь от кого-то, так время теперь изменилось! Может, и прежние недруги её уж не страшны? А если и ходят где-то ещё по белу свету, зло замышляют против этой Адвотьи, так неужто Советская власть их не сможет остановить?Нет, надо, решительно надо с ней поговорить — как видит будущую свою жизнь, чего хочет, о чём мечтает? Не может быть, чтобы не было у такой умной девушки какой-нибудь хорошей мечты...

Думать об Авдотье было приятно и радостно — будь он годами помоложе, пожалуй, влюбился бы! — в остальном же положение вышло нескладное. Ехать сейчас по реке нельзя — вот-вот шуга пойдёт, пробираться по лесу, не зная местности, — верная смерть. Да и снегопады здесь коварны: даже очертания гор, по которым здешние жители разбирают свои дороги, который день укрыты метелью. Выход один: сидеть тут, делиться припасом с Басаем и его семьёй и ждать подходящего времени. Ждать-то опасно, но преследователи, если они и вправду есть, тоже сидят сейчас где-нибудь на заимке или в селении, укрываясь от непогоды.

Днями он помогал Басаю по хозяйству, благо умелые руки знали любое дело, а вечерами неспешно беседовал с хозяевами об их здешней жизни, о том, где побывали, что повидали. Орочоны ведь на одном месте весь век не сидят: весной снимаются со стоянки и вслед за промысловой птицей идут по рекам, летом берут ягоду в дремучих урманах, а осенью — назад, на угодья соболей, лосей и диких оленей. В промысловый сезон за день Басай, а иногда и Авдотья с ним пробегали по лесу вёрст до десяти, а то и больше, а вечерами допоздна целыми котелками пили чай в уткэне, под висящими на распорках связками соцветий таволги. Сладкий запах, как говорила хозяйка Имана, помогал хорошим снам; Михаил с её разрешения бросал щепотку белых цветочков себе в кружку. Медовый вкус и тонкий аромат напоминали далёкие и горькие дни на родине...

Авдотья слушала жадно, забывая обо всём; светлые глаза блестели в сумраке уткэна, приоткрыв рот, будто ребёнок, она глядела на Михаила, боясь пропустить хоть словечко. К вниманию слушателей он привык за те месяцы, что путешествовал по Чаре и Олёмке. Но одно дело — говорить убедительно и веско со взрослыми, умудрёнными опытом орочонскими мужчинами, с молодыми парнями, у которых ещё горит в глазах боевой пыл, и совсем не то — русская девочка, неведомой судьбой занесённая в таёжную глухомань. Для неё все рассказы о Москве и Петрограде, о революции, о красных отрядах — не просто сказка из неведомых земель. Её народ — русский народ — в самой гуще событий, весь мир глядит на Россию, она-то должна по-иному всё это понимать...

Художник Надежда Зуенко

Из вопросов Авдотьи, из волнения, какое вызывали у неё рассказы о войне в Сибири, Михаил скоро понял, что она из какой-то приграничной станицы в Забайкалье, батрачила у богатого соседа, а потом чем-то прогневила хозяев, и пришлось орочонскому пастуху спасать девочку, да и самому подаваться на родину. Михаилу это казалось сказкой, чудом: сиротка, опасности, спасение — будто в книгах!

Вести о том, что революция освободила батраков, что бедняки теперь сами себе власть, Авдотью обрадовали, а вот рассказы о казаках, о том, как целые сёла снаряжают мужчин в отряды — сражаться против рабочей власти, — её будто подкосили. Долго она сидела молча, закрыв ладонями глаза, потом тихо, вымученно спросила:

— И что ж, Игнатьич, все до единого мужики противу бедных идут?

Михаил понял её душевную бурю, поспешил на помощь:

— Конечно, не все, что вы, Авдотья! Разве мало бедных казаков, безземельных, безлошадных, кто только сейчас и может в полную силу вздохнуть? А что Временное правительство сибирское в газетах пишет: мол, все казаки как один человек защищают веру, царя и отечество, — это враки. Хочется им, чтобы так было, ан нет, не сбылось... Да и разные другие сибирские люди за нас: якуты, орочоны некоторые — кто уже знает про нашу революцию, — енисейские татары, ойроты, бурят-монголы с нами заодно. Знаете какие в Баунтовской области конные бурятские сотни собираются? Буряты у казаков воевать учились. А за Уралом — калмыки, башкирцы.... Нет, Авдотья, не верьте, что каждый казак нам теперь враг. Мы всех под одну гребёнку не гребём!

Авдотья вздохнула, но глаза просветлели; у Михаила отлегло от сердца. Не дай бог поперёк Авдотьиной души проляжет нынешняя война... да, впрочем, у неё ведь нет никого, отец или братья против революции не воюют. А соседи, знакомые — что ж, каждый решает за себя.

*

Так и пошло: по свету — в работе, чтобы не быть навязчивым гостем, а вечерами — в разговорах. Авдотья толмачила для родителей его рассказы: по-русски Басай понимал с пятого на десятое, а Имана и вовсе никак. Басай за разговорами обычно мастерил что-нибудь из охотничьей утвари, Имана шила или разминала шкуру кожемялкой, и только Авдотья вся обращалась в слух, сидела неподвижно, задумчиво глядя в очаг.

Понемногу Михаил рассказывал о положении дел здесь, в Сибири, показывал свои тетради с записями. Авдотья была грамотна, с любопытством вчитывалась в беглые строки, трудно разбирая летящий почерк.

— И нас в книгу запишут? — допытывался Басай. Пришлось в доказательство прямо тут и записать. Правда, надежды Михаила побольше узнать при этом об Авдотье не оправдались. На вопрос, как её записать, Басай ответил коротко: «Дочка наша», — и больше ничего объяснять не стал. Фамилию свою Авдотья тоже не назвала, и Михаил не настаивал: другого человека зря не тревожь, грех...

Девушка осаждала его вопросами о царе:

— А он правда в яме сидит? А глаза ему вынули? А лопатки собачьи вставили?

Михаил ответил честно: царя и его семью убили. Авдотьины глаза округлились:

— Как же это? А если враг придёт, кто Русь-матушку оборонять будет?

— Ну, наш-то царь был худой защитник! Он ведь от царских обязанностей вовсе отошёл, от престола отрёкся — неужто не слыхала?

Авдотья мотала головой: не слыхала! Михаил взял себе на заметку: Забайкалье — край всё же не самый дикий, если бы девушка в семнадцатом году ещё жила среди казаков, непременно бы хоть что-то знала о революции и об отречении Николая.

— Ну а всё же, — не отставала она, — вот идёт на нас лютый враг, как защищаться будем?

— Да как сейчас защищаемся: народ ружья в руки берёт и идёт на войну.

— Сейчас?! — вовсе ошеломило Авдотью. — От германца без царя отбиваемся?

— Война с германцем кончилась уже, государыня моя, — улыбнулся Михаил. — Весной договорились о мире.

— А с кем же теперь воюем?

Пришлось рассказывать всё подробно: и о наступлении на Петроград, и об английском десанте в Белом море, о японцах в Приморье да и о здешних якутских делах. Видно уже было, что Басай и его семья — не помощники Временному правительству, живут, знать о нём не зная. Тогда долг Михаила — предупредить их, какой враг ходит совсем недалеко. Якутская беднота уже ощутила благость новой «временной» власти, тут и час орочонов недалёк...

— А вы, Авдотья, как жить думаете? — спросил наконец Михаил.

Девушка удивлённо подняла брови:

— Жить?

— Скоро мы с врагами покончим — я верю, что мы победим. И тогда здесь повсюду тоже будет Советская власть. Главное — будет свобода: где хочешь работай, только на чужой шее не сиди. Вы здесь хотите остаться, в тайге? Или домой собираетесь?

Авдотья помолчала, потёрла нос:

— Вот ты, Игнатьич, спросил, а я и не думала даже об этом! Будто во сне живу здесь, у бати Басая. День пришёл, день прошёл — и слава богу, завтра новый будет. Так, наверно, травы живут... и деревья...

Вновь повисла тишина; Михаил не торопил девушку: толкнул в раздумья — теперь имей терпение, не подгоняй! Не лезь в чужую душу, грех...

Авдотья глянула на него, будто ища поддержки:

— А что же мне делать? Назад, в Буторину ехать?

— Да кто же вас заставит-то! Вовсе вы не обязаны. А вот о чём вы, Авдотья, мечтаете?

Авдотья не промедлила:

— Хочу, чтобы батя с мамой жили поближе к людям. Чтобы лавка была и больничка, старенькие ведь они, силы уж не те... Чтобы газеты были, календари красивые — мама очень календари любит. Одеться бы им как следует, маме пальто суконное, бате — тулуп... Курево чтобы было, да не такая труха, что нам по лету привезли...

— Ну какие же это мечты, — улыбнулся Михаил. — Это нужды. И эти нужды Советская власть удовлетворит обязательно, без этого никуда. Но разве вам ничего не хочется сверх этого? Куда-то ведь зовёт вас сердце? Неужели не тянет посмотреть мир, попробовать свои силы?

В возбуждении Михаил хотел вскочить и ходить туда-сюда, как часто делал в спорах и обсуждениях с товарищами, да только в уткэне подняться в полный рост ему было никак не возможно. Пришлось сесть обратно.

— Слыхали нашу песню, Интернационал? Там такие слова есть: «Мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем». Всем, понимаете? Для человека нового мира нет и не может быть границ — только знай, куда и как приложить силы! Вот орочоны любят говорить: «Человек — соринка земли». И наши поэты так же рассуждают: человек, мол, что мотылёк, раз — и нет его. Так вот это, товарищ Авдотья, неправда, слышите!

Он размахивал руками, будто с трибуны говорил; сам себе казался смешным, но и молчать не мог — отчаянно хотелось ему передать этой таёжной девочке хоть каплю того знания, что жило у него внутри уже давно, с тех пор как поставил себе смелую и страшную задачу: стать всем.

— Ведь что такое мир природы? Силы без власти, столкновения какие-то, громы, грозы, волны, а что за ними? Просто случайности. Один закон природы с другим сталкивается, ну и что? А наша сила — разум. Разум к этому приложить — что получится? Стать этой силой, понимаете? Перестать быть только собой, единичкой, мотылёчком... Вот какова свобода — страшная это сила, но великая. Новый мир построить, совсем новый, где все связи устроены иначе... Эх, нет, простите, — он обессиленно махнул рукой, опустил голову, — не могу растолковать...

— А я поняла, — возразила Авдотья. — Ты, Игнатьич, не печалься, я понимаю. Не головой, а тут вот, — она приложила к груди ладонь.

И то сказать: Игнатьич в духов не верит, а ведь они есть. Они — те самые силы без разума: могут делать, но не могут хотеть. Только те, у кого разума хоть немного имеется, свою силу понимают, да не знают свободы. Оттого она может с духами договариваться, а они с ней — нет, не могут... Ведь и хозяйка очага теперь с Авдотьей разговаривает. Раньше не умела! Ты к ним со словом — и они к тебе со словом. Трудно это делать, а разъяснить ещё труднее, слов таких не придумано...

— Только одно ещё, — добавил Опарин, — чтобы всё это было для вас возможно, вам надо учиться. Школу окончить.

— Кто меня возьмёт-то в школу, — вздохнула Авдотья.

— У нас сейчас повсюду обязательное обучение вводят. Все дети в школу идут, а взрослые, которые читать-писать не умеют, особо учатся. Вы-то грамотная, вам можно сразу в третий, в четвёртый класс. В школе ведь не только читать учат — много всего ещё...

Авдотья оживилась:

— А ты, поди, в гимназии учился? Вон как пишешь ловко да красиво.

— Я и университете успел поучиться, — улыбнулся Михаил и, вдруг помрачнев, умолк. Увидел тревожные Авдотьины глаза, с усилием закончил:

— Я ведь в социал-демократах состоял ещё с гимназии. А в университете друг мой, давний приятель, меня полиции выдал... Ну да ладно, дело это прошлое.

*

Так, за разговорами в тёплом уткэне он впервые за время жизни у Басая пропустил закат. Увлёкся, рассказывая, и забыл о времени. Очень уж не хотелось хозяевам свою хворь показывать — помочь всё одно не смогут, для чего зря и волновать. Приступ боли на сей раз был такой, что он едва не свалился в очаг; в глазах потемнело, на миг трудно стало различить, где верх, где низ. Он зажмурился, а казалось — навеки ослеп. В попытке удержаться хоть за что-то взмахнул рукой будто в пустоте — и почувствовал крепкую руку Авдотьи:

— Чего ты, Игнатьич? Эй, да ты слышишь ли?

Боль ушла не сразу, но после первого приступа немного отступила, Михаил смог открыть глаза:

— Прошу прощения, голова что-то закружилась... Я выйду подышу.

Кое-как, путаясь в ногах, он выбрался из уткэна. Холодный воздух обрушился потоком, на миг выбил дыхание из груди. Михаил заставил себя вдохнуть раз, другой; серая муть перед глазами поредела, стали видны в ранних сумерках лиственницы по краю прогалины, лежащая на боку нарта, шалашик для охотничьей утвари, оставленные Басаевым псом следы на свежем глубоком снегу... Боль откатывала, оставляя после себя, как всегда, сперва муторную слабость, но это уже можно было победить холодным умыванием и крепким чаем. Михаил черпанул горстью снега, растёр по лицу, ощутил, что щёки горят, а пальцы, наоборот, ледяные...

На порог выскочила Авдотья:

— Игнатьич, ты живой? Охолонул? — Обошла его, тревожно заглянула в лицо:

— Лихорадка у тебя, что ли? Так идём в тепло!

— Нет, Авдотья, всё уже хорошо, — с трудом прохрипел Михаил, ещё раз протёр лицо снегом. — Мне на воздухе легче.

Она скользнула назад, в дом, и вышла с его шубой, накинула ему на плечи:

— Застудишься, из жару да на ветер...

— Ничего, я крепкий. Спасибо, — улыбнулся Михаил. Силы возвращались, как всегда после окончания приступа. В такие минуты не верилось, что боль придёт ещё не раз: тело наполняла радость, хотелось дышать полной грудью, куда-то бежать, плыть... Делать так было нельзя, он уже не раз проверял. Но чувство освобождения от какой-то пелены, опутывающей, словно сеть, появлялось всегда. Михаил расправил плечи:

— Идём назад, да сделайте милость, налейте мне чайку, если что ещё в котелке осталось!

В тёплом уткэне, в сладком запахе таволги и кисловатом — свежих шкурок сразу потянуло в сон. Авдотья глянула в котелок:

— Пусто. Сей час новый сварю, — она выбежала с котелком во двор, вернулась вскоре, уже набив его снегом. Пока вода закипала, она пристально глядела на Михаила:

— Что за хворь у тебя? Давно маешься?

— Да пустяки, так, голова болит немного...

— Знаем мы такие пустяки! — рассердилась Авдотья. — Загонишь себя, не леченный, а потом что, хоронить тебя станем?

— Ну что сразу хоронить, от этого не умирают, — Михаил постарался улыбнуться как можно веселее. Видно, пошутить не вышло — Авдотья пуще нахмурилась.

— Нельзя так: болезнь надо изгонять, чего себя понапрасну маять? К доктору-то у себя в городе ходил?

— Ходил, а как же. Велели больше бывать на свежем воздухе. Они так всегда говорят. Да, впрочем, здесь, в тайге, на реке мне в самом деле намного легче!

— Легче... — буркнула Авдотья. — Надо тебя совсем вылечить.

— И где же нам доктора найти? — усмехнулся Михаил.

Авдотья опять веселья не поддержала:

— Я духов спрошу, авось что посоветуют.

Михаил ничего не стал говорить; верит девчушка в духов — пусть её. Ссориться с Авдотьей не хотелось, а если она и впрямь знает какие-то таёжные целебные травки, вреда от этого никому не будет, уж ему-то точно.

Разговора в этот вечер больше не вышло; Имана, видя утомление гостя, уговорила его пораньше улечься спать. Михаил с наслаждением вытянулся на стареньком меховом одеяле, постеленном поверх толстого слоя лиственничного лапника, и тут же уплыл в густой крепкий сон. Здесь, в охотничьем жилище ему чаще, чем в домах и в поездах, снился родной город и казалось, что можно просто взять и вернуться туда, и всё будет хорошо...

Глава 5

Теперь Авдотья вспомнила: когда впервые вела гостя домой и он споткнулся, будто решил упасть, тоже дело было на закате. Это неспроста! Что же такое творится на заходе солнца? Поговорить бы с духами, да хоть с хозяйкой очага... Одна беда: не могут они обычным порядком с людьми беседовать. А сама она не шаманка, чтобы к себе говорящих духов призывать. Остаётся попытать счастья с разными травами, какие сможет вспомнить и приготовить.

Сама Авдотья не так чтобы много понимала в орочонских лекарствах, у знахарок не училась, потому, улучив минутку в одиночестве, принялась вспоминать, как кого на её глазах лечили. Как-то она сама подхватила лихорадку, кашляла так, что едва в силах была дышать, и соседка Эвекчан делала для неё из глины трёх воронов. Слепила, поставила у очага, приговорила что-то — а на утро глиняные птички стали твёрдыми, будто в печи обожжены, а у Авдотьи появились силы вдохнуть полной грудью. Вороны, значит, помогли.

Что же ещё? Брусника? Не то — брусника от мужской болезни. Чага? Тоже нет, чага — это когда нутро болит так, что есть не можешь... Когда печёнка ноет и горький вкус во рту — отвар ягеля, когда опухнет сустав — распаренный можжевельник, если долго не проходит кашель — нужен жир от мохнатого «старшего брата»... Не, всё не то! А если и в самом деле изготовить для Игнатьича трёх воронов? Вдруг они смогут унести и его болезнь?

Маме Имане Авдотья всё подробно обсказала: если хозяйка дома не захочет пустить под крышу чужих духов, никакое лечение не поможет. Мама покачала головой:

— Давай лечи, жалко Игнатьича, молодой совсем... Помоги ему Небо!

Накопать глину в подмёрзшем уже обрывистом берегу — умаяться, но Авдотье много и не надо: наскребла ножом, принесла домой, согрела, размяла. Лепить похоже на настоящих птиц она не умела, но тут похожесть и не главное, главное — назвать их правильно:

— Ты — ворон, ты — ворон, ты тоже вороном будь!

Насадив трёх воронов на палочки, Авдотья спрятала их до срока под пологом уткэна. Игнатьич, как всегда, при закате убежал из дома и вернулся уже по сумеркам, усталый, но вроде здоровый. Ему Авдотья решила ничего не говорить: не верит он в духов — не очень-то и надо, главное — духи его увидят, когда ляжет у очага.

Весь день батя с Игнатьичем делали новые лыжи — на них, как уляжется снег, побежит гость к своим людям на Олёкму. Когда станет довольно снега, не угадаешь, значит, с лечением надо поспешать! Мужчины наскоро поели и улеглись спать, мама Имана ещё пошила немного и тоже устроилась на одеялах. Авдотья осталась одна неспящая в уткэне. Пора!

Палочки с тремя воронами она воткнула в пол возле очага, рядом со спящим гостем. Отсветы огня прыгали по ним, и казалось, вороны шевелятся: потряхивают крыльями, крутят круглыми клювастыми головами... Склонившись над ними, Авдотья тихонько зашептала:

— Вылечите, вылечите!

Заберите боль, заберите немощь,

Унесите, унесите!

Матушка Небо, помоги!

Огненная старушечка остановила своё вечное кружение, тоже глядела на трёх глиняных птиц. Ничего не происходило, и Авдотье стало неловко: глупая, нашлась тоже шаманка! Нечего было и думать призвать духов на помощь...

Огонь вдруг затрещал, взметнулся, едва не опалив Авдотье брови: хозяйка очага тянула из пламени маленькую руку, указывая в сторону почётного места уткэна. Авдотья тоже глянула туда — и язык присох к зубам от ужаса: над головой Игнатьича металась по пологу, будто привязанная, чёрная тень. В судорожных движениях проглядывали то раззявленный щербатый рот, то выпуклые глаза, то кривые руки со множеством пальцев... Новый треск — все три фигурки птиц раскололись, осыпались глиняной трухой, палочки вспыхнули. Авдотья торопливо столкнула их в очаг, пока не загорелась подстилка. Три маленьких резких тени рванулись от очага к чёрному духу, и тень исчезла, будто втянулась в голову Игнатьича. Хозяйка очага сокрушённо качала головой: слишком слабы оказались духи-птицы, чтобы унести этакое чудище с собой.

Авдотья долго ещё сидела на коленях у огня, боясь посмотреть в сторону гостя. Наконец переборола себя, глянула — всё как было: спит человек, тихо дышит во сне... Может, померещился ей чёрный ужас? Нет, всё взаправду: хозяйка очага заметает в огонь остатки палочек, на которых сидели вороны.

Ни бате, ни самому Игнатьичу поутру Авдотья ни слова не сказала, только маме коротко объяснила, что лечение не удалось. Сама же сдаваться не собиралась! Один способ не помог — нужны другие!

На другой день она испытала (без всякого толку) отвар кукушкина аркана: полдня шарилась по кустам, пока нашла засохшие с лета вьющиеся тоненькие плети, нарвала охапку, запарила, присоветовала Игнатьичу вымыть этим отваром голову, якобы отмоет лучше. А сама в это время шептала заклинание духам. Снова без толку: чёрная тень не появилась, но и болезнь не ушла.

Однако ничего больше подходящего из своего невеликого опыта Авдотья припомнить не могла. Игнатьич опять перед закатом скрывался из дома и приходил в сумерках. С ним Авдотья по-прежнему о лечении не говорила: в чёрную тень он не поверит, а вот саму её, не дай бог, примет за блаженную, на черта оно сдалось! Лучше уж всё молчком сделать, выйдет — так выйдет, а нет — позору меньше.

Целыми днями она думала только об одном — что ещё испытать, какое найти средство? Полная мыслями голова не давала покоя и ночью. Сны стали путаными, беспокойными, возьмёшься кому рассказать — не вдруг слова-то найдёшь... Но в одну ночь, трижды просыпаясь от душной жары в уткэнэ, Авдотья вспоминала всё одни и тот же сон. Над рекой низко кривится старая сосна, в воде — закол для рыбы, а в сторонке, под лиственницами, низенький, только на коленках вползти, балаганчик.

Сосна была приметная, Авдотья как могла нарисовала её на снегу, показала бате Басаю. Тот подумал, помолчал, хмуря брови:

— Есть такое место. Ниже по Чаре, на излучине. Там рыба хорошо ловится, ай, хорошо! А на что тебе?

— Так... во сне видела, — смутилась Авдотья. Батя покосился хитро:

— Во сне? Шаманкой становишься, дочка!

Поглядел на дочь и вдруг понял:

— Ехать туда хочешь. Ну, давай поедем вместе, одна-то не найдёшь.

Весь день с самого рассвета бежали занесённой тайгой, протаптывали первый след по целику. Авдотья на что привычная к лыжам, вся измокла, коса растрепалась, торчала из-под шапки во все стороны, лицо горело. По сумеркам уже батя показал вперёд:

— Вон твоя сосна. Ну, гляди, есть ли кто в балагане!

Над дымогоном поднимался дымок, и у Авдотьи радостно прыгнуло сердце в груди. Не зря, не зря поверила сну! С чего она рассудила, что найдёт кого нужно? Бог весть. Просто изо всех сил уповала на удачу.

Старуха Надана хозяйничала на излучине одиноко, сама со всем управлялась. Ставила закол, тянула морду, полную мелкой рыбёшки, коптила, а то морозила во льду на вставшей заводи выше по реке... Столько сил было в худой сухопарой бабке — дай бог всякому молодому! Басая встретила как старого знакомого — да они и были знакомы, всю жизнь на одной реке. На Авдотью Надана лишь зыркнула мельком — и сразу протянула обе руки, взяла за плечи крепкими пальцами:

— Бедная ты девка, сила у тебя есть, а ума где найти?

Авдотья не обиделась — пускай себе болтает старая, лишь бы Игнатьичу помогла.

Ели припасы, привезённые Басаем, и Наданину рыбу, закусывали сушёными ягодами. Табаку старуха обрадовалась так, будто сто лет не курила, тут же разожгла трубку и задымила весь балаган. Потом уложила гостей спать, и Авдотью тут же сморило.

Проснулась она от того, что колючие бабкины пальцы щипали за локоть:

— Девка, вставай! Помоги старой бабке, да и поговорим.

Авдотья, зевая, поднялась, второпях переплела косу и вслед за Наданой вынырнула во тьму кромешную — ещё и близко не светало. Надана тщилась разрубить топориком сухую, но ещё гибкую лесину-выворотень: такой дня на три хватит балаган обогреть! Авдотья перехватила у неё топорик, подрубила тонкий стволик наискось, нажала ногой раз, другой, разломала, нарубила на поленца... Надана глядела на неё и одобрительно кивала. Потом забрала топор:

— Принеси воды, чаю сделаем. Расскажешь, чего хотела-то.

За чаем Авдотья, путаясь в словах, кое-как обсказала всё про лечение русского гостя. Надана слушала, кивала, молча шевелила тощими пальцами. Дослушав, без долгих предисловий посоветовала:

— Дюгунук сделай. Как в петлю, поймаешь его.

— Кого? — изумилась Авдотья.

— Духа того, чёрного. Это ведь дух к твоему другу привязался. А где уж он этакую гадость подцепил, видно, и сам не знает...

— Он в духов не верит, — вздохнула Авдотья.

— Духам это без разницы. Раз прицепился — надо изгонять, а шаманов у нас теперь, считай, и не осталось.

— А ты? Я думала... — начала Авдотья, смутилась и умолкла.

— Я-то шаманской крови, да никто меня не посвящал, не обучал. Так, кое-чего навидалась, наслушалась. У тебя силы много, потому — слушай меня, девка! — надо тебе осторожной быть. Тебя тоже учить некому, сама будешь всё постигать, так смотри не хватайся за то, чего не выдержишь. Тут самое хитрое — понять, по силам тебе дело или нет...

Старуха замолчала, и долго сидели в тишине. Потом Надана вдруг ласково положила птичью сухую руку Авдотье на плечо:

— Будешь людям помогать — врагов себе наживёшь. И в духах, и в людях. Так уж оно всегда бывает. А не помогать, гляжу, ты уже не в силах...

С рассветом, наевшись рыбной похлёбки, Авдотья с батей побежали домой. Басай притворно бранился, что дочь родная сгоняла его за целый день пути рыбки поесть и даже отдохнуть старым костям не дала, а Авдотья всё крутила в голове Наданины советы и припоминала, где поблизости от дома есть ольха.

Прибежали по сумеркам, и за ольхой она отправилась сей же час, без роздыха. Срезала толстенькую ветку, нашла в отцовых запасах ровдужный шнурок, наточила ножик и села вырезать из колышков «мужчину» и «женщину», да так, чтобы стружки падали в очаг. Хозяйка огня глядела и кивала: всё поняла, всё позволила.

Игнатьич, любопытствуя, следил за Авдотьиной работой:

— Что же это у вас?

— Так... для охоты, — невпопад отвечала Авдотья, выглаживая ножиком те стороны крохотных куколок, что должны прилечь к голове. «Мужчина» — на правый висок, «женщина» — на левый, а длину шнурка она загодя по шапке гостя примерила. Если и нынче не выйдет избавления от чёрной тени... да что загадывать? Как будет, так и будет.

Родители улеглись спать, а гость ещё сидел перед огнём, что-то черкал и правил в своей тетрадке. Авдотья давно уже завязала шнурок на куколках, многажды повторила про себя слова прошения духу ольхи, а подойти и надеть на Игнатьича лечебный дюгунук никак не могла решиться. Наконец он закрыл свои писания, растёр затёкшие от долгого сидения колени:

— Пора, Авдотьюшка, и мне на боковую. Доброй ночи!

— Погоди малость, Игнатьич! — вскочила она. — Вот надень-ка, каково тебе подойдёт?

— Что это? — отмахнулся было гость, но Авдотья была быстрее: пока он не поднялся на ноги, подскочила к нему и ловко накинула на голову шнурок, будто и вправду силок наставляла.

Огонь в очаге дрогнул, прижался к самым углям, заполоскал вдоль земли. В уши Авдотье словно завыл неведомый мерзотный голос — так ни один зверь не воет и не кричит, разве что ветер в зимнюю ночь... Она прижала покрепче куколок к горячим вискам Игнатьича:

— Деревянный дюгунук!

Деревянный дюгунук!

Деревянный дюгунук!

Над теменем гостя, в кольце шнурка проступила чёрная образина, выпученные гляделки таращились на Авдотью, пасть с кривыми зубами, словно доски в покосившемся заборе, распахнулась, потянулась к её рукам. Авдотья передёрнулась всем телом, отвернула лицо, но рук не отвела: помогает, помогает! Вылезла поганая тень! Ну, теперь только держись, дюгунук, только не порвись!

Игнатьич то ли увидел наконец, то ли просто почуял, замер неподвижно, не пытаясь более стянуть шнурок. А может, довольно было ему видеть Авдотьино перекошенное лицо и белые губы, что шептали и шептали простое, как детская считалка, заклинание:

— Заберите, заберите,

Унесите, унесите,

Спрячьте, спрячьте,

Дюгунук, дюгунук, дюгунук!

Тень выползала всё выше, выше, коснулась уже дымогона, потянула было к очагу — огонь восстал, опалил чёрные многопалые руки, и дух с воем откачнулся назад. Выше, выше, хочет улететь сквозь дымогон! Нет, не уйдёшь! Когда вслед за руками над головой Игнатьича показалась единственная, будто у гриба, призрачная нога, Авдотья резко сдёрнула шнурок, будто отрезая духа от человека. Взвизгнул неслышимый голос, и чёрная тень утянулась куда-то. Но ещё до того как она скрылась неведомо где, Авдотья на миг различила далеко позади духа вроде бы длинный тёмный лаз, а в другом конце его — свет, и в этом свете протянулась человеческая, женская рука, ухватила духа за многопалые грабалки, потащила... Утянулся с воем, будто дым в печную трубу.

Гость поднял на неё взгляд, изумлённо потёр царапинку на левом виске — «женщина» всё же задела необточенным краем.

— Что... это было?

— Болезнь твоя ушла, — невнятно молвила Авдотья; ноги вдруг размякли, как масло, она упала на колени на мягкий лапник, потом повалилась на бок и уснула.

*

Михаил не на шутку испугался за девушку; последние дни она была сама не своя, на вопросы отвечала невпопад, предлагал помощь — отказывалась, потом куда-то далеко ходила на лыжах вместе с отцом, а потом... что было тем вечером, когда она вернулась, он так и не мог себе объяснить. Кажется, на какой-то миг он подпал под влияние здешнего окружения и в самом деле различил не видимые обычно тени и существа, что здешние жители зовут духами. А быть может, просто устал: долгая работа, слабый свет очага, гипнотические песнопения Адвотьи...

Хозяева ничего толком не объясняли тоже — наверняка знали, что затеяла их русская дочка, но ни словечка гостю не проронили. А сама Авдотья после вчерашнего вечера, когда творила и говорила неведомо что, спала как медведь в берлоге. Разлепила глаза только после заката, а Михаил до тех пор места себе не находил. Не из-за него ли девушка этак переволновалась? Когда уже легли сумерки, понял вдруг, что впервые за два года пропустил закат. Боль не пришла. Никаких признаков. Неужто куколки и верёвочки Авдотьины помогли?..

Авдотья так ничего и не рассказала, чуть похлебала рыбного супа и вновь уснула. Михаил видел, как хозяин Басай украдкой кивнул жене на русскую дочку и покачал головой, Имана только вздохнула... Что же они такого знают?

А перед рассветом проснулись от того, что хозяйский пёс Ускачан хрипло взвыл, повернувшись мордой вниз по течению Чары. Снизу? Со стороны Токко? Да что же там происходит?! Михаил ещё толком не поднялся, а мысли уже неслись вскачь: кто, откуда? Неужто всё же добрался какой-то белый отряд? Спросонья не мог сразу сообразить, откуда несутся звуки; выскочив во двор, увидал, что Басай уже стоял посреди двора в шапке и с тулкой в руке. Михаил придержал его за плечо:

— Постой, Чагилканыч, дай-ка я гляну, — выдернул из уткэна за ствол свою винтовку и, прячась за деревьями, двинул в сторону реки. Прошёл шагов триста вглубь леса: шум реки ясно различается впереди, а больше пока ничего. Эх, хорошо бы взять с собою пса, да он без хозяина не послушает... Надо быть, Басай и сам понял, что без собаки пришельцев не найти: Ускачан тяжёлыми старческими прыжками нёсся по снегу. Догнал Михаила, обошёл его и уверенно поскакал напрямик к перекату, тому самому, где Михаил две недели назад едва не опрокинул обласок.

Ещё полсотни шагов: да, впереди между лиственницами движутся люди. Сколько их, пока не различить: сплошная тёмная масса то и дело заслоняет просветы меж деревьями. Но Ускачан бежит прямо туда... как бы не пальнули в собаку, всё же страшен Басаев волкодав!

Глухо ворча, пёс добежал до первых смутных фигур, маячивших между стволов; Михаил затаился — отсюда уже могут его заметить, а он по-прежнему не понимает, кто перед ним... И вдруг весёлый голос за деревьями:

— Ускачан, ты, что ли? Как есть Ускачан... Тише, братцы, руками не махать, не то старикан осердится. Ну, здорово, что ли, пёс! Постарел... ишь ты, седой весь... Ну, я это, я, признал? Умница, золотая ты собака! Где же хозяин твой?

Михаил перевёл дух: если это знакомец Басая, быть может, всё не так уж плохо... Люди уже в открытую шли теперь за Ускачаном, а рядом с ним шагал коренастый бородатый мужик в тулупе и ушанке с красной звездой. Левый рукав тулупа, пустой, заправлен был за ремень, на правом плече — винтовка. За ним следом ещё десяток снаряженных так же бородачей, все со звёздами.

Михаил решился, вышел из-за дерева:

— Здравствуйте, товарищи!

Бородачи остановились разом, как по команде; Ускачан повернул морду к Михаилу, одобрительно рыкнул: свой, мол, не бойтесь. Однорукий подошёл, протянул широкую ладонь, пожал руку Михаила:

— Кардаинов, командир специального отряда Центросибири.

— Опарин, счетовод, — Михаил вынул мандат и документы, командир кивнул: верю, верю.

— Вы здесь, товарищ, каким судьбами?

— Да вот, — Михаил развёл руками, — ехал из верховий Чары, а тут снегопад за снегопадом, я и прибился пока к стоянке Басая Чагилкановича...

— Во-он оно что! Васюха здесь обитает? — обрадовался Кардаинов. — А я-то в толк не возьму: глядь — волкодав Васюхин тут как тут, а где же, думаю, хозяин?

Прогалина уже была совсем рядом, когда между деревьев в утреннем сумраке взвился и отдался эхом звонкий, пронзительный девичий крик:

— Ба-а-атя! Ба-атя же! Бать!

Часть III. Черёмуха. Глава 6

1920, сентябрь

— Авдоха! Не дури! — Северьян Алексеич для верности даже по столу пристукнул. — Разболталась ты у меня, отца не слушаешь! Тебе учиться надо, а не по горам скакать!

— Ну ба-ать, — Авдотья котёнком приластилась к отцу, потёрлась русой макушкой о его небритую щёку. — Ну как же людей без помощи оставить, не дело это, сам учил...

— Как-то раньше без тебя, мелкоты, управлялись, — ворчал Северьян Алексеич, но долго бранить дочь он попросту не мог. С той поры, как нежданно встретились снова на стоянке орочона Басая, почитай, и не расставались они. Хоть и увещевали Кардаинова отослать дочь от греха подальше из Токко — не ровен час белые начнут наступление, — не достало у него тогда сил по новой с Авдотьей разлучиться. Впридачу расчёт у него имелся: случись что — лесные да горные кикиморы не дадут ей пропасть, укроют как свою, зря ли она с каждой кочкой побраталась? Так и пережили зиму — ту самую первую, тяжкую...

Чего только потом не было: по всей Якутии разлилась, как вода в половодье, партизанская война, да и Забайкалье, и Прииркутье покоя не знали... Только через год сама Авдотья уже осталась в отвоёванной у белых Чите, пошла там в школу, читала газеты, ждала известий от отца. Северьяна ещё спустя полгода комиссовали вчистую — глаза стали отказывать, старая контузия сказалась вон через сколько лет. Но отправляться на завалинку, «в утиль», как сам он говорил, Северьян был ни в какую не согласен. Немало писем под его диктовку понаписала Авдотья старым его друзьям и бывшим сослуживцам, пока наконец не дождалась его должность военспеца на Челябинском механическом заводе. Работа хоть и полувоенная, а можно осесть на одном месте. Теперь-то, со взрослой дочерью, кочевать по всему свету не способно. Авдотья училась в школе при заводе; таких, как она, великовозрастных учеников там было поболее, чем малых детей.

Другие ученики приходили после работы, из цехов, а вот Авдотья училась с утра до темна; днём — у профессора Войницкого, а вечером — со всеми в школе.

Профессор поначалу Авдотью немало удивлял и даже чуточку пугал. Мыслимое ли дело — профессору из самого Казанского университета этакими делами заниматься!.. Ладно бабки по завалинкам, но Алексей Митрич мужчина серьёзный, учёный, и вдруг такое... Поначалу Авдотья даже в толк взять не могла, взаправду ли всё это творится или шутка такая. Потом поняла: дело-то вовсе не шуточное, Советская власть попусту деньги тратить не станет. Видно, вправду нужно стране, чтобы настоящий профессор деревенскую девицу учил обрядам да заклинаниям.

А уж сколько он знал — уму непостижимо! Что ни возьми, какую губернию ни назови — сей же час припомнит, как там именуют водяного, как лесного духа, как домовых, как лихоманок... Не человек, а целый словарь! Авдотья по первости старалась записывать всё, что профессор ей рассказывал, потом бросила: проще было после занятий по памяти наскоро записать. Да и слушать Алексея Митрича было всё равно что соловья: как пойдёт рассказывать да вспоминать, что видел да испытал, — обо всём на свете позабудешь...

Забывать-то, впрочем, профессор не велел: «Времени у нас с вами, Евдокия Северьяновна, немного, а работы невпроворот. Так что вы уж меня, будьте любезны, останавливайте, если заговорюсь. Самого-то себя слушать всякий любит, а нам с вами надо дело делать. Дело, Евдокия Северьяновна, в первую голову. Дело превыше всего!»

Авдотья только диву давалась, когда сам-то он успевает все свои дела переделать. В Челябинске профессор вовсе не прохлаждался: пока что на его кафедре в Казани не было ни одного студента, и на два года он отпросился в командировку на Урал — поднимал здесь курсы краеведения, помогал собирать при заводе публичную библиотеку, ездил в экспедиции... Раза два и Авдотью с собой брал, настрого наказывая: про свои разговоры с духами при посторонних молчать как рыба! Народ здесь кругом православный, не поймут...

Экспедиция Авдотье понравилась: из шумного и весёлого города они долго ехали на тихоходном поезде, потом на подводе, потом немного на лодках, а там попали нежданно в большой посёлок, что торопливо обстраивался новенькими кирпичными домиками. Жили здесь бывшие завóдские рабочие из запустелых, изгаженных земель вокруг миасских и челябинских фабрик. Приехали на место брошенной деревеньки и вмиг обжились, развернули производство кирпича, строили будущую деревообделочную фабрику. Школу поставили, клуб, даже кинопередвижку мечтали к себе зазвать, надо вот только просёлок до шоссе отсыпать...

Что здесь можно искать из поверий да сказок, не понимала Авдотья? И вновь было чему удивиться: столько они услыхали и записали рассказов о горных диковинах, о старом народце, что ушёл под землю, когда казаки Ермака Тимофеича перетекли за Камень и двинулись на сибирские просторы... И про каменную деву, раз в сто лет выходящую из горы, и про чёрного пардуса, что пугает слишком жадных охотников, и про солнечных ящериц, хранящих от разграбления золотые жилы, и про последний золотой самородок, что обратится женщиной-богиней верхом на олене, и ещё много редкостных, нигде раньше не слыханных историй. Авдотья только успевала названия записывать, каждого рассказчика слушала с разинутым от изумления ртом, а профессор, видно, знал, что здесь можно собрать, и непривычным сказкам не дивился. Авдотье же наедине, когда можно было говорить открыто, наказывал запоминать всё, что сможет: с горами ей немало предстоит работать, а особенно с Уралом. Рифей, или Камень, как прозвали его ещё на Руси, — место особое, жизнь у него сложная, от посторонних глаз укрытая: и сокровищ таит без числа, и опасностей без недостатка. Дома, в Челябинске, Авдотья старательно переписала набело всё, что в экспедиции царапала второпях, и не раз перечитала, по новой дивясь красоте и богатству уральских историй.

Наука, что постигала у Войницкого Авдотья, называлась мудрёно: демонология. Сотни названий всевозможных существ обрушивал на неё профессор, и все надо было запомнить, да не путать, где кого как прозывают. Упаси бог назвать алмыса тургаком! Назвать-то полбеды, а вот если на деле встретишь да перепутаешь — как бы с буйной головушкой не расстаться!

Целыми днями просиживали Авдотья с Алексеем Митричем над картами бывшей Российской империи, изучая, где какие духи водятся, как с ними говорить, как понять, с которым дело имеешь... От рисунков и фотографий в глазах рябило: шаманы монгольские, шаманы ойротские, шаманы ламутские... Куклы-алелы, маски-бурханы, идолы-барылаки... Духи-хозяева, духи-вредители, духи-охранители... Голова пухла день ото дня.

Не легче бывало, когда Алексей Митрич доставал из-под стола (книжными полками не обзавёлся) пухлые тома энциклопедий и читал оттуда про драконов, ламий, илимба, келпи и прочую зарубежную нечисть. Труднее всего было то, что в разных местах сведения об одних и тех же существах разнились, а помнить надо и то, и это, и путать не моги...

Учиться Авдотье нравилось, и уроки профессора не мешались в голове с арифметикой и географией. А чем больше узнавала она на уроках в школе, тем проще становилось понимать объяснения Войницкого. И карта мира переставала быть просто пёстрым ковром, и слова разных языков понемногу оседали в голове, связываясь с картинками чудесных существ и дальних стран. Северьян Алексеич через полгода со смехом выговаривал дочери:

— Ишь как по-учёному заговорила! Будто по книжке читаешь.

Авдотья и правда заметила, что говорить старается теперь как учителя и Алексей Митрич: без буторинских своих словечек и всегда по-русски. Первое-то время частенько мешала русские слова с орочонскими, детвора над ней, случалось, потешалась... Постепенно языки в голове разделились, будто каждый улёгся на свою полочку. А профессор обещал, если достанет времени, поучить её латинскому языку, чтобы хоть немного могла читать. Но это было на всякий случай, а дело — прежде всего! Знания духов, божеств, чудовищ и прочих удивительных штук могли понадобиться хоть завтра, хоть сегодня. Не одна только Авдотья, но и Советская власть знала: они существуют, и с ними надо уметь обращаться. Здесь мало знать деревенские обычаи — нужен настоящий духовидец, которому иные миры открыты.

А устроил всё это учение и приглядывал за ним человек серьёзный — уполномоченный челябинской ГубЧК, Горенко Степан Семёнович. Не будь его, не принимала бы Авдотья за правду профессорские уроки, а тут видно сразу: государственное дело. Был Степан Семёнович тихим, сухоньким, в круглых очках, на вид так вовсе на чекиста не похож. Авдотья думала сперва, что он где-то учительствовал, оказалось не так: до революции он был рабочим на Саратовской железной дороге, там и стал социал-демократом, оттуда и поехал на каторгу в Пермь. Каторжан-то Авдотья навидалась, и на нём, присмотревшись, опознала тот же каторжный след — словами не передать, только сердцем почуешь.

— Там-то, в пермских университетах, и получал я самое классическое образование, — посмеивался Горенко.

Говорил он с Авдотьей всегда серьёзно, терпеливо объяснял, какая на неё ляжет ответственность:

— Вы, Евдокия, дочь красного командира, политическую обстановку, думаю, понимаете вполне. Как воздух нам сейчас нужна промышленность, нужны ресурсы, а это большие стройки, новые дороги, море труда человеческого... Мы, матерьялисты, не должны отмахиваться от того, что люди недалёкие почитают суевериями. Вы сама знаете, что соседствуют с нашим миром иные миры, человеку обычно недоступные. И с ними, хочешь не хочешь, придётся считаться. Надо отношения налаживать.

Горенко показывал ей горы бумаги, где перечислялось, чего стране сейчас не хватает:

— Руды — это, значит, в первую очередь. Уголь. Лес. Электричество. Хлеб. Берём мы это всё покамест у природы, а природа — это вам лучше знать, чем мне, — имеет своих представителей. Духов, как мы их зовём. Стало быть, просто так, силою, не полагается нам всё брать у природы — это же вроде эксплуатации получается, верно? В природу они свой труд вкладывают, а он должен быть оценен, и за него следует воздавать. Вот и ваша работа, Евдокия, в том, чтобы понять их нужды и чаяния, а уж Советская страна сможет эти нужды удовлетворить. Ведь не власти над людьми они желают, не истребления нашего! Нам с ними вместе на этой земле жить. Вместе, обратите внимание. И прошу ещё заметить, что ни одна капиталистическая страна таких задач себе не ставила. Мы первые. Понимаете вы меня, девушка?

Тут он снимал свои кругленькие очки и глядел на Авдотью с тревогой. Она кивала. Вроде всё верно говорил Степан Семёныч, только слова его никак не могли в её голове устроиться в ряд с тем, что она в тайге видала. Какие бывают нужды у хозяйки очага?

— А зловредных существ, — добавлял Горенко суровым голосом, — мы должны смирять и останавливать, чтобы не причиняли вреда человеку и экономике. И это для вас, Евдокия, сейчас первоочередная задача!

Днями, словом, скучать было некогда. А вот по ночам, бывало, до слёз, до волчьего воя хотелось назад, в тайгу, на Чару, в старый уткэн бати Басая... Авдотья на себя сердилась: чего тебе, неугомонная? Родной отец нашёлся, в школу тебя пристроили, выучишься — будешь работать, как советская гражданка, не весь же век по тайге ходить... А душа отвечала со слезами: а почему бы не по тайге? Чёрненького ловить да лесных быков стрелять — разве не работа? Жизнь хорошая, вольная, ни зимой, ни летом не соскучишься. Тяготы жизни в тесном, холодном уткэне уже не так вспоминались. Не пугали походы на реку за льдом, не пугал бег на камусных лыжах по целику за десять вёрст к ловушкам, когда не знаешь, не зазря ли бежишь, послала ли матушка-Небо пушистого чёрненького или пусто в капкане. Всё это забывалось — помнились шутки бати Басая, улыбка мамы Иманы, ворчание старого Ускачана, уютные вечера за чаем при последнем свете очага, танцы старушечки-хозяйки огня, меткие выстрелы по пролетающим гусям или по птичьему князю — тетереву... Орочонские её родители отпустили её в город без сомнений: там её место, подле отца, в новой жизни, для чего весь век в тайге вековать. А частица души так хотела назад, в ту жизнь, когда всё впереди ясно и определено при сотворении мира: в круговороте зим и вёсен, холодов и зноя, молодости и старости она нашла бы себе место.

Так ей верилось, пока однажды не представилось ярко: вот она возвращается назад, на Чару, в родной уткэн... и с первой же минуточки станет ей не хватать шумного, немного пугающего Челябинска, заводского гудка поутру, школы, уроков профессора, ночных совещаний отца с сотрудниками, когда в комнате висит, как туман, табачный дым и допивают десятый чайник чаю. Навсегда сменить ладные, не хуже Лушкиных, туфли и муслиновое платье на унты и меховой мукэ, никогда больше не окунуться в тёплую летнюю воду Миасса... Не гулять с новыми подружками по красивым, вновь замощённым улицам в сердце города... Не бродить короткими ночами под цветущей черёмухой, допьяна дыша сладким запахом...

Понемногу, шаг за шагом, город и новая жизнь пробрались в её сердце и устроились там — не выгонишь. Видно, чистая и трудная жизнь на Чаре ушла навсегда, так же, как ушла в туман прежняя бедная, подневольная жизнь в Буториной.

— Вот поперечная! Хоть кол на голове теши, упёрлась и одно своё! — в сердцах выговаривал Северьян Алексеич. Это забавное уральское «одно своё» он подхватил уже тут, в Челябинске, а и привязчивое же оно! Всё равно что привычка всюду ходить с семечками и лузгать без перерыва. Семечками пожилой степенный казак на людях не баловался — только дома, а вот присловья уральские цеплялись к нему накрепко...

А бранился он потому, что Авдотью вдруг нежданно-негаданно затребовали в Башкирию. После освобождения Южного Урала от белых пришлось поднимать с самого донышка добычу руд и угля, а в башкирских предгорьях ещё до революции разведано было немало мест для новых разработок. Одна сложность — чуть не на полверсты вниз приходилось копаться, уголь тут начинался на большой глубине. Начали копать — не задалось; попробовали снова — и тут заминка. Будто что-то громадное, необмерное ползало, ворочалось там, в глубине...

Потому и принялись осаждать челябинских товарищей просьбами помочь, ибо творилась у них на шахтах, как сами башкиры говорили, «чертопёсина». А по таким делам теперь в Челябинске два знатока: Войницкий да Авдотья. Конечно, она согласилась ехать хоть прямо сей час! Такой скорости не потребовалось, но Горенко посоветовал собирать вещички и быть готовой отправляться в любую минуту. Так что Северьян Алексеич не столько сердился, сколько переживал за дочку: ну куда она одна поедет, дитя ведь совсем, да и к городской жизни не вполне ещё привычная! А школа как же? Отстанет ведь по арифметике, да и с правописанием пока не особенно хороши у Авдотьи Северьяновны дела. И без того в неполных двадцать лет за партой сидеть не мёд, а тут ещё разъезды начнутся... Почему бы этого профессора лучше не послать?

Алексей Митрич был, однако, чистым теоретиком, а потому помочь брался лишь советами. Авдотью на своих занятиях на три раза прогнал по башкирской нечисти и легендам. Убыры, бисуры, дивы, шурале и прочая пакость у неё уже от зубов отскакивали, а вот как зовутся крылатые кони, приходящие с неба, позабыла вглухую.

— Акбузаты, дорогая моя Евдокия Северьяновна, акбузаты! Попрошу вас обратить на сие особое внимание.

Авдотья старательно записала башкирских крылатых коней и для верности начеркала рядом на полях силуэт детской игрушки-лошадки (других не умела рисовать) с крыльями, будто у голубя. Теперь уж наверняка запомнится!

Два дня ушло на повторение всех этих познаний, а на третий Авдотью вызвали в губком. Надо было бы принарядиться — всё же важная встреча! — но времени на это не дали: неразговорчивый шоффёр посадил взволнованную девушку рядом с собой на упругое кожаное сиденье губкомовского авто и домчал через полгорода за пять минут. А ещё десять минут спустя она стояла у крыльца, держа в руках мандат, командировочное предписание и билет на поезд до Белорецкого завода. Командировочные деньги — скромные шесть тысяч рублей — торчали из кармана пальтишка хрустким комком. Духовидец Евдокия Кардаинова к первой экспедиции готова... вроде бы...

Глава 7

Щедрая уральская осень расписала большой, усталый хребет Рифейский такими красками, что больно глазам! Всех цветов Авдотья и назвать не могла: каждое дерево в своём наряде, а все заодно до того сияли — глаз не отвести... Чёрно-зелёные ёлки спускались с самых вершин, перед ними трепетали прозрачными стайками облетающие густо-жёлтые берёзки, киноварные и малиновые ольхи, бурые осины. Неведомые Авдотье деревья, прямые, как заводские трубы, и такие же высоченные, стояли вовсе в летнем наряде, в зелени и серебре. Полузрелая рябина тянула веточки с тяжкими гроздьями прямо в окна поезда, и когда притормаживали на полустанках, ловкие молодые парни дотягивались до них, рвали и щедро делились со всем вагоном прохладными горько-сладкими ягодами. Парни ехали далеко-далеко, в Москву, учиться на рабфаке, а Авдотью вытряхнул неспешливый состав на коротеньком перроне Белорецкого завода. Чистенький, свежей покраски вокзальчик, всё те же рябинки по краям перрона, ленивая собака спит под скамейкой... и больше никого. Авдотья поставила чемодан и села на него. Вот и куда теперь?

Только что успел замолкнуть вдали свист паровоза — понёсся над вокзалом развесёлый гудок, будто на два голоса. Загремели по щебню литые шины, застучали мелкие камешки о днище — прямо перед Авдотьей лихо встал блестящий новенький автомобиль с тряпочным закрытым верхом. Различать марки авто она пока не научилась, однако таких красивых, лаковых, будто сей час с завода, во всём Челябинске ни у кого не было! Даже по губкомовским поручениям бегал в хлам побитый жизнью ящик на колёсах. А тут, гляди-ка, новьё! Богато живут рудокопы.

Брякнула дверца — выскочил перед ней, как из волшебного ларца, раскрасавец-шоффёр: кожаная куртка, перчатки, высокие сапоги, из-под фуражки светлый чуб свисает:

— Добро пожаловать, дорогая товарищ Кардаинова! С приездом вас! — И дверцу перед нею открывает. Прямо в сказку Авдотья заехала, не иначе...

— А вы, гражданин, почём так уверены, что это я? — всё же не спешила она в красивую жизнь окунаться.

— Так больше-то никто с поезда не сошёл, стал-быть, вы и есть, — парень разулыбался, на щеках ямочки проглянули. Ну, добрый молодец, ну, хорош!

Авдотья потянула свой чемодан — а добрый молодец уж тут как тут, подхватил его, будто авоську лёгкую, и в машину:

— Садитесь, товарищ, поедем вас на квартире размещать!

Авдотья села, стесняясь замарать сапогами блестящий хром подножки. Шоффёр тут же прыгнул за руль, что-то дёрнул, что-то крутанул — авто замурчало, словно сытый кот, и тронулось с места мягко, даже незаметно вначале. Не то что губкомовский драндулет: сперва пофыркал, подпрыгнул на месте, затрещал... Второй раз в жизни Авдотья ехала в легковом автомобиле, раньше-то лишь на грузовых, в кузове, доводилось путешествовать. А в этаком экипаже недолго барыней себя вообразить!

— Дозвольте представиться: зовусь я Григорий Середа, можно просто Гриша.

— Ну нет, — покачала головой Адвотья, — как же это «просто»? Нехорошо. Как вас по отчеству?

— Осипыч, — охотно представился «просто Гриша». — Да меня здесь никто по батюшке не зовёт, молод больно...

— Для меня — в самый раз, — приговорила Авдотья. — А откуда же у вас, Григорий Осипыч, этакий автомобиль, будто у великого князя?

— Это не у меня, — рассмеялся Григорий; а и хорошо он смеётся — по-доброму, открыто... — Это шахтоуправлению из Москвы прислали. Большое тут строительство начинаем, сразу три шахты новых, пешком не набегаешься! А мне вас доверили встретить и в посёлок отвезти, с поезда-то, поди, умаялись.

Авдотья хотела было сказать, что нисколько не умаялась, да не стала огорчать добра молодца. Получится, будто ей и помощь не нужна, а не она ли только что посреди перрона огорчалась, что никто не встретит.

Добрый молодец оказался ещё и волшебником, не иначе: все бумажные дела в шахтоуправлении разрешились за полчаса, квартиру для Авдотьи нашёл тоже он, и незадорого — командировочных денег хватило с избытком. В общежитии шахтёров размещаться ей отсоветовали: шумно, тесно, для девушек отдельных комнат нет, а в баню по субботам целая очередь. А в домике бабы Капы на окраине посёлка было тихо, тепло, и баню можно истопить в любой день, только дров купить. С дровами Григорий тоже обещал помощь — неизвестно ведь, надолго ли Евдокия Северьяновна прибыла, сколько её тутошняя работа продлится... Часть денег из командировочных Авдотья сразу бабе Капе и отдала, потому каждое утро хозяйка жарила для неё гречневые оладьи с черёмуховым припёком. Запах у них какой-то сытный, домашний, а когда случалось добыть сметаны, то не было в мире слаще кушанья.

Словом, устраивалось всё замечательно, лучше некуда. Одна только несообразная встреча смутила Авдотью. Пока она ждала у машины Григория, забежавшего по каким-то делам в поссовет, накатило острое чувство — будто на неё глядит кто-то пристально. Осмотрелась — и правда глядят: с той стороны улицы стоит девушка в затёрханном пальтишке, в таких же, как у Авдотьи, сапогах, только грязных, руки в карманы прячет и буравит её глазами, будто врагиню. Увидела, что Авдотья тоже её заметила, подошла:

— Так вот ты какая, фифа городская... — протянула едко.

— Чего это вы, гражданка? — Авдотья аж опешила.

— А того! — вдруг озлилась девушка. — Поглядеть хотела своими глазами, за кем Григорий мой увился, отклеиться не может. К тебе, значит, прилезает, а говорит «в командировку послали». А ты, видать, и вовсе совесть потеряла — сюда к нему прикатила!

— Да уймитесь вы, как вас там! — осердилась уже и Авдотья. — Ваш Григорий — так и пользуйте себе, а с больной головы на здоровую нечего переваливать. Какие тут у вас свадьбы-женитьбы, мне до того дела нет: закончу дела — и домой, от вас подальше.

— Ну-ну, — усмехнулась девушка. А жаль её: краса неописанная, ей-то не чета. И кудри огненные, и глаза что голубичины, большие да синие, и губы мягкие, такими только целовать... А что веснушек по всему лицу рассыпало — так это к удаче, это девушек не портит. Балует жизнь Григория-то, в самый раз по нём девица! Эх, и красивая должна быть парочка, лебедь с лебёдушкой...

А тут и дверь за спиной у Авдотьи скрипнула, хлопнула, а следом Григорий, лёгок на помине:

— Нинка! Ты что здесь толчёшься? Работы нету у тебя?

Девушка развернулась круто, аж грязь из-под сапог полетела, и бегом! И показалось Авдотье, что она плачет, больно голову низко опустила...

Сердиться она не сердилась, для чего же Григорий так-то язвит? Если любит его эта Нина, такие слова — нож в сердце!

А Григорий будто извиняется:

— Это Нинка, счетоводша здешняя. Вообразила невесть чего да и пристаёт к людям!

Авдотья ничего не ответила: не дело в чужие сердечные симпатии влезать, с обеих сторон выхватишь.

*

Белорецкий завод — ещё не город, посёлок пока что, а на вид — село селом, только улицы прямые да церкви нету. От посёлка завилась уже дорога на будущие шахты — отсыпана, укатана, только не мощёна, потому и колеи грязные змеятся, и все, кто на шахтах работает, приносят домой на сапогах и ботинках жёлтую глину.

На другой день Авдотью на шахту повезти не смогли: дождик засеял, дорога раскисла. Позвали в шахтоуправлении смотреть на планы и карты: где копали, что копали, где обрушилось... При Авдотье «чертопёсину» не поминали, но по лицам, по разговору ясно было: не по себе людям, тревожно. Инженеры всё подробно рассказали и ушли на обед, тогда только Авдотья спросила напрямик у начальника строительства:

— А бывало тут ещё что непонятное? Люди не пропадали? Звуки всякие странные, или, например, звери чтобы убегали?

Начальник — серьёзный, хмурый, замученный неудачами на строительстве, — хотел, по глазам видно, чертыхнуться, но при Авдотье не стал. В шахтоуправлении ждали проверенного, дельного специалиста, а прислали кого? Соплячку! Строит из себя важную персону, вопросы глупые задаёт...

— Не помню такого. А людей расспрашивать... Скажут: инженер, а насаждает суеверия!

Авдотья вздохнула: суеверия они насаждать, значит, не хотят, а духовидца им, значит, подавай?

— Вы меня, товарищ Иргишев, извиняйте, только тут надо одной стороны держаться. Или вам помощь от чертовщины потребна, или нет. Если потребна, значит, надо вызнать, что ещё уму непостижимого творилось. А если это всё же подпочвенные воды или что там ещё в земле бывает, то вам виднее, вы инженеры.

Иргишев ещё более посмурнел:

— Не знаю, чем тут вам помочь. Завтра посмотрите шахту, может, вам что покажется... странное.

— И на том спасибо, — попрощалась Авдотья и отправилась к себе на окраину.

Ужинать в столовую она не пошла — была охота под дождём обратно топать; однако баба Капа раздобыла где-то ржаной муки и состряпала пирогов — опять с черёмухой, любимая это у них приправа. Сели пить чай — башкирцы-то не менее сибиряков до чая охочи, и трав в него столько же кладут. Поневоле взгрустнулось Авдотье: пришёл на ум батин чай с багульником, что в Буториной грел ей душу, сироте.

Баба Капа приезжей стеснялась, чаю-то вместе попить Авдотья насилу уговорила. А чтобы развлечь хозяйку, завела разговор про тутошние неведомые дела.

Вот где оказался колодец бездонный! Не инженеров надо было расспрашивать — бабушек с окраин! И посыпались на Авдотью сказки вперемешку с действительными случаями: и пропавшие люди оказались, и дивные голоса из-под земли, и чудные девушки, то приходившие, то исчезавшие незнамо куда... Башкирских сказок Авдотья с профессором Войницким перечитала довольно, и сказочные истории быстро отделила от взаправдошних событий; по рассказам судя, тутошние жители верили нелицемерно, что они происходили. А чем дальше текли хозяйкины рассказы, тем больше понимала Авдотья, с кем ещё потребно ей поговорить. Если бы только нашёлся в этом Белорецком заводе такой человек!

Суть бабы Капиных историй Авдотья по вечеру наскоро записала в прошнурованную тетрадь: профессор и Горенко ей накрепко наказали вести дневник работы. А наутро, опять по дождичку (да когда же он уймётся-то!) пошагала Авдотья в белорецкую школу.

Попала в большую перемену; ребятня, пацанята и девочки вперемешку, наперекор дождику гоняли по школьному двору полусдутый мяч, гвалт стоял, будто на пруду по весне от перелётной птицы. Дворник-башкирец, наголо бритый, грустный, глядел на них и, видно, тихо завидовал. По всем заборам, будто воробьи, сидели зрители, яростно болели. Там и сям раздавалось:

— Юсуф! Мазила! Ма-зи-ла!

— Фимка, давай, давай, держи! Эх, убёг ведь...

— Тута он, гляди, вон куды закатился.

— Эй, эй, Павлуха, нарушаешь! Мяч руками не трогают!..

Авдотья подошла к воробьиной стайке, заговорила с одним, с другим, подтянулись девчонки, которых играть не брали. И к концу перемены узнала без малого всё, что хотела.

В белорецкой школе не было общества наблюдения за природой, как у неё дома в Челябинске, но и без того дети, почитай, весь год на улице, всё видят и помнят. Этой весной непривычно мало прилетело гусей, а журавлей вовсе не было. Да и сурков редко-редко увидишь, а то, бывало, у дороги всё норами ископано...

Про сурков Авдотья никаких примет не знала, кроме разве что близкого дождя. А вот что не вернулись на любимые гнездовья журавли — это не шутка! Журавль более всяких иных птиц приобщён к Верхнему миру, духам близок. Чтобы журавль не вернулся гнездоваться туда, где сам из яйца вывелся, это ж просто казнь египетская должна обрушиться!

С этими думами Адвотья неспешно пошагала мимо школы, мимо шахтоуправления, к почте. Тут её и нагнал на блестящем авто Григорий:

— Вот вы где, товарищ Евдокия! Подвезти вас?

— Да я, Григорий Осипыч, в столовую иду, обед скоро. Чего там везти-то, вон она уже, близко.

— А всё ж таки садитесь, всё меньше грязи месить! — рассиялся улыбкой Григорий. И Авдотье опять на ум пришла та рыжая, Нина.

Нехорошо всё же, что их с Григорием что ни час вместе видят. Посёлок маленький, верно, уж разговоры пошли, а ведь они оба не просто так себе люди — представители Советской власти... Решено: с Григорием надо поменьше видеться, да и на что он ей? Но сей час уж на попятный идти поздно, пускай везёт.

Обедали вместе, и теперь уж без сомнений видела Авдотья: косятся на них, поглядывают. И когда вышли опять на крыльцо, под дождик, не обинуясь, ответила на новое Григорьево приглашение:

— Нехорошо, Григорий Осипыч, ради меня казённую машину по все дни гонять. За помощь благодарствую, а долее уж отвлекать вас не след. — И пошла по лужам на окраину посёлка, где торчала за скособоченным забором чёрная от дождя водокачка.

*

Агидель шумела по камням, брызгала на низенькие облетевшие тальники. Недаром Белой рекой прозвали — так и пенится, будто кипит! И грозна здесь Агидель, хоть и не широка, течение многосильное, резкое, со стремнины день и ночь несётся раскатистый гром. Укрывшись от ветра за кустами, Авдотья села на валун, сложила горкой щепочки и кусочки коры, что нарочно захватила с собой сухими. Натолкала между них листьев, зажгла спичку, укрыла обеими ладонями от ветра — нет, погасла. Взяла вторую, потом третью... На пятой спичке огонёк прижился, стал бегать по листве, потом взялся за берестинки, потом и за щепки. Авдотья выждала ещё, подкормила его сухой черёмуховой веткой. В огне явилась юркая девочка с тонкими косичками, затанцевала на углях. Авдотья бережно положила перед ней хлебную крошку, запасённую из столовой. Девчоночка схватила её, пуще заплясала, поклонилась Авдотье — и пропала. Тогда настал черёд половинки пирога с черёмухой, бабы Капиного угощенья:

— Хозяин или хозяюшка Агидели! По здорову, не побрезгуй, прими подношение! Удели хоть минутку на разговор.

Кипень сбилась, сгустилась у берега, и шагнула на камни статная гибкая женщина в шёлковом халате, расшитом серебром, в куньей шапке, крытой белым бархатом. Серьги в ушах затренькали тонко-тонко, юфтевые сапожки ступили на береговую гальку, и вода их обтекала заботливо.

— Здравствуй, девушка, — певучий низкий голос у хозяйки Агидели; два слова скажет — и заслушаешься, будто в сон погружаешься... Авдотья мотнула головой: спать-то не время, дело не ждёт! Пришёл на память Горенко: «Дело, дело прежде всего!»

— Опасно тебе тут, — без долгих подступов сказала Агидель. — Змей тебя учует, и тогда не уйти от него, слишком быстр, слишком могуч...

— Змей? — Авдотью передёрнуло. Всплыла в памяти далёкая майская ночь в Буториной, когда она только чудом — как теперь понимала — отогнала похотливого змея от несчастной дуры Лушки.

— Аждаха, — кивнула Агидель. — Он разносит шахты: подкапывает мягкие слои земли, и всё рушится. Большего не знаю, — тут она смутилась, будто устыдилась своей слабости. — Не подойти мне близко, русло-то в другую сторону уклоняется.

Авдотья печально задумалась. Аждаха — тварь опасная, даже не просто тварь — чудовище из тех, что с самого начала мира ему пакостят. Все прочие змеёныши, вроде тех, кто приходят к тоскующим вдовам, — его дальние потомки. Изо всех сил принялась Авдотья вспоминать, что рассказывал про Аждаху профессор. Поразить змея может копыто акбузата... но акбузата у неё нет. Молния может... откуда осенью молния возьмётся, да ещё по заказу? Мужчины в женском платье сам Аждаха не испугается, это только на мелочь действует.

— Что ж мне с ним делать-то? — вслух запечалилась Авдотья.

Агидель присела рядом на валуны, протянула руки к жертвенному огню:

— Если бы выманить его из-под земли, в полёте женщина может подстрелить его из ружья. Убить не убьёт, но изгонит надолго. Да только зачем он вылезать станет? Куда ему лететь?

— Стрелять я умею, могла бы попытать счастья, — вздохнула Авдотья.

— Он тоже знает, что летать ему здесь опасно. Тут много у кого ружья, в каждой семье охотники. Увидит женщина — может и выстрелить.

— А ты молнию послать не можешь? — с надеждой глянула на неё Авдотья.

— Нет, не умею, — Агидель покачала головой. — Это небесные духи могут, а где их теперь найдёшь? Все, видно, на свои небеса вернулись, кто жив... Уезжай отсюда, девушка, а то недолго до беды!

— Не могу, — не то чтобы жалела Авдотья, что и вправду не может сбежать, но стыдно было — она ведь сюда Советской властью послана!

— Обет на тебе? — понимающе вздохнула река.

А ведь и вправду выходит, что её мандат — вроде обета!

— Что ж, — Агидель встала, — видно, такая судьба тебе на небесах Вседержителем определена... Возьми вот, — сняла с шеи утиную лапку на серебряном шнурке. — Если дело обернётся худо, прыгай в воду — пока этот оберег носишь, не захлебнёшься, будешь как рыба водой дышать.

— Спасибо, — Авдотья поклонилась, а подняла голову — уже нет на берегу Агидели, только волна плеснула напоследок пеной к самым её сапогам.

Глава 8

Художник Надежда Зуенко

— Чего ещё выдумали? — начальник строительства даже не скрывал раздражения. Девчонка мало что ни черта не смыслит в рудном деле, так ещё и с присвистом в голове! Он-то ждал, что из Челябинска приедет маркшейдер или другой инженер, даст какой дельный совет... Кто ж знал, что шахтоуправление вызовет этакое бестолковое дитё! Во второй раз уже приходит с глупостями, отрывает от дела. Как бы её спровадить, чтобы ерундой не маялась?

Авдотья словно видела все эти переживания на хмуром лице Иргишева. В шахтоуправлении согласились отрядить десяток женщин, умеющих стрелять, на вечернюю охоту за змеем. Добровольцев нашлось даже больше, чем надо. Дело было за малым: чтобы начальник строительства допустил их на территорию будущих шахт, хотя бы ко входам. Но Иргишев упёрся как баран, не сдвинешь:

— Там, гражданочка, между прочим, не бульвар! Там осыпания грунта, глины там! Размытия!

— И ещё там змей, — докончила Авдотья. — Сколько он вам крепей порушит? Сколько трудочасов потратите зря?

Однако все её уговоры Иргишева только больше распаляли. Он вскочил из-за стола, вытер рукавом мокрый лоб:

— Вы наши трудочасы не считайте, не ваше это дело! Приехала тут... распоряжаться...

— Я не распоряжаюсь, товарищ, — осердилась наконец и Авдотья. — Я вас прошу как ответственного работника...

— Вот именно — ответственного! — заорал уже Иргишев. — Ответственность на мне за людские жизни! И там, где люди могут пострадать, я их не пущу. Потому что ответственный.

Если бы не змей, Авдотья на этом могла бы попросту пойти в шахтоуправление, подписать командировочное удостоверение и уехать обратно в Челябинск. Улещивать начальников — не её забота. Если инженеры между собой сговориться не умеют, ей-то для чего в эту мельницу бросаться? Здешние свары — не для неё, своих забот по горло. Впервые за эти дни хотелось бросить тут всё как оно есть и укатить домой, к отцу и профессору. Эх, если бы не змей...

Аждаху за спиной оставить, да ещё после разговора с Агиделью, — да что ж у неё, Авдотьи, совести нет вовсе? Нельзя так с людьми: они просто не понимают, что такое есть Аждаха и какие он им ещё пагубы сотворит!

— Доброго вечера, товарищ, — Авдотья раздумала злиться, встала и вышла из конторы. С начальством шахтоуправления она уже раньше говорила про Иргишева. Там развели руками: пустит начстрой — хорошо, не пустит — его епархия, имеет право... Ну пусть хотя бы за воротами будущей шахты ждут девки-стрелки с оружием!

В семь часов, когда уже смеркалось, к бабы Капиному дому подкатил Григорий, на сей раз не в роскошном управленческом тарантасе, а на грязной полуторке. Оно и лучше: где княжеский экипаж застрянет, полуторка пройдёт как по паркету. Авдотья оперлась на протянутую руку, запрыгнула в кабину:

— Ну, товарищ Григорий, на охоту едем. Оружие-то взяли?

Григорий вытянул за ствол двуствольную ижевку, положил назад:

— Стрелок я, правду говоря, не из лучших, не чемпион... Но уж чем богаты.

Подъехали не к самому входу — старый шлагбаум никто не убирал, как покосился при последнем содрогании земли, так и стоял боком. Слезли, ещё шагов двести прошли по чавкающей глине, и дохнул на Авдотью стылый, пахнущий мокрой землёй вход в галерею; чахлая последняя травка у самого входа колыхалась от сквозняка. Крепи из толстых брусьев накренились, но ещё держали. В тёмное нутро шахты уходили вздыбленные волной рельсы для вагонеток, шпалы раскидало в беспорядке, будто костяшки домино. Авдотья почуяла холодок по спине: вот это силища! Что ж там внутри-то уцелело?

Она оглянулась: вот хорошо бы стрелки стояли прямо тут, у входа! А за забором увидят ли что-нибудь, смогут ли прицелиться? Одна надежда на Григория: он своим выстрелом змея не убьёт, но пуля есть пуля, не безвредна. Да и сигнал всё же подаст, авось другим охотникам повезёт.

Авдотья зажгла шахтёрскую лампу, подняла повыше. Жёлтый свет лёг на сырые стены и искорёженный пол галереи. Пробираясь между шпалами, она двинулась внутрь; что ни шаг останавливалась, прислушиваясь — не трещат ли крепи, не сыплется ли где грунт, не слышно ли движения змея... Да не так уж легко и услышать его: Аждаха может так человека заморочить, что и не догадаешься, пока не станет поздно. Потому и надо идти вдвоём: разным людям не может померещиться одно и то же, тут и ясно станет, где морок, где правда.

Идти было трудно, и только шагов через сто Авдотья вспомнила о Григории. Оглянулась: вот он, позади. Ух, гора с плеч!

— Там дальше, Евдокия Северьяновна, дыра, вы примечайте, — он показал рукой вперёд. — По правой стороне будет щель, вниз на два горизонта обрывается, тут надо в оба глядеть. Может, всё же я первым пойду?

— Нет, Григорий Осипыч, говорено уже. Если с вами что приключится, я вам помочь не сумею, а вы меня вытащите.

— Ну, воля ваша, — вздохнул добрый молодец. Авдотья повернулась вперёд и подняла руку как могла высоко — так лампа освещала подальше.

Обрыв явился откуда ни возьмись: только вот, казалось, глядела в ту сторону, и вдруг впереди в двух шагах вместо накатанной почвы — чернота. И рельсы оторваны, будто топором обрубили. Авдотья встала: куда теперь-то?

— Пришла? — запрыгал эхом шепоток. Лампа дрогнула у Авдотьи в руке: впереди, на той стороне провала, выросла невесть откуда девка. Рослая, гибкая, что твоя плеть, и глаза такие приманчивые... Эй, постой-ка, не гляди туда! Это всё морок!

— Боишься, — усмехнулась девка. Видно, поняла, отчего Авдотья головой трясёт. — Ну, коль пришла, оставайся тут, со мной, будем век вековать, — и снова разлыбилась, а мордашка-то до чего злобная! И клычищи из-под губы кажутся... и язык-то у ней не людской — длинный, развилочкой...

Хотела Авдотья обернуться, крикнуть Григорию, чтобы оберёгся, — не успела: ткнуло её в спину — и полетела навстречу холодная колодезная тьма. А сверху, будто капли, догоняли слова:

— Котёночек мой, Гриша, до чего же ты умница!

И смех.

*

О воду Авдотья ударилась, будто о каменную стену, на миг оглохла. А когда вновь ощутила руки-ноги, уже плыла в холодном потоке. Утиная лапка не подвела: дышалось ей легко, словно на вольном воздухе. Лишь холод с каждым вдохом пробирался в самое нутро, лился в сердце, в горло, где-то в животе стыло, стыло... А поток, что нёс её, был на диво быстр: уже скрылось позади жерло провала, в которое она рухнула, вокруг только тьма.

Глядеть всё равно было некуда, и Авдотья закрыла глаза. Казалось, что так хоть несколько теплее. Вода, в которой она плыла, совсем не шумела здесь, и она каким-то чудом слышала разговор наверху:

— Вот видишь, мой котёночек, всё удалось. Теперь пусть-ка все эти начальнички выучат: они мне — девочку, я им — шахту. Верно я говорю, котичек мой?

— Да... Юха...

«Юха!» — вспыхнуло в Авдотьиной голове. Если Аждаха проживёт в тишине и покое тысячу лет, то сможет принимать облик девицы неописанной красоты, а звать его станут Юхой. Так он может ходить среди людей, и кроме духовидцев никто его, гадину, не узнает!

— Ах, и заживём мы с тобой, котик мой, Гришенька! Всё у тебя будет, чего ни пожелаешь: и золото, и камешки, и палаты царям под стать. Одно только тебе заказываю: других баб чтоб духу рядом не было! Запомнил, сладкий ты мой, сокровище, Гришенька?

— Да... за... помнил...

— А Иргишеву скажи: будут девки — будет шахта, не будет девок — беда шахтоуправлению, ой, беда... Ну идём, яхонт мой, идём ко мне, драгоценный...

Авдотья, будто во сне, слушала эти речи, а тело ощущало лишь поток, холодный поток, да иногда удары о берега подземной реки. А потом впереди будто потеплело. Сперва думалось: мерещится, но вода и в самом деле не так уже хватала стылью, и задвигались занемевшие было пальцы... Авдотья от неожиданности открыла глаза и поглядела вперёд: что это там, будто светляк во тьме кромешной?

Неведомый светоч разгорался полегоньку, неспешно, а вода-то уж согрелась, как в реке в летний солнечный день. Авдотья теперь не закрывала глаз: не пропустить бы чего! Нет, тут не пропустишь: посреди узкого русла подземной реки плывёт впереди неё человек... а быть может, и не человек, только светится у него что-то во лбу, точно искра, мерцает, то ярче, то тише. Авдотья рванулась изо всех сил, погребла вперёд, дотянулась до холодной руки... пальцы будто молния прошила до самого плеча, но тело согрелось, стыль отпустила сразу. А чужая рука сжала Авдотьину ладонь и чужой голос обратился к ней, минуя уши:

— Благодарю, девица, разбудила, не то спал бы ещё сто лет.

Авдотья вытаращила глаза в изумлении:

— В сказку я, что ли, попала?

Тот вздохнул:

— Нет, девица, не в сказку, а в плен. Пока я за тебя держусь — могу дышать, спасибо твоей утиной лапке. А теперь я поплыву, только ты меня не отпускай — опять засну, и тогда уж нам с тобой не спастись...

— Кто же ты, человек или?..

— Зови меня Эр, а прочее потом доскажу, — молвил в голове чужой голос. — Давай-ка, девица, наверх выбираться, Аждаха сейчас может в галереи утечь — не найдём!

Тёплая живая рука обхватила Авдотьины плечи, и понеслась назад холодная мертвенно-чистая вода; новый знакомец плыл, будто рыба, и Авдотью с собой влёк легко, словно и не было в ней весу. Видела его Авдотья теперь плохо, только свет во лбу сиял; но рядом с ним было тепло. Где тот колодец, в который она упала, понять трудно, однако Эр не смущался — грёб себе и грёб, будто видел что впереди.

Потом Авдотья почуяла, что плывут они теперь вверх и уже медленнее. Вот стало кое-что видно: близко поверхность воды, и сквозь неё мигает жёлтый свет рудничного фонаря. И звуки доносятся, будто совсем рядом говорят... да что же там делается?

— Где она? — звенел под шахтными сводами голос, да такой знакомый... Нина! Та Нина, что Григория к ней ревновала!

— Где Дуняха, говорю? Куда дел? Ах ты ирод, убью...

Авдотья рванулась наверх, Эр подтолкнул её снизу; она всплывала, пока не кончилась вода, а потом... полетела всё вверх и вверх по колодцу, и наконец показались под ногами раскиданные шпалы, и она встала на пол галереи. Тут только поняла, что в глубине страшного потока попрощалась с сапогами, стоять было зябко.

Нина, растрёпанная, перемазанная глиной, стояла против Григория и целилась в него из двустволки:

— Где ты её дел, гад, говори!

— Нина, я тут, — начала Авдотья, Григорий оглянулся за спину, дрогнул. Шагнул бестолково вбок раз, другой, зацепил каблуком шпалу, опрокинулся — и ухнул в колодец. Страшное мгновение спустя долетел плеск.

— Эр!! — Авдотья перегнулась через край пропасти. — Эр, вытащи его, он там!

— Не могу, — ответил печальный голос. Эр уже стоял рядом с ней, мокрый, огромный. — Он принадлежит Юхе, ей и владеть.

— Так что же, — Авдотья взвыла, сжала кулаки, — погибать теперь человеку, что ли?!

— Так он сам решил, — ещё больше грусти почудилось в его словах. — Человеческая воля нерушима. Сам захочет — сам вернётся, если сможет. А нет — останется во власти демонов. Не он первый...

— Пусть катится, — неожиданно сурово молвила Нина. — Прав твой раскрасавец: был Гришка с гнильцой — теперь и весь загнил. Пойдём, Дуняха, наружу. Нет, погоди-ка! Ты вымокла вся, я тебе пальто своё дам.

Она разделась, накинула на Авдотью истрёпанное, но тёплое пальтишко, обняла за плечо сильной рукой, прижала к себе:

— Ух намёрзлась-то! — Потом оглянулась на Эра:

— А вас, гражданин, чем же укрыть? Эх я дурища, даже одеяла какого не взяла...

— Мне не холодно, — утешил Эр. Теперь лишь Авдотья его видела как следует. Рослый, широкий в плечах, на затылке длинная коса, как у старых башкирцев, а лицо не степняцкое: нос картошкой, скулы не выпирают... Надеты на нём какая-то долгополая рубаха да подвёрнутые штаны, а обувки тоже никакой нет. Свет со лба больше не сияет — и то верно, на что он, когда есть лампа. Но Авдотья будто всё ещё видела точку, из которой лился этот свет. Не дух это, но и не человек — кто же такой?

Нина тащила их к выходу, но Авдотья осторожничала:

— Там ведь змей, в любую минуту выскочить может!

Нина странно усмехнулась, подняла и показала ружьё:

— Отлетался змей. Влепила я ему из обоих стволов, чтоб не гадил тут...

— Как же ты сюда попала?

— Как-как... пришла. На Иргишева наплевала, пролезла через забор — и в шахту. Машина стоит, значит, вы там. Пока поднималась, гляжу — оттуда чёрное, длинное несётся, и прямо на меня! Ну я и шарахнула, больше с перепугу. Он рыкнул, задёргался — и пропал, только дым вонючий оставил.

— Нина! — Авдотья остановилась, поглядела на девушку, не веря глазам. — Ты Аждаху прогнала! Ты же герой!

— Да чего там, — отмахнулась Нина. — Говорю же, с перепугу всё вышло. А потом уж полезла вас искать... Ну, а вот и авто... мать честная, как же поедем-то?!

Авдотья, оскальзываясь босыми ногами на глине, побежала вслед за Ниной и вблизи уже увидела: полуторка увязила в глине все колёса. Приехали...

— Это змей, — сказал Эр. — Боялся, видно, что его верный слуга не такой верный, сбежать может.

— Вот напасть! — Нина опустила руки. — Вы ж не дойдёте пешком по холоду!

— Доберёмся, — улыбнулся Эр, встал лицом к степи и длинно, переливчато свистнул. Авдотья прислушалась: мгновение было тихо, а потом издалека долетел ровный перестук копыт. Всё ближе, ближе... и во тьме перед ними стали два коня, распахнув над головами огромные белые крыла.

Эр подсадил онемевших девушек на одного акбузата, сам легко вспрыгнул на другого, вновь засвистел — уже тихонько. Кони взлетать не стали, пошли шагом, но так ходко, что не успела Авдотья привыкнуть да приглядеться — уже показались впереди кривенькие заборы поселковой окраины.

А сидеть на акбузатовой спине вовсе не то что на обычной лошади! Будто в кресле — не трясёт, не мотает, хребет не упирается... Так бы и ехала всю ночь до утра, но, видно, не сегодня такая радость сбудется. Пока что пора назад, к автомобилям да поездам.

*

А поговорить с Эром вышло недолго. Не того хотела Авдотья — с собой его зазвать была готова, дорогим гостем домой привести! Эр отказался: плавал он у Аждахи в подземелье без малого сто лет, надо бы теперь к себе в Верхний мир заглянуть. Потому и разговор вышел короткий да путаный, ночью на подножке вагона, что вёз духовидца Кардаинову обратно через Урал.

Эра никто не видел, когда ему это было не нужно, а говорить с Авдотьей он мог без звука — словно бы в самое ухо шептал, а посторонним не слышно. Был он небожителем, давным-давно ушёл сражаться с Аждахой, да предала его подруга, ударила в спину, точь-в-точь как Григорий саму Авдотью. Умереть он не умер — небожители от подземельной воды не умирают; но заснул колдовским сном, и длился бы этот сон до конца света, кабы Авдотья в колодец не упала да не нащупала его тепло.

Сил нет как хотелось Авдотье разузнать, что у них там, в Верхнем мире, творится, да Эр сам не знал, как там нынче дела обернулись. Вроде там своя гражданская война шла, только кто с кем в ней бился, этого Авдотья не уяснила.

— Вот побываю дома — сам всё своими глазами увижу, приду к тебе и подробно перескажу, — обещал он.

— Придёшь ты, конечно, — не верила Авдотья. — На что оно тебе — в людской мир бегать да со мной рассусоливать?

— А если мне нравится! — обиделся вдруг небожитель. — Хорошо мне с тобой беседовать, я, может, сто лет родной души не встречал! А ты ко мне вон как, холодом обдала...

— Шутишь всё, — не сдавалась Авдотья. Тогда Эр засветил вновь свою звёздочку во лбу и прижал к ней ладонь:

— Семью небесами клянусь: как только домой загляну и тамошние дела исполню, сразу вернусь к тебе. И приглядывать за тобой буду прямо с неба, не ровен час опять не тому добру молодцу доверишься...

Улыбнулась Авдотья, отвела взгляд на мгновение, а поглядела вновь — его уже нет. И темень расходится: утро близко.

Часть IV. Персик. Глава 9

1925, февраль

Разве не положено молодому сердцу радоваться весне и цветению персиков? Разве не должна манить ажурная тень под деревьями во дворе, где так хорошо сидеть на расстеленном гиляме и болтать с подругами до первых звёзд? Оглянись, Дильназ, будто шептал какой-то голос в сердце, мимо тебя проходит весна, твоя последняя девичья весна, а ты сидишь в айване, словно статуя, и глядишь на пыльную улицу, будто там что-то интересное показывают!

Мать уже несколько раз выглядывала посмотреть на дочь, и Дильназ снова начинала перебирать рис, чтобы показать, что работает. Мать вздыхала и отходила. Обе делали вид, что всё в порядке. Говорить-то больше не о чем.

Пройдёт новруз и в новом клубе будут устраивать свадьбы. И первой будет свадьба Дильназ и Шафката-баба, первого секретаря райкома партии.

— Чего тебе ещё надо? — кричал на неё отец. — Уважаемый человек тебя берёт, женой партийного работника станешь, никогда больше в земле копаться не придётся! Будешь в автомобиле ездить, на рынок в красивых туфлях ходить, дети будут в большом доме расти! Всю жизнь, — стонал Закиржон, потрясая жилистыми скрюченными работой руками, — всю жизнь свою я мечтал, чтобы мои дети жили как уважаемые люди! Чтобы не гнули спину на поле и в саду, не возились круглый год с овцами, не грелись зимой у жаровни с кизяком! Вот ты, моя дочь, теперь станешь настоящим человеком, красиво жить будешь. И внуки мои тоже, тоже будут жить красивой жизнью! Что тебе ещё не хватает, глупая ты девчонка?

Тут отец начинал плакать злыми слезами бедняка, и этого Дильназ видеть не могла. На всё, на всё согласна была, чтобы только самый лучший, самый дорогой человек не плакал из-за неё. Ведь в самом деле, никакой радости она отцу ещё не принесла — только труды ради неё, только тяжёлая работа день за днём, день за днём…

— Дочка, — обнимал её Закиржон, — если тебя женой большого человека увижу, буду знать: не зря моя жизнь прошла. Хочу, чтобы ты грязной работы не знала, чтобы забыла, как выглядит урак, чтобы не чесала шерсть, не таскала корзины с персиками, не перебирала коконы шелкопряда! На сына я надеялся, а он сгинул совсем молодым, будто мотылёк, пролетел перед глазами и пропал… Ах, Санжар, Санжар, — и снова текли по сморщенному чёрному лицу холодные слёзы, — видел бы ты родную сестру в красивом платье, рядом с Шафкатом-баба, видел бы, как она теперь заживёт! Обрадовалось бы твоё сердце за нашу милую Дильназ!

Девушка обнимала отца и кивала, и соглашалась, но голос из глубины души усмехался: нет, не этого хотел бы старший брат. Не за это сражался он против эмиского войска, не за это погиб неведомо где в горах Памира. И здесь уже сама она еле держалась, чтобы не разрыдаться.

Ах, Санжар, Санжар, вот кто был ей единственным другом! Отец — это опора всей вселенной, его слово закон, его решение — всё равно что воля Всевышнего. Но отец не должен быть ласков с дочерью, ведь однажды она уйдёт под другой кров. Мать — это его тень, скамеечка для его ног, и Дильназ всегда напоминали: такова доля женщины. Но старший брат был совсем не из этого мира!

Только у него горели глаза, только он умел говорить о будущем так, словно вот-вот придёт на землю благословенное время в конце всех времён, время блаженства… Ради этого вечного блаженства без сомнений, без тяжких раздумий ушёл Санжар на битву и без сомнений сложил голову под эмирской саблей. Так нужно. Всё решено Всевышним. Такова Его воля. Потому и отец, хоть и ругал сына дураком, не спорил против его жребия. В руке Лучшего из писцов неведомый калам давно предначертал каждую судьбу, и если для чего-то решил Он отнять у старого Закиржона единственного сына — так тому и быть, иншалла.

Ну а раз Шафкат-баба желает жениться на тебе, разве это не воля Всевышнего, спрашивал голос из глубин души. Как можешь ты знать Его замысел о тебе? Быть может, отец прав и ты будешь жить красивой жизнью, быть может, муж в первую же ночь отправит тебя чистить котёл от остатков плова, быть может, отхлещет плетью и бросит в чулан — иншалла! Смирись, Дильназ, так легче жить. Все женщины знают это — или выучивают со временем.

Голос из глубин души был мудр, точно змея, и поэтому слушать его было невыносимо. Он точно знал, что делать: пока цветёт персик, надо радоваться весне, проводить время с подружками, потом надо идти замуж и не огорчать отца, которому и так досталась тяжкая жизнь. Сын не успел оправдать его надежды, значит, дело за ней, Дильназ. Вот и всё, и нет никаких трудных задач, которые ей нужно решить… Ах да, есть одна: ей страшно и мучительно не хочется делать то, что должно. Иншалла! Это пройдёт. Самое время закончить наконец перебирать рис, отдать его матери и звать Латифу и Музаян. Будущей жене Шафкат-баба прислал крепдешина для платья — пора кроить и шить.

Молодое сердце легко огорчается и легко радуется. А когда ночи светлы и цветёт персик, хочется молодому сердцу отдохнуть от тяжкого груза и радоваться щебету подружек, крутиться перед новым зеркалом, накинув на плечи будущее платье, слушать, как гремит в арыке бывший горный снег, а ещё хочется увидеть этим вечером Камиля.

*

Кроме Шафката Рахимова представить кого-то на посту секретаря райкома попросту невозможно. Ну в самом деле, кого избирать? Нураддина? Он неграмотный, до сих пор закорючку вместо подписи рисует в документах. Бекжахона? Этот со всеми перессорится, если будет считать, что прав. Как собака кусачий. Достонбека? А кто его знает в районе, этого Достонбека? Приезжий человек — как перекати-поле, где его дом, где семья? Неизвестно. А другие уважаемые люди в районе не состоят в партии. Хорошие, очень хорошие люди — но беспартийные. То ли дело Шафкат Рахимов — все его знают, очень хороший человек, и родни у него много, всё уважаемые люди. Ну и что, что сын муллы? Он-то ведь не мулла. Тем более двоюродный брат — председатель Гиждуванского райсовета, а племянница — жена Томского, члена ЦК республики. Это ведь тоже не случайно!

Сколько Шафкату лет, никто в точности не помнит. Почтенный возраст, но не старость, нет, вовсе ещё не старик он, сын муллы Рахима. Благословен Всевышним этот человек! И сам ещё не дряхл, и сын, Камиль, уже взрослый. Почему не жениться такому человеку? В доме без женской руки неуютно… Зачем только выбрал Шафкат-баба в жёны эту чёрную тощую Дильназ? Красивее девушек, что ли, не найдётся в районе? Недоумевали соседи, рассуждали так и сяк, а потом поняли: это он хочет поддержать Закиржона, у которого сын погиб за Советскую власть. Нельзя же просто так одному колхознику помогать, а другим — нет. Некрасиво это. А тут родственник, совсем другое дело! Вот какой благородный человек Шафкат Рахимов!

Об этом люди говорили и на работе, и в обеденный перерыв. А вечерами, дома или в чайхане, без посторонних, говорили ещё о другом. В тяжёлое время избрали Рахимова секретарём. Вот уже второй год как пяденицы заполонили долину. Сколько ни окуривай деревья — где-то выживают проклятые бабочки, и что с того, что цветут сейчас персики, совсем скоро гусеницы сожрут молодую листву. Уже немало садов пришлось пустить под топор — какой убыток, какое разорение! Не в человеческих силах отвести наказание, посланное Всевышним, разве что исчезнет причина, по которой Он карает всю долину. Колхозники помнят: началось это ещё в прошлой республике. Тоже год за годом пропадали на корню сады, год за годом не могли выполнить план по шёлку и по персикам. И лишь когда присоединились к Советской России, стало легче. Ушла проклятая пяденица, но не отовсюду: отчего-то задержалась в Гиждуванском районе. И вот о чём говорили мужчины вполголоса в чайхане или под раскидистыми орехами во дворах, так, чтобы не услышал случайный человек. Шафкат-баба может спасти район — ведь он прямой потомок праведного имама Али, мир ему. Разве не обладают люди этого рода особыми силами, разве своей праведностью не побеждают они любые бедствия? Когда увидит Всевышний, что Шафкат-баба стал главным партийным начальником, разве не смилуется Он и не пошлёт избавление от гусениц?

А у праведного человека всё должно быть по закону Пророка, мир ему. Значит, и жена в доме должна быть, и новые потомки. Нельзя ведь, чтобы прервался такой род! Ах, если бы знала глупая Дильназ, какая честь её ожидает, бегом бежала бы за Шафкатом-баба, целовала бы следы его чориков в пыли… Но женщинам нельзя рассказывать слишком много — разнесут по всей республике, а это ни к чему! Ещё сболтнёт какой-нибудь недалёкий, что не за партийную сознательность избрали Рахимова, а из-за суеверия, а другие глупцы и поверят… Дураков-то на свете ещё много осталось, ни к чему ослов лукумом кормить.

Потому и держит Закиржон, счастливец, свою Дильназ дома, не велит никуда ходить, а если уж обязательно надо выйти за ограду отцовского дома, заставляет надеть паранджи и чачван. Дильназ, конечно, упрямится — как же, все подружки ходят без паранджи, только пожилые женщины верны обычаю! Потому и сидит дома: так даже лучше, нечего невесте праведного Шафката-баба без толку бродить по селу. Даже на работу в сад её сейчас не отправляют: Шафкат-баба договорился с председателем колхоза, что это будет неприлично. Председатель — хороший человек, он всё понимает!

Поздним вечером, когда потухли огни уже во всех домах, пришёл Камиль. Дильназ ждала его, как обычно, под старым абрикосом во дворе, у него ветки так низко склоняются наружу, за дувал, что в начале лета каждый, кто идёт мимо, не может не протянуть руку и не щипнуть мелкий, но сладкий абрикос. Под этими ветками и пролезал Камиль: не видно ни с улицы, ни из дома.

Дильназ протянула к нему руки, ухватилась так, будто она тонула в реке и один лишь Камиль мог её вытащить. Он бережно погладил худые девичьи пальцы, улыбнулся ласково:

— Оленёночек мой, тебе холодно?

— Нет, — Дильназ помотала головой и даже зажмурилась: если бы она и замерзала насмерть, всё равно не ушла бы никуда от него!

— Дрожишь, как стрекозка, — Камиль провёл рукой по её склонённой голове, тем же движением стянул повязанный платок, погрузил пальцы в её мягкие густые волосы на затылке. Дильназ доверчиво ткнулась лбом в его плечо: так хорошо в его руках, так покойно, тепло, ах, если бы провести так всю жизнь! Даже если той жизни осталось несколько минут…

Камиль потянул её под абрикос, усадил на расстеленную по земле полу халата, притянул к себе:

— Что ты грустишь, попугайчик? Ты плакала? — Он легко коснулся кончиками пальцев слипшихся ресниц Дильназ.

— Немножко, — призналась она. — Отца жалко…

— Да отчего же его жалеть, милая моя? Всё у него будет хорошо, как только станет тестем моего отца. Получит персональную пенсию, не станет больше работать в саду, уйдёт на покой и целыми днями будет под этим самым абрикосом попивать чай с халвой. Разве он не заслужил спокойной жизни?

Дильназ счастливо вздохнула и крепче прижалась к горячему крепкому плечу. Когда Камиль так говорит, кажется, что по-иному и быть не может. А едва лишь она остаётся одна — вновь наползают сомнения, страхи, и муторно при одной мысли о будущем, и зовёт к себе бурливая весенняя река…

— Потерпи ещё немножко, оленёнок мой, — шептал ей Камиль и целовал вьющуюся прядку над виском. — Скоро станем с тобой жить под одной крышей…

Дильназ хотела улыбнуться — не вышло:

— Разве это хорошо? Жить-то я буду с Шафкатом-баба…

Камиль обеими руками повернул её голову к себе, заглянул в испуганные глаза:

— Так что с того? Попугайчик мой, отец уже стар, что бы там ни говорили. Он не будет жить с тобой как муж.

Дильназ даже отшатнулась:

— Помоги мне Всевышний! Что же мне, навеки оставаться девушкой и не будет у меня детей?

— А я? — улыбнулся Камиль солнечно, как всегда, но тут его улыбка не успокоила.

— Ведь это грех, любимый мой! Разве можно так… Это… это великий грех! И прямо в доме у мужа… — Она ощутила, как горят во тьме щёки от невыразимого стыда. И ещё позорнее было от того, что нашёптывал знакомый голос из глубин души. Ведь этого ты и хочешь, признайся! Ты хочешь соблюсти приличия и при том принадлежать Камилю! Мечтаешь, как он снимет с тебя штаны и рубашку, уложил на постель, раздвинет ноги и…

Дильназ охнула вслух, прижимая ладони к полыхающему лицу. Камиль тут же наклонился к ней:

— Что, мой попугайчик? Что тебя тревожит? Разве ты мусульманка? Рассуждаешь о грехе, будто мулла, — он улыбался, и сердце Дильназ билось уже не так заполошно.

Не сразу она совладала с голосом:

— Ничего… ничего… Я очень тебя люблю, очень! — И со слезами прижалась лицом к его груди, прячась от самой себя. Голос из глубин души усмехнулся напоследок и уполз куда-то, затих.

Умолкли уже ночные птицы, над горами за селом, за абрикосовыми садами чуть побледнело небо. Камиль поставил Дильназ на ноги, поднялся сам, отряхнул халат:

— Не знаю, смогу ли завтра прийти. Парни из бригады снова зовут на охоту, если во второй раз откажусь, не знаю, что буду врать…

— Не надо, не отказывайся, — торопливо сказала Дильназ. Сама себе причиняла боль этими словами, будто грудь раздирала ногтями. Но нельзя же привязать к себе мужчину навеки!

Камиль улыбнулся, мимолётно коснулся губами её щеки:

— Вот хорошо! Тогда послезавтра?

Дильназ глядела за его плечо, в крону старого ореха:

— Там кто-то есть! Смотрит на нас!

Камиль оглянулся:

— Это сыч. Не бойся, он никому не расскажет. — Погладил её по плечу и перескочил забор.

Дильназ ушла в дом и не видела, как, проходя под орехом, Камиль поднял руку, и за его спиной, дымясь, рухнула мёртвой на землю большая птица неведомой породы. Точно не сыч.

Глава 10

Пыль и духота, пыль и духота… прямо как у Киплинга! Вечные семечки и горы шелухи на перронах. Затёрханные бабки с пирожками и тёмные личности, предлагающие из-под полы бутыли мутного самогона. Привязчивая папиросная вонь из вагонов. Бьющиеся лошади на платформах, нудное ожидание на разъездах, пока мимо прогремят бесконечные составы со станками, сеялками, сушилками, молотилками. Затхлая тёплая вода в бачках на полустанках, которую надо успеть набрать на кратких стоянках.

Авдотья измучилась, едучи неспешливым поездом поперёк степей, ещё весенних, но уже залитых солнцем. Хорошо, конечно, что есть железная дорога, не то пришлось бы на подводах по пылище волочься. А всё же тоскливо ехать! Красные и жёлтые от тюльпанов пространства по сторонам дороги радовали взор только первые день-два, потом приедались и пестрело в глазах. Разговоры сотоварищей по вагону наводили тоску: сплошь про смерти, дороговизну и кого как обмишурили в поездах. В одном конце вагона в сотый раз проигрывали друг другу в карты всё, что давеча выиграли, в другом терзали гармонику и за поездом долго летело по степям бесконечное «о-ой, мне малым-мало спало-о-ось!».

Спутник Авдотьи, красноармеец Ромка Берязев, был молод, самоуверен и, как видно, недоволен доверенной ему важной миссией: охранять какую-то девицу, командированную в тмутаракань для непонятных дел. Про дела эти ему расспрашивать не велено. Потому держался Ромка поначалу сурово и отстранённо; Авдотья и не навязывалась. Жаль парня: скучно ему, едет незнамо куда незнамо зачем, и поделиться-то грустью-печалью не с кем — тут затоскуешь, волком выть захочется…

А всё же напарнику в такой работе надо доверять. Почему уж товарищ Горенко ему не обсказал, что да как, то ему виднее, но сама Авдотья вовсе не собиралась держать парня в темноте. Только вот разговор про их задание в вагоне ну никак невозможен! Столько народу вокруг, суета, шум — о серьёзном не порассуждаешь.

— Ты, Роман Денисыч, зла не держи, поговорим с тобой про всё подробно, только вот слезем с этого чёртова поезда. Слово даю, ничего от тебя не скрою: не по-товарищески это. Не по-нашему.

Ромка дёрнул белёсой бровью, хмыкнул, но остался, как видно, доволен и на Авдотью уж букой не смотрел. Те дни, что тащились по степи, терпеливо ждал, не дулся. Даже приносил ей на полустанках кипяток из титана — чаю заварить. Хороший парень, такого нельзя втёмную за собой таскать, будто тюк бессловесный. С пониманием и работать будет лучше! А работа у них может быть страшноватая для разума, и более крепкие люди, случалось, ума лишались. Тут воля твёрдая нужна. Ромку сам Горенко присоветовал, значит, парень не промах, чердак от странной работы не покосится.

С тех времён, как Авдотья впервые побывала в командировке в Белорецком заводе, минуло пять лет. Из специального отдела ОГПУ духовидцы и прочие знатоки иных миров перешли в ведение Нарокомата путей сообщения. Создана была отдельная служба — Росмирстройпроект, сейчас именуемый Совмирстройпроектом. Занимались там налаживанием связей между людьми и обитателями прочих миров; это получалось по-разному, но уже и то благо, что удалось прекратить войны между духами и советскими гражданами. И без них у страны трудностей хватало: не везде ещё окончилась война с враждебными элементами, рвалась связь, в пограничье ловили пачками иностранных шпионов… А тут ещё и духи.

К двадцать третьему году успехов у Стройпроекта стало побольше: вмешательство духов помогло остановить засуху и неурожай в РСФСР, на Таймыре и на Кольском полуострове возникла линия обороны советской территории от вторжений через Нижний мир. В Сибири и в Хибинах духи Срединного мира помогали разведывать полезные ископаемые, а в Забайкалье остановили разграбление археологических памятников «чёрными копателями». Впрочем, в советской печати про эти дела писали мало: руководство проекта не хотело лишний раз привлекать внимание разных нечистых на руку граждан к сложным вопросам государственной важности...

За поддержку Советской власти многие духи Срединного мира пострадали. Враждебно настроенные шаманы и оккультисты истребляли их там, где могли действовать свободно, в основном в Сибири, на Кавказе, в Приполярье. Авдотья знала, что в разных частях страны в обычных школах учатся дети духов и людей, чаще всего сироты. Силы, доставшиеся от родителей-духов, могли у них проявиться, а могли и спать, а вот оставлять сирот перемогаться своими силами в стране духов Ленин как председатель Совнаркома запретил ещё в двадцать первом году. Кое-кто из таких полукровок, что постарше, уже работали в проекте. Авдотья с ними не встречалась — духовидцу трудно долго находиться рядом с духом. Она больше работала с людьми.

Вдвоём с Ниной Усмановой — той самой, что застрелила Юху, — они побывали в трёх командировках. Нина, девушка боевитая и решительная, после случая со змеем согласилась пройти военную подготовку, сделалась охотницей на нечисть. В двадцать третьем году Нину послали на Кавказ охотиться на друджей. Так и развела их жизнь: Авдотья в боях не участвовала, а чаще разбиралась, кто из духов или иных нелюдских существ чем и где вредит Советской стране, а где люди духам жизни не дают, и как можно этот вред прекратить. Вела переговоры, убеждала, уговаривала, пила с духами то араку, то чачу, бывала на свадьбах людей-тигров и на похоронах воинов-сихиртя… Не раз приходилось убеждать и людей, а кое с кем и ругаться. То и дело попадались на местах несознательные товарищи, которые то слишком рьяно боролись с вредными суевериями, то наоборот впадали в махровый мистицизм. С этими было сложнее, чем с духами; счастье ещё, что на людей можно было влиять по линии партии, это духов парткомом не проймёшь…

Только с Верхним миром никак не удавалось договориться; закрылся Верхний мир над Советской Россией, и посланные туда возвращались ни с чем от запертых ворот. Если вообще возвращались. Авдотья втихомолку надеялась, что Эр, который её в шахте спас, всё же выяснит, что же за мутная замятня там творится, да расскажет по-дружески. Но может и не рассказать: дружба дружбой, а небожители своим обычаем живут. А ещё, правду молвить, переживала она за Эра: что такое гражданская война, по себе знала, в эту мясорубку попасть врагу не пожелаешь… Ну и скучала немного, самую малость. Обещал ведь, что будет за ней приглядывать, а сам глаз не кажет. Все парни такие, что небожители, что наши, земные.

Ромке всё это подробно обсказывать нужды не было, только самое главное: Советская страна — для всех, а духи там или оборотни — неважно. Чтобы все жили заедино, вместе новый мир строили — вот для чего проект. Потому так и называется. Это, говорил Горенко, помощнее ДнепроГЭС, никто ещё на всей Земле такого не делал. А они делают. И духи с ними согласны.

Выехали из Челябинска по морозу, в метель, но уже в Оренбурге снега не было, а степь чернела мокрой землёй. Дальше поезд уполз в степную глубь, и чем дальше на юг, тем становилось теплее, тянулись над головами птичьи караваны. Тюльпаны цвели и поили воздух резким привязчивым запахом. Проехали половину Казахстана, где местами цвели сады, а местами мела запоздалая пурга. На подъезде к Туркестану уже все ходили без пальто, а в Ташкенте цвели арчи и зеленели пирамидальные тополя, высокие, словно заводские трубы. Такие Авдотья уже видела в Белореченском заводе, только эти были ещё громаднее.

Из Ташкента на запад можно было проехать на поезде совсем недалеко — до Джизака, а там — на автомобилях и верхом. Тут-то и выдалось время для разговора с Ромкой. Говорить Авдотья старалась просто, без казёнщины — агитировать бойца Берязева нужды нет, а ввести в курс дела надо так, чтоб всё понял. Разные породы духов ему без надобности, это её, Авдотьина, работа, а его задача — следить, не будет ли кто откровенно враждебен к делу советского строительства. Встречается ещё и такое в наших новых республиках...

Ромка слушал, кивал, тёр загрубевшими пальцами подбородок. Не то чтобы не верил — знал ведь, что с особым заданием послан, значит, будь готов ко всему. Но Авдотья его понимала: далеко все эти материи отстояли от его, Ромки Берязева, обыденных дел. Городской человек, не жил он в убеждении, что мир вокруг одухотворён, не оставлял под сосной угощения для хозяев тайги, не просил хорошей погоды у матушки-Неба. В сказках-то про духов мало говорится, а городские всё больше болтают про страшные гадания на картах, да про призраков в заброшенных домах, да про людей, что забрели ночью на кладбище и там сгинули… Это Ромке было понятно. Не понимал он только, что настоящие духи — вовсе не одна только жуть. В руинах да на кладбищах добрых-то духов отродясь не бывало.

Ну а про то, что среди мирных дехкан легко могут затесаться шпионы и всякая контра, Ромка и так знал из политзанятий. Он и газеты читал, внимательно следил за мировой политикой. Чуял Ромка: придётся однажды не ему, так его детям воевать за океаном за тамошнюю революцию, за освобождение труда. И ещё одна Ромкина причуда ему аукнулась: послали его сопровождать инспектора Кардаинову потому, что один из всего полка он знал английский язык. Казалось бы, на кой чёрт английский посреди Кызыл-кума? А вот поди ты, нужен: если наткнутся на английских или ещё каких иноземных шпионов, они за кого будут красноармейца держать? Правильно, за лаптя неучёного. А Ромка знай рожицу простоватую строит, за этаким фасадом поди угадай, что он на иностранном шпарит. Дома, в Архангельске, половина жителей английский разумеют, а тут, на юге, это в диковину.

Места, куда ехали Авдотья с Ромкой, были весьма ещё неспокойными: где-то по краю плоских Нуратауских гор бродили отряды басмачей, в пустынных безводных долинах у редких колодцев прятались их лагеря. Никто даже в большом городе не мог спать совершенно спокойно: они где-то близко, их шпионы ходят по улицам советских сёл и городов, а учат их боевой тактике англичане. Те даже и не скрываются — чего им стесняться! Для них Советская республика — всё равно что перекати-поле без корней, постоит-постоит немного да и рухнет. И всё станет как раньше.

Авдотья попросту не верила, что всё может быть как раньше: слишком много старья уже сломано— переломано и обратно не срастётся. А Ромке на политзанятиях растолковывали подробно, почему возврата к прежнему нет. Не по дням, а по часам меняется облик тех мест, куда приходит Советская власть, а приходит она с людьми. Есть люди — будет и Союз, будет и мир во всех республиках новой страны.

На деле видел Ромка, что не везде и не всегда всё так уж просто. Полные мешки старых обид тащили в общую новую жизнь разные прежние страны, а тут, на Востоке, всё так тесно переплелось, как многоцветные узоры на халате… Но Ромку это не пугало. Узоры узорами, а враг есть враг, и если кто на Евдокию покусится, будь он шпион, басмач или какой злой дух из пустыни, красноармеец Берязев отстрелит ему башку, и все дела.

Погода в дороге не баловала: днём жара и духота, пыль до небес, а ночью холод до костей прохватывает, чуть ли не морозом бьёт. Только персики его не боятся: стоят себе безлистные, все покрыты розовыми цветами, как ватой, пахнут мёдом, пчёл кормят, а морозы их будто и не касаются. Когда извивы дороги ложились петлями по кручам над персиковыми садами, казалось: там, внизу, всё в розовом дыму.

*

Секретарь райкома Шакфат Рахимов ждал дорогих гостей с самого утра. Сына отпустил из дома — выходной ведь. Позвал соседку — старую Мамурахон — помочь накрыть стол для товарищей из Москвы. Мамурахон прибежала, едва не теряя туфли: как же, из самой Москвы! Край света! Голодные, небось, приедут, в Москве-то совсем с пропитанием худо, так на базаре говорят.

Рахимов знал, конечно, что гости — не гости, да и не из Москвы, а из Челябинска, но про Москву в селе все знали, а про Челябинск никто слыхом не слыхивал. Зачем же людям зря голову забивать? Потом, постепенно поймут, где что в новой советской стране. А пока он велел Мамурахон испечь лепёшек, достать сушёного винограда, урюка, приготовить сыр, варёный курдюк — стол небогатый, зато сытно. Сам так питался, жареных перепелов, как иные партийные работники, каждый день не ел. Неприлично.

Да, при свете дня, когда солнце глядит на него с небес, можно было Шафкату-баба ощущать себя обычным человеком. Заниматься делами, звонить по телефону — кабель дотянули уже до Самарканда и Бухары, а скоро и с Ташкентом можно будет говорить. Он ездил на поля, в сады, разговаривал с дехканами, со старшинами артели, заходил в школу, что этой зимой переехала из разваленного барака в здание старого медресе… Солнце делало его человеком. Ночь превращала в чудовище.

Та ночь в эмирском зиндане, когда с открытого неба падал мороз и звёзды казались холодными иглами, когда со двора всю ночь доносился голос старого отца, читавшего молитвы, а потом молитвы сменились страшными криками нестерпимо терзаемого живого существа, — тогда и сам он молился охрипшим голосом, чтобы Всевышний ниспослал и ему, и отцу смерть, избавительницу от страданий и утешительницу в печалях. За что судил Он мулле Рахиму, доброму, праведному человеку, мучительную смерть от рук братьев по вере? За что он, Шафкат, должен околеть в этой земляной яме? Разве такова Его справедливость?!

Но Всевышний не захотел услышать сына муллы. Зато его услышали иные силы… Шафкат не помнил пристально того разговора, что вела с ним огромная чёрная тень, затмившая собою звёзды. Вспоминал только дрожь непереносимого ужаса, что сотрясала его каждый раз, как он решался коснуться взглядом этого чёрного, холодного… Он обещал вызволить Шафката из ямы, а его отцу послать прекращение мучений, чтобы проклятые сторонники эмира не могли больше насладиться ни единым мигом его страданий. Сам же Шафкат будет отныне связан с той силой, что раздвигает звёзды и сводит их вместе, что сотрясает землю и вызывает наружу скрытый в земле огонь. Да, это сила не от Аллаха — а разве от Аллаха силы эмира? Разве не связался он с английскими кяфирами, про которых только ленивый не рассказывает, что он все чернокнижники? Да и сам Шафкат разве не отрёкся от праведной веры, чтобы не бежать подобно ишаку за каждым бешеным проповедником? Думай, Шафкат, думай и выбирай: остаться в морозной яме и стать живой игрушкой для эмирских головорезов или уйти отсюда и начать новый путь — путь к славе и земному величию.

И он выбрал. И хотя солнечный свет позволял иногда забыть, как чёрная тень закрывает звёзды, ночь принадлежала ужасам ночи.

Чёрный пришёл в его дом и как-то убедил всех, что он сын Шафката от его недолгого и несчастливого брака. Мол, мальчик жил у родственников матери, потом учился в Самарканде, а теперь приехал к отцу. Хороший мальчик — учёный, грамотный, шустрый. И на мать в самом деле чем-то похож. Чёрный умел нравиться людям, что уж там. Любого мог сделать своим другом за недолгую задушевную беседу. А выкладывали ему люди всё, что только было у них на сердце. Ничего не скрывали. Будто наизнанку он выворачивал каждого, будь то ребёнок, мужчина или старик. От него Шафкат узнавал многое: кто чем занимался до революции, кто поддерживает связи с басмачами, кто прячет английские листовки под гилямом на тахте, кто изменяет жене и с кем… Иной раз и хотелось бы сбежать, отстраниться от этого знания, но чёрный только смеялся: «Знание — власть! Так говорят англичане, и ты им верь, они понимают...»

Знание давало Шафкату власть. Его проницательность всем была известна: нечего и думать утаить от Шафката даже малую кроху неправды! Как-то незаметно стали его называть Шафкат-баба, приняли в партию, а тут и родственникам стало везти. Двоюродный брат, шурин, племянница — все стали уважаемыми людьми. Вот и его избрали секретарём — за дело избрали! Когда он вошёл в партактив райсовета, все заметили, что дела в районе пошли на лад. Басмачи в оазис не совались, шпионы не лазили, планы выполнялись, а когда Бухара присоединилась к Советской стране, ещё лучше стало жить, ещё богаче, тише, безопаснее. Кто, как не Чёрный, пустил слух, что род Шафката-баба происходит от праведного Али, мир ему? Вот в чём дело, сообразили уважаемые люди. Так надо и дальше держаться за Шафката-баба, с ним не пропадёшь!

Чёрный не скрывал: он мостит Шафкату дорогу на самый верх, хватило бы только здоровья и сил. А чтобы не прервался его род, надо жениться. В районе все поймут — он ведь ещё не одряхлел, мужчина видный, хоть и немолодой… «Зачем тебе?» — в отчаянии спрашивал Шафкат. «Знание — власть, — ухмылялся чёрный. — И кровь — тоже власть. Твои дети и внуки поднимутся на вершины и будут править половиной мира. Чем же ты недоволен?»

Спастись от чёрного уже нельзя — оплёл, опутал своими хитростями, без него теперь как без рук, стоит на день остаться без его советов — и всё сыплется.

— Но скажи хотя бы, почему Дильназ? Зачем делать несчастной эту девочку? Неужели нельзя найти какую-нибудь вдову…

Чёрный опять ухмылялся:

— Поверь, так лучше. Она сможет родить тебе много детей. А ещё её отец — бедняк и всегда был бедняком. Ты ведь не брезгуешь бедняками, товарищ секретарь?

Что бы ни отдал теперь Шафкат, чтобы прекратить всё это… выхода не было. Он думал покончить с собой — чёрный угадал, перехватил, утащил в дом. Глянул в ночной темноте своими жуткими глазами — и поплыло всё в голове у Шафката, перевернулись небо и земля. Будто в дурном сне, он ощущал, как ловкие молодые руки чёрного развязали его пояс, стянули халат и штаны, как что-то жгучее, гибкое и упругое проникло внутрь… Боль от этих забав много дней не отпускала Шафката. И мысль о смерти уже не казалась такой сладкой: на суде праведных ангелов тот, кто причастен к подобному греху, навсегда отправляется в джаханнам.

Только солнце, только яркий свет дня иногда оживляли в Шафкате человека. Тогда казалось, что все его дела в сущности на благо — разве не живёт район лучше многих? И так ли уж плохо, что его родственники понемногу занимают всё более важные партийные и советские посты? Они ведь хорошие, честные люди, они будут работать на благо советской страны… При свете солнца эти заклинания делали своё дело, но на закате опускался ужас.

Глава 11

Разговор с руководством района у Авдотьи сперва совершенно не клеился. Секретарь райкома, начальник артели, косморг — все эти важные люди в цветастых квадратных шапочках, чудом держащихся на макушке, вежливо улыбались ей, подливали чай и подкладывали в дивно расписанную мисочку изюм, но на её слова никак не отзывались. А вместо этого по очереди, как на сцене, выступали перед Ромкой: вот столько у нас в оазисе тракторов, вот столько автомобилей, вот там у нас айвовые сады, а там — шелковичные рощи, вы видели, товарищ, как получают шёлк? Мы вам покажем, обязательно покажем…

Ромка, казалось, понемногу засыпал от их слаженного жужжания, а Авдотья поняла наконец, что её здесь за человека не держат. Документы, в которых чёрным по белому было прописано, что она прислана с инспекцией от НКПС, здешние товарищи подержали в руках, покивали и вернули, но только постепенно дошло до Авдотьи, что они попросту плохо читают по-русски. Главным они считали Романа, а поскольку он молод и смотрится простачком, то и лили ему в уши мёд с маслом. Авось товарищ из наркомата никаких вопросов к ним не возымеет.

Сперва Авдотья хотела возмутиться, вот просто вскочить и заорать… но по привычке своей быстро остыла — передумала. Когда важные люди ненадолго отвлеклись — поселковая молодёжь привезла с охоты из песков двух антилоп, все побежали смотреть, — она торопливо дёрнула Ромку за рукав:

— Денисыч, они ведь вроде тебя за старшего держат? — За время пути они с Берязевым перешли на ты, обоим так было проще.

— Похоже на то, — смутился Ромка.

— Денисыч, а что если так всё и оставить? — зашептала Авдотья. — Пускай себе разливаются перед тобой, ты их слушай, а я вроде приложение к тебе буду. Секретарша там или кто… И всё тут буду осматривать понемножку. Как думаешь? Пойдёт?

— А давай! — кивнул буйной головой Ромка и снова придал себе важный и глуповатый вид: верхушка района возвращалась за стол.

Теперь он внимал начальникам сосредоточенно, вопросы задавал, что-то черкал в записной книжечке. Косморг с райкомовцем переглянулись: бюрократа к ним прислали, для отчёта заметочки делает.

Авдотья оставила районную верхушку на попечение Ромки и прислушалась. Что за мерзотное чувство, будто оттуда-отсюда холодком посвистывает? Не сквозняк, она проверила: край платка не колышется. Откуда же это?

Пожилая женщина с плотным покрывалом на лице, что подавала на стол, коснулась её руки, кивнула на Романа, что-то спросила по-местному. Авдотья узбекского не понимала, но на всякий случай кивнула. Что ей? Спрашивает, муж ли ей Ромка? Пусть уж лучше считает, что муж. А то начнут ещё сватать…

Отдохнуть от восточного гостеприимства удалось только к вечеру, когда солнце коснулось верхушек тутовой рощи. Приезжих проводили в отведённый для них дом — он показался Авдотье огромным! Двустворчатые ворота с резными створками пропустили их в маленький квадратный дворик, куда выходила ещё одна такая же резная дверь. Половина дворика была перекрыта сверху навесом из полинялой ткани, украшенной кистями. По навесу ветерок гонял скрученные прошлогодние листья. Комсорг Эгамкулов толкнул одну из дверей и пригласил гостей внутрь, в тесную, но чистую комнатку. Тут-то Авдотья поняла, что дверь была не дверь, а окно: высотой от пола до потолка и изнутри занавешенное тканью. В комнате одна широкая кровать, столик с керосиновой лампой, табуреточка и приколоченная на стену вешалка.

— Ну вот, товарищи, располагайтесь, — белозубо улыбнулся загорелый, чёрный, как арап, Эгамкулов. — Завтра с вами поедем смотреть кошары. Как раз и наш комсомольский актив соберётся. Спокойной вам ночи!

Комсорг ушёл, а Ромка в изумлении поглядел на кровать:

— Это как же нам теперь…

— Ох, видно, моя вина, — вздохнула Авдотья. — Эта бабка решила, что мы с тобой женаты. Ну вот и нашли домик для семьи…

Ромка сплюнул, извинился. Проверил, крепко ли заперты ставни двери-окна:

— Ладно, я тут на полу как-нибудь…

— Не вздумай! — испугалась Авдотья. — Глянь, чего на полу живёт!

По полу в сторону кровати неторопливо пробирался маленький рыжий скорпион. Ромка поднял ногу, но Авдотья снова его остановила:

— Одного убьёшь — сотня прибежит. Дай-ка я его…

Она выскочила во дворик, вернулась с метёлкой и совком на длинной ручке, смела туда насекомое и вынесла на улицу.

— Да, на полу нельзя… — Ромка потёр подбородок. — А я тогда на улицу пойду!

— Холодно ещё на улице, застынешь, — покачала головой Авдотья. И тут же оборвала себя, замерла, прислушиваясь, шёпотом пробормотала:

— Что это?

Роман тоже замер, старательно прислушался. Так же шёпотом сообщил:

— Кажись, это из-под кровати. Ну-ка я погляжу…

Выкрутив поярче керосинку, он встал на четвереньки, придвинул к себе лампу. С другой стороны кровати тут же выскочила крошечная ящерка, цветом сходная со стеной: пока не шевелится — и не разглядишь. Ящерка метнулась на стену, оттуда на потолок и застыла там вверх ногами, разинув пасть.

— Ха, гляди ты! — обрадовался Ромка. — Кровать-то сдвинута из двух узких. Давай растащим да и устроимся! Бери вот это одеяло, потолще: тут ночью холодает, не застыть бы…

*

Камиль вне себя метался по айвану: ну как можно было пропустить этаких «гостей»? Куда Томский смотрел, лысый дурак? Мало ли что в больнице, поручить никому не мог, что ли? И комсорг тоже хорош: поленился прочитать внимательно предписания и документы. Увидели «наркомат путей сообщения» — обрадовались: дорогу им будут тянуть. Бараны, рожон вам в бок, а не дорогу!

Как теперь вывести отсюда этого инспектора? Если у него хоть какая привычка к поиску духов имеется, сразу заметит червей… Сделать, правда, ничего не сможет, но скандал поднять в Ташкенте или прямо в Москве — запросто! Как же Шафкат радовался, что поставили наконец почтамт. А теперь с этого почтамта любой пень может отбить телеграмму в Совнарком, не успеешь оглянуться, нагонят два полка ГПУ — и прости— прощай вся работа…

Выплеснув в ночное небо заряд безмолвной злобы, Камиль принялся обдумывать, как быть дальше. Пускать этого москвича в сады нельзя ни под каким соусом — сразу стойку сделает, ищейка совдеповская. Значит, пусть его Эгамкулов прокатит в тутовые рощи. Шёлковую фабрику пусть покажет. Потом можно на реку свозить: раз он из путей сообщения — пусть полюбуется на плотину, на озеро. Паровой плуг показать надо — не работает он здесь, да и ладно, не в том суть. Пусть глядит на достижения советского сельского хозяйства. Ну а там надо барашка выбрать и соорудить плов; это можно поручить Шерзоду, он такой плов приготовит, что гости только на третий день на своих ногах стоять будут, не впервой. А на всякий случай… да, так будет правильно: на всякий случай предупредить Розым-бека с его отрядом. Пусть перебросит свой лагерь поближе к развилке дороги на Самарканд. Мало ли что бывает в горах, у нас тут ещё война, случаются внезапные прорывы басмаческих сил! Никуда они не денутся, большевички клятые…

Разработка плана совершенно успокоила Камиля, он умылся водой из бочки в углу айвана и прошёл в дом. Шафкат сидел, сложив руки на коленях, перед масляной лампой, голова свесилась на грудь, тускло блестела круглая плешь. Но он не спал — Камиль видел это ясно. Ночами он подавлен и исполнен глухой ненависти к нему, Камилю, его спасителю и благодетелю. Ну и пусть — люди всегда так делают. Благодарности от них ждать не приходится — остаётся развлекать себя иными способами.

— Слушай меня, — Камиль сел напротив старого хозяина дома. — Завтра распорядись, чтобы гостей возили по всему оазису, кроме садов. Ты понял меня? Пусть едут на поля, на плотину, пусть смотрят на стройку, но в сады их не таскай. Запомнил?

— Да, — глухо выдохнул Шафкат.

— Умница, — осклабился Камиль и похлопал старика по лысине. — А я пойду навещу твою ненаглядную Дильназ. А то попугайчик скучает.

*

Три дня прошли у Авдотьи с Романом в постоянных разъездах по территории оазиса. Вроде и невелик этот Гиждуван, а сколько всего в нём уместилось! Раз, наверно, десять пришлось проехать его насквозь. Где-то их катали на автомобиле, где-то верхом, а где-то случалосьлазать по изрытым террасами склонам на своих двоих. Ромке приходилось тяжко: надо было задавать умные вопросы, всем интересоваться, да не ляпнуть мимоходом что-нибудь отменно глупое. Авдотья же больше прислушивалась, не потянет ли вновь отчётливым холодком посреди жаркого дня. Но учуять его вновь пока не удалось…

Прошлым вечером домой вернулись засветло, и, пока солнце не село, Роман забрался на стену над воротами — осмотреться, где тут что ещё имеется. Повертел головой — и присвистнул: к югу от села, за дорогой, разливалось по склонам розовое море! Персик цветёт! Да сколько его — глазом не охватишь…

— А туда ведь нас не возили, — заметил Ромка, оказавшись снова на земле.

— Может, ещё повезут, — пожала плечами Авдотья, осторожно пытаясь разжевать резиновый прошлогодний урюк, которым угостила их жена комсорга. Урюк не поддавался.

— Мне про них даже не говорили ничего. Председатель артели пел, как соловей: вот у нас то, а вот у нас сё, а вон там пятое-десятое… А про сады — молчок.

— Может, не хотят гусениц показывать. Я слыхала, у них тут гусеницы бесчинствуют: как только листочки раскроются — тут же ам, и всю зелень поели.

— Гадость! — Ромка тоже ухватил пальцами урючину, сунул в рот, охнул и выплюнул. — Как камень! Вот попали мы с тобой, Евдокия, не в сезон: ни тебе дыни, ни винограда, ни яблочка завалящего…

Еле слышный стук в наружную дверь прервал Ромкины жалобы. Он на всякий случай проверил, на месте ли наган, встал сбоку от двери:

— Кто там?

— Товарищ инспектор, пустите, — прощебетал девичий голосок. Ромка поднял брови: ну и ну, под вечер девки являются!

В приоткрытую створку ловко шмыгнула невысокая ладная девчушка в узбекском платье поверх штанов, но без чехла, скрывающего лицо, только на голове косынка повязана, а из-под неё — водопадом тонкие косички. Влажные глаза глядели на Романа снизу вверх просительно и беззащитно:

— Товарищ инспектор, вы в партии?

— Ещё нет, но комсомолец, — приосанился Ромка. — А что тебе?

— Вы поможете Дильназ? Правда же?

Художник Надежда Зуенко

*

Слушая повесть Латифы про тяжкую участь Дильназ, Авдотья извертелась на гиляме, грызя ногти от волнения. Просто на месте не могла усидеть — до того хотелось немедля, сей же час бежать к поганцу Эгамкулову, приложить его разок-другой о глиняный забор — как они тут называются? — и наставить ещё тумаков просто так, от руки. Развели байство! Девку силком замуж отдавать! Всё равно как в старое время, ну просто зла не хватает!

Роман же слушал спокойно и деловито, делал пометочки в записной книжке:

— Закиржон — это, стало быть, папаша? А Камиль — сын секретаря райкома?

Латифа кивала, теребила пальчиками цветной подол.

— А чего же они девку за этого Камиля не пускают? — допытывался Ромка. — Раз у них любовь, ну и женились бы.

— Нельзя, — выдохнула Латифа. — Шафкат-баба спросил согласия Дильназ, она была согласна, теперь всё отменить не получится. Позор выйдет на весь район.

— А зачем же она соглашалась, если любит другого? — недоумевал Берязев.

— Закиржон-баба очень хотел, чтобы Дильназ вышла за партийного работника, — понурив голову, тихо объясняла девушка. — Чтобы она жила хорошо, не работала, не собирала шелкопряда…

— Не работала? — вспыхнул наконец и Роман. — Это что же, раз жена партийного работника — значит, барыня, что ли? Только в садике сидеть и цветочки нюхать? Ну, — он сжал кулаки, — байство, байство и есть!

Латифа, вначале вроде напуганная и смелостью своей, и яростью приезжего комсомольца, теперь глядела на него с восторгом, ловя каждое движение. А ведь она не трусиха, подумалось Авдотье. Чехол этот уродливый не носит — смелая: здесь даже молодые женщины не все решились снять проклятый чачван, а старухи поголовно в них закутаны, будто в старое время. И пришла вечером одна к мужчине, потому что дело важное. А что там всякие злобные бабки станут говорить, если узнают, — это ей не страшно. У неё подругу хотят погубить, а она борется. Хорошая такая девочка, вроде Нины.

— Кумовство тут, значит, развели, — гневался Роман. — У секретаря райкома полно родственников на важных постах — понятненько теперь, чего они так боятся! Покрывают друг друга, чтобы наружу не вышло, ишь ты, даже в ЦК республики добрались! Ну нет уж, — он вскочил, не в силах больше слушать это безобразие сидя, — не выйдет! Слышите, товарищ Латифа, не выйдет у них! Не дам.

— Ты бы, Денисыч, только не рубил с плеча, — робко встряла Авдотья. — Разобраться надо сперва.

— Ясное дело, — согласился Ромка, — всё выясним, как бы ненароком кого лишнего не зашибить. А всё-таки скажи, Евдокия, эдакие вот бабаи пострашнее твоих демонов иной раз бывают, а?

— Правда твоя. Люди — не черти, они многое могут…

— Во-от, — поднял палец Ромка. — Ну ничего, у меня против этих чертей тоже волшебное заклинание имеется. Называется воля трудового народа.

Проводить инспектора в персиковые сады Латифа согласилась без раздумий: хоть и ночь, и темно, а дорога известная, да и с таким смелым мужчиной ничего не страшно! Фонарики Роман с Авдотьей прихватили, но решили не зажигать, пока не отойдут от посёлка; не ровен час, заметят какие-нибудь полуночники, станут мешать… Шли тихо, молодая луна пока что освещала главную улицу, а собаки чуяли знакомых людей и молчали.

Сады отделял от посёлка небольшой длинный холм, на глаз почти незаметный. Только когда начали подниматься по склону, стало ясно, что уклон-то есть, и немалый! На гребне Латифа остановилась, показала рукой:

— Вон там начинаются сады. Отсюда — и дальше в долину.

— Ну, в долину мы и до утра не дойдём, — присмотрелся Ромка. — Идём-ка к самому ближнему, начнём с него.

Фонарь пришлось зажечь, но свету он давал чуть —только под ноги смотреть, чтобы не запнуться. Оазис ночью был полон жизнью. Проснувшиеся ежи деловито охотились на мышей в редких кустах и между камней. Цикады орали так, что заглушали разговор. Мохнатые бабочки размером чуть не с Авдотьину ладонь вылетали невесть откуда и липли к фонарю, Роман стряхивал их брезгливо. В зарослях джидды на что-то жаловались сычики, один раз с визгом пронеслась над головами летучая мышь. Под ногами кишели скорпионы и ещё какая-то мерзость, пауки не пауки, мохнатые, толстобрюхие… Хорошо, что приезжие обулись в сапоги, а Латифа была в деревянных туфлях. Укусит такое — и заказывай гроб с музыкой!

Стена деревьев уже светлела впереди, и тонкий, ни на что не похожий запах окружал, обливал отовсюду. Ветви ближайших персиков цветами покрыты, будто снегом — полностью, без просветов. Листвы ещё нет, а цветы уже все раскрылись. Авдотья вспомнила, как профессор Войницкий рассказывал про магнолии — он ещё до революции побывал в Персии, и цветущие деревья без листьев глубоко запали в память…

Роман на цветочки не отвлекался — глядел вперёд, в темноту под деревьями, потому и заметил опасность. Вдруг потушил фонарь, поднял руку: стойте, мол!

— Тихо! — страшным шёпотом скомандовал он девушкам. — Пригнитесь! И по одной в тень, вон туда — побежали!

Сам он нырнул в чернильную тень под персиковые ветви последним, прижал палец к губам:

— Там огонь виден. Кто-то колобродит в саду. Сидите тут, ни звука, а я проверю, что да как.

— Может, я с тобой? — встрепенулась Авдотья. Охотница всё же, случалось беззвучно подкрадываться к зверью.

— Не надо, — Ромка положил ей руку на плечо. — Если что, ты меня спасать будешь. Наган-то наготове держи.

— Есть!

Огонёк был не от фонаря, как у Романа, а от масляной лампы, слабенький, еле живой. А говорили у огня по-английски. Ромка аж дышать перестал, не пропустить бы хоть словечко! Оперся плечом на ствол персика, ветку пахучую от лица отвёл и замер.

— Зачем пришли? — Голос молодой, звонкий, не таится. — Договорились встречаться только в горах…

— Проклятая тварь, — второй голос хриплый, что ни слово прерывался сухим кашлем, — укусила вчера, рука опухла, куда идти? В больницу к большевикам?

— Дайте сюда, — молодой зашуршал чем-то, потом звякнул металл, забулькало. — Один глоток, не больше!

Опять шевеление, тихий звон, потом второй прохрипел:

— Проклятье, из-за ваших суеверий останусь без руки… Надо было вторгаться в оазис силами Розым-бека, а не ждать!

— Сэр, — первый голос выдавал нешуточную злобу, — вы уже пытались войти сюда с пулемётами, но здесь это не поможет. Здесь особые…

Тут Роман не разобрал или не понял мудрёное слово, но и без того было ясно: творится в ночи под деревьями махровая контрреволюция! Эх, вот бы взять за глотки обоих, кто там шушукается, да не выйдет — он-то один. А если их там не двое? Этот сэр вполне мог приволочь охрану… Нет, товарищ Берязев, не пори горячку! Думай и запоминай.

— Что ж, у советов нет своих спиритов? — брюзжал хриплый. — Этакий здешний клуб святого Георгия...

— Спиритов очень мало, их я не боюсь. Но нужно ещё подождать, сэр, не торопитесь. Скоро свадьба секретаря райкома…

— При чём тут свадьба?! Предлагаете послать ему подарок?

— Предлагаю вам не спешить. Как только девка станет его женой, права наследника имама Али, — имя молодой выплюнул так, будто оно было ядовитым, — перейдут в род мужа. И тогда Аль Хадир уступит эту землю, и она будет нашей! Нашей, сэр Эндрю, и, заметьте, без единого выстрела.

Хриплый опять забурчал что-то, но молодой остановил его:

— Доверьтесь мне, сэр, я знаю, что делаю. Скоро вся Каршинская степь, весь Кызыл-кум, Нуратау, весь Западный Зеравшан подчинятся нам по праву. Тогда можно будет, — тут молодой ухмыльнулся, — и не звать сюда Розым-бека… Здесь и без него будет хорошо, не так ли?

Хриплый сэр хмыкнул:

— Смело! Не боитесь мести бека?

— Нет, — беспечно сказал молодой, — вы меня защитите. Наша дружба надёжна, я верю в это…

Оба смеялись, как два шакала, а у Ромки пот бежал по спине от напряжения. Кто-то из оазиса в сговоре с англичанами! А этот Розым-бек, видимо, какой-то предводитель басмачей. Ясное дело, куда ему до сэров с лордами! Но кто же эта контра, кто?! Эх, увидеть бы хоть глазком… А ближе подходить нельзя: заметят — пиши пропало, тут и прирежут.

Двое заговорщиков разошлись. Лампа потухла, послышались осторожные шаги — сюда идут, на холм. Та-ак, а ну-ка поглядим, кто это у нас тут смелый…

Роман прижался к самой земле. Шаги приблизились, прошуршали совсем рядом, потом стали удаляться. Скрип- скрип… и запах ваксы летит, мешаясь с ароматом персиков. Ромка приподнял голову — эх, лица-то не видно! Подполз, оглядел землю, ощупал для верности пальцами: следы от сапог, новеньких ещё, с подковками — отпечаток чёткий, глубокий, каждый гвоздик свою выемку оставил. Узбеки ценят такую обувь, но стоит она недёшево, да ещё поди достань — редкость… Даже у комсорга обычные здешние чорики. М-да, улов у тебя, Роман Денисыч, негустой — голос да сапоги. И всё же лучше, чем ничего!

Глава 12

Авдотья прижалась спиной к стволу персикового дерева и закрыла глаза. Когда не смотришь, обостряется слух, а сады оказались не пусты… Латифа села рядом, еле слышно вздохнула. Что их заметят, Авдотья не боялась: кто бы сюда ни подошёл, его будет слышно издалека даже в неспящей ночной степи. Эх, подремать бы пока… нет, нельзя!

Что-то беспокоило её, будто под кожей что-то шевелилось, покалывало. Она задержала дыхание, замерла… Нет, это не в ней, это в земле. В стволах. В ветвях. Повсюду. Что-то родственное миру духов, но почти не видимое, только ощутимое не то слухом, не то кожей…

Авдотья вскочила на ноги, огляделась так, как смотрела вокруг себя в тайге. Нет, мелких духов ни одного: ни сад, ни ручей, ни джидда, ни караганник не одушевлены. Но под корнями, в деревьях будто движутся мелкие струйки тьмы, переползают, текут, вгрызаются в очертания деревьев… как черви! Вот оно! Черви. Тёмные черви гложут сад. Пяденица... артельщики упоминали, что сады теряют листву из-за пяденицы. Значит, гусеницы призваны тёмной силой? А если так, то есть и призыватель. Опытный оккультист — профессор говорил, в Европе таких осталось немало, а в Америке ещё того больше. Могли они сюда попасть?

А почему бы и нет? Если через границу то и дело лезут шпионы, могут и оккультисты пробраться… Прав был Степан Семёнович, нечисто здесь. Нечисто!

Пока она думала, раздалось пыхтение — Роман вернулся:

— Я такое видел!.. Английский шпион!

— Оккультист? — машинально уточнила Авдотья в лад со своими мыслями.

— Чего? А… нет, не культист. Он как раз в эти штучки не верит. А вот второй…

— Какой второй?

— Это кто-то из здешних. Латифа, — Роман обернулся к девушке, — кто у вас из молодёжи ходит в новых сапогах, вроде таких, как у меня?

— Камиль Рахимов, — без раздумий ответила та.

*

Отговорить Адвотью Роман так и не смог: опасно, словами не передать как опасно, но Авдотья упорная — надо значит надо. За тем её и прислали сюда, чтобы она выяснила всё про тёмную силу. Из путаного, на взгляд Романа, разговора двух контриков Авдотья поняла немало. И про имама Али, и про Аль-Хадира, и про свадьбу — всё уяснила по своей духовидческой части. Хызр, или Аль-Хадир, — древний дух, вроде ангела. По преданию огнепоклонников, его сам Создатель миров поставил хранить пески и пустыни Согдианы, давать им воду и зелень. Мусульмане всё перепели на свой лад: он, мол, внук пророка Нуха, то есть Ноя, и послан Аллахом укрощать всех дивов и иблисов в междуречье Сырдарьи и Амударьи. Выше его прав на этой земле — только права самого пророка Мухаммада и имама Али. А коль скоро у Мухаммада детей мужского пола не случилось, то и духовная власть осталась потомкамего зятя Али.

Будь жив сын Закиржона, он бы и стал наследником. А так права перейдут к мужу Дильназ, причём муж-то должен быть не по бумажкам, а по правде. И коль скоро Латифа говорит, что Дильназ в Камиля влюбилась по самые уши, то и отдаст ему девочка своё девство без сомнений — ему, а не старому мужу. Сейчас вся эта додревняя таинственная власть принадлежит Закиржону, да он об этом не знает. Значит, если Камиль охотится за наследием Хызра, после свадьбы дочери старику Закиржону судьба умереть. И хитрый контрик станет наследником праведного имама… вот паскудство!

Осталась только последняя проверка: точно ли именно Камиль был тогда в саду. И он ли призвал червей. Узнать его по голосу может только Роман, а поглядеть духовным оком — только Авдотья. А от них он таится, днём где-то работает вместе с другими комсомольцами, да только не там, куда возят инспекторов. Видно, нарочно так придумано! Подловить его можно разве что ночью у дома Дильназ.

Комсомолец Уразбай, с которым их познакомила Латифа, согласился помочь: с его крыши айван Закиржона виден как на ладони. Надо только забраться заранее, устроиться так, чтобы потом не шевелиться — силуэты на фоне неба будут видны, да и шум в ночи разносится куда как хорошо. На крышу Уразбай заранее притащил толстые гилямы и старую рогожу — укрыться от ночного холода. Сразу после заката, таясь, как воришки, Авдотья с Романом пробрались по приставной лесенке на наблюдательный пост, устроились на самом краю, чтобы видеть весь айван, и затихли. Ночь падала прохладой на оазис и дальние, едва видимые горы, затихали дневные птицы и просыпались ночные. Под крышей медресе застонал сыч. Мявкнула кошка и следом зашипела злая ругань. Скрипнула дверь в доме Закиржона — хозяева запирались на ночь. Немного померцал свет в окне за резными ставнями и угас — попили чаю и легли спать. Завтра по темноте вставать на работу…

Авдотья задремала, а проснулась от того, что затекла неудобно вывернутая рука. Тихонько перевалилась на другой бок, растёрла руку. Роман лежал неподвижно, как памятник, не отрывал глаз от соседнего айвана. Авдотья легонько тронула его за рукав:

— Ну что?

— Пока ничего, — шепнул Роман. — Девчонка не выходила. Ждёт, видно, когда родители уснут. До полуночи ещё, — он глянул в ночное небо, — час, не меньше.

— Ага, — Авдотья со вздохом наново устроилась на гиляме, подвернув под себя вторую руку. Наган лежал рядом, готовый к делу.

*

Отец дольше обычного ворочался и кашлял перед сном, и Дильназ измучилась ждать, пока он захрапит. После этого хоть из пушки пали — отца не разбудишь. Можно встать, накинуть халат и платок, скользнуть ногами в туфли, приоткрыть заранее смазанную в петлях ставню и выбраться в айван.

Подошла полночь, потом прошла, на улице было тихо, только на крыше соседнего дома возился кто-то — кошка, а может, сыч. Камиля не было. Дильназ в волнении ходила по айвану взад-вперёд, потом села на гилям, потом встала перед дверью, замирала и прислушивалась всякий раз, как снаружи раздавался какой-нибудь ночной шум. А потом, когда уже не было душевных сил ни сесть, ни пошевелиться, сверху обрушились будто дождь, незрелые абрикосовые завязи, а следом за ними — Камиль. Спрыгнул с забора, притянул к себе, обнял, сорвал привычно платок, зарылся лицом в завитки волос на затылке, зашептал сбивчиво и жарко. Дильназ обхватила его, прижала к себе, запрокинула голову, ища губами его твёрдые прохладные губы.

— Попугайчик мой, скучала? — мягкий голос Камиля рассеял все вечерние душевные муки и тоску Дильназ. — Я же обещал, что приду, а я никогда не вру, правда?

— Говори, говори ещё! — шёпотом увещевал Роман на крыше. А Авдотья от ужаса ни слова вымолвить не могла, только глядела и глядела на гибкую мужскую фигуру внизу, под абрикосом. Сквозь одежду и человеческую плоть глядела на суть своего врага. Дэв. Это дэв из касты насильников и обманщиков.

*

Развязка должна была наступить совсем скоро. До свадьбы Дильназ оставалось ещё больше недели, а телеграмма с условным сигналом, которую Ромка дал в Бухару, работала уже сейчас. Как только прибудет помощь, можно начинать… Но до этого времени надо любой ценой задержаться в оазисе! И Авдотья решила заболеть.

В запасах, что отгрузили им с Романом в Челябинске, нашлась магнезия, её-то Авдотья и напилась среди ночи, чтобы убедительнее. Что потом будет — на себе знала, попробовала как-то по надобности, когда не оказалось под рукой привычных народных средств.

Первый день она и вправду натерпелась бед: есть было невозможно, полежать спокойно тоже никак не получалось —то и дело бегала на двор. Зато ответственные лица поверили: нежная северная секретарша напилась воды откуда не надо и подцепила лихорадку — так здесь называли все кишечные инфекции скопом. А несчастный вид и больной цвет лица сами собой появились после такого-то денька. Фельдшер осмотрел пострадавшую, выписал какой-то порошок, но предупредил честно: у него таких порошков всего ничего, надо ехать в Бухару. При слове «ехать» Авдотья ненаигранно побледнела, и фельдшер пожал плечами: больше, мол, ничего не поделаешь. Разве что отправить кого за лекарством. Роман отбил телеграмму в город, оставалось только ждать…

Латифа заглядывала днём и вечером проведать больную и рассказывала новости. Как только разнеслась весть, что помощница инспектора заболела и поездки по району на время отменяются, Камиль стал показываться в селе не скрываясь. Комсомольцы спешно достраивают клуб, где будут играть свадьбу. Подруги Дильназ кроят и шьют ей платье из крепдешина, современное, городское. Шафкат-баба сказал, что его невеста в старорежимном платье замуж не пойдёт, времена теперь новые.

— Новые! — возмущалась Латифа, воздевая руки. — А женятся по-старому, будто женщина — это имущество…

— Жди, — веско повторял Роман, — жди, горячку пороть нельзя, а то всё дело испортим. Помогай невесте, да ушки держи на макушке — всё запоминай, что вокруг неё делается.

Латифа уходила выполнять комсомольское поручение серьёзно, будто на битву.

На третий день, когда платье было уже наполовину готово, а в клубе докрашивали полы, из Самарканда приехал курьер с лекарствами. Большой ящик с разными средствами передал на фельдшерский пункт — всё равно скоро пришлось бы заказывать, — а порошки для Авдотьи принёс ей сам.

— Отряд Розым-бека окружён в Нуратауских горах, уйти ему некуда, — тихо объяснял «курьер» напряжённо слушавшему Роману. — Есть ли с ними английский советник, пока не знаем, но сюда, в оазис он уже не проберётся — на всех дорогах заставы, а через пески идти очень долго, здесь уже всё закончится. Как хотите брать Рахимова? Прислать сюда отряд?

— Слишком долго — это ж из Бухары ехать, — покачал головой Роман. — Да и шуму много. А вот что можно бы сделать — это проверить Рахимовскую родню в других местах. Чем они там занимаются —точно не дружат с розым-беками и всякими сэрами?

— Проверим, — пообещал «курьер». — Что ж, если уверены, что справитесь с Рахимовым, действуйте. Но, может, лучше обождать, пока приедет уполномоченный из Бухары?

— Не дождёмся — скоро у его отца свадьба, а после этого он может исчезнуть, — объяснила Адвотья.

— Да, со свадьбой этой… Вы уверены, что тут нечисто?

— Уверены! Отец девчонку за партийного выпихивает, а у них видите какие связи… Затянут её в свои сети, заставят им служить, а в отцовской семье никакой поддержки ей нет.

— Не слишком ли матёрый зверь этот Рахимов для вас двоих? — беспокоился «курьер».

— А нас не двое, нам комсомольцы помогают!

— Ну, добро. Работайте, — благословил присланный и укатил назад в город.

— Хорош валяться, пора выздоравливать, — Роман подал Авдотье чашку зелёного чая. — Сегодня же соберём наших, а вечером будем брать этого Камиля!

Труднее всего было убедить старого Закиржона; в то, что он — наследник праведного имама, поверить старый дехканин никак не мог. Камиль это знал, Авдотья видела, но ведь это не доказательства! Отчаявшись, она заявила старику:

— Одним вашим словом вы можете изгнать любого дэва. Просто прикажите — и он уйдёт.

— Как же я прикажу? — рассердился Закиржон.— Только Всевышний может совершать чудеса!

— Разве это чудеса, баба? Это наследство. Если вам от предков достался дорогой кинжал, вы ведь не откажетесь от него только потому, что не вы его ковали?

— Наследство, — ворчал Закиржон, — что мне с ним делать, с таким наследством? Я ведь не мулла, не улем, на что мне такая власть?

— Скажите, товарищ Алиев, — Роман не выдержал этого богословского спора, — если вам попадётся враг революции, ну там контрик какой-нибудь или шпион, и вы сможете его остановить, неужели будете раздумывать?

— Зачем раздумывать, убить надо, — решительно заявил старик. — Они моего сына убили, а я что, буду им чай наливать?!

— Ну вот, — Роман с улыбкой развёл руками, — вот для этого и власть вам дана. Хоть один раз, да пригодится. Идёмте, сейчас своими глазами контру увидите!

*

После работы сидели под чинаром у клуба, прямо на земле, расставив пиалы с чаем на снятой с петель старой двери. Никому не хотелось расходиться: вечер такой хороший, от работы не слишком устали, почему не поболтать, не посмеяться, не поглядеть на девчонок— комсомолок, не носящих чачваны? Это трусишку Дильназ отец зачем-то запер дома и велел на улицу без чачвана не выходить, а Латифа, Музаян, Ситора — современные, советские женщины, к тому же красавицы. Надо бы и Дильназ тянуть в комсомол, ведь у неё такой отважный брат был, настоящий боец, герой, а она? Будто в старое время живёт, только и думает о свадьбе…

Камиль сидел со всеми, смеялся шуткам, пил чай, дожидался сумерек. К Дильназ сегодня идти не следует — пусть поскучает попугайчик, не то перестанет отчаянно ждать. Письмо для Эндрю Витчема ушло в Самарканд, ответит нескоро. Беспокоиться не о чем, вот ещё уедут эти проверяющие из Москвы — и совсем хорошо. Через неделю этот край станет принадлежать ему, тогда можно будет сдать Розым-бека красным, чтобы не мнил о себе слишком много, тогда они уберут войска из Нуратау и район успокоится. Через пару лет надо будет ему, Камилю, тоже подать заявление в партию, тогда он легко проберётся на самый верх, в ЦК республики, ведь он настоящий советский человек, к тому же из уважаемой семьи… А англичане подождут, ничего им не сделается. Сначала — его собственные интересы, потом уже — Его Величества Георга Пятого.

Ситора послала младшего братишку за дойрой; Малюбахон взяла её нежно, еле слышно сперва застучала кончиками пальцев, и всё сильнее, быстрее, уже до звона, подкручивая в руках! Ситора вышла на свободное место и пошла по кругу, притопывая и прямо на ходу сочиняя куплеты созанда обо всём, что в голову придёт. Девушки подпевали кто как умеет, парни хлопали, весёлый вышел вечер!

Уразбай отошёл куда-то, никто и не обернулся... Обернулись потом, когда за спиной у Камиля вырос, как из-под земли, приезжий инспектор:

— Гражданин Рахимов, вы арестованы. Сэр Эндрю схвачен и даёт показания.

Камиль пружиной подскочил, отпрянул — руки комсомольцев, недавних друзей, сомкнулись у него на плечах. Вот, значит, как! Вот, значит, какие вы товарищи! Что ж, будем спасаться…

Камиль открыл рот, чтобы по обыкновению заболтать, зачаровать этих людишек, — но в ужасе почуял вдруг, что тело преображается помимо его воли. Начали прорастать над плечами чёрные крылья, вытянулся хребет и стала раскрываться драконья пасть… нет, что же это, кто может заставить его преобразиться, если он того не желает?!

Ответ пришёл, как только он прислушался. Откуда-то падали и прижимали к земле, злой и полной ярости, мерно звучащие строки гимна:

—Взываю я к святому миру, творению Ахура Мазды,

К Земле, творению Ахуры, к воде, к святым деревьям...

Вот оно что! Гимн бессилия дэвов в устах существа, верного Творцу, заставляет любого дэва, кроме самых сильных, проявить свою природу, чтобы всякий увидел его суть.

—Взываю я к морю Ворукаша,

К благоустроенным Небесам, к бесконечному и верховному Свету.

Взываю я к светлому, блаженному Раю, где пребывают святые;

к Дому Песнопения, жилищу Ахура Мазды, жилищу Амеша-Спентов и всех святых созданий.

Взываю я к верховному Месту Вечного Блага и к мосту Чинвад, созданному Маздой...

Девка-секретарша! Так это она спирит! О, как ты обманулся, великий из хитрых и хитрый из великих, какую мелкую ловушку расставили на тебя дети Творения… Ведь теперь и шагу нельзя сделать без воли этой девки, нельзя ни пошевелиться, ни ударить, ни удрать!

Так он и стоял посреди толпы, преображённый, но бессильный. А приезжий уже наставил на него винтовку — засада, засада, всё подготовили! Вот только его не взять так просто, не на того напали. Как только закончится чтение гимна, перестанут звучать святые слова, наступит пауза, молчание, и этого мига ему хватит, чтобы превратиться полностью и уйти отсюда! Но сначала — сжечь, уничтожить здесь всё, раз уж эта земля не послужит его планам, да опустеет она, да будет изгрызена червями и сколопендрами, да провалится в исподнюю бездну, да…

— Вон! Убирайся вон, контра! Убийца! Сына моего… единственного… такие вот, как ты!.. — Запыхавшийся от бега старый Закиржон вытянул худой палец и нацелил его на дэва. — Сгинь, нечисть, чтобы духу твоего тут не было! Воля Всевышнего да свершится над тобой, убирайся! Убирайся!..

Он узнал, узнал о наследии! Откуда он узнал?! От кого? Проклятье, да что же это делается, ведь всё было продумано и учтено… Последние мысли нестройно, обрывками пронеслись в голове дэва, и он покинул светлый мир.

Авдотья прервала чтение гимна, перевела дух, рукавом утирая пот со лба. Ну и страх же, ну и ужас! Это вам не Аждаха, которого она и не увидела толком, этот мог бы тут всё в тартарары обрушить…

*

— Ками-иль! Ками-иль! — крик Дильназ нёсся по улице, бился эхом о дувалы. Она потеряла туфли, сбросила мешавший чачван и бежала к площади, теряя дыхание, из последних сил, будто за ней гнались. Рука сжимала кухонный нож для мяса — больше никакого оружия нет у слабой девушки... Сердце не обмануло её: любимому готовили ловушку! И отец, отец тоже с ними! Они хотели погубить Камиля, её Камиля, они все его ненавидят, проклятые, проклятые! Нет, она его не отдаст!

Художник Ольга Морох

Она ещё успела увидеть его, с чёрными крыльями над головой, с каким-то странным выражением лица, но не узнать его не могла — любимого она узнает всегда. А потом он исчез. Истаял в сиянии вечера, будто дым над костром. И как-то сразу поверилось, что больше он не вернётся. Дильназ замерла: поздно. Можно уже не бежать. Опоздала.

Приезжий из Москвы стоял среди людей, что-то объясняя и доказывая. Его подружка отошла от толпы, жадно вдохнула, закашлялась, пробормотала, ни к кому не обращаясь:

— Ну и ужас этот ваш Камиль, ну и чудище…

Дильназ спокойно, с обледенелым сердцем, подошла поближе и воткнула свой нож ей в шею, рядом с плечом.

Интерлюдия. Глициния

1938, апрель

Ароматные облака склонялись над лицом, и солнце то касалось кожи нежными горячими пальцами, то отступало, и прохладная тень успокаивала ощущение от солнечного жара. Лежать бы так всю жизнь, наслаждаясь солнцем и покоем, чувством безопасности, тихой негой лиловых сладко пахнущих кистей чего-то цветущего… сирень, что ли?

— Глициния, — сказал голос Эра. Сказка кончалась, пора возвращаться в жизнь.

Ещё минутку, закричало сердце, ещё хоть секундочку дай побыть в этом тёплом сияющем раю! Никуда твои битвы не денутся! Авдотья повернула голову: в двух шагах, только руку протяни, какие-то густо-зелёные заросли, солнечные лучи сквозь них — будто острые белые копья, столбики света проливаются на землю, на мягкую тёмную траву, на Эра…

— Что ж это я, спала, что ли? — Авдотья провела рукой по лбу, села на удобной лежанке, устроенной прямо на траве. Эр сидел рядом, подогнув колени. А наряжен — ну чисто как в театре! Шёлковый блестящий кафтан, сапожки с золотым шитьём, длинная коса переплетена жемчугом, будто у девицы перед свадьбой… Авдотья фыркнула от смеха, но смутилась: не дело над мужчиной смеяться, а что старый приятель вырядился как царевич — как знать, вдруг на то повод есть.

— Ты, Авдо, как в сказке: если бы не я, спала бы вечно, — без улыбки объяснил Эр. — Ты на небесах, иначе никак не получалось.

— На небесах… это что, в раю, что ли? — изумилась Авдотья. — Да я вроде живая!

— Живая, живая. Это Верхний мир, ты у меня в гостях. Долго же пришлось тебя лечить, чего только не перепробовали…

— Лечить? Да ты что, Эр, я же только притворялась, будто заразу подцепила!

Эр повернулся к ней, глянул тревожно:

— Ты что, не помнишь, как тебя прокляли?

— Чего сделали?.. — Авдотья даже головой потрясла. — И близко такого не было, Эр, кто бы меня мог…

— Помнишь девушку, которая влюбилась в дэва? — терпеливо объяснил Эр. — Она тебя ударила ножом и прокляла. А почему проклятие получило такую силу — надо у дэва спросить. Быть может, научил её чему-то, а быть может, она попросту свою ненависть в силу слова переплавила. Вы ведь ей жизнь разрушили.

— Разрушили?! — Авдотья вскочила на ноги в возмущении, тут же пошла кругом голова и она вновь уселась на лежанке. — Да мы её спасли от дэва!

— Это для вас так. А для неё иначе. Дэв для неё был свет в окошке, единственная радость.

— Что в нём радости… — буркнула Авдотья.

— Стоило бы поглядеть на всё её глазами. Подружки-то только об одном думали: спасти от немилого брака. А что у неё в голове и на душе делается, никто не знал. Разве дэв, да и тот, чую, не очень-то любопытствовал.

— Ты-то откуда всё это вызнал? — глянула исподлобья Авдотья. — Душу она тебе, что ли, раскрывала?

— Я же небожитель, я мысли человеческие вижу, если надо. Путаные у неё мысли были, всё перемешалось, одна только любовь к Камилю всё преодолевала.

Он помолчал, крутя меж пальцев невиданный цветок с толстыми белыми, будто сахарными лепестками:

— От свадьбы немилой вы её, конечно, спасли, но цена… Она ведь всё потеряла, да ещё её же отец, который до того к замужеству с Шафкатом склонял, своей волей изгнал Камиля с этого света. А всему виною — вы с Романом. Так у неё всё это в голове сложилось, что ж ты хочешь…

Авдотья вздохнула. Так-то Эр прав: воевать с дэвами дело, ясно, полезное, но и про людей забывать тоже не след. Не просто так ведь дэвы именуются соблазнителями: за людей зацепятся — и, не ударив по людям, их не одолеть…

— Ну а Ромка-то где?

— После этой вашей поездки его на Дальний Восток направили, а сейчас где — не знаю, — покачал головой Эр. — Давно дело было.

Авдотья снова вскочила, встала перед сидящим Эром:

— Как это «давно»? Сколько времени я тут?..

— Тринадцать лет, Авдо. Проклятье быстро не лечится.

Авдотья снова села, глядела на стену зелени впереди — и не видела ничего. Тринадцать лет. Это, стало быть, отцу уже семьдесят… а бате Басаю того больше… А товарищ Горенко? А Ромка? А Нина? А как же все?! Пока она тут, в раю, цветочки нюхает, как они там-то живут?

Видно, отдавшись путаным, отчаянным мыслям, она куда-то ушла в глухие заросли, а когда выбралась назад на лужайку, был уже вечер. Сладкий запах лиловых глициний стал тошнотворным. Эр, заслышав её шаги, поднялся с лежанки, молча проводил Авдотью в дом. Дом-то, правду сказать, оказался целой усадьбой — четыре домика, а между ними деревянные переходы, будто мосты. Всё в зелени, кусты какие-то цветут, звери невиданные ходят прямо меж домов, на перилах гнёздышко, а из него три жёлтых клюва разинуты. И не боятся же! Одно слово — Верхний мир. Всё не по-людски.

На веранде дожидался их низенький столик, а кругом него — подушки для сидения, ну точь-в-точь как в уткэне у бати Басая! На столике крохотные чашечки и пузатенький чайничек, а чай бледный-бледный и пахнет неведомыми цветами.

В другое время Авдотья всё бы обсмотрела, везде заглянула бы… теперь было всё равно. Выпасть из жизни на столько лет, привыкнуть, что ей теперь ни много ни мало тридцать семь, что дома, наверно, уже и забыли о ней…

— Как же мне теперь… — вырвалось у неё.

Эр понял, переспрашивать не стал. Глядя на то, как сидит она за столом, положив голову на скрещенные руки, тихо объяснял:

— Там, на земле, многое изменилось. Тебя считают пропавшей без вести. Хоронить, правда, не хоронили — тела-то нет! Но просто так, будто ничего не случилось, вернуться тебе будет непросто. Скорее даже, думается мне, ничего не выйдет.

— Слушай, — вдруг разъярилась Авдотья, — как это понимать — «не выйдет»?! Это ж моя страна, ты понимаешь, нет? Мой мир! Не знаю, что тут у вас творится, а у нас, у людей, родина есть, понял ты?! Небожитель! Тебе, может, за ничто встанет сотню лет на своих небесах не бывать, а я человек! Там всё моё, всё до капельки, и люди, и земля, и… эх, да что тебе толковать! Мне назад надо, ясно тебе?! У меня мандат!

Она вскочила на ноги и кричала на Эра, сжав кулаки, не помня себя, ощущая, как горячие слёзы бегут по щекам. Эр слушал молча, не прерывая, не возражая. Когда Авдотья выговорилась, умолкла, переводя дух, так же тихо, как прежде, продолжил:

— Ты не знаешь, как мы живём. Не знаешь, что здесь было и сколько я тут крови пролил, своей и чужой, пока добился, чтобы наш Верхний мир вам там, на земле, на головы не рухнул. У меня тоже родина есть. И семья… была. И мандат имеется, хочешь верь, хочешь нет.

— Это какой же? — оторопела Авдотья.

— Мандат Небес. Я Небесный император Эр Юй Ди.

Авдотья долго молчала, хмурилась, шептала что-то беззвучно. Подняла голову, хотела что-то сказать, да не нашла слов — взяла его ладонь, сжала своими:

— Прости меня... не серчай… прости… — И всхлипнула, не удержалась. — Очень уж во мне много обиды скопилось.

— Вижу. Как тебе дальше жить, решай сама. Я тебе во всём помогу — ты и твой друг избавили вселенную от дэва. Всё Небо вам благодарно. А советы давать я не могу: что я в твоей жизни понимаю? Разобраться помогу, тут не сомневайся. Всё, что смогу сделать, для тебя сделаю. Кроме разве того, что моей стране станет во вред.

Авдотья села теперь уже не против него, а рядом. Лицо горело от стыда. Опять вот прежнюю глупость сотворила: рассудила по себе, накинулась ругаться, а того не поняла, что от чужой жизни знает только малый краешек!

— Что же тут было у вас? Смута какая, что ли?

— Смута, — кивнул Эр. — В ловушку Аждахи я, оказывается, не случайно попал. Ждал он меня, а приготовили мне западню здешние жители. Продались английским духовидцам и оккультистам, а те за собой такую тьму притащили, что словами не рассказать… Пока я у Аждахи в колодце спал, мою семью перебили, верных небожителей разогнали, а многих тоже погубили, привели сюда какого-то нового правителя из людей, а у него и своей воли не осталось — всё пожрала тёмная тварь. Когда ты меня из шахты спасла, я осторожно, тишком на Небеса прокрался, разведал всё, собрал сторонников… да это долгий сказ, главное, что эту продажную сволочь мы отсюда вышибли, тварей истребили, потом долго Небеса отстраивали. Словом, — он невесело улыбнулся, — чуть Небеса не превратились в колонию Английского королевства. Вроде острова Тринидад.

Авдотья улыбнулась невесело:

— Ничего себе аппетиты у короля! Значит, ты теперь тут сам король, а я-то к тебе без церемоний по привычке. Прости, твоё величество…

Эр покачал головой:

— Я не король и титула «Величество» не ношу. Я император, причём не твой — ты же не в Верхнем мире живёшь.

— Да, тут ты прав: надо мне домой собираться! Засиделась у вас на небесах…

Эр повернулся к ней:

— Не хочешь сперва посмотреть, что дома происходит? Я-то видел, да не всё понял, тебе яснее будет.

— А как я посмотрю, если туда не отправляться?

— Авдо, это же небеса! Отсюда все миры видно.

Авдотья решительно встала:

— Идём, покажи мне, как это смотреть надо!

*

Поначалу Войницкому казалось, что он попросту уснул в неудобном положении, утомившись после смены: такие муторные, гадкие ощущения, когда не знаешь, где верх, где низ, посещали его доселе только во сне. Вот ведь незадача: сон — единственное время, когда можно надеяться на отдых для сознания, и тут вновь какие-то унылые кошмары…

Но чувство перевёрнутости мира стало отступать; во тьме перед закрытыми глазами обозначились берега замёрзшей реки, обрамлённой строем облетевших лиственниц, а сквозь их прозрачные ряды проглядывали тёмные ели. Сугробы на берегу, белёсые хлопья снега на ветвях и ни одной птицы, хотя время вроде бы дневное… Всё как в реальности — точно такие же хвойные леса окружали лагерь, только снились они почему-то в снегу, а наяву сейчас май. Что ж, полюбоваться на нетронутую природу —тоже отдохновение для разума, хотя Войницкий предпочёл бы созерцать во сне более южные края.

Сон, однако, продолжился своеобразно: справа захрустел снег под чьими-то шагами. Войницкий обернулся: ну кому понадобилось шляться по его сну! Гость был причудлив и совершенно не вязался с окружающим пейзажем: высокий худой джентльмен с седыми висками, в новеньком костюме незнакомого покроя, шляпу он вежливо снял и держал в руке. К костюму его прилагались ещё более неожиданные что во сне, что в реальности меховые унты.

Художник Надежда Зуенко

— Сэр, — гость поклонился, — позвольте извиниться за моё вторжение и за то, что я действовал, не спросив вашего согласия. Но времени крайне мало, а когда представится другой шанс посетить вас, предсказать невозможно.

Его английскую речь профессор понимал без труда, хотя и спотыкался о какие-то совершенно не знакомые особенности акцента. Ну и ну, а ведь говорят, что во сне можно увидеть только то, с чем встречался наяву!

— Охотно извиняю вас, сэр, — произнёс Войницкий, — однако не вполне понимаю, как вам удалось нанести визит в мой сон…

Гость пожевал губами, размышляя:

— Видите ли, профессор… это не ваш сон.

— Что?..

— Это сон природы. А в нём больше свободы для каждого, кто смог найти туда дорогу, хотя и больше опасностей. Например, здесь есть хищники, и они могут сделать наше путешествие весьма неприятным. — С этими словами джентльмен извлёк из кармана пиджака револьвер и провернул барабан.

— Какое путешествие? — усмехнулся Войницкий. Нет, положительно, сон сегодня странный: он начинает мёрзнуть! И то сказать, без бушлата, в одной телогрейке посреди зимы...

— Позвольте, — попросил гость, — я всё объясню с начала. Моё имя Джон Артур Келвин Дейеддин, я из клуба святого Георгия. Мне поручено разыскать вас и предложить уехать из России, иначе ваша жизнь в опасности. Ведь мы товарищи по оружию, как бы ни ссорились наши государства. Наш долг — помочь вам.

Войницкий развёл руками:

— Теперь я понимаю ещё меньше! Не знаю, что это за клуб и какое я имею к нему отношение… в любом случае, как я могу уехать? Я ведь в заключении.

— В этом-то и дело, — сэр из клуба усмехнулся какой-то длинной хитрой усмешкой. — С одной стороны, это исключает для меня возможность увидеть вас в реальности Срединного мира, с другой же открывает новые перспективы… Сейчас вы в самом деле во сне, но это сон пермской природы. Вы в её владениях, и пока ещё она здесь хозяйка. Если вы решите принять наше предложение, мы покинем место вашего заключения через Нижний мир.

— Вы с ума сошли! Я не знаю, что творится сейчас в Нижнем мире под Россией, а…

— Мы знаем, — с достоинством кивнул Дейеддин. — Эта операция потребовала некоторых усилий, но, если вы согласны, мы сейчас же отправимся на запад.

— Но кто вы такие? Я верю, что вы знаете, о чём говорите, но откуда?

— Клуб святого Георгия уже восемьсот лет занимается истреблением тварей из внешних бездн, — просто объяснил Дейеддин. — А это предполагает широкие знакомства во всех мирах и большие знания об устройстве нашего уголка Творения. Скажем так, мы задействовали старые связи с обитателями северного Предуралья… подробности, если пожелаете, я расскажу вам по дороге. Но прошу вас, сэр, решайтесь быстрее: как только в Срединном мире пропоёт первый петух, мне придётся покинуть вас!

Войницкий больше не терял времени:

— Я согласен. Я ценю ваше предложение и постараюсь быть вам полезен в той мере, в какой это не нанесёт вреда интересам моей страны.

— Разумеется, — кивнул гость, вынул из другого кармана пиджака какой-то сложный серебряный предмет, соединённый тонкими цепочками, и потряс им в воздухе. Раздался нежный тихий звон, с каким касаются друг друга сосульки на утреннем ветру… Как-то внезапно, без всякого шума перед людьми встали два чудовища. Войницкий рассматривал их с опаской: ростом побольше верблюдов, с выгнутыми дугой спинами, на которых, однако, были укреплены сложные сёдла, с когтистыми лапами вроде львиных, а головы словно у каких-то древних ящеров. Из оскаленных пастей капала на землю слюна, от которой снег стремительно чернел и таял… Дейеддин спокойно накинул серебряные цепочки на головы обеим тварям, и они опустились на колени — так же делали в Персии верблюды, позволяя седокам взобраться в седло.

— Прошу вас, — англичанин показал, как устроиться на спине чудища, и сам сел на второго. — Держитесь за эти цепочки и не прикасайтесь к их головам — они ядовитые.

— Кто это?

— Кони.

— Кто?!

— Ну, сэр, — вновь усмехнулся Дейеддин, — такие вот здесь, в Нижнем мире, кони. Пронести сюда аэроплан мне не удалось… А они перевезут нас через смоляную реку без всякого вреда. Паучок уже сплёл для нас мост, и если мы поторопимся, он не успеет сгореть.

Жуткие «кони» бежали резво и ровно; приноровившись к их аллюру, профессор подъехал поближе к англичанину:

— Почему вы решили, что меня нужно вывезти отсюда?

— Потому что появилась возможность. Мы пытаемся предложить помощь всем, кто способен вместе с нами бороться с нашествием из внешних бездн. Мир велик, а нас по-прежнему мало…

— И многих вы нашли?

— Увы, — Дейеддин помрачнел. — В Срединном мире у нас уже не так много сил и связей, как хотелось бы. К тому же оккультные клубы, связанные с поклонением чудовищам, всячески нам мешают, а у них есть поддержка среди политиков первой величины! Если бы не лорд и леди Рорк, мы не смогли бы работать даже в Англии.

— Это кто такие?

— Долгий разговор, на скаку его вести непросто. Давайте я лучше расскажу о другом: вы, кажется, спрашивали, как мы добрались до пермского Нижнего мира?

— Да, очень любопытно!

— Видите ли, всё началось с того, что в тысяча семьсот сорок девятом году российский посол во Франции проиграл в карты королю Оберону…

*

Сидя на мостках, что соединяли четыре дома в один, и отпивая понемногу полюбившийся светлый чай, Авдотья размышляла, как дальше жить да быть. В саду императорского дома ей никто не мешал, только под бок на мостки пристроилось дивное существо: зверь не зверь, птица не птица, вроде мохнатой ящерицы с клювом, полным зубов. Страх глядеть, а нрав у зверушки незлобивый: сядет, клюв разинет и глядит на Авдотью, будто ждёт, чего ей расскажут. И глазом косит, ну чисто ворона на заборе.

Долго, не одну неделю пришлось Авдотье вглядываться в нынешнюю земную жизнь. Советский Союз уж не тот, что она помнила: могучая страна, богатая, соседи зауважали… Только сверху видится, будто лежит над ней тонкая серая дымка, вроде как от дальнего пожара. Чтобы сквозь неё поглядеть, надо особый взгляд обрести, её Эр научил. А откуда эта кисея берётся и для чего она — даже сам Эр не знает. Это, говорит, надо из Срединного мира смотреть.

Но кое-что важное Авдотья и через кисею разглядела. Совмирстройпроекта больше нет — разнесли его, будто по кирпичику растащили, а остатки приписали снова к государственной безопасности. Ни старых своих приятелей, ни начальника, товарища Горенко, Авдотья не нашла. И не то чтобы умерли они, и всё: какие-то зловещие, муторные следы тянулись за ними. В то, что все они предатели родины, как о том говорили в Москве, в новом управлении, Авдотья не верила. Какой же Степан Семёнович предатель?! Он же член партии с девятьсот девятого, к товарищу Дзержинскому курьером через границу ходил! Таких старинных проверенных коммунистов уж теперь немного осталось… А Нина? Ну разве может она родину продать? Богатырка ведь она, родной земли защитница! Сколько нечистых тварей изничтожила, жизни не жалея. Нет, что-то здесь не то! А уж про предательство профессора Войницкого и вовсе Авдотья думать не могла. Чур, чур, наваждение всё это! Не может этого быть…

Однако было. И кисея, угнетавшая зрение, плотнее всего лежала над Москвой. Будто маскировочная сеть — про такие штуки Авдотье Роман рассказывал. Это чтобы важные объекты от вражеских самолётов скрывать. Ну хорошо, если это от врагов, тогда понятно. А она-то, Авдотья, разве враг? И Верхний мир разве врагами населён?

А хуже всего было с духами и людьми: духов-то почти не осталось, а кто ещё жил, совсем бедовали. Их обычной жизни духов для них уж нет: живи по правилам, что власть тебе поставила, да не моги противиться — сей час прилетят духовидцы и вышибут с твоей земли. Одно остаётся — живи как люди живут. А духи так не умеют, не так устроены. Ну всё равно что рыбу на сушу вытащить и велеть по земле ногами ходить, как люди. Ног-то нет — а людям всё равно: не хочешь ходить — значит, враг!

Но чем больше Авдотья на всё это с неба любовалась, тем больше замечала, что и среди людей много тех, кто из воды вытащен и на землю поставлен. Вроде и жизнь у них самая обычная, а — без воды не могут дышать. И приговорка всегда одна и та же: мы, простые советские люди… Авдотья-то помнила, как негодовал Алексей Митрич Войницкий, когда слышал слова «простой народ»: что, мол, за дворянские замашки лезут, какой вам народ «простой»?! Сами-то больно сложные… Ему, конечно, в ответ: простые — это те, у кого потребности простые, самые что ни есть обыкновенные: брюхо там набить, подраться да размножиться. А если ты, например, дворянин или хоть профессор — значит, и потребности у тебя сложные, редкостные.

Но Авдотья в профессорских объяснениях быстро поняла: это всё наоборот работает. Не тот простой, кто сложного в жизни не ищет, а тот, кому искать запрещено. Как если бы имела сама Авдотья потребность, для примера, стихи писать, а ей бы: куда ж ты, деревенщина, лезешь, стихи — это для барышень, а от тебя навозом несёт. Или ещё того хуже: пиши, девица, пиши стихи, только уж пиши про деревню свою, ты ж больше в жизни ничего не знаешь. Вот и пиши себе для таких же, как ты, селян с селянками. А про всякие там движения души — это оставь барышням, они в этом понимают, а ты нет. Какие там у деревенщины движения души — водка да перепих в бане…

За этот вот подход Алексей Митрич в двадцать третьем году со своей кафедры выгнал одного, хоть и не дворянских кровей, но «сложного». Выставил за то, что тот со студентами с рабфака себя держал будто князь со своими холопьями. Да характеристику такую припечатал, что «князь» ещё пару лет после того на него кляузы писал, попрекал «интеллигентским чванством».

Вот и пугали Авдотью бесконечные передовицы про «миллионы простых советских людей». А уж какие бесовские статьи выходили после выборов в Верховный совет! Вот, мол, «простая советская» крестьянка, а гляди-ка, допущена в высшие сферы. Пусть теперь оправдает доверие. А вот рабочий с завода — оказали ему невиданную честь, вручили депутатский мандат, пусть осознает, что причастен отныне к великому делу, да только дело это не его. Ведь избрали его как «простого советского человека» — рядового, обыкновенного, самого что ни есть заурядного. Вроде как в зоосад помещают рядом с тиграми и львами обычную собаку. Для примера.

Всё это путалось, вертелось в Авдотьиной голове, и страшно становилось жить. Ведь если и люди, и духи — все теперь там, на родине, «простые», разве могут они построить тот самый новый мир, о котором так мечтал Михаил Игнатьич Опарин? Тот мир, за который Ромка Берязев был готов хоть всю жизнь воевать на всех материках, в любой стране, где враги засели. Тот мир, за который Северьян Кардаинов принял четыре пули и до смерти (Авдотья уж знала, что умер батя) осколок гранаты в ноге носил? Так ещё десяток лет прожить — и в самом деле побегут из ямы царя выкапывать, как ей в юные лета по сказке виделось… Да и Верхний мир со своим императором не станет заедино с такими вот «сложными» драться против дэвов. На что Эру эдакое счастье? Для кого эти миллионы рук будут строить и воевать, для кого уютный раёк возведут? Нет уж, как бы там ни было, а она, Авдотья, в этом не помощник. Вернись она на родину — сей час поставят её в ряд «простых» и пошлют с духами воевать, их тоже в шеренгу «простых» ставить, а кто не станет — того в расход...

С такими мыслями и явилась к Эру:

— Что делать мне? Возвращаться некуда — если приду как есть обратно в Срединный мир, одна беда получится, да не мне, себя-то не жалко. Через меня ещё сколько пострадает… Разве в духи пойти? Я могу...

Эр покачал головой — засверкали жемчуга в императорском венце:

— Из людей в духи — дорожка прямая, но малополезная. Духи ведь проще людей, ты сама помнишь. Привязаны к своей делянке — и в сторону ни шагу. Но и выгонять тебя обратно я не собирался: в одиночку тебе не справиться, а объединиться там сейчас не с кем. Скоро миру нужны будут герои, а в вашей стране вместо героев готовят мучеников. Святых, как при старом режиме.

— Каких ещё святых? — нахмурилась Авдотья. — Ты это о чём?

— Святой служит богу, а наград и славы в жизни земной не взыскует, — объяснил император. — Вот на это и расчёт: иди, борись, умирай, а воздаяния не жди — ты ведь не сказочный богатырь, а «простой», тебе какие награды? Умереть за родину, за партию, за великого вождя, за свободу и демократию, за священную частную собственность — что там ещё на алтарях нарисовано? — это тебе позволено, большего не ищи! Вот что такое сейчас быть героем.

Он потемнел лицом:

— Нет, тебе я такой судьбы не хочу! А предложить могу только одно: стать небожителем. Так и сложности своей не утратишь, и народ помимо твоего земного у тебя будет. Без народа разумному существу не жизнь, поверь, веками проверено…

— Или меня кто возьмёт в небожители? — невесело рассмеялась Авдотья. — Скажут: человеком родилась — человеком и помирай, нечего тут…

— Не обижай мой народ! — помрачнел Эр. — Не принято у нас такое, а кто себе позволяет так говорить, того народ презирает. Из нас много кто родился человеком, а многие раньше были зверями, оборотнями, да кем только не были. Теперь все одной крови.

— А как же у вас измена была, ты сам говорил?

— Смуты бывают в любом народе. А мы тут, как бы сказали в Срединном мире, интернационалисты.

— Ну, — Авдотья потёрла в задумчивости нос, — а на землю-то мне можно будет спускаться? Или весь век на небе жить?

— Кто ж тебе запретит? Только надо быть осторожнее: тебя теперь всякое сверхъестественное существо будет видеть как пришедшую с неба.

— А пусть видят! Бояться их ещё…

Эр стал вдруг ужасно важным, будто докладчик на трибуне на Съезде советов:

— И ещё одно. Здешнему Верхнему миру я принёс свободу и защиту, поэтому меня признали императором. Чтобы стать частью моего народа, ты тоже должна меня признать. Иначе я не смогу распространить на тебя свою благую власть и защитить тебя, случись какая беда. Но и ты будешь обязана исполнять мои приказы. Согласна?

— А мой мандат? — нахмурилась Авдотья. — Там, на земле.

— Он уже не действует: тебя и из списков проекта исключили. Так что никакими другими клятвами ты не связана. Признаёшь меня?

— Признаю, — выдохнула Авдотья — как в воду кинулась. И ощутила вдруг, будто её поднимают над полом неведомые силы. Опомнилась, прислушалась, поняла: что-то в ней изменилось. Глянула в бестревожное зеркало воды в прудике с карпами: за плечами поднялись два красных крыла.

Вспомнилось из того долгого разговора с Игнатьичем: «Для человека нового мира нет и не может быть границ»… Эх, кабы знать, это ли он имел в виду или искал чего-то иного?..

Часть V. Сирень. Глава 13

1938, май

...И в душистую тень,

Где теснится сирень,

Я пойду своё счастье искать…

Три часа дня — прекрасное время, даже если приходится болеть дома. Просто в три часа нет соседей — они на работе. И можно поставить наконец любимую пластинку, ту, которую хочется слушать в одиночестве, бесконечно перебирая воспоминания. Вечером придут Максимычевы, заведут на сотый раз свою «Рио Риту»; романтических порывов Грасса они не разумеют, да им и не надо. Этот романс надо слушать одному. В тишине. Молча.

Виктор Грасс не память не жаловался — прошлое было для него так же отчётливо, как и нынешние дни. «Сирень» в исполнении Надежды Забела он слышал вживую, на концертах, раз пять или шесть. И даже, краснея от смущения, поднёс ей однажды букет, правда, не сирени, а орхидей. Надежда Ивановна так удивлялась, где он их достал посреди зимы… Тогда он казался себе почти всемогущим — молодой, сильный, увлечённый. Чувствовал, что держит в руках тайные ниточки, связующие природу трёх миров, и может заставить эти миры измениться. Тогда ему не было и тридцати, жизнь впереди казалась цветной и яркой, манящей, как бродвейский мьюзик-холл. Что же не сбылось, когда всё запуталось, покатилось незнамо куда?..

Музыка умолкла, раздавалось шипение патефона. Грасс выключил пластинку, налил остывшего чаю, уселся на подоконнике. Широкий подоконник и окно высокое — будто ещё одна комната, вместо балкона. С весны до осени Грасс почти жил на этом окне: ставил рядом на столе чайник и стакан, пристраивал стопку книг, которые нужно просмотреть, усаживался с ногами на подоконник и клал на колени чертёжную доску, на которой писал, — так меньше болели суставы. Света из окна было ему достаточно, даже июньскими ночами можно было читать, не зажигая лампы. Здесь, на окне, над неровными мостовыми Петербурга-Ленинграда, к месту было всё: и дождь, и редкое солнце, и бурая метель от облетающих дубов. А вот сирень теперь в городе почти не росла — повывели это мещанское растение, надо ехать за город, на дачи: там в тупиках узеньких улиц за кривым штакетником ещё можно увидеть нежные, как зефир, белые и лиловые гроздья.

Сирень для Грасса была неразрывно связана со светлым, уютным, добрым, родным… Как и Серж Рахманинов, раннее детство он провёл в глуши, в провинции. Старенький дом на окраине Пскова, древние церкви, глядящиеся в неподвижную речную гладь на закате, разноцветный, как расписная игрушка, петух на заборе, радующий каждое новое утро своим старательным гимном, неизменным уже много тысяч лет. И толстые, тяжёлые, словно облака, гроздья сирени у самых окон. Мама любила сирень и запрещала её ломать — просто открывала окна, и живые ветви, полные цветов, входили в дом, клонились над чайным столиком, над кроватью Вити, а на веранде вольготно лежали по перилам, осыпая лепестками мамины любимые кресла…

В гимназической юности Виктор уже не боялся ломать цветущие ветки и немало их раздарил тогдашним своим подружкам — и Верочке, и Стеше, и Сашхен… И на могилу маме приносил сиреневые кисти, но не обломанные руками, а сбитые дождём, опавшие под собственной тяжестью. Уже много позже, перечитав такое множество книг, что иные забылись, оставив лишь впечатление, он понял о себе молодом и о маме то главное, что не давало ему жить в соответствии со скорость нового века. И он, и мама у себя во Пскове жили древней жизнью. Часами им был петушиный крик, светильником — солнце, духами — запахи цветов с ранней весны и до конца октября, а лучшими друзьями Вити стали невидимые, неслышимые, почти неразличимые существа, образы которых отпечатывались то в ряби на воде, то в шуме листвы, то в очертаниях синего сугроба на крыше… Взрослый Виктор Грасс лучше стал понимать себя-ребёнка: он видел сущности явлений, не зная их имён и названий. То были духи природы и вещей, власть над которыми мечтали заполучить поколения алхимиков и колдунов. Ему же не нужна была власть. Ему хотелось только, чтобы они ответили на его зов.

Когда и как он увлёкся оккультизмом, он и сам не помнил. Какие-то книги, разговоры в университете, потом длительная поездка с профессором Далем на Кавказ, где совершенно новый для него, тревожный и древний мир более смело показал свою внутреннюю суть, ныне почти утраченную во всесветных, вавилонических городах. Даль, впрочем, сам по себе оккультистом не был, просто знал невероятное количество текстов, переводов, пересказов, толкований по теме… Найти всё это в тогдашнем Петербурге можно было, конечно, не в модных салонах, где вертели столы, вызывая дух Наполеона. Настоящие сокровища мысли хранились в солидных научных библиотеках, конечно, не из-за оккультной их ценности...

Молодой и полный надежд заклинатель духов не стеснялся применять на практике то, что вычитывал в книгах и что показывал ему учитель, имени которого и сейчас, спустя столько лет, Грасс не произносил никогда. Он спускался в мир мёртвых — прав был Одиссей, без кровавой жертвы там трудно! — говорил с духами мира срединного, оживлял предметы, вселяя в них мелкие анимы, бывал в священных местах и рассматривал, будто головоломку, наслоения образов, которые они на себя принимали век за веком. Он изгонял нежеланных духов и приманивал желанных, видел призыв демона и смог его прервать, иначе все причастные к этому отвратительному, богохульному действу были бы хуже чем мертвы. И понял наконец, что знания, конечно, власть, но не та! Изменить состояние миров, владея силами духовидцев, не проще, чем оных сил не имея, а полагаясь, к примеру, на пулемёт или на клавиши рояля. Знание — власть, но во многих знаниях и многия печали…

Погрузившись в мир тысячелетних свитков и забытых тайн, он мало придавал значения быту и почти не замечал бега времени кругом себя. Когда всё переменилось, он сперва и не увидел отличий: всё те же столкновения воль, всё те же неизбежные жертвы… когда наконец однажды холодной ночью в январе нового, тысяча девятьсот девятнадцатого года в нетопленой комнатке на Лиговском проспекте, где ему случилось тогда обитать, он увидел в тёмном окне, наполовину заросшем ледяными узорами, нечто такое, что навсегда изменило его сердце.

Медленно, словно волоча за собой неподъёмные цепи, шёл через улицы, пустыри, каналы, мосты и трамвайные пути образ, ни на что не похожий и одновременно знакомый всякому. Образ великой перемены в судьбе вселенной, великого поворота — не колеса времён, нет! — поворота самого мира вокруг своей оси, подобно гайке, которая может бежать по болту или вверх, или вниз, но не может крутиться на месте. Поворот вверх заставлял скрипеть старые механизмы, часть их ломалась, лопалась, крошилась в труху под напором этой космической силы. Но другие, более древние и совсем новые, выживали, принимали на себя смазку из крови, слёз и отравляющих газов и проворачивали мир по спирали на шажок вверх.

Он хотел дать этому имя — не смог. Это сделали другие, вовсе ничего не понимающие в духах и множественных мирах. Это жуткое и чудное, пьющее кровь и вливающее кровь в уже мёртвые вены, оживляя то, что сродно ему, звалось…. впрочем, теперь все это знают, и в газетах пишут открыто об этом великом духе и его свершениях. А тогда Виктор Грасс понял определённо: оставаясь в стороне от этого, он проиграл. А прикоснуться к этому значило потерять, сжечь в космической топке то немногое, что осталось ему от древней жизни. И ещё не знаешь, что получишь взамен! Пожертвовать часть себя великому потоку — а что в ответ? Было отчаянно жаль своё, но — доживать свой долгий век, зная, что променял на долгую жизнь настоящую силу, было бы невыносимо.

Он решился — и ошибся. Великий дух не принял его. Потеряв частицу сущности, Виктор Грасс остался частным человеком Виктором Грассом, не найдя себе места в великом потоке. Почему? Долгие поиски ответа привели к одному: он отдал не то.

Даже на исходе тридцатых годов нового века он живёт в веке прошлом. Он состарился ещё будучи молодым, привязал себя к прошлому, надеясь, что оттуда возьмёт новые силы для будущего. Быть может, и это возможно, но не с ним, не сейчас, не здесь. Он ошибся.

И однако нельзя сказать, чтобы он не получил ничего. Он получил зрение, способное видеть за малым великое, за кратким вечное, то умение, которое так ценили, говорят, великие учителя Востока. Покоя в душе, в отличие от махатм и боддхисаттв, он не обрёл, это правда. Но, видя, как движутся через молодой двадцатый век силы, которые наберут настоящий разбег лет через двести— триста, невозможно было и вернуться целиком к частной жизни. А иначе остаётся только вотще искать своё счастье в купах сирени...

И частный человек Виктор Грасс стал вместо этого искать битвы.

*

С парадного крыльца в дом на площади Дзержинского Кока никогда не входил. Что ему там шляться? Для тех, кто по делу пришёл, есть другие подъезды. Не до парадов тут — работы невпроворот!

По документам был Кока… ах, нет, конечно, по документам он был Николай Лежнев, Кокой разрешалось быть только во внеслужебное время. А по документам был Николай Лежнев сотрудником учётно-статистического отдела Главного управления НКВД. Бумажки, папочки, архивные дела… всего этого было в Кокиной жизни предостаточно. Но было не только это. В недрах статистического отдела поселилось и бытовало потихоньку спецуправление НКВД, которое во время оно зачем-то носило громкое имя: Совмирстройпроект и относилось — страшно сказать! — к наркомату путей сообщения. Какие там пути, какое сообщение — секретить надо было сразу! Так понимал Кока. А тогда беспечнее были, не боялись в буквальном смысле ни черта, вот и пришлось в начале тридцатых косточки собирать по всей необъятной советской родине.

Когда разоблачили троцкистско-зиновьевский заговор, мно-ого чего вскрылось в этом самом Стройпроекте. Приютили там поначалу самых что ни есть подозрительных субъектов: интеллигенты какие-то недобитые, шаманы, волхвы, профессора и прочая нечисть толпами ходили. Кто вовремя осознал свой долг перед советским народом и партией, трудились теперь под бдительным присмотром таких, как Кока, в спецуправлении, ну а кто не осознал, с теми разговор получался короткий. Кого изгнали заклинаниями, кого в лагерь отправили прохладиться, а кого уж и вовсе на свете нет.

Задача-то перед управлением поставлена была простая и ясная: все эти духи, призраки, говорящие зверушки и прочая сказочная невидаль могла на советской земле жить только по одним законам — советским. Как там говорили депутаты на Сессии Верховного Совета? Строго охранять незыблемость завоеваний Октябрьской социалистической революции и со всей беспощадностью обрушиваться на врагов рабочего класса, крестьянства и всех трудящихся. Ну вот духи — они разве трудящиеся? Или, к примеру говоря, они, может, рабочий класс? Самые они настоящие кулаки, куркули матёрые: сидят в своих владениях, всем там заправляют, а об интересах народного хозяйства и не подумают стараться. А уж разные там тигры-оборотни и прочая чудь — это вообще дикие аборигены, а значит, надо их приобщать к нашей советской жизни. В школы отправить, пусть русский учат, а то мурлычут чего-то по-своему, а газет не читают и радио не слушают.

Вообще же место каждого, кто живёт на советской земле, определено ему руководящей линией партии. Миллионы простых советских людей — да и нелюдей тоже — должны без колебаний жертвовать собой в борьбе за лучшее будущее новых поколений. Так и Коку учили. Ведь они-то, новые поколения, будут жить уже не в том навозе, в каком нынешние человеки весь свой век копаются. Те-то будут ого-го, титаны! Не нам чета. А раз так — пускай духи и потомки духов тоже вкладываются в общее дело. Пока не повыгнали всех.

Поднимаясь по пыльной боковой лестнице на третий этаж своего управления, Кока вспомнил кстати доклад профессора Войницкого, поданный в Стройпроект ещё в двадцать восьмом. Профессор этот, неглупый, видно, мужик, в марксистской науке не смыслил ни уха ни рыла. Старая интеллигенция, что возьмёшь... Вещал он что-то об интересах духов, об их особых отношениях с миром. Мол, пока мы не можем предложить им удовлетворить их потребности, отличные от потребностей людей, нечего и надеяться на мирное сотрудничество. Словом, нёс разную идеалистическую чепуху. А вот Кока точно знал: интерес у этой пакости должен быть один — служить советскому народу, хотят — лаской, не хотят — таской. Иначе на кой они сдались, выкурить их к чертям поросячьим. А то и вовсе, как предлагает товарищ Томская, поставить на их место наших людей. Пусть берут на себя обязанности, которые эти старорежимные духи выполнять не желают. Тогда и вся природа будет стоять на страже завоеваний великой Октябрьской революции!

Привычка мыслить чеканными оборотами из передовиц водилась за Кокой давно, ещё с тех времён, когда он по газетам учился читать. В памяти его таких готовых фраз хранились десятки, если не сотни. Из них на любой вопрос можно было собрать чёткий и правильный ответ, да притом совершенно честный. Ведь он, Кока Лежнев, полностью с передовицами согласен! Как же можно быть не согласным — в самом деле, разве не первейшее дело всякого советского человека стоять на страже Советской страны и быть готовым защищать её ценой жизни.

Лично Кока был готов защищать. Советская жизнь возможностями его не обделила. На упрямого и жадного до знаний мальчишку обратили внимание ещё в школе: не умея читать, Кока постепенно осваивал грамоту по газетам; часами мог стоять перед доской, где вывешивали свежие номера «Известий» и «Красного бурят-монгола». А заодно выучился и бурятскому, читая «Шэнэ байдал». Уже будучи пионером, он ощутил впервые, что к нему проявляют внимание какие-то очень важные советские работники. Дело разъяснилось только тогда, когда он уже окончил школу: его успехи в учении и интерес к общественной работе заметили люди из наркомата путей сообщения. Но рекомендацию дали не в железнодорожное училище, а в военно-командное.

И в училище он старался сознательно — учился, работал, а не халявил, как некоторые. Матчасть знал на ять, на строевую подготовку не ворчал, дежурства нёс так, будто это великая персональная честь. За это отношение, правда, часть соучеников его считала приспособленцем, а другая часть — просто восторженным дураком. Но Кока не обижался: что с них взять, несознательные. Вёл активную общественную работу: выражалось это в рисовании ротной стенгазеты. Газету любили, а карикатуры, которые Кока наловчился рисовать, беря пример с Бориса Ефимова, принесли ему настоящую славу в отдельно взятом училище. В восемнадцать лет Кока вышел оттуда младшим лейтенантом, поступил в школу милиции, но проучился там всего год — получил назначение в наркомат внутренних дел. Силой, ясное дело, не тащили, мог и отказаться — не стал. Первостепенное дело ведь поручают, государственную безопасность!

Коке было важно, чтобы всякий, на него глядя, понял: вот настоящий советский парень, молодой, а уже понимает, какая на нём лежит огромная ответственность. И в спецуправление после школы милиции пошёл охотно — самое же правильное место для службы родине, где в любую минуту может понадобиться пожертвовать молодой жизнью.

Впрочем, пока на молодую жизнь никто не покушался, а Кокина добросовестность и усидчивость привели к тому, что ему доверили важную, но монотонную архивную работу. Надо было изучать старые дела Стройпроекта, выбирать из документов имена сотрудников и тех, кого они привлекали к работе, и проверять: где они сейчас, что делают, а главное — не имеют ли подозрительных контактов. Интерес иностранных разведок к делам Стройпроекта был замечен давно, а с тех пор как в Узбекской ССР инспекторы проекта вступили в прямую схватку с английским шпионом, бдительность требовалось удвоить! Товарищ нарком Ежов уже дважды лично запрашивал результаты Кокиных изысканий — разумеется, не у самого Коки, а у его начальника. А перед тем как положить его выписки, аккуратно отпечатанные на новенькой машинке, на стол самому наркому, их внимательно изучала товарищ Томская — руководитель спецуправления. Она сама ещё многих помнила из старого состава Стройпроекта, чуть не у истоков его была. Кое-что она, бывало, вычёркивала, и Кока послушно перепечатывал поправленные странички. Начальству виднее, а пояснений ему не давали.

Времена для спецуправления настали нелёгкие: новые сотрудники, которых посылали в командировки в разные концы Союза, нередко возвращались ни с чем, а двое и вовсе пропали без вести в Хибинах, и следов пока разыскать не удавалось. В горячке переустройства Стройпроекта в управление сгинула где-то часть библиотек с трудами, посвящёнными всяческой иномировой жути, а те учёные, что вначале помогали проекту, или уже умерли, или не вызывали более доверия у руководства. Партийные деятели на местах, конечно, не отказывались помогать, однако толку от них было мало: сами они в специфике работы не разбирались, шаманов и колдунов извели под корень в ходе борьбы с мракобесием, остались одни бабки-знахарки, что лечили все болезни приложением обёртки от стрептоцидного порошка.

И ведь сами же сотрудники спецуправления своими руками всё это сотворили! В попытках обеспечить секретность помогали разоблачать мелкобуржуазную суть краеведения, занятого «идеализацией прошлого и восхвалением вечных святынь», особенно русских. Сами арестовали тех этнографов, что имели, судя по всему, прямые контакты с духами и волшебными народами. Сами надавили на писателя Бажова с его странными рассказами о то ли виденном, то ли слышанном — очень уж истории о духах гор полюбились читателям, этак и до новых культов недалеко! А вкупе с невнятными историями о рабочем посёлке Дивьянске, что возник на Южном Урале в двадцатом году и незнамо куда исчез уже в двадцать восьмом, положение становилось до чёртиков неясным и угрожающим. Работать некому, не с кем и негде, а задачи укрепления советской экономической мощи с использованием сверхъестественных сил никто не отменял!

Вот и копался Кока день за днём, месяц за месяцем в старых делах, дышал архивной пылью: вдруг всплывёт ещё где-то полезное имечко! Вдруг кого-то ещё можно привлечь к работе — может, потомок духов попадётся, может, какой подходящий учёный…

Эх, жаль, ухлопали в Узбекистане эту тётку, Кардаинову, серьёзный духовидец была, судя по всему, какие-то ниточки аж с Верхним миром завязала. А приятель её, Берязев, получил назначение в Приморье, отличился там чем-то, теперь командует участком границы, его начальство округа ни за что в НКВД не отпустит. Всплывали и другие имена, да всё пустое… Войницкий сидит по бухаринскому делу. Усманова умерла от какой-то заразы. Горенко — тот даже не духовидец, да и помер давно — старый уже хрен был, седьмой десяток разменял. Не за кого ухватиться.

Кока уже наметил себе, что просмотрит сегодня вон ту вон стопку папок, старых, за двадцать первый-двадцать второй годы, и напишет заявку на новые дела. А из архива их доставят только завтра, значит, вечером можно сходить с Ванькой Брудневым на футбол. Раз уж в драмтеатр Ваньку и калачом не заманишь, не хочет повышать свой культурный уровень, придётся пойти с ним, как обещал, на игру. Эх, поиграть бы самому, как раньше… В детдоме на всё времени хватало, а уж азарт был — играли босыми, сдутым мячом на пустыре! А сейчас и команд в Москве полно, и стадион есть рядом, и снаряжение можно раздобыть… служба не пускает. Дело прежде всего — так говорит товарищ Томская, и это правильно.

Кока открыл форточку — так меньше пахло пылью, — сел за стол и углубился в дело. Мысли, видно, ещё бродили где-то, где им в рабочее время бродить не положено, потому что он не сразу понял, что именно читает. Отчёты о мероприятиях в связи с голодом в Царицынской губернии, двадцать первый год, ну это ясно, это и так все знают, это мы читали, это видели… постойте-ка, а вот это имя уже попадалось прежде! Отчёт генерал-губернатору Санкт-Петербурга (тьфу ты, язык сломишь!) о нарушении общественного порядка на Большеохтинском кладбище, что-то там было такое… где же оно…

Кока принялся перекладывать горы папок, уронил целую стопку, остальное свалил как попало на стул. Да где же, чёрт её дери?! Во-от она, ну слава богу! Так и есть: за попытку осквернения могилы на кладбище задержаны трое… студенты… исключить… обер-полицмейстеру лично… Ага! Вот он, голубчик! Попался! И Кока, уронив оставшиеся папки, метнулся за пишмашинку составлять срочный доклад товарищу Томской. В нём просто пело ощущение, что он наконец ухватил что-то дельное.

Глава 14

Оказывается, быть небожителем — это не просто в небесах обитать! Столькому учиться надо — у Авдотьи иной раз голова шла кругом. Духов и прочее сверхъестественное она теперь видела без усилий, а вот что сама новые свойства обрела — это было непривычно. Теперь только начала она понимать, как Эр её вытащил в Гиждуване, будь он неладен, и что за проклятье на ней лежало. Летать, становиться видимой или же невидимой по желанию, лечить раны одним прикосновением — всё это она могла. Мысли людские видела, но только самые ясные; если же в голове у человека мешанина, тут ни одной мысли не изловишь.

— Если ты просто в Срединный мир явишься, люди тебя не увидят, — внушал Эр. — Чтобы говорить с ними, твоя воля нужна. А уж чтобы тебя понимали — это твоя забота: ты со мною сейчас вот говоришь языком небесным, люди его обычно не разумеют, у них свои языки. Хочешь с каждым говорить — учи его наречие!

Авдотья рвалась в Москву — разбираться, что за тёмная пелена над страной свет застит. Эр не возражал, но сперва заставил выучить все небесные силы: больше умеешь — дольше живёшь!

— А назначу я тебя уполномоченной по делам Советской страны. Следи, что там делается, да составляй мне доклады: ты советскую жизнь не понаслышке знаешь, тебе и разбираться.

Так и стала Авдотья чиновником Небесной канцелярии.

Москва тянула её будто магнитом; плотнее всего мрачная кисея лежала над Кремлём и московским центром, но затекала и в подземку, и в пригороды, укрывая там что-то не вполне понятное. Эр, поглядев опытным взором, предположил, что там настроили чего-то, связанного с войной. Мир-то сейчас вовсе не мирный!

Испанскую войну Авдотья тоже увидела с небес и долго старалась понять, что там творится и кто есть кто. Разобравшись, загоревала: быть не может, чтобы эта драка так и осталась в границах бедной Испании, выплеснется наружу, как вода из переполненного кипящего котла! И держись тогда все кругом, никого не обойдёт, слишком много обид припомнится… Взаимным обязательствам дипломатов она ни на грош не верила — может, из природной крестьянской подозрительности, а может, из-за этой тёмной дымки, что ползла из Москвы на восток и на запад.

Пристально разглядывая сверху Москву, Авдотья уверилась наконец, что облако тьмы имеет один источник, из которого разрастаются все остальные, как от одного корня пырея ползут повсюду отводки. Вот бы найти этот корень да выдрать! Но гиждуванский опыт внятно говорил, что дело это непростое, без ясного плана нечего и хвататься. Эр обещался помочь, но не наобум — сперва всё обдумать и просчитать!

Так Авдотья и оказалась в середине мая в Москве. Ходила там то невидимкой, то видимая, как человек, одевшись по смешной новой моде в платьишко до колен и в тяжёлые туфли поверх носочков с оборками. В таком наряде женщины казались все молодыми, как девочки. Особенно ей понравилась стрижка: толстую косу она срезала — ещё отрастёт, какие её годы, — и сделала причёску как у городских модниц, волной на косой пробор. Увидел бы кто в Буториной этакое бесстыдство — ух визгу было бы!

Москву брызгало дождями, было прохладно, и в сыром свежем воздухе носились прилетающие из пригородов запахи травы и сирени. Идёшь по каменному проспекту — и дышишь, будто в деревне, цветами — странно! Авдотья точно ищейка разнюхивала, куда тянутся тонкие тёмные ручейки, что вытекают из сердца Советской страны. Больное, видно, у неё сердце, лечить надо, но как?.. На поверку ручейков оказались сотни, если не тысячи, а сердцевина засела, на удивление, не в Кремле, а в большом жёлтом здании с мрачной боковой пристройкой. От Кремля, конечно, близко, но это не он. Что там находится, Авдотья поняла без труда: в здании живёт народный комиссариат внутренних дел. Эй, так это же то самое ведомство, что забрало себе Стройпроект? Вот так дела! Байство, как говорил Денисыч.

Здесь надо быть втрое осторожнее: если в наркомате сидят духовидцы, нынешнюю Авдотью они определят за версту. Надо зверя не спугнуть, как охоте; придётся, пожалуй, вспомнить охотничьи привычки времён жизни на Чаре у бати Басая…

Вечером десятого мая Авдотья без особого труда нащупала новую веточку тёмной завесы — прямо на глазах отросла. Из здания на площади Дзержинского потянулась в подземку, оттуда — на Чистые пруды и там засела в каком-то переулке. Видно, тот, кто был ею заражён, приехал к себе на квартиру. Проследить за одиночной ниточкой было проще, чем пытаться распутать клубок связей, что обосновался на площади Дзержинского. Авдотья начала охоту.

*

Коку вызвали к Томской уже в конце рабочего дня, и вид он имел заметно помятый. Ещё бы, покопайся-ка весь день в пыльных папках! Но начальство ждать не пожелало, пришлось идти в жёваной рубашке и с растрёпанной шевелюрой. Кока пошёл, в душе ужасно переживая, что товарищ Томская его увидит в таком расхлябанном виде. Ещё решит, чего доброго, что он вообще неорганизованный…

Мухабат Огузовна Томская, бывшая жена члена ЦК партии Узбекской ССР, была фигурой несколько загадочной. В управлении глухо говорили, что её мужа Томского осудили ещё давным-давно за связь с белым подпольем и английской разведкой, но сама она после долгих расследований оказалась перед партией чиста. Как она попала в Москву, несмотря на то, что муж у неё оказался изменником, Кока не знал и не спрашивал: надо — значит, надо. К тому же поговаривали, что Мухабат Огузовна в вопросах сверхъестественного кое-что смыслит, так сказать, на личном опыте. Кока не раз видел её в коридорах здания наркомата: необычно рослая для узбечки яркая женщина, гибкая, словно змея, с громадными глазами… Скромное светло-кофейное платье на ней смотрелось как футляр для драгоценного сокровища, и Кока всякий раз ловил себя на том, что при виде её непроизвольно облизывает губы… Ругал себя мысленно последними словами: гадость какая, неприлично! Но забыть глубокий тёмный взгляд Мухабат не мог.

И вот она совсем рядом, идёт к нему навстречу, протягивает руку. Кока смущённо пожимает эту гибкую сильную руку и ощущает, какая она горячая, какая шёлковая кожа, как едва заметно напрягается запястье, и чувствует, как внизу живота разливается нежданное тепло… А ну стоп! Наваждение какое-то, ну никак не совладать с собой… хватит, приди в себя, работа — прежде всего!

— Давайте, Николай Сергеевич, сразу к делу, — голос у Томской тоже под стать взгляду: тёплый, звучный, ароматный, как горячий шоколад; Кока однажды угощался таким в ресторане. — Вы нашли в архиве фамилию человека, который нам интересен.

Накрашенный ноготь Мухабат прижался к машинописному листку, и Кока проследил за ним глазами.

— Человек этот, Виктор Грасс, проживает сейчас в Ленинграде, на Большой Посадской. Вы в Ленинграде бывали?

— Н-нет… пока не бывал…

— Ну вот и поезжайте. Адрес и все сведения про этого Грасса здесь. — Рука Мухабат, такая нежная, такая желанная, придвинула к Кокиной руке коричневый официальный конверт. — Отправляйтесь к нему, Николай Сергеевич, и составьте разговор. Вы ведь поняли, кто он?

— Я… да, я… понял, да…

— Ну-ну, не волнуйтесь так, — в голосе Томской заиграл затаённый смех, и Кокин молодой организм отозвался на него с готовностью. — Грасс — известный в прошлом петербургский оккультист, знаток старинных документов, призыватель духов, возможно, духовидец. Убедите его работать с нами. Объясните, что ситуация в стране сложная, что его долг — служить советскому народу, что в противном случае… да вы сами понимаете, что к чему, правда?

Кока слушал её и что было сил старался сосредоточиться на работе. Какое там! Воображение уже играло такие спектакли варьете, что сквозь бухающую в ушах кровь он вообще с трудом слышал обращённые к нему слова. Руки вспотели, и Кока неприличным образом вытер их о штаны. Мухабат улыбнулась:

— Поедете завтра. В конверте — ваши билеты. Командировочное предписание и деньги вам вечером привезут на квартиру. Идите, Николай Сергеевич, отдыхайте сегодня, день у вас получился трудный, долгий…

Как во сне, Кока поднялся со стула, пошёл к двери, забыв даже попрощаться. Томская догнала его у двери:

— До свидания, товарищ Лежнев, успехов вам… — И неожиданно обхватила Коку за спину и плечи сильными руками, притянула к себе, нашла его губы своими мягкими горячими губами цвета граната. Кока попробовал вкус этих губ, вдохнул аромат её кожи, голова его пошла кругом, и будто во сне он ощутил, что случился с ним прямо в кабинете начальства совершеннейший конфуз.

Художник Надежда Зуенко

*

Данные на Грасса были весьма подробны: происхождение — из интеллигентов, отец был учителем в псковской гимназии. До революции учился в Петербургском университете на историческом отделении, не доучившись, бросил. Издавал какие-то стишата, написал пьесу, даже напечатали. После семнадцатого года работал в типографии, потом попался на глаза профессору Ольденбургу. Того поразило знание древних языков, какое показал обычный метранпаж, и Грасса взяли стажёром в Азиатский музей. Там он по сию пору и работает, только уже в чине лаборанта. Наукой не занимается, хотя ему предлагали написать диссертацию. Не хочет, стало быть, на свет божий вылезать из своих архивов… ну ничего, мы тебя, болезного, вытащим! Никуда не денешься.

Кока Лежнев был человек решительный, хотя и не без осторожности. Затягивать с разговором не стал, тем более когда выяснил: Грасс в настоящее время болен, лечится на дому. Вот и отлично, вот и замечательно, надо навестить болящего.

Дверь ему открыл сутулый седой человек, страшно худой, в поношенном старомодном костюме. Каков, однако, типчик: по дому в костюме расхаживает! Хозяин глянул на гостя сперва удивлённо-равнодушно, потом взгляд заострился, посуровел:

— Вот как, твари Нижнего мира не брезгуют являться самолично! Хм… что же, пригласить вас через порог или не стоит?

Кока пребывал в обалдении лишь несколько секунд, потом решительно шагнул в прихожую:

— Так-то вы, Виктор Евгеньич, встречаете гостей? С порога тварями называете… Невежливо вообще-то, нехорошо. Я бы вот даже обиделся, кабы не было к вам важного дела.

И предъявил свою «корочку». Грасс обречённо махнул рукой:

— Проходите. Туда вон, в дальнюю комнату. Я сварю кофе. — И похромал на кухню.

В комнатушке Грасса жили в основном книги. Стенные шкафы были заполнены сверху донизу, старинный гардероб, видно, живущий здесь с дореволюционных времён, тоже забит книгами. Книги на столе, под столом, на окне, под кроватью…

Пока Лежнев оглядывал это богатство, вошёл хозяин с мельхиоровым подносом, на нём кофейник, чашечки и блюдце с колотым сахаром.

— Молока, к сожалению, нет, не обессудьте.

Кока оценил буржуйскую привычку: ишь ты, кофейник! Да на подносе! Кофе он не любил, но выказывать свои вкусы перед этим чернокнижником вовсе не собирался, поэтому пригубил, как положено, жгучий чернущий напиток:

— Без молока обойдёмся. У меня ведь к вам, Виктор Евгеньич, дело.

— Вижу, — Грасс уселся напротив, держа чашечку на весу. — Как же это вам удалось — с таким-то происхождением да в органы?

— Чем вам моё происхождение не угодило? — возмутился Кока. — Происхождение у меня рабоче-крестьянское, хотя гордиться тут нечем — я не выбирал, у кого родиться. А уж для чего вы меня тварюгой обозвали, это для меня, товарищ, уже вовсе неясно.

— Хм… — поднял брови Грасс. Будто понял о Коке нечто такое, чего сам Кока не знал и знать не мог. Это бесило.

Ведь своего происхождения Кока на самом деле не знал. Был он подкидыш и до двух лет воспитывался в сиротском доме в Иркутске, но сам этого не помнил — мал ещё был. Как ему рассказывали, дети там жили, как трава растёт, никому не интересные. Едят, спят, к молитве ходят — и довольно с них. После революции всем сиротам выдали новые документы, где говорилось, что они из рабочих, и Советская власть взялась за их воспитание по-настоящему. Как было ему имя в приюте, Кока не помнил, а вот имя в новых документах — Николай Сергеевич Лежнев — дали ему уже по новым, советским соображениям. Именем своим и отчеством поделился с ним советский партийный работник, что занимался устройством нового детского дома в Верхнеудинске. А фамилия Лежнев досталась Коке случайно: открыли справочник с русскими фамилиями и выбрали наугад. С именем сочеталось — вот и прекрасно, вот и явился на свет новый советский человек. А что там у него в прошлом — что ж с ребёнка спрашивать?

Так что Грасс, сам того не ведая, попал ему в больное место. Не то чтобы Кока очень уж сильно страдал, не зная, кто его родители, но знать всё же хотелось… И тут какой-то незнакомый элемент, которого к тому же подозревают в антисоветской деятельности, эдак походя отпускает странные замечания о его происхождении. Хамство, вот как это называется!

Но лезть в драку с ним Кока сейчас не хотел: не за этим приехал. Поэтому сказал примирительно:

— Ладно, я персона неинтересная. Вы намного любопытнее.

— Я? — не удивился Грасс. — Что же во мне такого любопытного?

— Вы ведь духовидец, — полуутвердительно бросил Кока.

— Не думаю, — покачал головой хозяин. — Бывают, с этим рождаются, бывает, получают волей каких-то сил, а я, увы…

Кока слушал его и видел ясно, что Грасс отвечает бездумно, а мысли его заняты чем-то иным, более для него важным. То, как он хмурится не в лад своим же словам, как теребит пальцами карман пиджака, кусает губы в сомнениях, говорило наблюдательному Коке, что внутри Грасса шевелится какое-то сомнение, какой-то вопрос. Вот только о чём? Что его может волновать, кроме его же собственной судьбы?

— Послушайте, Виктор Евгеньич, давайте без этих финтифлюшек, а? Мы оба знаем, что вы опытный оккультист, к чему же делать вид, что вы ни при чём?

Грасс глянул непонимающе:

— Но вам-то зачем это? Какая сейчас разница... До революции многие увлекались спиритизмом, но что с того? Советская власть положила конец вредным суевериям, ведь так?

Если бы хозяин не встретил его таким странным приветствием, Кока, пожалуй, поверил бы ему: мало ли, мол, кто какие глупости делает по молодости лет… Но «тварь из Нижнего мира»? Это ведь не попытка оскорбить, у этого есть объяснение, есть! Этот Грасс ещё не выжил из ума, значит, понимает, что говорит. Что же творится, мать честная, что же делается?.. Кока ощутил, что теряет опору под ногами.

— Послушайте, Виктор Евгеньич, — он отставил чашечку, наклонился к собеседнику, как учили на курсах актёрского ремесла. — Вы ведь уже догадались, что Советская власть борется с суевериями, а не с материальностью, верно? Есть ли смысл отрицать то, что существует помимо нашей воли? Ведь не дураки же философы-марксисты, вы согласны?

Грасс вновь поглядел на него, теперь с каким-то странным сочувствием:

— Помимо нашей воли… да, помимо воли… Что ж, вы правы, дураками я марксистов считать не могу. Ошибки в философской концепции вижу, но они не глупые, нет. Что же нужно марксистам от старого больного недоучившегося студента?

— Ваши знания. Ваш опыт. Вы нужны Советской стране.

— И поэтому ко мне приходит сотрудник из НКВД? Почему не из наркомата сельского хозяйства? Не из наркомата труда? Почему сразу госбезопасность? Тёмные силы нас злобно гнетут, что ли?

В устах оккультиста цитата из революционной песни смотрелась зловеще, это Кока отметил. А в душе его начал тем временем подниматься гнев. Ты погляди, сидит контрик и впрямую издевается! Пришли к нему, видите ли, не те! Может, надо было ещё в Кремль его пригласить, к председателю ЦК? Ишь ты, фигура нашлась, условия ставит… Ну ничего, сейчас ты у меня запоёшь алилуйя, да поздно будет!..

Кока прочувствовал эту волну яростного гнева — и сам себя остановил. Втянул воздух носом и выдохнул ртом, как учили инструкторы по рукопашному бою. Успокоиться. Взять себя в руки. Не пороть горячку. Сейчас так ещё нельзя. Успеется. Заговорил спокойно:

— Вы вот, Виктор Евгеньич, всё шутите, насмехаетесь, а ведь мощь советского государства стоит не только на военной промышленности, не только на энтузиазме людей труда…

— Но и на оккультизме и магии? — уже открыто усмехнулся Грасс. — Бросьте, ерунда это всё. Вы упоминали мой опыт — так поверьте опыту: это всё глупости. Единственная мощь, на которой всё держится, есть мощь разума. А все побрякушки, в которые разум облекает своё знание, это просто шелуха. Вам ни к чему оккультные тайны, когда есть рациональная наука. Вот только, — он снова ухмыльнулся, — рациональную-то науку вы тоже крышечкой прикрыли. Вот вам и результат: скоро бабок-ведуний вербовать начнёте. Вы ведь сами причина своих бед, nʼest-ce pas? Вот и разгребайте, а я за вами уже однажды разгрёб — до сих пор плачу свою цену. И имейте в виду — он вдруг ткнул чашечкой в сторону Кокиного лица, — я вас не боюсь. Ни скопом, ни по одиночке.

Кока взорвался. Он и сам не знал доныне, сколько в нём скопилось гнева и огня. Как ему хотелось испепелить на месте этого надменного колдуна, этого зашкафного философа! Ишь, вылез учить Советскую власть, как ей лучше держать в узде всякую контру! А ведь он ничто перед гигантской мощью этой власти, он пиявка, пылинка, раздавить его — и всех забот, и огромная машина государства поедет себе дальше, не заметив этой помехи! Мразь, недобиток, условия он будет ставить, сукин кот! Никто не смеет стоять на дороге у державы, никто, никто!!

Кока вдохнул, выдохнул — и клубок огня вырвался из его губ, ударил в лицо Грассу и рассыпался бессильными искрами. Оккультист, однако, был тоже не промах — вскочил, с дивной быстротой, непостижимой в таком измождённом теле, сделал какие-то знаки пальцами и прошипел:

— Ты, змея, змеина голова,

Впереди огонь,

Позади вода!

Мгновение тьмы — и Кока оказался на улице.

Глава 15

Впервые Авдотья путешествовала буквально на поезде: на крыше паровоза. Страсть как не хотелось упускать отмеченного чёрной ниточкой, а и на глаза ему соваться не дело. Поэтому следила издалека. Отметила, в какой поезд он сел, устроилась на крыше и так поехала из Москвы в Ленинград.

Человек, что привлёк её внимание, был уверен и деловит: нигде зря не останавливался, на витрины киосков не глазел. Налегке, с маленьким чемоданчиком, прошагал по перрону к остановке трамвая, дождался весёлого красного вагончика и почти час спустя оказался на красивом зеленеющем острове. Дворы здесь были непривычные: ни в Москве, ни в Челябинске такого Адвотья не встречала. Квадратный колодец, куда и солнце-то не светит, а только выходят окна подъездов и крыльцо чёрного хода. В такой дом и пришагал таинственный человек. За ним под крышу Авдотья не полезла: придётся чуть не на закорки ему сесть, заметит, лучше снаружи подождать…

Дождалась! В одном окне сверкнуло пламя, дрогнули стёкла, завеса Нижнего мира потекла и едва не распалась, но устояла. А в следующий миг любопытный её человек стоял, бестолково озираясь, на крыльце, в полном ошалении. Авдотья машинально подалась ближе: можно успеть разглядеть!

Знакомое лицо, округлое, с большими карими глазами, нос прямой, как на старых картинах, и по бокам его мягкие тени… по-казацки если смотреть, картинка парень! И по лицу, по всей коже, по голове тянется будто липкий след: змеиная кровь. Змиевич. Полукровка. Ох ты господи, Пресвятая Богородица, спаси и помилуй… это ж сын Лукерьи! Оттого и лицо видится знакомым: весь в мать вылился.

Авдотья не сдержалась — слетела навстречу змиевичу, не заботясь о невидимости. Тот увидел её, шарахнулся к стене, поднимая будто для защиты перед собой чемоданчик:

— А ну прекратите, что вам надо!..

Авдотья встала ногами на землю, как людям положено, проявилась вся:

— Товарищ, а вы не Лукерьи Зарубиной сын?

Тот округлил глаза, затряс головой:

— Что?.. Какой Лукерьи? Не знаю никакой… — И оборвал себя, прикусил губу. Поглядел на Авдотью пристально, строго:

— Вы меня узнали? Гражданка, отвечайте мне, пожалуйста, честно. Вы меня узнали?

— Вы на матерь похожи, — кивнула Авдотья. — Я её знала, было дело. Да и с отцом вашим повстречаться довелось…

Человек бессильно, будто ноги размягчились, сел на крыльцо. Поставил чемоданчик между колен, положил на него руки.

— Лежнев. Николай. А вы?..

— Авдо. — Она встала рядом: болтать болтаем, а бдительность надо сохранять. Не зря за тем окном пламя полыхнуло!

— Что вы знаете? — Голос у него усталый, выжатый. Крепко, видно, его там, за окном приложило, чудо, что живой.

— Лукерья Зарубина — дочка Ерофея Зарубина из деревни Буториной, что под Читой. У Лушки жених погиб, а она его крепко любила. И повадился к ней ходить змей в жениховом обличье. Не знаю, что с ней атаман потом сделал...

— Атаман? — удивился Николай.

— Ну, деревня-то, Буторина, казачья. Вы какого года рождения?

— Говорят, шестнадцатого.

— Так оно и выходит! В пятнадцатом всё это и было.

Николай сморщился, будто голова разболелась или съел что-то очень кислое:

— Значит… а вы уверены? — Он повернулся всем телом к Авдотье, впился взглядом в её глаза. — Не путаете?

— Я вашу змиеву кровь вижу. Тут не ошибёшься.

— Вы тоже духовидец? — устало уточнил Николай.

— Почему «тоже»?

— Да так… простите, это я заговариваюсь… То есть… больше вы ничего не знаете?

— Что нет — то нет. Как у них там дальше было, не ведаю.

Николай закрыл глаза, будто пережидая боль. Покивал своим мыслям:

— Как, говорите, мою мать звали?

— Лукерья Ерофеевна Зарубина.

— А как же так вышло, — вдруг без перехода, эдаким тоном с подковыркой спросил Николай, — как так получилось, что вы меня прямо вот сегодня разыскали? Очень вовремя, прямо лучшего и желать нельзя…

— Я не вас искала. Я нашла след и по нему от самой Москвы ехала.

— След?

Видно было: Николаева подозрительность только возросла.

— За вами чёрный след тянется. Вылился из вашего наркомата и к вам прилепился. Вот за ним и иду.

— А зачем вам это?

Ишь, напрягся, как гончая на следу! Оно и понятно, он же из госбезопасности!

— А это уже, гражданин, не вашенское дело. — Авдотья встала. — И без того я вам тут битый час древнюю повесть повествую, отчётом вам не обязана.

— А вот теперь, — он тоже подскочил пружинисто, развернулся к ней, — теперь будет нашенское дело! В личные тайны сотрудников наркомата никому нос совать не положено, ясно вам? Так что пройдёмте-ка, гражданочка, как вас там?

И вынул из кармана пистолет.

Авдотья хмыкнула и растворилась. Николай завертел головой, Авдотья осторожно передвинулась от чёрного дула подальше и шагнула в подъезд. Пусть ищет. Чутья змеиного в нём нет, а если и обучится змеиным премудростям, так не враз и не здесь. Она же может не оставлять следов на земле. Но теперь у неё тут появилось «нашенское» дело: к кому этот змей приходил и чего хотел? На кого охотился?

Спасибочки тебе, Николай Змиевич, навёл на любопытное!

*

Когда змей покинул квартиру, оставив по себе озоновую вонь, в легендах издревле именуемую «запахом серы», Грасс опустился обратно на стул. Ноги ослабли от волнения. Великая вещь — память! Со змеями он до этого не встречался, пропал бы ни за грош, если бы не засел наглухо в голове читаный только единожды сибирский заговор от змей. Да подходящая мудра «чистого огня» всегда наготове. Нет, положительно это чёрт знает что! Визит наглого змея не лез ни в какие рамки: в головоломке, что нежданно возникла перед Грассом, явно не хватало каких-то важных частей.

Документы у змея, скорее всего, подлинные, иначе очень уж трудоёмкой и сложной выглядит провокация. Значит, НКВД действительно собирает какие-то силы из духовидцев и оккультистов и берёт туда… змеев? Почему бы и нет, если связать их какими-нибудь клятвами. Впрочем, змеиная природа ещё сама по себе не означает службы тьме; наверно, можно вообразить и праведных змеев, как в прологе «Махабхараты»… Что же получается? Организация, которую представляет этот Лежнев, знает, что он, Грасс, занимался оккультными практиками, поэтому хочет заполучить его в свои стройные ряды. Разумно? Вполне.

Но зачем тогда посылать змея? Ведь очевидно, что всякий европейский оккультист и знаток тайной науки едва ли не машинально воспринимает змея как врага. Почему бы не прислать очаровательную девушку или престарелого профессора? Поболтать о старинных книгах и легендах, запросить какую-нибудь несложную консультацию… Да-да, проще всего было бы завербовать его как консультанта. Он бы, возможно, даже не отказался. В конце концов, что ему терять? Но вот так — послать боевика-змея, да ещё такого наглого... Быть может, им нужен повод его арестовать? Ах, брось, Виктóр, прервал он сам себя, кому сейчас нужны поводы? Достаточно того, чтобы кто-нибудь из старых знакомых до доброте душевной черканул доносец «куды следует». Просто потому что может. Тем более в Академии наук сейчас погодка так себе, погромыхивает знатно. А он даже не научный работник — всего лишь лаборант, пропади он завтра — никто и не вспомнит.

Снова звонят в дверь. Ни два, ни полтора! Написано же русским языком: Максимычевы — два раза, Грасс — три раза, ну и зачем четыре звонка? Чертыхаясь и хромая (опять заныли суставы), Грасс доковылял до двери:

— Вы к кому?

— К вам, — ответил звонкий женский голос.

«Господи боже ты мой, да что творится?» — мысленно воззвал Грасс и открыл тяжёлую жёлтую створку. Вот те на: хотел очаровательную девушку — получи очаровательную девушку! Солнечный лучик, чудом пробившийся сквозь тучи, падал на неё сбоку из окна на лестничной клетке, рождая вокруг её фигурки мягкий светлый ореол.

— Вы из жилконторы? — Это вряд ли, в жилконторе знают, кому сколько раз звонить.

— Нет, я из Москвы. Авдо, — девушка протянула ему руку, пришлось пожать…

— Грасс, Виктор Евгеньевич, к вашим услугам.

— Очень приятно. — Девушка шагнула через порог, и сияние вошло вместе с нею. И Грасс, отступив на шаг, наконец увидел её как она есть. Небесная дева. В мокром майском Петерб… Ленинграде, конечно же. Но всё равно изумительно. И растерялся.

— Прошу... Э… сварить вам кофе?

— Не беспокойтесь, не надо. Вы ж меня не ждали и в гости не звали, да и я не знала, что у вас буду, а то бы захватила к чаю хоть чего…

Ошеломлённый хозяин проводил гостью в ту же комнату, где меньше получаса назад сцепился со змеем. Авдо села на краешек стула:

— Я из Верхнего мира...

— Вижу.

— Во-от оно что! — протянула девушка. — Ясно теперь… ну да, понимаю…

— А я вот пока что ничего не понимаю! — рассердился Грасс. — Сегодня что, всесоюзный день загадок? Сперва этот гад ползучий, теперь вы…

— Ну спасибо, в один ряд с гадом ползучим посчитали, — рассмеялась Авдо. — Вообще-то я из-за него вас беспокою. Я за ним следила, хотела понять, чего ему здесь надо.

— А зачем вы за ним следили? — поднял брови Грасс. Забавно: все друг за другом следят, а попадают всё равно в его квартиру…

— А он тёмный. Видели, что за ним тянется?

— Признаться, нет, не заметил, — Грасс потёр лоб в сомнениях. — Н-нет, знаете, я не помню.

— Неважно. — Она задумалась, обвела взглядом комнату, набитую книгами. — А ничего себе у вас собрание! Это же Кемпбелл, двадцать восьмой год? Полный?

— Вы что, знаете Кемпбелла? — растерялся Грасс. — Неужели в небесах его читают?

— В небесах не видела, а я здесь училась, да книг тогда мало было, про иные только слышала…

Она поднялась со стула, медленно пошла вдоль стеллажей:

— Ой, а «Золотой ветви» только четыре тома? Жаль какая… «Мистерии Неми», ну ты глянь, а перевод есть? — протянула руку к полке, но остановилась.

— Возьмите, если интересно, — разрешил Грасс. — Перевода нет, только латинский текст. Вы какие языки знаете?

— Да я мало… На латыни читаю немного, на немецком. Сербский понимаю, если вслух.

— На сербском есть «Житие Вука Вучича», вон оно, без обложки, — Грасс дотянулся до верхней полки, снял обтёрханную старинную книгу, подал гостье. Та взяла, открыла на середине, прочла вслух пару строк:

— Про Вучичей я только слышала, говорили, что никаких документов не сохранилось!

— Турки всё уничтожали, а этот вот экземпляр чудом уцелел в Охридском монастыре…

Грасс позабыл о времени: его захватил искренний интерес этой неведомой Авдо к его книгам, его занятиям, ко всему колоссальному знанию, что он хранил в памяти. Ещё приятнее было оттого, что сама гостья была если не начитана, то наслышана о множестве интересующих его тем. Оно и понятно, в небесах-то знают поболее земного…

Однако Авдо сама прервала их учёную беседу:

— Зря я за книги-то схватилась, вы ведь в опасности! А я тут языком болтаю… Этот змиевич вправду из наркомата внутренних дел, а чего они от вас хотят, я только вот и догадалась. Если вы духовидец…

— Я не духовидец, — во второй раз за день объяснил Грасс. — Я знаю практики вызова духов, но дара у меня нет. Только техники, только ритуалы…

— Ну, им это всё равно. Таких знатоков им тоже не хватает.

— А вы что-то знаете об этом? — осторожно уточнил Грасс.

— Давайте я вам всё сначала расскажу, так будет проще.

Он всё-таки сварил кофе, потому что разговор в самом деле вышел длинный. Грасс краем уха слышал, что ещё до революции царю не раз предлагали основать общество спиритов, только настоящее, не то, что блюда вертит. Получить помощь в государственных делах от потусторонних сил было бы дело немалое! Но тогда, по слухам, вмешался Святейший Синод: что-что, а перекрыть дорогу оккультизму было ещё вполне в силах иерархов церкви! Так и забросили идею, а после стало уж не до спиритов: вторая революция, третья, а там и вовсе некому стало заниматься делами духовными во всех смыслах…

Но, если верить Авдо, большевики быстро оценили ситуацию и взяли в свои руки дело общения миров. Создали, как у них было принято, организацию, поставили всё на широкую ногу, начали прочёсывать бескрайние просторы родной страны в поисках духов и их потомков… Что же удивляться, что «коренной перелом», случившийся в стране, затронул и Стройпроект?

Другие люди, другие цели и тёмная завеса, ползущая из Москвы… Грасс мог в это поверить. Знал, что так бывало, примеров в истории хватает. Но если всё правда, то в опасности не один только СССР. Сейчас это сила всемирная, планетарная, ему ли не знать!.. То, чему он не смог дать имени, есть процесс космический, а значит, всякая грязь, всякая тень, что ложится на это в годы его зарождения, может быть смертельно опасна для мироздания.

Да, Грасс не любил Советский союз. Но он не любил и империю Романовых. Любил он другое: то коренное, чистое, что жило и живёт под коркой повседневности, то самое древнее, что передала ему мать, происходившая из поморов — великих песенников, старинщиков, хранителей легенды о двух творцах мира: тёмном и светлом... Многое если не знала она, то чувствовала и чувствованию обучила сына. Так что за дело ему теперь, называется ли оболочка истинного мира Советским союзом или иными мало значащими словами? То, о чём рассказывает Авдо, нацелено глубже, точнее, страшнее… Подтверждение тому он видел два часа назад здесь, в собственной квартире.

— Что вы хотите чтобы я сделал? — спросил он напрямик.

— Я к вам пришла не убеждать вас что-то сделать, а предупредить: люди… и не люди из наркомата не остановятся, не оставят вас в покое. Но если вы хотите дела…

— Приходится.

Авдо вдруг поглядела пристально — будто раздвигала одну за одной множество тёмных кулис, которыми была укрыта от стороннего глаза Грассова природа. Спросила тихо:

— С кем же вы сражались, что две трети души у вас выело, будто одним куском?

Грасс усмехнулся: самому теперь странно и думать, что это было в действительности! Сел на подоконник, с разрешения дамы закурил:

— Я изгнал Великого Гаки. Знаете, кто это?

— Нет, не слышала!

— Это было в двадцать первом, в самом конце, зимой…

*

Грасс был не из тех суеверных личностей, что за любыми несчастьями видят их причины в виде чужой злобной воли. Как знающий специалист он хорошо понимал, что иногда явление злых сил — не причина, а следствие уже совершившейся катастрофы. Но явление это вовсе не безвредно! Тёмная сила или сущность, причастная какому-то событию, даёт ему поддержку, и длиться это может десятками лет.

Не может быть, думалось ему ещё весной двадцать первого, не может быть, чтобы какая-нибудь тёмная тварь не питалась страданиями голодающих. Да на такое пиршество зла обычно просто слетаются самые разные порождения бездны! А здесь — тихо. Никто не видел трупоедов с красными глазами, не встречал привидений, не бродят в голодающих губерниях псы бездны, убыры не встают десятками из открытых, не освящённых могил. Кто-то непременно должен прийти утолять порочный голод, а если не видно мелочи — быть может, пришёл кто-то очень, очень большой… А толковых оккультистов-то в России уже нет!

Чтобы попасть в Царицын, пришлось временно уйти с работы в музее: это вполне было объяснимо — жалованье смешное, а к зиме всем нужно готовиться. Он поступил экспедитором на железную дорогу. В Поволжье что ни день уходили длинные составы с хлебом, собранным откуда только можно и нельзя. С запада шла помощь от иностранцев, с востока — часть урожая сибирских и алтайских полей… Работы было невпроворот, руки не лишние, так и покатил Грасс на восток с полной сумкой оккультных справочников. Чтобы осмотреться на месте, времени будет довольно!

Следы он нашёл, хотя и не сразу. Мёрз, питался чем попало (а попадало совсем чуть), ночевал то в кочегарках, то в тендерах, то просто среди мешков на складе. Обтёрся, похудел, волосы выпадали, сыпались, словно у шелудивого пса. Но след был. Он проверил трижды — демон, и крупный, но кто именно, по одному только следу не понять. Питался он не смертями, не трупами; нет, мерзавец оказался гурманом — пил страдания тех, кто ещё жив, а особенно тех, кто знал, чуял, что не переживёт зиму. Ведь и следующий год будет не легче: даже если погода смилуется, вовремя ляжет снег, вовремя сойдёт, вовремя пойдут дожди, — некому будет пахать отдохнувшую землю. Целые дивизии солдат по осени убирали тот жалкий хлеб, что всё-таки вырос, но ведь дело солдата — не пахать, а стрелять! Война-то ещё не везде окончена.

Найти, нащупать, где сейчас пирует демон, было невозможно: всюду одно и то же… Действовать ощупью не было времени. Был третий путь, и решиться на него Грассу удалось далеко не сразу. Много раз, уже всё приготовив, отступал: стоит ли возможная (только возможная!) победа такой цены? Не лучше ли оставить как есть? И опыт говорил: нет, не лучше. Само не остановится.

Изготовленный своими руками амулет позволил стать невидимым на то короткое время, пока надо было пробраться к надёжно охраняемому вагону. Спасибо, ветер помог: сдул с насыпи снег, следов не оставалось. Чтобы не нашли и с собаками по запаху, Грасс пользовался магическим составом из тибетских трав: лучше кайенского перца и работает дольше. Вагон стоял отцепленный, его должны были перегнать куда-то по боковой ветке и разгрузить уже там. Красноармеец с винтовкой, тусклый глазок фонаря, выкрики вьюги… Загорелось сразу — тоже не без заклинаний. Дух огня принял еду, а демон принял жертву.

Восемь тонн хлеба, закупленного за золото в Европе, — немалая жертва, принесена не только хлебом, но и отчаянием, обречённостью тех, чья жизнь зависела от него. В ту минуту, когда вспыхнул вагон, Грасс подумал мельком, что делает самое тёмное дело в своей жизни, сам не лучше демона. Но другого пути он не нашёл, а в нужности своего замысла был уверен.

Всё было приготовлено загодя: несколько защитных кругов, огонь из священных угольев с алтаря Агни, амулеты от демонических порождений (если демон сильный, то не помогут, но а вдруг?), крест из ветвей вечнозелёного дерева кипариса… Великий Гаки смёл, отбросил всё это одним дуновением. Он пришёл, да, но пришёл как хозяин, не как гость. Никакие мудры «чистого огня» этакое чудовище не остановят! Оставалось одно средство, и тут Грасс не колебался: даже одна человеческая жизнь — очень, очень большая цена…

Жизнь он сохранил. Лишился одного лёгкого, части печени, надорвал сердце и с той поры страдал ревматизмом. Кое-что амулеты всё же сберегли, а может, демон что-то сделал не так. Но он ушёл, а петроградский оккультист остался.

— Вот с таким субъектом вы имеете дело, милая Авдо, — заключил он. — Я принёс человеческую жертву — кажется, по меркам небес это непрощаемый грех.

— Грехи пусть разбирает Творец, мы-то здесь при чём, — покачала головой Авдо. — Я другое знаю: отдавать вас этим змеям — последнее дело.

Глава 16

Кока брёл по Каменноостровскому проспекту, отшатываясь от встречных прохожих. Какая-то гражданка обругала его:

— Безобразие, пьяный средь бела дня!

Кока ей не отвечал; на душе было погано и пусто. Двое, сразу двое, не сговариваясь, увидели в нём змеиную природу. Что, в спецуправлении этого не знали? Знали, знали, конечно, там ведь есть духовидцы! Так почему…

А впрочем, вопрос, что бился в его голове, так и не мог облечься в слова. Он никак не мог решить, что его больше ранит: то, что товарищи и руководители знали, что он не человек, и не сказали ему, или то, что им наверняка известно всё о его настоящем происхождении. И этого ему тоже не сказали. Ладно, это можно было бы объяснить: обеспечить парню, которого готовили для спецуправления, «чистую» сиротскую биографию, чтобы не связывать с белоказаками. Сомнительно, но допустить можно. Но ведь змеиная кровь — это же опасность номер один! Он ведь чудовище! Сколько читано-перечитано о змеях, в методичках для служебного пользования приводились случаи встречи людей с змеями — там же трупы! Иногда десятки трупов! А если бы он невзначай убил этого дурака-духовидца? А если бы ещё кого-нибудь убил?!

Кока достаточно знал себя: то внезапное, яростное, что вызвало из каких-то глубин души огненный плевок, было ему совершенно не знакомо. Это не его. Конечно, он вовсе не отличается ангельским терпением: может и разозлиться, и по матери послать иногда, если очень уж прижмёт. Но даже с кулаками на людей никогда раньше не бросался. И дрался только обдуманно, с расчётом, не с белыми глазами. Вспышки ярости он видал, случалось, у других, но за ним такого не водилось. А вывод отсюда какой, гражданин сотрудник спецуправления? А вывод такой: вы, гражданин Кока, околдованы. О чём вам эта подозрительная Авдо и сообщила.

А может, это она? Она всё подстроила? Тогда надо срочно, вот сей же момент бежать звонить в Москву! Срочно! Томской звонить! И сказать ей… что? Что он нежданно выяснил тайну своего рождения? Или что чуть не убил человека, которого ему поручили склонить к сотрудничеству? А если Авдо права и околдовали его в наркомате? Вспомнился поцелуй Томской. Чары? Все знают, что Мухабат Огузовна чрезвычайно привлекательная женщина, он это на себе испытал… А не может ли это быть её чарами? Или, ещё того хуже, не может ли и она быть околдована? Нет, товарищ Лежнев, нет, горячку пороть нечего. Надо сперва разобраться, а потом уже звонить. А оккультист этот никуда не денется. Такие хлюпики-интеллигенты не бегут.

Кока выдохся наконец и лишь тогда понял, что последний час двигался почти бегом и ушёл уже далеко от Большой Посадской. Огляделся кругом, увидел в скверике рядом какой-то памятник на постаменте из диких рыжих камней, по бокам — пологие лесенки. Он присел на ступеньку, вытер платком потное лицо. Кому он верит? Своим, из наркомата, или невесть откуда свалившейся подозрительной тётке? Кока прислушался к себе: ответ казался ему очевидным, но в душе вдруг ни с того ни с сего закачались весы сомнения. Что-то подталкивало по крайней мере не отбрасывать с порога слова Авдо. Что же, что же… А, вот! Она ничего не скрыла. Сразу объяснила, что она видит в нём иную природу, честно рассказала, что следила за ним… Нет, положительно, провокаторы так разговор не строят! Так что же — незнакомая небожительница ему кажется честнее, чем товарищи по службе? Выходит, так. А если есть сомнения, их нужно разрешить.

Кока огляделся ещё раз. Глянул в зеркальце — всегда носил его с собой на случай встречи с нечистью: лицо уже не красное — нормальное приятное лицо. Подошёл к киоску «Соки-воды», взял два стакана холодной газированной воды. Не торопясь выпил, отдышался, прогулочным шагом пересёк скверик, перешёл улицу… о, вот подходящее место! Тёмная арка подворотни была пуста: если там что и случится, не каждый заметит. Кока постоял немного, прислушиваясь: нет, вроде никого. Тихо позвал: «Авдо!» Она должна услышать, так писали в методичках. Теперь оставалось только ждать. Небожители могут и не прийти на такой зов, он ни к чему их не обязывает.

*

На службу Кока явился в положенное время уже переодетый и умытый с поезда. Точное время доклада ему не назначили, но затребуют, скорее всего, с утра; в три часа назначено какое-то совещание, на него нарком заберёт Томскую с собой. Значит, всё случится до обеда...

Что именно должно случиться, Кока представлял себе смутно; духовидец и небесная дева тоже не баловали прогнозами — сами готовились к любым неожиданностям. А вот что произойдёт потом, если всё получится… вот здесь воображение у Коки разыгралось не на шутку! Скандал в наркомате, да ещё в таком, — это вам не жалоба в заводскую многотиражку. Его, Коку, скорее всего, сразу отдадут под трибунал за измену — а куда ещё-то? Орден ему, что ли, навесить? Тем более по всему выходит, что он есть опасный элемент, змей, враг рода человеческого. Но за себя Кока не слишком переживал: казалось, удайся только операция, а дальше уж всё само как-нибудь. Боялся он за Грасса. Вот ведь дело какое: противный же субъект, интеллигент чёртов недобитый, а всё-таки жаль человека. Дурак, заблуждающийся, конечно… Но, как ни заблуждался, а демона в двадцать первом всё же выгнал. Стройпроект демона тогда упустил, а Грасс эту оплошку, стало быть, прикрыл собой. Не такой уж и хлюпик, есть так посмотреть!

Как только Коку затребуют к Томской, он пройдёт по чёрной лестнице и на последней лестничной клетке вызовет Авдо. А уж как она сюда, в здание, оккультиста протащит — ей виднее. Лишь бы тихо.

*

Авдотья постаралась припомнить ещё раз: не ошиблась ли? Нет, всё верно: дело Шафката и Камиля Рахимовых. Племянница Шафката вышла за русского по фамилии Томский, а он был тогда членом ЦК партии Узбекской республики. Ну а если кто-то называется родственником Рахимова, можно ставить рупь за сто, что это демонское отродье. Тогда сила, которой она охмурила Николая, самая что ни есть понятная: эта Мухабат — попросту пэри. Надо думать, все прочие мужики в этой спецконторе тоже он неё дуреют, как лоси в гон. Не одурел бы и Грасс… Хотя нет, этот себя в руках держит как надо, ему колдовские штучки нипочём. Бывают такие люди, у которых внутри будто щит; редко, но бывают.

Николая она еле уговорила взять амулет от пэри — ни в какую не соглашался, не доверяет Авдотье до конца. Кое-как снизошёл к убеждению, положил в карман цветок небесной сливы мэй, разрушающий иллюзии. Эх, вот такого бы кадра да в проект году в двадцать пятом, когда в Средней Азии заговор дэвов раскрыли! Да что теперь, дело прошлое, нынче только аукается. Томская эта всплыла из забытья — ну, известное дело, кое-что не тонет!

Они с Грассом должны явиться по зову Николая в самый последний момент, чтобы зря Томскую не полошить. Придётся проскользнуть через небеса, чтобы их никто на улице не видел. Кто его знает, а вдруг тут, у здания наркомата, даже часовые — духовидцы?

Авдотья научилась уже не суетиться лишнего, ждать нужного момента приходилось не раз и в самых диковинных условиях. Однако внутри всё равно ползал холодок: пэри не из самых простых демонов, а это ещё и опытная, видать, стерва. Ишь, как всю Москву опутала своей дымкой! Но Грасс уверил её, что каноны Видевдата замечательно работают и против пэри. Здесь неоконченное образование Авдотьи намного уступало колоссальным познаниям Грасса; раз он говорит, что работает, значит, работает.

«Авдо!» — донесли земля и небо. Всё, пора. Авдотья взяла худую руку Грасса и услышала его сдавленный голос:

— С богом…

*

Аромат роз, вкус граната, звук саза, мягкость шёлка… Атмосфера безумия, в которое так легко скатиться, стоит лишь на миг ослабить бдительность. Кока был начеку: обаянию не поддался. И всё же тёмная бездонная глубина карих глаз что-то стронула в нём, лишённом с детства всякого женского тепла — матери ли, сестры, любимой… И брякнул Кока вовсе не то, что собирался:

— Почему вы не рассказали?

— О тебе? — Мухабат, сидя на столе, обернулась к нему, изогнула стан, склонила голову, так что тугой водопад кудрей хлынул, полился по плечам. — Глупенький! С человека ведь спрос небольшой, сам знаешь.

И вот она уже плыла к нему через просторный кабинет, качая бёдрами, сияя низко открытой грудью, гранатовые губы ласково очерчивали каждый произносимый звук. Мать, сестра, возлюбленная — кто бы ты ни была, прижми меня к груди, дай вдохнуть твой запах, коснуться твоей прохладной кожи, пусть твои нежные руки лягут мне на плечи, убаюкают, утешат, защитят…

— Я же змей, — хрипел Кока, отступая к двери. — Я не человек!

— Так змея пришлось бы связать, — Мухабат улыбнулась, и вновь движения губ пообещали близкое наслаждение. — А человек свободен — служит за идею. И за зарплату, конечно. Или ты, — и вновь она так близко, и аромат её волос окутывает с головой, — милый, ты хочешь, чтобы я тебя связала?

Плоть Коки таяла, подчиняясь, покоряясь невесомой силе аромата и желания, но разум сопротивлялся отчаянно. Все опоры шатки, не за что зацепиться, она права, он хочет, хочет, хочет, чтобы его связали этими вот кудрями, чтобы он не смог противиться ни одному прикосновению, чтобы…

— Авдо!!

Рука рванулась из кармана пиджака, цветок сливы мэй выпал на ковёр, розовые лепестки дрогнули — и пополз, пополз, стекая, сминаясь, обольстительный женский облик. Где кудри, что ласкала рука Навуходоносора? Где губы, целовавшие великого Александра, покорителя Персии? Где нежные пальцы, что касались лица Гая Юлия, понтифика Рима? Где ты, нежная дева дастанов, куда пропала, кто похитил твоё тело и сделал орудием мерзости? Алые губы пэри приоткрылись, и белоснежные клыки выглянули наружу. Пальцы с кривыми когтями распороли воздух у самой Кокиной груди — а в нём уже проснулись месяцы тренировок по рукопашному бою. Увернуться, прыгнуть за стол, отгородиться от нечисти стулом — это быстро и почти не сложно, сложно не глядеть ей в глаза, будто он сражается с Медузой, окаменяющей взглядом…

Голос Авдо заставил пэри замереть на миг, отвернуться от Коки:

— Слово, данное Маздой, — вот моё лучшее оружие!

Этим Словом буду я бороться,

Этим Словом буду я защищаться,

Этим оружием добрые создания будут защищаться,

О злокозненный Ангро Манью!

Благой Дух даровал мне его…

— Иииыхи-эхх! — невнятно зашипела пэри, отпрыгнула от дверей, выставила вперёд руки — поди тронь! Авдо шагнула к ней, но вдруг замерла, как в стенку уткнулась, и вытаращилась на пальцы пэри — будто что знакомое увидала. Даже замолчала на миг. Старый оккультист дёрнул её за плечо назад, повелительно — и откуда что взялось! — скомандовал:

— Каноны! Поражение дэвов!

Авдо завела новое песнопение — Кока не понимал всех слов, вылавливал только отдельные знакомые корни. Грасс наступал на Мухабат, повторяя какие-то стихи и глядя ей в глаза — и не боится же!

— Николай! Ну помоги мне! — Сколько отчаяния, сколько мольбы в женском вопле, как сжалось сердце, ну разве можно не ответить… только вот лепестки цветка мэй по-прежнему свежи и розовы, и пьянящий голос вырывается из уродливой клыкастой пасти. Верить ему невозможно.

Кока отбросил сомнения и схватил стул:

— Н-на, получи, стерррва!

Брошенный стул не попал, но отвлёк демоницу, и Грасс приблизился ещё на шаг. Истошный визг пэри ударил по ушам, лопнуло оконное стекло, разлетелся пылью абажур настольной лампы, а в коридоре затопали тяжкие шаги. Кока метнулся взглядом туда, сюда — нет, никак не подойдёшь к ней, укрылась за конторку, а Грасс занимает проход. Кока потянулся за пистолетом — и отбросил его, шипя от боли: рукоять нагрелась докрасна.

— Ах, ты колдовать!.. — Руки его затряслись от ярости; хотелось выкрикивать какие-то злые, грязные, непотребные слова, но зубы так стучали, что легко можно откусить себе язык. Ну же, ярость, ну же, дай дотянуться до неё, дай! Шлю-у-хххха-а-а…

Жёлтый, как подсолнух, язык огня опалил Кокины губы, обжёг язык, но это было ничего, это ерунда, главное — пламя влетело прямо в раззявленный рот пэри, опалило сморщенную кожу, затлели спутанные колтуны на башке. А Кока ощутил вдруг такую усталость — хоть ложись прямо тут на коврик и спи, аж голова кругом от слабости… Хватаясь за стол, оседая на подогнувшихся ногах, он ещё увидел, как в дверь врываются сразу трое часовых с маузерами наготове. Двигаются как куклы на шарнирах, все враз, будто околдованные… да не будто, а по правде! И все трое целят в небесную деву, а она стоит в оцепенении — не убивать же людей, это ведь не демоны. Беги! — хочет крикнуть Кока, но не может выдохнуть даже стона…

— Небесную песнь! Скорее! — скомандовал Грасс, будто видел, что творится у него за спиной. Лишь на секунду прервал он свои молитвы, но этого хватило пэри, чтобы схватить его за руку когтями и тянуть, тянуть на себя. Кровь брызнула из глубоких порезов, и длинный гибкий, как у хамелеона, язык демоницы слизнул её, на лице промелькнула довольная ухмылка.

Что было на уме у Авдо — поди пойми, но вместо небесной песни она вдруг выкрикнула, почти не попадая в ноты:

—Никто не даст нам избавленья:

Ни Бог, ни царь и не герой —

Добьёмся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Чтоб свергнуть гнёт рукой умелой...

Маузеры так и остались неподвижны; в глазах у часовых прояснилась какая-то мысль, да и Кока ощутил, что силы возвращаются и дышать уже немного легче… Опираясь о стол, он с трудом поднялся на ноги и захрипел часовым:

—Товарищи, стойте… стойте, не стреляйте, тут, видите, вторжение, атака демона… Это свои, товарищи, стойте...

И всё же пэри добилась своего — отвлекла внимание. Один на один Грассу её не победить — это ясно, он уже почти в её власти. Как во сне, Кока видит неотвратимое: пэри притягивает оккультиста к себе, обвивает его плечи гибкой суставчатой рукой, тянется тонкими губами к его губам, а другая рука в то же мгновение вонзает ему в спину длинные когти. И только в стеклянных дверях книжного шкафа, в мутном отражении видит Кока, что Грасс тоже обнимает кошмарную тварь левой рукой, а правой легко, совсем легонько вонзает ей в спину узкий бронзовый кинжал. Всё взрывается в глазах Коки миллионом чёрных мошек, будто тёмная кисея собралась в тугой комок и вдруг разлетелась изнутри. Врывается ветер в разбитое окно, вянет на полу цветок дерева мэй и нет уже в кабинете ни пэри, ни Грасса, только гроздочка лиловой сирени, свежая, влажная от росы, лежит на вытертом паркете.

Последним усилием перед тем как рухнуть от усталости, Кока шепчет Авдо обожжёнными губами:

—Бегите скорее, я тут сам… объяснюсь.

Часть VI. Ноготки. Глава 17

1941, май

Две крохотных кельи, отведённые патриарху, почти все были заняты книгами. Служка, оставленный в распоряжении арестованного главы Сербской православной церкви, не разбирался в ценности книг, а вот сам Гавриил хорошо понимал, что среди томов, которые он попросил принести ему в утешение сердца из монастырского собрания, есть раритеты, утрата коих для православного мира тяжела, если вообще восполнима... Острожская обитель — всё же не рядовая церквушка, здесь собрано много таких сокровищ, за которые турецкие власти в иные времена отсыпали бы золота по весу... и сожгли бы противные Аллаху писания в ближайшей жаровне. Теперь за дело уничтожения православного наследия с ещё большим рвением принялись немцы. Хоть бы вывозили ценности к себе, в закрома немецких музеев, так нет же — жгут как мусор. У неполноценных народов не может быть культуры. На этом месте хотелось привычно добавить «вразуми их Господь», но патриарх говорить этого не стал. Чем быстрее они выживут из последнего разума, тем вернее будет их поражение, а в то, что это поражение неизбежно, Гавриил верил крепко.

Ох, родина, родина... Когда ты едина — ты всё побеждаешь, когда разрознена — клюют тебя со всех сторон жирные вороны, растаскивают живую твою плоть. Патриарх вздохнул, левой рукой стиснул бусины можжевеловых чёток, а правой погладил лепестки рыжего цветочка, стоящего в стакане на подоконнике. Три цветка ноготков принёс ему вчера служка, два уже завяли, держится лишь один. Патриарх счёл это божьим знаком.

За дверями затопали, раздались незнакомые голоса. Гавриил оставил цветок в покое, прислушался. В дверь постучали. Надо же, как вежливо!

— Войдите, — разрешил он по-сербски.

На порог шагнул, пригибая голову, рослый толстый офицер в мундире полковника люфтваффе. Мундиры и знаки различия сербы уже запомнили, тут не ошибёшься!

— Доброе утро, господин Дожич, — он пыхтел, тяжело дышал, пот заливал выпуклый залысый лоб. Устал, бедолага. Неужели тоже шагал, как простой паломник, длинной дорогой от Нижнего храма? Здешний народ с выдумкой, могли и скрыть от немца короткий путь, а длинным-то все пять километров отшагаешь...

— Прошу, — патриарх поднялся с единственного в келье табурета. — Садитесь, вы утомились. Жарко, наверно?

— Спасибо, — пропыхтел немец, вытер лоб белоснежным платком, но не сел. — Полковник Холле. Я прибыл к вам по поручению военного губернатора генерала Фёрстера.

Офицер говорил по-немецки, Гавриил понимал его прилично, но сам изъяснялся на заграничном языке едва-едва. Генерал Фёрстер прекрасно об это знает. И тем не менее его посланник не притащил с собой в монастырь переводчика. Или попросту не взял с собой на разговор.

— Прошу вас, говорите помедленнее, господин полковник.

Холле обежал взглядом скудную обстановку: узкая кровать, столик, табурет, вешалка в углу:

— Вам до сих пор не доставляют почту?

— Вам это лучше знать, — поджал губы Гавриил. Обращение «господин полковник» на сей раз пропустил. Как арестованного его лишили права переписки, и личной, и по церковным делам. Он знал уже, что его обязанности выполняет митрополит Иосиф Скопский; он сам приезжал сюда, объяснял, что вынужден принять предложение заменить собою патриарха, что церкви нельзя без главы — начнётся разброд... Он был последним посетителем, побывавшим у патриарха не по поручению военного губернатора или марионеточного Гражданского комиссариата. С тех пор Гавриил никому ничего не мог передать на волю; ему привозили газеты, но от него не попадало к людям ни слова.

— Это затруднение легко решить, — Холле достал из внутреннего кармана мундира незапечатанный конверт, протянул патриарху. — Здесь текст обращения, которое подготовил Синод по просьбе генерала и премьера республики Ачимовича. Это послание православным христианам Сербии, Боснии и Черногории может стать первым письмом, которое отправится отсюда с вашей подписью. И наши взаимные недоразумения хотя бы отчасти будут решены.

Гавриил недоверчиво взял конверт. «Просьба» Фёрстера — это уже смешно, как в цирке, а премьер никуда не сможет увильнуть от одобрения таких вот «просьб». Добились независимости Сербии на свою голову... либералы буржуазные, вразуми их Господь...

Послание было аккуратно — даже излишне аккуратно — переведено на сербский. Патриарх читал — и по спине бежал холодный пот. С точки зрения нормального человека двадцатого столетия в документе содержался совершеннейший клинический бред. Но Гавриил знал, твёрдо знал, что под этим бредом есть основание. И пусть оно в полной мере известно и понятно сегодня лишь иерархам церкви, но от этого не становится слабее.

В послании предлагалось всем верующим православным независимо от политических убеждений (это пока ещё нужно писать, у них ещё многопартийная система, вразуми их Господь) не дать распоясаться на территории республики бандам вервольфов, иначе называемых волками, каковые суть демоны ада, вышедшие на свет божий в тот самый час, когда народы Балкан обрели наконец свободу и истинное предназначение. Они противники независимости, они сеют ненависть и раздор, убивают мирных жителей только за то, что те оказались на присоединённых к республике землях. Волкам нельзя давать укрытия, нельзя помогать, а следует любые сведения о них немедленно сообщать в ближайшую комендатуру. Всякий же, кто протянет им руку помощи, есть не только государственный преступник, но и грешник перед лицом Господним, ибо пособничает демонской силе.

Не дочитав до конца, патриарх отбросил бумагу:

— Я это не подпишу.

— Подпишете, господин Дожич, — полковник бережно подобрал документ, аккуратно свернул, спрятал обратно в конверт. — Или вы, или ваш преемник Иосиф.

— Думаю, он тоже не станет.

— Он политик, а вы нет, — развёл руками Холле. — Он думает о будущем, а вы о прошлом.

— Политик, — с горечью повторил Гавриил.

Да, Иосифу приходится несладко: надо оставаться в согласии с Синодом и при этом как-то договариваться с немцами. Ему уже намекали (а сам он об этом говорил прямо), что лучшая позиция для духовного пастыря сейчас — это поддержать националистов в их стремлении «защитить завоевания республики». Только вот «неполитик» Гавриил давно понял, что пастве в конце её недолгого пути к свободе уготованы не пастбища тучные, а вертелы, на коих простодушных барашков зажарят, а потом сожрут. Не зря немцы тщательно следят, чтобы их внутренняя агитационная литература на тему уничтожения славян как расы не попадала в руки представителям неполноценных народов. А Гавриил эту риторику знал — нашлись осведомлённые друзья в Европе. И что стало с Польшей, он тоже знал неплохо.

Видя, что полковник не уходит, он вздохнул, сложил руки на груди:

— Я это не подпишу не как патриарх, тем более что меня сместили. И не как патриот, потому что слово «патриотизм» не без вашей помощи ныне осквернено и стало синонимом национализма. Я не могу это подписать как человек, во-первых, верующий, во-вторых, образованный.

— Почему же? — поднял брови Холле.

— Потому что волки суть дети Создателя, осиянные его благодатью. Я это знаю. Это не вера, это факт. А с вервольфами, которые в самом деле демоны, они ничем не связаны. И это я тоже знаю, поверьте. Так что если вы ждали, что для меня этот вопрос не стоит внимания, то зря так долго ехали сюда из Белграда и зря поднимались по тропе паломников. А если на ваш взгляд это факты, стóящие внимания церковного иерарха, то вы ошиблись адресом: есть вещи, в которых мы, священнослужители, не властны.

— Вы уверены? — В голосе Холле добродушия стало поменьше, а стали побольше. — Этим вы перекроете всякую надежду снова вернуть себе патриарший престол. Как у вас говорят — «вдовеющий престол»?

— Да, у нас так говорят. А ещё говорят, что честная вдова лучше потаскухи. Так что я, пожалуй, ещё плотнее перекрою себе эту дорогу. — Гавриил вдруг разъярился не на шутку. Давно, давно копился в нём гнев, но не уверен был пастырь, привыкший думать наперёд о каждом слове, что гнев этот праведный. А вот теперь — уверился.

— Благословляю волков и их потомков на святое дело борьбы с захватчиками, с врагами рода человеческого, с кровопийцами и насильниками. Благословляю своей пастырской властью, ныне, присно и во веки веков, аминь.

Холле перестал улыбаться. Медленно спрятал конверт обратно во внутренний карман, медленно сделал два шага назад, к двери.

— Я вас услышал, господин Дожич. А вы услышьте меня, хоть вы и фанатик: вы себе не только дорогу к патриаршему престолу перекрыли надёжно — вы и самоё жизнь свою ставите под угрозу.

— Не пугайте, — хмыкнул Гавриил. — Мученик вам не нужен, значит, не тронете. Вы не политик, не ваше это. Всего хорошего.

И посланник военного губернатора, третий человек в «республике Сербия», злобно сплюнув, вынужден был уйти.

*

Из Охрида Холле позвонил напрямую к генералу:

— Эти славяне чертовски упрямы, когда дело касается суеверий!

— Провалились? — хмыкнул Фёрстер. — Не огорчайтесь, Фридрих, я и не рассчитывал, что вам всё удастся с первой попытки. Главное теперь не оставлять в покое этого попа: пусть поймёт, что сам ввергает свою страну в хаос и разрушение от рук тёмных сил. Ну, это уже за рамками вашей задачи. Возвращайтесь в Белград, вы мне нужны!

— Хайль Гитлер! — отозвался в трубку Холле и поехал на аэродром. Самолёт для доверенных лиц военного губернатора всегда дежурил на полосе, пилоты ждали его, не покидая машины.

А Фёрстер велел вызвать к себе другого специалиста. Тот появился незамедлительно: в чёрном костюме, будто на похоронах, в безупречно белой сорочке, при коротком галстуке — по английской моде. Круглые очки ловили толстыми стёклами свет и отражали его в неожиданные стороны, из-за чего казалось, что быстрый, пронзительный взгляд эксперта шарит повсюду и видит всё. Беседуя с этим человеком, генерал всегда ощущал нечто вроде упоительного превосходства. Эксперт, окончивший два университета, сам в прошлом профессор, учёный с мировым именем, хотя и известный лишь в узких кругах профессионалов, вынужден был проявлять покорность и почтительность к генералу, которого (Фёрстер это знал наверняка из данных прослушки) почитал тупоумным солдафоном. Между тем, самое жизнь этого человека теперь была всецело в руках двух людей во всём рейхе: распорядиться этой судьбой могли только генеральный секретарь «Аненербе» Вольфрам Зиверс и он, генерал Фёрстер. Эксперта передали ему как особо ценное оружие, только что не в бархатном футляре.

И здесь, на Балканах, бывший профессор получил из рук Фёрстера абсолютно всё: новое имя и документы, право свободно ходить по улицам (деться ему некуда), право работать в библиотеках, большая часть которых была закрыта для посетителей с приходом «независимости» Сербии. Фёрстер уже выбил своему «оружию» разрешение на посещение хорватских музеев, но ехать туда было пока рано — там обстановка ещё неспокойная. А в Белграде человек в траурном костюме был почти свободен. Почти.

— Господин Ярош, — заговорил генерал подчёркнуто вежливо, обратившись к посетителю по настоящей фамилии, и отметил, как ожидаемо вздрогнул эксперт. — Сведения, которые мы собираем по вашей рекомендации, показывают, что вы были правы: волки существуют и, мало того, активно действуют на всей территории Балкан. За вычетом разве что Албании.

— Логично, — сдержанно кивнул эксперт.

— Как вы понимаете, мы не можем ждать, пока они вымрут сами или подставят себя под пули случайных патрулей. Надо что-то делать, профессор!

Эксперт снял круглые очки, протёр их бархаткой:

— Местное население нам здесь не поможет — суеверное почтение к волкам у славян в крови. Даже у нас... кхм... а впрочем, вам это не интересно, господин генерал?

— Отчего же, очень интересно! Но, с вашего позволения, в другой раз, сейчас дело не ждёт.

Эксперт повертел очки в руках:

— Вы мне предлагаете задачу, с которой не справился даже Люцифер! Очернить свет... нет, это совсем непросто! Кхм... дайте подумать...

Генерал его не торопил. Давить на слабых людей он давно отвык: толку не будет, одни сопли. Пусть подумает день, два, хотя бы и неделю, но пусть предложит решение! Терять людей и технику от рук... то есть от лап этих зверюг больше нельзя, фюрер не поймёт, с кем они тут воюют после установления полного контроля над территорией!

Бывший профессор поднял голову, нацепил на нос очки, обвёл взглядом генеральский кабинет — по стенам запрыгали солнечные зайчики от стёкол:

— Я могу предложить один ход, господин генерал, но... для него нужно содействие кураторов проекта «Великий Лёд».

— Говорите, — Фёрстер подвинул к себе блокнот для записей.

— Мы должны смешать образ здешних волков с образом хтонических чудовищ, обитающих в мире, известном как Нифльхейм, и связанных с...

— Господин профессор, умоляю, без лекций! Не сейчас! Диктуйте, с кем я должен связаться в Германии и что нужно сказать.

*

На окраине посёлка многие дома стояли пустые: то ли уехали жители, то ли, наоборот, уехать не успели... Наливалась жёлто-розовым цветом черешня, и дрозды уже собирали на деревцах свою обязательную дань. На огородике зрела клубника, и Пламенка невольно облизнулась. Вспомнила, как ещё год назад они с Мио сидели дома, в Кралево, на балконе и объедались клубникой, свежей, только с рынка. Тогда Мио был ещё ребёнок, а теперь крадётся где-то позади неё, укрываясь в тени живой изгороди из давно не стриженого самшита, как настоящий охотник. Пламенка знала, на что он способен, а чего пока не умеет, но объяснить подростку, что он ещё не готов к охоте, — дело гиблое, когда все взрослые идут в бой. Жаль парня, безумно жаль, но нельзя стоять на дороге у героя. Даже если он твой сын. Особенно если он твой сын.

Большие чуткие лапы ступали мягко, Пламенка подныривала под низко наклонённые ветви, где-то проползала на животе, где-то бесшумно прыгала. Птицы, орущие на черешне, её не выдадут: она с ними договорилась. Смущал только последний участок пути: шагов пятьдесят по открытому месту, от забора до забора. Но уж там, в некошеной крапиве, в зарослях «разбитого сердца» слона можно спрятать не то что волка!

Здание поселкового клуба охраняли часовые. Над входом крепкие парни в фельдграу приколачивали новую вывеску; что накорябано — не разобрать, чёртов готический шрифт повсюду! Шустрые ребята эти немцы: уже подкрасили белым штакетник, спилили сирень — слишком разрослась, закрывает обзор из окон. Плотник под присмотром автоматчика чинит деревянное крыльцо. Надолго решили обосноваться.

А вот гаража у клуба нет, и два грузовика стоят под открытым небом. Охраняются, конечно, а всё же открытая стоянка — не то же, что гараж. Очень даже можно подобраться к забору, пролезть под калитку, по-тихому снять часовых и увести обе машины. Даже если сразу спохватятся, вряд ли догонят. Надо укатывать вверх по горе, туда пешим бежать труднее, а стрелять можно только пока дорога прямая, первые метров сто. Потом поворот — и прости-прощай грузовички!

Пламенка замерла под розовым кустом, приникла к земле, прислушалась. Немцы чувствуют себя в безопасности, ходят не таясь, говорят громко. Пламенка понимала в целом, что говорят: всякая бытовая ерунда. Разве что проскользнуло упоминание о каких-то «профилактических мерах», но непонятно, о чём речь: то ли вшей бить собрались, то ли опять кого-то вырезать...

Вывалив язык, как собака, Пламенка отдыхала под кустом — жарко, солнце жжёт с самого утра. Мио прячется по другую сторону улицы, в смородине. Хорошо прячется, человеку не увидеть. Молодец парень, осторожный.

Отлёживаться под кустом пришлось ещё почти час, пока солнце сдвинулось и на посёлок легла тень горы. Теперь можно и назад, в лагерь. Пламенка задним ходом выползла из укрытия, позвала Мио, и два волка потекли придорожной канавой назад, в лес. Дорога пустынна, видеть их некому... До схрона с одеждой и оружием минут десять ходу, в лесную глушь, а там проще идти на двух ногах, чем на четырёх.

Но уйти в чащу не удалось; Мио заметил, подал знак, но слишком поздно... Пять стволов смотрели на Пламенку из-за деревьев, а возле тайника сидел на корточках бородатый мужик в югославской военной форме без погон, неторопливо перебирал вещи.

— Явились? Ну, пошли потолкуем, — он поднялся на ноги, кивнул кому-то, и семеро вооружённых людей — кто в такой же форме, кто в цивильном, — вышли на прогалинку. Бородатый оглядел голых волков, подтолкнул сапогом к Пламенке одежду:

— Быстрее собирайтесь оба. А бегать от нас не надо, пришибу — и все дела, поняла, детка? Вот и хорошо.

Мио отчаянно глянул на мать, Пламенка успокоила взглядом: разберёмся! Со всеми, кто не оккупанты, можно договориться.

*

— Я м-могу закурить? — прыгающим голосом спросил Драган, следя глазами, как Зегерс шагает туда-сюда по его кухоньке. — Г-господин пол-лковник...

— Хватит уже заикаться, Лазаревич, я с вами только время теряю! Курите и отвечайте на вопрос.

— Я... я забыл, го-господин полковник...

— Забыл! — мрачно повторил гость; впрочем, теперь называть гостями тех, кто пришёл на танках, было не принято. — Я спросил вас, остались ли у вас неофициальные каналы связи, вы ведь были блестящим репортёром. Есть ли люди, которым вы могли бы кое-что шепнуть на ушко?

Драган вздрогнул, покосился на немца, как пугливый конь на грозного седока.

— Ну-ну, не тряситесь вы так! Я не стану требовать у вас явки и пароли, мне нет до этого дела. Я вам покажу, о чём речь.

Зегерс подошёл к столу, за которым, сжавшись на табурете, как сирота, сидел Драган. Выложил на стол красную папку, из неё вытряс четыре фотографии крупного формата:

— Вот, взгляните. Как, взяли бы вы такое на первую полосу вашей газеты?

Драган всмотрелся, повернул одно фото к свету, потом выронил его, побледнел, схватился за горло, борясь с тошнотой. Зегерс удовлетворённо кивнул:

— А вживую было ещё аппетитнее, можете мне поверить. Я там был.

— Это... п-правда? — выдавил из себя Драган. — Это... н-настоящее?

— Вы что думаете, я вам подделки привёз? — снова рявкнул немец, но быстро успокоился и продолжал уже обычным тоном, каким на совещаниях давал вводные сотрудникам:

— Это лагерь беженцев под Крагуевацем. Жили там, как видите, в основном женщины и дети. Шестьдесят семь трупов. Могло быть и больше, если бы этих тварей не спугнули наши мотострелки.

— Но... зачем?.. Зачем им это?

— У них спросите, — поморщился Зегерс. — Я думаю, здесь играют роль и их ненависть к людям, сделавшим свободный выбор, и жажда крови, присущая их натуре. Вот, — он вынул из папки ещё одно фото, — это фрагмент того же снимка, но крупнее. Видите вот эту тень? А вот она в увеличении.

Перед Драганом легла фотография, на которой среди размытых пятен света и тени ясно обрисовался силуэт невероятного существа: нижняя часть тела человеческая, руки наполовину превращены в лапы, а голова похожа на волчью, только таких громадных клычищ у волков не бывает...

— Это и есть вервольф, — объяснил Зегерс. — Те, кто выжил после нападения, утверждали, что его вид в самом деле наводит ужас, на человека нападает оцепенение и он не в силах ни убежать, ни бороться.

Драган сидел молча, без ответа, дрожа всем телом и пытаясь не смотреть в сторону фотографии. На него лично наводил ужас и оцепенение даже фотоснимок этой дряни, что уж говорить об остальных кадрах из лагеря...

Зегерс дал бывшему редактору переварить впечатления, потом сел на край стола рядом с ним:

— Вы понимаете, что это — опасность, притом опасность, в которую мало кто поверит? Вы мне нужны, Лазаревич. Вы и ваши связи.

— Но у меня нет газеты, господин полковник, — грустно заметил Драган.

— Ну, — усмехнулся тот, — ведь в газете это не пропечатаешь, верно? Поэтому я и спрашиваю, есть ли возможность донести информацию до тех, кому она первостепенно важна сейчас. До тех военных и гражданских лиц, которые, не понимая целей нашей политики, собираются вести против нас партизанскую войну.

— А... зачем им вервольфы?

— А затем, что вервольфы могут предложить им свою помощь. И вот такое, как вы видели на снимках, — Зегерс кивнул в сторону конверта, куда Драган даже боялся смотреть, — может случиться здесь, в Кралево. Или в Крушеваце. Или в Нови-Пазаре. Сотни трупов. Тысячи. И если это не остановить, ответственность за эти трупы будет на нас с вами, Лазаревич.

— Я... подумаю, — прошептал Драган побелевшими губами.

— Подумайте, только недолго. А вообще я уверен: вы тот самый человек, который сможет всё это устроить. Вы ведь жертва оккупантов, ваша газета закрыта, вы едва не попали в тюрьму за красную пропаганду, причём дважды: сперва при Цветковиче, потом после обретения независимости. Кому, как не вам, предупредить об опасности? Словом, — Зегерс слез со стола, выпрямился, — думайте, Лазаревич, думайте, как вам спасти ваш народ.

Немец давно вышел, а Драган всё сидел у стола, жевал потухшую папиросу и думал. Сперва путано и мутно — об ужасе, который ему показали, потом уже более стройно — о том, зачем полковнику Зегерсу надо, чтобы о вервольфах узнали патриоты? В чём замысел? И наконец подумалось совершенно определённо: у него нет никаких шансов отказаться. Одно только «нет» — и он отправится в подвалы, где уже сгинули за этот месяц сотни тех, кто сумел слишком громко сказать «нет».

Глава 18

Пламенка видела в сумраке леса много лучше своих пленителей. Будь она одна, непременно попыталась бы сбежать. Но сговориться с Мио и действовать заодно сейчас не вышло бы: его ведут впереди, связали, тычут в спину винтовочным стволом.

За ними следили, это ясно. Как, почему — вопрос изумительный, но несколько несвоевременный. Более важно, что это за группа. На бравых четников Михаиловича не похожи, те не носят военную форму. Лучше, мол, в опорках, чем в югославских мундирах. Партизаны? Но зачем партизанам следить за ней? В который раз вспомнился давний спор с Павле о возможных союзниках. Тогда Адам с Пламенкой не смогли никого переспорить…

Совещались в казармах заброшенного тренировочного лагеря под Кралево. Немцы вывезли отсюда всё ценное, закрыли лагерь и ушли — ведь теперь граница «республики Сербия» проходит в другом месте. Здесь обосновались волки; из городов и посёлков стеклись сюда, передав друг другу весть с помощью зверей и птиц. Мало их теперь осталось в Сербии — едва набралось два десятка. В Хорватии волков давно повырезали сперва турки, потом сами хорваты. В Черногории, как рассказывали, жило несколько волчьих семей, но сюда им так просто не добраться — Черногория теперь часть Италии.

Собравшись и пересчитав припасы и оружие, стали думать, что делать дальше.

— Наша беда — националисты, — Павле говорил тихо, не махал руками, не кричал, но ему всегда хотелось верить. Такая вот тихая убедительная манера привлекала к нему всякого. Видно сразу: не болтун, не крикун — человек дела. — Пока они держатся вместе, им доверия нет. В любую минуту они могут позабыть и про страдания сербов, и про хорватскую независимость и стакнуться с немцами или с итальянцами. Заключить союз с кем угодно, чтобы раздавить нас.

— А мы в этом случае кто? — допытывался Адам. Вот он говорил ярко: размахивал руками, запрокидывал голову, ходил взад-вперёд, резко поворачивался — не мог усидеть на месте. — Мы как себя определяем?

— Мы — волки, — рубанул Миша, самый старый в отряде, добрый здоровяк, всеми любимый. — Мы все — волки, дети Солнца, и нет нам другой дороги.

— Дядька Миша, ну погоди, — умолял Адам, — ну не надо про Солнце сейчас. Мы живём в двадцатом веке, вот ты можешь сказать, где наше место на политической карте? Кто мы этой стране? Нет такого народа — волки.

— Правильно! — согласился Эмил. — Есть сербы, боснийцы, черногорцы…

— Нет таких народов! — не выдержала Пламенка. — Есть югославы! А наши местечковые различия под лупой надо искать. Ерунда это всё. Мы югославы по крови и солнечные волки по сути.

— А где эта суть в политике прописана? — подколола Тияна. — Куда нам, волкам, прикажешь податься — к Берлину или к Кремлю? Или сразу к Рузвельту?

— Давайте к сути, — предложил Павле. — Националисты тоже не смогут найти нам места в их представлениях. А если так, то мы для них — враги.

— Тогда нам надо к красным, — предложил Адам. — Они интернационалисты, все народы равны, значит, и волков как-нибудь переживут.

Пламенка вздохнула: во всём хотелось бы согласиться с Адамом, он какой-то очень правильный, но — не получается быть со всем согласной…

— С красными надо говорить не про то, что мы волки, а про то, что мы против фашизма. Это они понимают. А кто какого роду-племени, им сейчас не интересно! Я уверена, что пакт Гитлера со Сталиным — такие же пустые слова, как пакт Гитлера с Цветковичем. Когда им надо — наплюют на все пакты и нападут.

— На Россию? Не посмеют! — взвился Адам. — Не по их пасти кусок!

— Мы тоже думали, что мы не по их пасти, а вот, как видишь, вполне поместились.

— На нас напал не только Гитлер — у нас на всех границах оказались враги, — поправил Миша. — Итальянцы, венгры, румыны…

— Тогда идёт к Михаиловичу, — предложила Тияна. — Они уже режут и итальянцев, и венгров, и румын… ну и немцев не забывают.

Павле поднялся:

— Братья, сёстры, давайте к делу! Я считаю, что все эти боевики Драже Михаиловича — такие же махровые националисты, как усташи, и что надо прямо сейчас драться с ними, пока силу не набрали.

Пламенка тоже встала, обняла Павле за плечи:

— С этим мы согласны! Против кого бороться — это ясно, а ты скажи, за кого? Кто наши друзья?

Павле нахмурился.

— Сами мы политическую силу образовать не можем — нас слишком мало, да и интересы наши не политические. Мы другую войну ведём. Не за границы, не за государственный строй — за свет…

— Ну и кто у нас ближе всех к свету? — ехидно спросил Миша.

— Красные партизаны, я думаю, — заметил вдруг Мио. Он оказался единственным подростком в отряде, остальные дети были ещё совсем малы. Не позвать его на совещание было неправильно — работу он делал наравне со взрослыми, вахты нёс как мужчина, зачем же в совете слова лишать? Но высказываться он стеснялся; а тут переборол робость!

— А они — за свет? — строго спросил Павле. Помолчал:

— Вот то-то.

— Они против тьмы, — буркнул Мио, но уже себе под нос. Пожалуй, только Пламенка и слышала.

Так в тот раз и не придумали, к кому присоединиться. Решили пока что перебираться подальше от Кралево — здесь стали частенько появляться немецкие самолёты, эти могут заметить, что лагерь обитаем. А для перекочёвки задумали угнать у немцев грузовик. Перевалить горную гряду и уйти с Ибара в долину Западной Моравы, а оттуда попробовать прорваться в Черногорию. Там своих побольше, можно собрать серьёзный отряд!

Вот и отправились Пламенка с сыном искать грузовики. А нашли на свою голову неизвестно кого.

Их привели в лощинку, протянувшуюся вдоль дороги. Стройные буки по склонам шумели резными листьями высоко над головой. Птицы отсюда поразлетелись — люди напугали их. Лагерь составляли четыре палатки и навес из куска брезента, растянутого между палками. Под брезентом двое механиков, все испачканные машинным маслом, возились с древним пикапом, поставленным на домкрат вместо одного колеса. Капот был поднят, волчий нос Пламенки уловил запах горелой изоляции.

Мио связали, отвели к старому буку, покрытому чёрно-зеленым мохом. Седой дед и женщина, закутанная в платок, как мусульманка, с винтовками в руках встали рядом. А отряд-то с бору по сосенке, поняла волчица. Взрослых мужчин только четверо, остальные — женщины, подростки, старики, даже одна старушка… всё как у них самих, в отряде Павле.

Бородач сел на брёвнышко у погасшего кострища, Пламенку поставили напротив него. Она ощущала троих стрелков, стоящих сзади: чуть двинься не туда — пальнут, пожалуй.

Художник Надежда Зуенко

Вообще опытному глазу видно было много. И то, что отряд собран в спешке и больше похож на группу беженцев; и то, что в лесу они жить не умеют — кострище сделано неправильно, палатки стоят неудачно, под самым склоном, периметр не охраняется… Да и оружие у собравшихся здесь людей так себе, не военное — охотничьи ружья и карабины, армейских винтовок штук пять на всех. Да у бородача граната на поясе. Одна. Ну и толку с неё? Четники, уходившие в леса с ясной целью воевать, женщин с собой не брали. Кто же эти? Вправду беженцы? Подпольщики? Непонятно…

— Кто вы такие? — спросил бородач.

— А вы?

Мужчина хмыкнул, поднялся, обошёл Пламенку по кругу, будто диковину в музее:

— Здесь я спрашиваю.

Пламенка учуяла любопытство, а не злобу. Они считают, что сила на их стороне. Ладно, поиграем в эту игру… эх, если бы не Мио!

— Что ж ты, хозяин, в гости привёл, а не привечаешь? Знать бы, с кем говорим, вдруг и беседа бы вышла приятная.

Бородач попытался взять Пламенку за подбородок, но промахнулся: волчица быстрее и ловчее человека — увернулась, не сходя с места.

— Не твоё — не трогай, — она говорила спокойно, без ярости, как с новым знакомцем, когда расставляют границы: что можно, чего нельзя... Такое обращение сбивало с толку: труднее теперь будет напасть, ударить, застрелить.

Он снова усмехнулся:

— Я майор Взичич, пограничная охрана. Это мои бойцы, а вот наш флаг, — он кивнул на одну из палаток, где на угол прицеплено был тяжёлое, свисающее до самой земли полотнище. Только разглядеть его, висящее, было нелегко. Одна из женщин подошла, бережно приподняла край, растянула — триколор вздулся на ветру мягкой волной. Простой триколор, без орла.

— Так вы не четники? — обрадовалась Пламенка. Обрадовалась немного напоказ: пусть знают, что и они с Мио не из добровольцев Михаиловича.

— Ну, довольна теперь? Достаточно приветили? — сурово прервал бородатый полковник. — Теперь говори, кто вы такие.

— Мы волки.

— Вервольфы! Нечисть, помоги нам Господь! — выкрикнул кто-то из молодёжи. — Кровь нашу пить явились?

Взичич поднял руку — настала тишина.

— Кто вас послал?

— Куда? — так же мягко уточнила Пламенка, а внутри всё дрогнуло. Вервольфы? Здесь?! Вправду? Или бредит парнишка с ружьём?

Взичич встал прямо перед Пламенкой, так что ей пришлось задрать голову, чтобы на него глядеть.

— Кто вас послал и с каким заданием? Говори! А то пристрелю твоего братца!

— Это мой сын, — тихо сказала Пламенка. — Не спешите проливать кровь волков, полковник. Это плохо кончается.

— Угрожать? — влез тот же мальчишка. — Ах ты тварь! Дайте мне, я ей покажу, я её…

— Тихо! — Когда полковник и в самом деле рассердился, рык вышел грозный! — Я говорю. — И снова повернулся к волчице:

— Мы знаем, что вы вытворяете на нашей земле. Мы знаем, как с вами бороться. И спасти ваши шкуры может только одно: правда.

— А я вам и не вру, — Пламенка мягко улыбнулась. Чем больше ярился Взичич, тем спокойнее она говорила и смотрела. Даже лёгкая улыбка появилась на губах, хотя сердце сжимал страх за Мио. Она чувствовала, как он смотрит на неё, как тревожится… Ничего, малыш, погоди, выберемся! Обещаю!

Взичич заложил руки за спину, зашагал туда-сюда перед Пламенкой:

— У нас есть сведения, что ваши проводят на сербской территории карательные операции. Вырезают тех, кто не согласен с политикой оккупантов, кто сопротивляется принудительному переселению по национальному признаку. Нападают на лагеря беженцев. Я хочу знать, где ваши базы, кто вас послал и какие дал указания. Всё ясно?

— Ни-че-го не ясно, — Пламенка покачала головой. — Вы точно знаете, что вервольфы действуют на сербской территории? Где именно? Я бы хотела посмотреть места событий, обнюхать, возможно, взять след…

— Да она издевается над нами, Иле! — закричала вдруг женщина у флага. — Что ты её слушаешь, сучку? Предупреждали же: они всегда врут! Ещё и след ей, твари, тьфу, помилуй меня Господи… — И её худая загорелая рука осенила всю поляну крестным знамением.

Пламенка неторопливо перекрестилась:

— Верую в единого Вседержителя, Творца неба и земли, видимых же всех и невидимых.

Несколько человек машинально повторили её жест. Взичич задумался:

— Если вы порождения ада, то как можете…

— Полковник, вы меня слушаете? Мы волки, а вы рассказываете про оборотней. Вот они — в самом деле адские твари, но я лично ни одного в жизни не видела. Если они здесь — мы все в беде. Этих пули не берут…

— А тебя берут? — влез ещё кто-то из бойцов.

Пламенка промолчала; спорить с этими мальчишками ни к чему, всё решает Взичич. И его надо убедить! Мио, малыш, только ты не подведи, только не выкинь чего-нибудь!

Полковник всё ходил и ходил по полянке, заложив руки за спину, во власти каких-то мыслей. Потом подошёл к Пламенке:

— Ты пойдёшь с нами и поможешь в операции. А твой… сын останется здесь. Если ты нас подведёшь, мы убьём сперва тебя, потом его. Если ты сбежишь… ну, думаю, сама понимаешь?

— А потом? — Сохранять спокойное лицо Пламенка умела отлично. Правда, это не значило, что она со всем согласна… но сейчас этих упрямцев лучше не сердить.

— А потом посмотрим. Если ты выполнишь…

— То вы будете посылать меня на новые задания, пока меня не убьют? — Она усмехнулась, глядя в глаза Взичичу. — Так не получится. В этот раз я пойду с вами, Милан останется здесь, и вы будете охранять его. А когда мы вернёмся, то поговорим о взаимодействии с нашим отрядом. Согласны?

Взичич с минуту молча изучал её лицо, потом махнул рукой:

— Хорошо. Выходим в сумерках. Суть задачи расскажу по дороге.

И в словах его, вроде бы правильных и разумных, волчица уловила припах неправды.

*

С вечерней зарёй над долиной Ибара потекла сладкая тишина, пахнущая розами, угольным дымком из печей и холодной речной водой. Ибар здесь то притворялся тихим потоком, то принимался скакать по камням на неожиданных перекатах, будто вспоминал вдруг, что он всё же горная река, младший брат Западной Моравы! Будь сейчас мир, по заводям, под дубами, сидели бы терпеливые рыбаки… Но нынче на перекатах Ибара не было покоя. Вдоль берега по дорогам на Нови-Пазар, Косовску-Митровицу и Приштину шли в облаках белой пыли колонны автомобилей с грузами и солдатами. «Республика Сербия» с каждым днём должна была кормить всё больше чужеземных войск. Ох, родина, родина, когда ты едина — ты всё побеждаешь…

Запахи цветов, печного дыма и воды касались волчьего носа Пламенки, но к мирным запахам жизни добавились новые, страшные запахи: пожаров, взрытой земли воронок, горелого металла. То и дело с небес падал грозный рёв моторов; самолёты перебрасывали с румынских и венгерских аэродромов на юг — в Сараево, Ниш, Скопье. У бывшей Югославии уже не осталось своих самолётов.

Волчица шагала вместе с отрядом Взичича и в который раз мысленно ругала последнего югославского «диктатора» — генерала Симовича. Почему страна была не готова к войне, чего тянул, кого ждал? Быть может, легко и просто рассуждать о чужих ошибках, когда сам не принимаешь решений; но ведь были же и у Симовича люди, которые предвидели беду, ожидали страшного исхода! Вот и Взичич оказался в час нападения не на своей заставе, а в увольнительной, в Кралево, где до любой границы как до Луны пешком. И один ли он такой? А ведь были бы порасторопнее, может, и успели бы приехать в югославские части русские танки и самолёты, зенитки и самоходные орудия. Генерал же, едва отдав приказ арестовать старое правительство коллаборационистов, занялся возведением на престол юного короля. Как будто без короля проблем не хватало!

А теперь вот «отряд» Взичича, собранный из беженцев, и ещё множество таких же отрядов пытаются дать отпор вторжению, а Симович вместе с министрами удрал в Афины! Что навоюют эти мальчишки и старики без оружия, без грамотного руководства, без знания, что творится в разорванной на части стране? Вон, идут на верную смерть, напевают грустно, как триста лет назад:

— Когда милая услыхала, что я уезжаю,

Мне цветок ноготков к шлему прикрепила.

Прощай, мой первый неродившийся сын,

Прощай, роза, прощай, розмарин.

Прощайте, лето, осень и зима, —

Мы уходим безвозвратно!

Выслушав план «операции», Пламенка чуть с ума не сошла: если они это серьёзно, то всем пора заказывать гроб с музыкой. Нападать такими небольшими силами на машину какого-то бонзы, идущую с охраной, да ещё так близко от посёлка — самоубийство! Но спорить с полковником — только время впустую тратить: он разработал план, план должен иметь успех, или победим, или погибнем, и неясно, чего здесь больше — глупости или какого-то злого расчёта.

Попытка понять, какого результата хочет Взичич, тоже ничего не дала. На вопрос, в чём цель нападения, он ответил в том духе, что хорошо бы захватить офицера, которого везут с такой помпой, ну а если не выйдет, тогда… Пламенка пыталась как умела доказать, что захват пленного и уничтожение колонны — это две разных операции, но не преуспела. Полковник закусил удила и ничего слушать не желал. Потому и роль, которую отводили Пламенке в этой неясной операции, казалась ей чем дальше, тем больше ролью бессмысленной жертвы. Да не на ту напали! Если эти бравые бойцы считают её вервольфом — их дело, но что она умеет, на что способна, Пламенка в подробностях не рассказывала. Ей врут — хорошо, играем в поддавки и молчим! До поры до времени.

План предусматривал устройство засады. Взичич раздал такие инструкции:

— Когда кортеж приблизится к повороту, я брошу перед ним гранату, чтобы помешать проезду. Деян, ты с пулемётом: из кустов обстреляешь машины сопровождения. После этого остальная группа с двух сторон дороги стреляет в охрану, а ты, — палец полковника указал на Пламенку, — должна запрыгнуть в открытый автомобиль, где едет офицер, и вытащить его в кусты. Ну а если не выйдет, тогда…

Больше всего настораживало то, что в охране есть автоматчики, а у людей Взичича только винтовки и ружья, а пулемёт всего один. Одна радость — у винтовок дальность боя выше: если не соваться прямиком на дорогу, очередью могут и не достать. Словом, такое планирование волчице совершенно не понравилось; оценив боеспособность отряда Взичича и прикинув, что может ждать на дороге, она составила свой план. Был он совсем простой: вместо того, чтобы бросаться на машину — прыгнуть в лес и удрать, добраться до лагеря, освободить Мио, а там — к своим!

Глава 19

Опустевший лагерь притих; костёр потушили, механики, навозившись с автомобилем, легли спать тут же рядом, на траве. Только часовые ходили меж деревьев, бдительно вглядываясь в пестроту буковых стволов. Развязать Милана приказа не было, он так и сидел примотанный верёвками к дереву. Даже у волка рано или поздно начнут затекать руки, а ведь в любую минуту могут начаться какие-нибудь события... Надо бы размяться, но как?

Кормить Милана, конечно, никто не собирался, но вот если дадут встать на ноги по другому делу... Он повернул голову, проследил за часовым, дождался, пока тот подойдёт поближе, чтобы не орать на весь лес:

— Эй! Слушай, мне тут... ну, в общем, надо. Проводи, что ли?

Часовой остановился:

— Чего тебе?

— Чего-чего... До ветру мне надо.

Боец, молодой парень — чуть постарше Милана, — шагнул ближе:

— Развязывать тебя без приказа нельзя!

— А ты не развязывай — от дерева отвяжи только и дай отойти немножко. Потом обратно прикрутишь. Ну что ты за человек, а? Ну невмоготу больше!

Часовой поколебался, потом всё же подошёл, опасливо косясь:

— Ага, я тебя отвяжу, а ты мне глотку перервёшь и сбежишь!

Милан скорчил такую жалостливую рожу, какую только смог:

— Ну хочешь — привяжи мне верёвку за пояс, тогда я никуда не денусь. Дай только встать.

Парень решился: отмотал длинную верёвку, что привязывала Милана к стволу, рывком поставил его на ноги, прикрепил конец верёвки к его ремню, а другой намотал себе на руку:

— Туда шагай! Только недалеко.

Милан отошёл насколько позволяла верёвка; пока возился со штанами — со связанными руками получалось кое-как, — тихо-тихо подозвал поближе к своему буку лесных мышей. Соберутся они не сразу, но до сумерек смогут и прибежать, и перетереть зубками верёвки. Лучше бы, конечно, бурундуков позвать, да очень уж заметно. Мышки потише будут.

Часовой дёрнул верёвку:

— Ну, что ты там? Скоро, что ли?

— Да уже, — Милан дал отвести себя обратно к буку, подождал, пока его привяжут на прежнее место. Сел поудобнее, пока была возможность изменить положение тела:

— Вот спасибо, друг! Хороший ты парень, я сразу понял. Как тебя звать?

— А тебе зачем? — снова насторожился часовой.

— Да неудобно звать «эй, ты». Я Милан.

— Блажо.

— Черногорец, что ли?

— Наполовину, — сознался часовой и вдруг опять застрожился:

— Хватит болтать! Сиди тихо.

— Ладно, ладно... Что я, не понимаю, что ли.

Блажо ушёл на свой пост. В траве закопошились первые мыши. Милан приопустил руки меж колен, так, чтобы мышам было удобнее забраться ему на запястья и точить верёвку. Подумалось: а ведь будь он вервольфом — таким, как рассказывал дядька Миша, — никакие верёвки бы его не удержали...

Мыши точили верёвки, часовые бродили вокруг лагеря, солнце понемногу опускалось за горы. Второй часовой — Милан уже запомнил, что его зовут Данило, — вдруг забеспокоился:

— А где Желько? Я кому пост буду сдавать?

— Спит где-нибудь твой Желько, — проворчала пожилая женщина, та, что крестила Пламенку. — Посмотри в палатке.

Милан тоже встревожился: какими бы неопытными ни были эти бойцы, пропадать неведомо куда они всё-таки не должны! Он перебрал всех мужчин, оставшихся в лагере; выходило, что Желько — это самый старший, потёртый лысый мужичок, вечно с самокруткой в углу рта. Волчонок принюхался: а ведь верно — зловонной самокруткой уже давно не пахнет! Значит, Желька нет в лагере уже пару часов, не меньше.

Бойцы обыскали лагерь — лысый Желько как сквозь землю провалился!

— В самоволку ушёл? Да я его... — бушевал Симо, старший по лагерю. — Нашёл время гулять!

— Когда же он пропал? — удивлялась старушка. — В обед ведь только я его видела: спал он в палатке, а сапоги снаружи стояли!

Кто-то порывался идти на поиски, но Симо запретил:

— Не разбредаться! Сидим, ждём. Или сам придёт, или пусть командир вернётся — доложим всё как есть.

Блажо потихоньку, пока другие не видят, подошёл к дереву, где сидел Милан:

— Слышь, а ты не видал, куда Желько мог уйти?

— Нет, — Милан покачал головой. — Мне ж палатки весь обзор закрывают, я только тебя вон и видел. Но в лагере его уж с обеда нет.

— Откуда знаешь? — насторожился парень.

— Махоркой давно не пахнет.

— Верно... — Блажо покивал. — А ты смыслишь! Ну, бес бы его забрал, попадись он мне только!..

Над лагерем повисла тревога; и больше всех, пожалуй, тревожился Милан. Трудно поверить, чтобы боец лесного отряда, тем более самый старший, вдруг решил просто побродить в лесочке средь бела дня. Значит, либо с ним приключилась какая-то напасть, либо он изменник и ушёл к своим настоящим хозяевам. Милан осторожно подёргал верёвку, стягивающую руки: мышам осталось уже недолго, последний виток перетереть, и тогда...

Что будет тогда, он ещё толком не продумал. Нет, убегать без мамы нечего и думать! Но вот хочется иметь свободу действия на случай, если его всё же решат здесь прибить. Милана вообще занимал вопрос, откуда эти люди знают про вервольфов? Да ещё так уверенно говорят, что здесь, в Югославии, в Сербии вервольфы устраивают акции устрашения. Такое с бухты-барахты не сочинишь! Есть источник. Эх, вот взять бы этот источник за глотку да встряхнуть как следует...

В горах, да ещё в лесу, темнеет быстро. Сумерки протянулись между стволами деревьев, скрыли ущелье и дорогу вдоль реки. Солнце садилось в тучи — завтра будет ветрено... Милан принюхался: нет, помимо тех, кто в лагере, людей близко больше нет. Мыши догрызли верёвки в то самое время, когда по сигналу Симо в очередной раз сменились караулы, и вместо запропавшего Желька на часах теперь была женщина-богомолка. Как её зовут, Милан так и не понял. Она судорожно сжимала в руках ружьё и опасливо косилась в наступающую темноту, а губы беззвучно шевелились, видно, призывая милость Христа и Богоматери. Милан поблагодарил и отпустил мышей, осторожно, не скидывая с рук верёвки, растёр запястья. Так-то лучше! Теперь он готов ко все...

Даже мысли в нём замерли и всё внутри сжалось в ту минуту, когда со склона горы, что выше лагеря, потянуло вдруг незнакомым, но страшным запахом. Никогда ещё Милану не доводилось ощущать такого, и однако страшные истории дядьки Миши одним духом пришли на память. Вот и лес согласен с ним — враз будто вымер. Казалось, даже ветер испугался и притих высоко-высоко в буковых ветвях. Запах иного мира, крови и ужаса сочился с горы, и люди, не чуя самого запаха, начинали ёжиться и тянуться к огню, словно ища у него спасения.

Кажется, полковник был прав насчёт оборотней! Милан вскочил, сбросил верёвки:

— Тревога! Хвороста в костёр!

Симо тут же навёл на него винтовку:

— Ку-да?! Сидеть, вражина!

Милан сплюнул совершенно по-взрослому, подражая дядьке Мише:

— Сам ты себе вражина, нечисть близко! Огня надо больше! И головни в руках держите, нечисть огня боится.

Симо заколебался, опустил дуло, но из-за спины у него тут же грохнул выстрел; пуля прошла на ладонь от головы Милана.

— Это кто такой умный тут? — Симо круто повернулся. Женщина-богомолка держала на изготовку ружьё:

— Прикажи связать нечисть! Как он освободился? Прибить его осиновым колом к земле!

Милан рассвирепел по-настоящему:

— Самой бы тебе кол в одно место! Дура старая, тебя сожрут сейчас, костей не оставят! Что вы стоите-то, огня больше надо! Головни зажечь!

И сам кинулся к костру. На этот раз его не останавливали, наоборот — Блажо первым сунул в костёр еловую ветку. Хвоя тут же затрещала и сгорела, но толстый комель занялся стойким пламенем.

— Вот, правильно! — одобрил Милан и выбрал себе полешко с обугленным концом. Поджёг, полюбовался на языки огня, потом прижал мизинец левой руки к янтарным угольям:

— Дедушка огонь, возьми мою плоть, дай свою силу!

На пальце вздулся волдырь, боль впилась в руку будто зубами, но это можно было пережить: на волках заживает быстро. А вот головня теперь стала с секретом...

Зловещий запах теперь уже не мерещился — донёсся с ветром с крутого склона. Человеку и даже волку там не пройти — заросли дрока и крутизна почти отвесная, а вот оборотень проскочит легко. Когда они оборачиваются, то прыгают не хуже обезьян! Правда, силы превращения действуют ненадолго, но их жертвам этого обычно хватает...

Тьма уже легла плотно, ещё и небо на западе затянула сизая хмарь. Костёр давал немного света, но за пределами озарённого огнём круга люди уже не видели ничего. Милан оглядывал склон, по очереди изучал каждый сектор, всматривался в заросли — не движется ли что-нибудь, не дрожит ли ветка, не ложится ли тень более тёмная, чем окружающий мрак...

И всё же едва не пропустил вервольфа. Быстрым броском тот преодолел сотню метров склона и выскочил на прогалину: огромный — в полтора человеческих роста, руки-лапы с когтями, уши на звериной голове прижаты, а пасть раскрывается как у крокодила — нижняя челюсть уходит вниз почти до самой груди. Чудище секунду или две красовалось перед людьми, зная, что один его вид повергает многих в оцепенение... только вот на волков это не действует! Милан пригнулся, шагнул к вервольфу и сделал глубокий выпад головнёй, будто клинком.

Прикосновение огня вообще для нечисти много опаснее, чем для человека, тем более если огонь испробовал крови солнечного зверя. Удар пришёлся в колено, оборотень завыл, завоняла палёная шерсть. Чудище отмахнулось не глядя, когти прошли над головой Милана. Вторая лапа метнулась куда-то в сторону костра, сдавленный вопль — и на окровавленных когтях повис Данило. Чудище рвануло лапу на себя — голова бойца отлетела, покатилась под ноги убийце. Тело повалилось рядом, сухая лесная земля жадно пила кровь... Один удар — и нет человека.

Милан вывернулся из-под лап врага, перекатился влево, попытался ещё раз достать монстра головнёй, но на сей раз не повезло: вервольф отпрыгнул и сам бросился в атаку. Обе когтистых лапы рванулись к Милану, одна зацепила и разорвала рубашку, от другой он отмахнулся головнёй. Бабахнули два выстрела подряд — люди очнулись от наведённого ужаса. Но обычные пули были чудищу нипочём — сплющились и осыпались, будто ему снежком залепили. Обычная соль и то больше наносит вреда... Эх, дурила, обругал себя Милан, надо было про соль-то сказать! Дробовик же есть, хоть разок бы дали этому шерстяному гаду как следует...

Вервольф догадался, что людей с их безвредными пукалками ему бояться нечего, а главный противник его — это мелкий волчонок и его волшебный огонь. Милан быстро понял, что уворачиваться от здоровенного врага он долго не сможет. Вот уже и когти задней лапы прошлись по бедру, оставив кровавые раны, и головня от прямого удара о чудовищную лапу рассыпалась горячими угольями... В рукопашную вервольфа не одолеть, хотя бы из-за разницы в росте и весе. Что ж, всё человеческое исчерпано — хватит притворяться! Милан вдохнул сырой ночной воздух, приправленный запахами крови и палёного, коротко взвыл и сбросил человеческое обличье. Обрывки одежды разлетелись клочьями и сгорели на лету.

Вервольф аж закашлялся от бешенства, увидев давнего врага как он есть, без маскировки. Встал на четвереньки и, как зверь, прыгнул вперёд, на волчонка. Рыжий, будто лисица, солнечный зверь поднырнул под его мохнатую широкую грудь, вывернулся из-под мощной задней лапы, оттолкнулся изо всех сил и почти запрыгнул на спину врагу, уцепился зубами. Вервольф завертелся на месте, пытаясь сбросить мелкого противника; не успел — Милан вонзил когти задних лап ему в бок, оттолкнулся и оказался на спине у твари. Ещё бросок — и белоснежные зубы солнечного волка пробили шкуру вервольфа на шее и прорвали артерию.

Милана тошнило от вкуса и запаха нечисти, он задыхался — шерсть противника лезла в нос, мешала дышать, но отпустить его сейчас значило погибнуть и погубить людей. И он, зажмурившись, отчаянно чихая, изо всех сил погрузил когти в шкуру врага, чтобы не упасть, и сжимал челюсти до боли в мышцах, до онемения в шее. Омерзительная вонючая кровь вервольфа текла по его морде, по груди, по лапам, голова кружилась от потери крови, хотя его раны и заживали прямо на глазах, сил уходило всё больше... И вдруг мир вокруг пошатнулся, повернулся кругом, потом завалился вверх ногами... ах, нет, это упал наконец загрызенный вервольф. Упал и издох, едва не придавив собой рыжего солнечного волка.

Милан разжал челюсти, откатился от поверженного врага, поднялся на дрожащие лапы. Огляделся. Люди стояли сгрудившись у костра, и снова женщина-фанатичка целилась в него из ружья. Милан вдруг почувствовал, как они ему все надоели, смертельно надоели... Он широко зевнул во всю пасть:

— Ну стреляй, чего смотришь. С вами всегда так: сперва поможешь, потом от вас же пулю словишь. Давай, шлюхина ты дочь, жми...

Симо вдруг ударил по стволу ружья, увёл его вниз; женщина протестующе закричала и тут же получила от Симо затрещину.

— Дура, господи прости! Ты что творишь?! Это ж наш парнишка... как тебя, Мио?

— Милан.

Симо шагнул к нему, протянул руку:

— Иди-ка сюда, у тебя нога... лапа вся разорвана.

— Зарастёт, не впервой. Вы лучше...

Пронзительный вой в две глотки огласил тёмный склон горы. И Милан почувствовал, как встала дыбом шерсть на загривке. Ещё двое. А у него уже не осталось сил. Сейчас здесь будет месиво из людских костей и кишок. Остальное вервольфы попросту съедят.

*

Хмарь на западе затянула полнеба, стало темно и холодно. Отряд Взичича укрывался в зарослях можжевельника над дорогой. С наступлением сумерек дорога будто вымерла: немецкая служба охраны порядка ввела комендантский час, теперь местным жителям даже в лес за хворостом нельзя было съездить без паспорта... Взичич беспокоился, и Пламенка легко понимала причины его волнения: машины должны были уж появиться, у немцев опаздывать не принято. Значит, что-то изменилось, причём в последний момент. А план нападения уже не перепишешь, всё, что можно сделать, — это оказаться от операции. Пламенка отчаянно надеялась, что полковник так и сделает. Но он молчал.

Лёгкий шорох, чуть заметный бледный свет и аромат нездешнегоПламенка заметила одновременно. Резко обернулась, потревоженные её движением бойцы заворчали:

— Тихо ты!

— Не прячьтесь, они ещё далеко, — сказал незнакомый голос. Его все поняли, но на каком из множества славянских языков это было сказано, Пламенка сообразить не смогла. Из чернильной тени под дубами шагнул к затаившейся группе совсем молодой человек в полосатом городском костюме, с тростью-зонтиком в руке. Круглое восточное лицо осветила мимолётная улыбка, блеснули белые зубы. На левом запястье рассыпали тусклые блики тяжёлые командирские часы. И тихий, почти невидимый свет, расходясь от него облаком, бросал на траву лёгкие тени. Во всяком случае, Пламенка его видела ясно. Люди, быть может, и не замечали...

Взичич сжал рукоять револьвера:

— Вы кто такой? Что вам надо?

— Меня зовут Санжар. У вас в лагере беда: на него напали вервольфы.

Полковник рывком обернулся к Пламенке:

— Ты, сучка!.. Навела?! — Ствол револьвера уставился ей прямо в лоб.

Но волчица его не слушала; поднялась на ноги, поклонилась юноше с зонтиком и тут же схватила его за руку:

— Что там случилось? Где Мио? Он не отобьётся один!..

— Он не один, — успокоил пришелец. — Но помощь им нужна: за вервольфами могут прийти каратели-люди, чтобы оставить только самых нужных свидетелей. Кто-то из отряда предал.

Взичич тоже вскочил:

— А вы ещё кто, собственно? И какое вам дело...

— Я послан сюда приказом чиновника Небесной канцелярии по делам Союза Советских республик. Хотя ваша страна и не успела воспользоваться помощью русских, на небесах вы считаетесь их союзниками.

— На небесах? — Полковник помотал головой:

— Вы агент русских?

— Я послан чиновником Небесной канцелярии, вы что, слышите плохо? И если не хотите оставить ваш отряд без помощи, я предлагаю вас подвезти. У меня грузовик вон там, на тропинке.

Бойцы глядели на полковника в тревоге и ожидании: бог с ним, с машинами, в конце концов, но если этот лощёный шпион говорит правду, чего же мы ждём? Взичич посмотрел на них, нахмурился, потом махнул рукой:

— Едем. — И обернулся к Пламенке:

— А ты...

— А я тебе больше не подчиняюсь, Илие Взичич: ты сдал моего сына врагу. Ты мне брехал, как пёс: «Мы зна-аем, как бороться с вервольфами...» Но, — она полуобернулась к Санжару, — если небесный господин позволит, я поеду с ним (она подчеркнула это «с ним») туда, где сражается мой сын.

— Прошу тебя, госпожа Вучич, — Санжар любезно открыл перед ней дверцу кабины, — это честь для меня. Твой сын показал себя настоящим солнечным воином, но теперь он дерётся не один.

— Вучич?.. — пробормотал один из бойцов. И, решившись, дёрнул Пламенку за рукав, когда она уже садилась в грузовик:

— Вы правда... ну, из этих?..

— Из этих, из этих, — буркнула волчица. — Я ж вам говорила сто раз.

Люди Взичича набились в кузов, грузовик тронулся с места гладко и бесшумно: не взвыл мотор, не забуксовали по сырой листве колёса, даже ветка не треснула, случайно подвернувшись под скат.

Пламенка погладила приборную панель:

— Это небесный конь?

— Небесный слон, — ответил грузовик. — Вы не смотрите, что я не быстрый, я зато знаете сколько нести могу!

— Не хвастайся, Дамир, — укорил Санжар и похлопал по рулевому колесу. — Нам с тобой тут хватит работы, ещё набегаемся!

Грузовик уже спускался по извилистой тропе, перешагивая затопленные дождём колеи, когда издалека, с запада, прилетел звонкий, как боевая труба, волчий вой. Навстречу молодой луне, майской ночи, пляскам мотыльков он поднялся над горами, и сердце Пламенки забилось часто-часто:

— Это Мио! Скорее, там же бой...

— Я вам говорю, — усмехнулся Санжар, не отрывая взгляда от дороги, — он не один. Пока доедем, они этих вервольфов на махан разделают.

*

— Костёр, костёр! — орал Симо, сгребая всё, что могло гореть, к лагерному огню. — Этого мало, надо ещё!

Блажо подкатил поближе обтёсанное бревно, на котором бойцы сидели у костра:

— Во, это долго будет гореть!

— Давай, запихаем один конец в огонь, пусть разгорается.

Вдвоём они осторожно засунули бревно в розовеющие угли. Дерево затрещало, потянулся прозрачный дым. Милан видел, как Блажо подобрал себе ещё одну головню, тоже сунул в пламя, чтобы разгоралась. Остальные таскали к огню хворост, пустые коробки из-под консервов, какие-то тряпки из палаток. Механики притащили канистру с керосином, побрызгали на бревно, чтобы занималось быстрее...

Торопливая работа придавала людям уверенности, рождала ощущение, что как-нибудь да справятся. Один Милан понимал, что это не поможет. Два вервольфа порвут здесь всех. Что с того, что его, возможно, порвут последним? Закралась шалая мысль: бросить всё и бежать, пока не поздно. Они маму взяли в заложники, его пристрелить хотели... Эту мысль он спокойно, деловито отогнал. Так солнечные звери не делают. Не принято. Трусливая мысль согласилась и уползла подальше.

Вервольфы спускались не спеша — видели своим ночным зрением, что добыча не разбегается, так чего торопиться? Милан видел, как их глаза отблёскивают жёлтым то здесь, то там в зарослях. Они больше не выли — только поскуливали в предвкушении охоты. Их запах — чужой, странный запах нечисти — для Милана затмевал все остальные запахи. Шерсть на спине опять стояла дыбом: давний враг, наконец-то давний враг. Выполз из тьмы веков, снова ходит по земле, снова оскверняет её своей вонью. Дело солнечных зверей — драться до конца. Отступать, бегать, оправдываться за бездействие — это от людей, от того «плохого человека», что сидит в каждом и нашёптывает подлости. Но Милану, коль скоро он решил вернуть свою суть, пора перегрызть глотку этому «плохому человеку». Он не нужен. Есть только древний враг. И волк. И сейчас они снова встретятся...

Все его чувства волшебно обострились. Холодная примятая трава под лапами, печальный шум буков высоко над головой, запах горящих в костре можжевеловых веток, прикосновение холодного горного ветра к чуткому влажному носу — всё будило в нём до того спавшие силы, придавало решимости. Здесь, на земле, на которой сотни лет солнечные звери проливали кровь созданий тьмы, он сильнее, чем где бы то ни было в мире. Его горы. Его леса. Его Сербия. И звучный волчий вой, подхваченный эхом, понёсся над чёрными склонами западных Родоп.

Вервольфы прыгнули разом, взрыли сырую землю прямо перед костром. Милан зарычал, лязгнул зубами: ну, кто первым хочет остаться без лапы? Тот из врагов, что пониже и потоньше, посунулся в сторону волка — и тут же шарахнулся, заскулил, будто ему прищемили дверью хвост. За спиной его легли на траву резкие отсветы, рванул, пригибая можжевеловые кусты, горячий ветер, а вслед за этим сухо грохнул маузер, и монстр, визжа, завертелся на месте. Второй, однако, прыгнул вперёд, на Милана: то ли не испугался, то ли, напротив, запаниковал и озверел от страха.

Милан нырнул ему под брюхо уже испытанным движением, но этот противник был выше первого, лапы — длиннее, и попытка вцепиться ему в пах пропала зря. Волк выкатился позади вервольфа, попытался развернуться и тут же повторить атаку, но чудовищная лапа подцепила его когтями, рванула и бросила о землю. На миг из волка вышибло дух; он скрёб по земле, не в силах сделать вдох, а противник уже навис над ним, распахнув свою крокодилью пасть.

А за спиной у монстра происходила такая битва, какой Милан в жизни ещё не видел и вообразить не мог. Бледно светящаяся человеческая фигура летала на небольшой высоте над землёй, заставляя вервольфа кидаться прыжками вверх. Каждый раз, как он порывался бросить недоступную добычу, летающий враг снова падал сверху и стрелял. Второй выстрел, третий... по шкуре монстра уже расползались, как пожар, огненные ручейки, стекающие, как кровь. Вервольф завывал, клацал пастью, тянулся когтями, и светоносная фигура с трудом уворачивалась от его ударов, но продолжала держаться прямо над ним.

Противник Милана обернулся на миг посмотреть, что за новая помеха тут явилась; волчонок не стал ждать более удачного момента — прыгнул как сумел, повис, вцепившись зубами в густую шерсть врага, так же, как в прошлой битве, вонзил когти в бок монстра, рванулся... и тяжёлая лапа вервольфа скользящим ударом задела его по голове. Милан рухнул на траву; лапы не держали, голова шла кругом, и только чутьё не подводило — совсем рядом дышала жаркая вонючая пасть. Милан откатился наугад в сторону — авось повезёт; увернулся от задней лапы противника, но повторить прыжок сил уже не было, да и головокружение не проходило...

От костра вдруг прокатился яростный рёв, понесло палёной шерстью, и в вопле обозлённого вервольфа потонули крики людей:

— На, получи, адово отродье! Господи и святой Георгий, благословите!

В небо летели искры — толстый сук полыхал на славу, и этим суком Симо, бросив ружьё, молотил мелкого вервольфа куда придётся, попадая главным образом по задним лапам. Чудище вертелось и визжало, а светлая фигура, улучив момент, снова взвилась над поляной, и четвёртый выстрел уложил тварь на месте. В то же мгновение противник Милана взрыкнул и впился клыками волку в плечо.

Жгучая боль и мерзкий хруст ломаемой кости могли бы испугать человека — он тогда пытается изо всех сил оттолкнуть от себя врага. Но Милан был солнечный волк — у него в крови другое! Противник наконец близко, в упор, и где у него шея, отыскать теперь нетрудно. Жертвуя плечом, ощущая, как рвутся сухожилия, Милан извернулся и, как в прошлой битве, сомкнул зубы на артерии вервольфа. И теперь не отпускать... всё... он уже не уйдёт... даже мёртвый, волк добьёт врага.

Сколько он пробыл без памяти, понять было трудно: всё то же тёмное небо над головой, тот же костёр, дышащий жаром даже в нескольких шагах, та же вонь нечистой крови повсюду... А левое плечо совсем не чувствуется. Всё, отбегался волчонок. Ну, и то не мало: два вервольфа за одну ночь — не каждому так везёт!

Он не сразу понял, что лежит на чём-то мягком, тёплом — не на земле. Повёл глазами — перед ним, тихо сияя, сидела на брезентовой скатке молодая женщина в солдатских сапогах и в пушистом свитере поверх лёгкого платья. Это она летала и стреляла в вервольфа?..

Милан попытался приподняться, но силы подвели: опять закружилась голова. Женщина погладила его по голове — не как собаку, как-то уважительно:

— Лежи пока, у тебя ещё рука не зажила.

Говорила она по-сербски медленно, певуче, как косовары или бошняки.

— Я не чувствую... руку...

— Я рану пока что холодом залила, чтобы не болело. Скоро пройдёт. — Она протянула руку куда-то в бок, поднесла к его носу фляжку:

— Выпей вот, это чай на травах.

Чай — это было замечательно, и второпях Милан даже не вдумался, почему запахи такие незнакомые, очень уж пить хотелось. А отхлебнув, опять ощутил головокружение и резкие, ни на что не похожие вкусы: горьковато-холодный, нежно-сладкий, острый, как перец...

— Это наши, небесные травы, — объяснила женщина, увидев, как он вытаращил глаза от неожиданности. — Меня зовут Авдо, я чиновник небесной канцелярии по делам СССР.

Милан закашлялся:

— А причём тут СССР?

— Долго рассказывать, сейчас мама твоя вернётся, и поедем к вам в лагерь. Там мы всё подробно распишем.

— Она жива?!

— Жива, и все живы. Мой помощник их вовремя нашёл. Я уже здесь немного растолковала партизанам, почему на эти машины нападать было ни в коем случае нельзя. Здесь только ждут какой-нибудь провокации, чтобы Гражданский комиссариат запросил помощи у «союзной» Независимой Хорватии. Тогда сюда забросят хорватских фашистов...

— Усташей?

— Угу. Их уже тридцать тысяч навербовали, и будут ещё. А ты знаешь, как им внушают ненависть к сербам и бошнякам... представь, что тут начнётся!

Милана передёрнуло.

Должно быть, он снова немного задремал и не слышал, что творилось вокруг, пока мамины руки не обняли его и мамин голос не зашептал в ухо:

— Мио, волчонок мой родной, живой, живой... Пойдём отсюда, чтоб они сдохли, кретины, твари проклятые, пойдём!..

С маминой помощью он кое-как залез в кузов грузовика, и тут же мягкое покачивание машины и ласковый шум буков над головой усыпили его снова.

Глава 20

Эх, рынок, кралевский рынок, что с тобой приключилось? Где твои розы, где твои вина, где молодой мёд из акации? Теперь за счастье стало раздобыть на рынке полкраюхи ржаного хлеба да ломтик сала в палец толщиной. И то приглянется кусочек чуть потолще — и уйдёшь с рынка без шляпы, а то и без рубашки. Ткань-то до чего дорогая, из-за границы нынче завоза нет, скоро и надеть нечего станет...

У входа на рынок примостился на табурете белобородый старичок с корзинкой ранних помидор. Да очень уж много просит — покупатели только что пальцем у виска не крутят:

— Заелся ты, дед! Кто ж тебе такие деньжищи даст?

— А погодим, — улыбается дед, сверкает молодыми серыми глазами. — Может, и мне повезёт.

Мимо прошёл строгий господин с портфелем, вернулся, опять прошёл, завернул в ряды с разной снедью — а помидор-то ещё мало, у деда самые ранние. Снова подошёл, придирчиво стал перебирать розовые твёрдые помидорины. А пока он склонялся над корзиной, дед молодым тихим голосом торопливо ему докладывал:

— Распространено подпольно обращение патриарха Гавриила к православным Сербии, Боснии и Черногории. Патриарх благословляет на борьбу с нечистью, особенно упоминая волков.

— Что за нечисть волки? — так же тихо удивился покупатель.

— Да то не нечисть, волков-то он благословил. Они, мол, дети Солнца и им следует помогать. А нечисть — то вервольфы, оборотни по-нашему.

— А нам-то это зачем? Охота богомольцам своими суевериями пробавляться — пусть их, а нам работать надо. Выявлять отряды диверсантов.

— То-то и оно, — шепчет дед. — Выходит, даже патриарх уверен, что диверсанты — это не просто немецкие мясники из СС, что им кто-то помогает. Правду говоря, СС тут пока мало видели, всё больше в Загребе и в Белграде.

— Так, — согласился покупатель и сказал уже громко:

— Вот это спелый, это без обмана! А эти ты мне, дед, незрелые подкладываешь! Зачем же обманывать?

— Богом клянусь, спелые они! Просто бледненькие, — тоже громко стал оправдываться дед. А тихо продолжил:

— Анна говорит, кажется возможным, что к нам сюда тайно — через болгарскую или венгерскую границу — прибыли диверсионные отряды для устрашения населения. Другое объяснение — то, которого придерживаются немцы: что это наши здешние националисты устраивают показательные расправы над теми, кого считают виновными в сотрудничестве с оккупантами.

— В это я не верю, — покачал головой покупатель. А смотрелось так, будто ему помидор не очень-то нравится, сомневается он. Крутит его в пальцах, так и сяк на свет рассматривает...

— Тебе пора, — поторопил его продавец. — Скоро тут народу много будет.

— Пора, — вздохнул покупатель. — Анне передай: пусть пока прервёт контакты, неделю или две даже приезжать сюда не надо. А про диверсантов я сообщу в Центральный комитет, нужна разведка. — И громко добавил:

— Эти вот беру. А остальные, честное слово, незрелые.

— Как скажешь, как скажешь, — кивнул дед и ссыпал деньги в матерчатый кошелёк на груди.

К полудню дедов прилавок оказался на самом солнцепёке, продавец собрал нераспроданные помидоры, закинул на плечо табурет:

— Может, завтра бог поможет, больше повезёт! — и зашагал прочь из города. Теперь ему тоже не след появляться тут, на базаре, всю будущую неделю.

*

Ругались яростно, до крика, до сжатых кулаков, рычали, гневно раздували усы, сердито сплёвывали на траву... Миша, зажав в кулаке бороду, сердито бурчал:

— На кой нам влезать в эту политику? Отродясь из этого ничего хорошего не выходило! Мы — волки, нас эти человеческие игрища до добра не доведут!

— Это не игрища, дядька Миша, — убеждал Адам, хватая старика за плечи. — О стране нашей подумай, о Сербии!

— И не только, — добавил Павле, единственный спокойный среди шума и криков. — Родина у нас — не одна Сербия.

— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! — взмолилась Галия. — Ну что вы говорите такое, ну как же нам в одиночку? Вся Югославия уже в одиночку не справилась, без России не справилась, а вы надеетесь одним отрядом устоять?

— Ну а к кому нам идти на поклон? Вон с патриотами уже пообщались, еле ноги унесли, — кивнул Миша на молчаливую Пламенку. — Дурни, вразуми их господь.

Пламенка покосилась на Авдо; небесная женщина сидела на пенёчке поодаль от волков, что-то писала отточенным карандашом в пикетажной книжке. Иногда поднимала голову и глядела на солнце, словно советовалась с ним. Пламенка тоже посмотрела на раскалённый белый круг. Волчьи глаза видят вокруг солнечного диска косматую гриву огня, какую люди могут разглядеть только в минуты затмения. Сейчас грива прилегла, прижалась, солнце было похоже на большую спелую хурму, гладкое, тихое... Ну скажи нам, солнце, раз мы твои дети, что же делать нам?

— А кто остаётся из разумных сил? — подал голос Андраш, единственный оставшийся мадьярский волк. — Только товарищи. Да ведь они в нас не поверят, скажут: легенды...

— Я им покажу легенды! — оскалился Миша.

— Вот-вот, ты и покажешь, — Андраш усмехнулся, блеснули белые зубы под густыми усами. — Товарищи тебя быстро в строй поставят, и будешь ты маршировать в колонне третьим ратником в пятом ряду...

— Никогда! — разъярился старый волк. — Мы должны...

Тут, фырча, возвратился небесный грузовик; Санжар поставил его у опушки, и Миран махнул через борт длинным прыжком.

— Есть следы. Шарятся вокруг деревни Возняки, что-то там вынюхивают. Их не меньше десятка — целый отряд! — доложил он результаты разведки.

— Большая деревня... Точно всех вырежут, — тихо сказала Тияна.

— Мы должны их перехватить, — по-своему тихо подытожил Павле. — «Простые патриоты», как этот Взичич, сами по себе ничего не могут, а четники всех делят на своих и чужих. Ты хорват, ты бошняк, а ты вообще нехристь, — он покосился на албанку Галию. — Зачем нам это? Грязь это, гнусь и грязь.

— Иначе говоря, — впервые вставила слово Пламенка, — ты за Югославию.

— Я за Югославию, — согласился Павле. — Всё другое приведёт к резне, а крови и так уже довольно...

Женщина из Небесной канцелярии поднялась на ноги, подошла к волкам, послушала уважительно, не прерывая. Когда после слов Павле повисла тишина, она шагнула поближе:

— Разрешите мне сказать?

Павле посторонился, пропустил её в круг волков. Миша одобрительно закивал:

— Пусть скажет ангелица, что там на небесах думают, — отошёл к ограде лагеря, сорвал рыжий цветок дикорослых ноготков и подал небесной посланнице.

— На небесах ваше положение тоже так и эдак рассматривают, — заговорила она. — Словами тут никому ничего не докажешь, сколько ни объясняй, что ты не диверсант... Есть одна мысль, как вам теперь быть, чтобы не пропасть тут ни за грош, а стать настоящей силой. Если вам такой выход по душе, Небесный император предлагает свою помощь. Не одни будете сражаться.

— Какой ещё такой император? — удивилась Тияна, и Миша растолковал ей шёпотом:

— Царь небесный, непонятно, что ли?

— В чём выход? Рассказывай! — насели волки. Небесная дева раскрыла свой блокнотик:

— Обстановка сейчас такова...

*

Как ни ревут над горами самолёты, как ни рявкают орудия, а в мире-то лето начинается. Май, время цветов. На пастушьем стане ночью тихо, свежо, сонно. Дремлют овцы среди камней, дремлет косматая собака, дремлет костерок. Сколько ни гляди сверху, только и увидишь серое облачко овечьего стада, дым от костра да пастуший шалаш.

Когда поутру приходят из деревни дети с молоком и хлебом для старого пастуха Якова, то идут прямиком к шалашу. Оставляют Якову, кроме еды, ещё послания для отряда Дениса Ясари, а вечером, когда овцы засыпают и пастух пригашивает костёр, чтобы не светил, со стороны горы осторожно пробирается к нему курьер и относит послания в отряд. А если и попадётся кто из детей полиции, занеси её сюда нелёгкая, или немецкому патрулю, так ничего опасного они в корзинах не носят — только Евангелие, господин офицер, только Евангелие. Дедушка Яков просил ему принести. Найти в книге донесение для партизан — большое дело, постараться надо, а сперва догадаться, что ищешь...

Тяжело было оставаться красным в старой Югославии, тяжелее сейчас, когда нет её больше. То правительство, что заключило пакт с Германией, посажало в тюрьмы много тысяч красных; то правительство, что пришло ему на смену, одних отпустило, зато других посажало, а пришли немцы — те даже и не сажают, зачем зря продукты переводить? Патронов больше, чем хлеба, на всех хватит. Кто сумел выбраться из тюрем, налаживали старые связи, создавали новые. Неласкова к ним родная страна, а всё равно не бросишь. Если каждый вслед за новым королём за границу уедет, кому достанется Югославия? Известно кому.

Денис Ясари — старый стреляный воробей, помнит ещё прошлую войну. И в эмиграции побывал, и в Америку ездил, а как вернулся на родину — тут же угодил прямиком за решётку, в Стару Градишку. Чудом в короткое правление диктатора Симовича удалось выдрать из тюрьмы несколько десятков красных, вот и Денису повезло. Но о тех, кому не повезло, он помнит, всегда помнит. И что Стара Градишка теперь — часть концентрационного лагеря, тоже не забывает...

Ближайшие задачи у отряда — соединиться с партизанами по другому берегу Западной Моравы, создать единые силы, а если удастся получить оружие, как обещали товарищи с востока, то ударить на север, соединившись с шабацкой группой где-нибудь под Чачаком. Если всё пройдёт удачно, можно установить контроль над междуречьем Дрины и Савы. Восточный берег Дрины можно удержать и небольшими силами, с севера и востока. С запада Дрина сама прикроет своих сынов...

Но это в будущем. А пока из Кралево доносят, что в сёлах и маленьких городках появились отряды диверсантов, зверски истребляющих мирных жителей якобы за то, что они покорились немцам и не восстали. По всему выходит, что эти примыкают к монархистам-четникам. Сведения пришли от Драгана Лазаревича — левого журналиста, что ещё год назад вынужден был уехать из Подгорицы, а потом и из Загреба, преследуемый властями. Потом сам Денис ходил в Кралево, и там агент партизан через разведчицу из Крагуеваца подтвердил, что по берегам Ибара зверствуют какие-то банды жестоких убийц. Ясари отправил курьеров к здешнему командиру четников майору Басичу; тот передал, что никаких диверсантов не посылал, у него каждый человек на счету. Да и не нужна, мол, ему такая слава — пролитая кровь мирных сербов! Кому верить?

Этой ночью сигнал опасности от деда Якова — плотный столб дыма от пастушьего костра — и зарево пожара в Возняках дозор увидел одновременно. Денис выслушал, велел объявить тревогу: деда с пастбища забрать, ему одному оставаться опасно, а отряду разбирать оружие — и вниз. Что бы там ни горело, гореть оно не должно!

С гор спускались поспешно, не заботясь сверх меры о скрытности: время дороже. Денис больше всего опасался, что внизу орудуют те самые кровавые диверсанты, о которых предупреждал Лазаревич. А значит, если захватить их там, можно не только остановить подонков, но и узнать, кто они и откуда. Хорошо, если их всего один отряд, а если другие разбрелись по стране?

С другой стороны, немцы могли прислать сюда каких-нибудь своих тренированных палачей — что такие в Германии есть, вполне можно предположить. А всего вернее, что это пробрались через границу усташи — хорватские фашисты, которые больше слушают Муссолини, чем Гитлера. Ненависть к сербам у хорватов взращивали не первый год — это Денис помнил по газетам. Но если так, это очень крупная провокация: ведь сейчас Хорватия и Сербия — две «независимых республики»! Решительно, надо как можно скорее захватить хоть одного диверсанта! Сведения о них крайне важны для Центрального комитета. Впрочем, своим бойцам он не отдал приказа во что бы то ни стало взять убийц живыми. Если они так опасны, как говорят, проще всех перестрелять и осмотреть мёртвых — даже обыск трупов может дать какие-то сведения. А рисковать впустую сейчас не время.

Однако пока отряд спускался по овечьей тропке в деревню, там начались какие-то новые события! Страшный, нечеловеческий вой доносился снизу, метались на фоне гор смутные тени, от которых почему-то зябко дрожало сердце, и многие бойцы заметили, как среди тускло-рыжего пламени пожара взблёскивали то там, то здесь яркие огни, будто вспышки магния. По всему выходит, что там идёт бой! Но кто с кем сражается на пепелище?.. И странно, что не видно ни одного жителя — ни живого, ни мёртвого. Успели убежать?

Бойцы укрылись на границе света и тени, прижались к земле, пытаясь понять, что происходит в деревне. Пожар уничтожил уже все до одной постройки: ни домов, ни сараев, ни магазинчика на въезде... Пылали сады, горели кусты ивняка вдоль заборов, в белый пепел превратилась даже трава на обочинах. Вонь палёного стояла такая, что слезились глаза.

По единственной улочке в отсветах жадного огня скакали диковинные и жуткие существа: тела человечьи, а лапы звериные, и на человеческих плечах — чудовищные ни на что не похожие головы с пастями, полными зубов. Они-то и выли отчаянно и дико: видно, что старались держаться подальше от огня, а их беспощадно загоняли в пламя крупные быстрые волки — вполне обычные на вид, только вдвое больше обычных. Ненасытное пламя хватало чудовищ за шкуры, лизало куцые хвосты, кусало за лапы, точно живой сердитый зверь. А волки всё наскакивали на них, теснили, грызли, вцеплялись в горло, и от волчьих рыков там и сям падали с неба, обжигали чудовищ яркие, будто зарницы, узкие солнечные лучи. Посреди ночи. С пасмурного неба. Денис краем глаза углядел, что лежащая рядом Йованка медленно, с чувством, осенила себя крестом.

Рванул предрассветный горный ветер, отнёс в сторону дым, и Денис заметил на краю деревни ещё одну фигуру — на сей раз точно человек. Женщина, судя по развевающемуся подолу лёгкого платья. Спокойно, будто в тире, вытянула руку и на каждый выдох размеренно, будто на тренировке, посылала в чудовищ пулю за пулей из нагана. Вот это дальность боя...

Что ж, обстановка вроде бы ясна! Денис уже не скрываясь скомандовал:

— Огонь по страшилам! Волков и женщину не трогать!

Вразнобой бахнули винтовки и ружья, сбоку закашлял пистолет-пулемёт в руке Йованки. Чудища заметили нового врага, но прорваться к нему не могли — волки теснили и теснили их прямо в пожар. Люди встали у них за спинами и стреляли, стреляли в зловещих тварей: тех, кого волки хватали за ноги, били в голову, кому волки вцеплялись в горло, — по ногам...

Еле заметная полоска рассвета — ещё не свет даже, просто холодный проблеск — залегла над плоской вершиной горы на востоке, и чудища разом скукожились, сникли, тоскливо завыли, оборачивая кровавые морды к новому свету. Волки враз прыгнули на них — и всё закончилось.

Женщина вышла навстречу бойцам Ясари:

— Спасибо, товарищи, вы очень вовремя! Раненых нет?

— Вы кто? — насторожился Денис.

— Я Авдо, я вот с товарищем Павле, при отряде.

— Какой ещё Павле?.. — недоумённо огляделся Денис. И сам едва не перекрестился: большущий бурый волк встряхнулся вдруг, поднялся на задние лапы — и будто в кино перетёк в человеческий облик. И облик-то был тоже как на картинке: старинные штаны, суженные к колену, цветные чулки, вышитая рубаха, вязаный жилет, шапка из овчины, а за отворот её засунут цветочек ноготков. Будто в старой песне.

Разряженный, словно и не было долгого боя, мужчина подошёл к Денису, протянул руку:

— Павле, командир небесных волков.

Денис руку осторожно пожал, но недоумение не проходило:

— Вы кто, я не понимаю...

— Небесные волки, — повторил Павле. — Я сейчас исполняю обязанности президента Небесной Балканской Советской Республики.

— Это где ж такая? — подскочила Йованка. Денис поглядел на неё с укором: ну никакой дисциплины, влезла в разговор, как будто её звали! Но распекать при посторонних не стал — потом поговорить придётся...

— На небесах, — повторил Павле. — Нет-нет, — увидев испуг в круглых Йованкиных глаза, поспешил успокоить, — мы не мёртвые! Мы солнечные волки, но на земле нам места не находится. Одни хотят извести, другие — подчинить, а мы ведь не для этого живём.

Денис огляделся: волки исчезли — кругом стояли люди, мужчины и женщины, в старинных одеждах. Кого тут только не было! Сербы в коротких цветастых жилетках, хорваты в широких чёрных куртках, черногорцы в алых фесках, девушка в длинной рубахе и головном платке на мусульманский манер и даже мадьяр в чёрном переднике и в щегольской шляпе с загнутыми полями. И все — с цветочками ноготков на шапках или в волосах.

— Один отряд вервольфов мы изловили, но их больше, — Павле показал рукой на трупы чудовищ. — Немцы привезли их с собой, а новости об этом подавали так, будто они, нечисть, и мы, волки, одно и то же. Чтобы мы с вами не начали действовать заодно.

— Нечисть? — Денис нахмурился. — Послушайте, двадцатый век на дворе, неужто кто-то ещё верит в эти сказки?

— Ничего себе сказки! — Совсем молодой парень в цветном широком кушаке подошёл поближе. — Эти «сказки» мне чуть руку не откусили... Посмотри сам, отец, да и верь тогда или не верь, как хочешь.

Денис подошёл, хотя смердели обгорелые трупы нестерпимо. Мёртвые, чудища были не такими громадными, как в живом виде, но уродливое сочетания человеческого и звериного осталось.

— Что же они такое?..

— Это люди, ставшие оборотнями. Продали, выражаясь церковным языком, душу дьяволу. Оттого их и патриарх предал проклятию, а всех, кто с ними борется, благословил.

— Ещё и патриарх... — развёл руками Ясари.

— У нас к вам, кстати, предложение, товарищ, — деловито продолжал Павле. — Сколько сюда понавезли вервольфов, мы не знаем, но справиться с ними без наших сил крайне трудно. А потери в людях и технике могут быть очень большие, крови прольётся немерено. Поэтому от имени нашей республики мы предлагаем военную помощь народно-освободительной амии. Если мы сможем свободно действовать на территории Югославии, то ни одного вервольфа здесь в живых не оставим. И никакая другая нечисть сюда тоже не пройдёт. А потом придёт черёд тех, кто их сюда напустил... но это позже.

— Вы предлагаете совместную операцию?

— Не совсем. Мы предлагаем охотиться на вервольфов и других чудовищ, чтобы они не били вам в спину и не губили мирных жителей. Кроме того, мы и наши союзники на небесах, — тут уже у многих партизан глаза полезли на лоб, — можем помочь вам с оружием, лекарствами, транспортом. Но напрямую воевать с людьми мы не можем. Выставить из Югославии немцев и прочих оккупантов — дело югославов.

— Но почему? С вашими силами вы могли бы... — опять встряла Йованка.

— Мы не должны сражаться с людьми. Только с нечистью, — твёрдо повторила красивая рыжая женщина, вставшая рядом с Павле. — Небожители не убивают людей, если они не стали сосудами тьмы. Если вдуматься, вы поймёте, почему это скорее хорошо.

— Я... я должен передать ваше предложение Центральному комитету, — покачал головой Денис.

— Конечно, связывайтесь. Сейчас мы выиграли немного времени, вервольфы приутихнут. Они за три дня потеряли два отряда, это заставит их подумать над дальнейшей тактикой.

— А где все деревенские?

Ох, ну что за девчонка эта Йованка! Опять она встревает! Хотя она права: где же люди?

— Прячутся в роще. Мы доехали сюда раньше вервольфов и помогли людям замаскироваться.

— Спасибо, товарищи, — вздохнул Денис. — Мы бы успели только на пепелище...

— Если бы вы знали заранее, что будет атака, вы успели бы. Нам повезло выследить их, — утешила рыжая волчица. — Мой сын разведал их маршрут.

Солнце пролило первый горячий луч на долину, засверкал Ибар, тут же, словно по взмаху дирижёрской палочки, вступил птичий хор. Павле огляделся:

— Нам пора, уже утро. Мы будем ждать ответа от Центрального комитета здесь же через неделю. Удачи, товарищи, рот фронт!

Он вскинул кулак в международном приветствии, повернулся и быстро увёл свой маленький отряд навстречу дню. Ещё несколько мгновений волки были видны в клубах речного тумана, подсвеченных солнцем, потом словно бы поднялись по туманной лестнице и растворились в прибывающем свете.

Часть VII. Вереск. Глава 21

1944, октябрь

Сесть удалось с третьей попытки. Резкие порывы ветра для самолёта у земли всегда опасны, а тут ещё и полоса короткая… Когда заходили на посадку, Берязеву казалось из окна, что полосы всё-таки не хватит и они врежутся в сопку. Полосы хватило, но из салона он вышел на не вполне твёрдых ногах.

В лицо тут же ударило колючим снегом; Берзяев поморщился, поднял воротник шинели, прикрывая пустую глазницу. Мухин, сопровождающий из штаба армии, тронул его за рукав — голоса слышно не было из-за ветра — и показал на притулившийся у края поля грузовичок. Берязев подхватил тощий чемоданчик и огромный узел, обёрнутый брезентом, и поспешил к машине. Всякие он видал ветры и всякие широты, но здешнее Заполярье ему казалось намного злее чукотского…

— Садитесь в кабину, Роман Денисыч, — сказал сопровождающий прямо в ухо и открыл ему дверцу. Из кабины пахнуло теплом и запахом резины.

— А вы?

— А я на другой машине, следом за вами. Вон, — Мухин показал рукой куда-то в снежную круговерть, — вон катит, только загрузился.

— Ну добро, — Берязев с радостью захлопнул за собой дверцу, отгородившись от снега и свиста ветра. Водитель завёл машину, и она запрыгала по неровной каменистой дороге.

— Вы, товарищ генерал, осторожнее — тут иногда так трясёт, что язык можно откусить, — предупредил водитель.

— Понял, болтать буду поменьше, — улыбнулся Берязев. — Мы сейчас куда?

— Командарм распорядился вас привезти в расположение штаба сто двадцать седьмого корпуса.

— Это я понял, а где он?

— Там, — показал водитель куда-то за гряду сопок. — Километра два, если по дороге. Напрямую меньше, но тут прямых дорог нет, — он неожиданно вздохнул, — проверено уже.

Устали они тут все, как собаки, понял Роман. Устали, замёрзли и крепко обозлились. А тут ещё он свалился, как снег на голову, со своими странными директивами.

Водитель украдкой рассматривал диковинного гостя. Берязев мог его понять: по здешней обстановке он явление необъяснимое. Генерал без свиты примчался нежданно-негаданно в разгар наступления, говорят, по личному распоряжению Сталина, уже поцапался с командующим фронтом, теперь, глядишь, и с командармом поругается. А выглядит внезапный посланец Ставки и вовсе дико: среди осени загорелый, как с курорта, одноглазый, на левой кисти по тёмной коже белые шрамы зигзагом, на щеке татуировка, будто у жигана… Берязев сам иногда пугался своего лица в зеркале — никак не мог привыкнуть. Особенно выводила из себя татуировка с рогами: каждый раз, как брился, хотелось её смыть, а не смывалась… Ну пёс с ней, может, ещё когда пригодится. Зато не потеряешь, это тебе не амулет на верёвочке.

Пока грузовик трудолюбиво одолевал два километра, Роман успел задремать. Чёрт знает что, сбился с нормального сна с этими перелётами! Широка страна моя родная, часовых поясов много, пока летел из Хабаровска, уже совсем сбился с дневного ритма. А здесь ещё и полярная ночь подкрадывается — солнце выходит часа на два в день, а скоро и совсем спать ляжет, как медведь, на всю зиму. Брр, эта постоянная темень Роману не нравилась совершенно, особенно с учётом новостей про местные дела.

Посёлок открылся неожиданно — вернее, открылось то, что осталось от него. Даже в сумерках жутко чернели выжженные пятна на месте домов. Немцы, отступая, уничтожали всё, что могли. Вот и Петсамо, несколько лет служивший базой горных стрелков, взорвали и спалили до последнего сарая. Советский стрелковый корпус ютился в палатках — поздней осенью, под метелью, на постоянном ветру. Это в Москве ещё листики падают и астрочки цветут на клумбах — здесь не сегодня-завтра ляжет постоянный снег. А не лёг до сих пор потому только, что его ветром сдувает. Только вдоль подножия сопки снег будто цепляется за что-то, лежит шапками, а из-под него — что-то розовое…

— Что там такое? Вон, у горки.

Водитель всмотрелся, прикрыв глаза рукой:

— А, это вереск. Видите, холод ему нипочём. Здесь, в Финнмарке говорят: «Как вереск цветёт», — это значит «упорно, стойко».

Ветер быстро выдул из-под шинели остатки тепла, генерал поёжился. Изматывающее действие холода Роман знал по себе — пришлось помёрзнуть в самых разных точках Союза. Здешних бойцов поэтому остро пожалел: тут какая сила воли нужна, чтобы наружу из палатки нос высунуть! А уж наступать пешком по этим гольцам и сопкам, в полной выкладке, ночами, на ветру… Тут он вспомнил Туркестан и как все тогда мечтали, чтобы хоть на денёк выпал снег. Ну нигде человеку не климат, никак не угодишь.

В штабной палатке было жарко натоплено — походная печь топилась здешним углём, грела как следует. Командарм Щербаков пожал руку Роману, пригласил сесть на походный табурет:

— Наслышан о ваших разногласиях с командующим фронтом. Что у вас случилось?

Роман потёр щёку, не зная, как бы подипломатичнее описать дело:

— Генерал армии Мерецков… м-м… не считает порученное мне дело настолько важным, чтобы из-за него отвлекать силы от наступления.

— А вы?

— А у меня, товарищ генерал, выбора нет. Меня сюда отправили с конкретной задачей, и я должен её выполнить. Будет мне штаб фронта помогать, не будет — неважно. Придётся искать способы справиться самостоятельно.

Щербаков усмехнулся:

— Суровый вы человек, Роман Денисович! Но сердитесь зря: если растолкуете мне, в чём вам понадобится помощь, я постараюсь обеспечить поддержку силами своей армии. Если здесь происходит или может произойти что-то, что напрямую скажется на успехе наступления…

— Может, — твёрдо сказал Роман. — И, возможно, уже происходит.

Щербаков молчал, ждал продолжения, и Роман начал рассказывать:

— Двадцать девятого сентября по каналам, связанным с миром духов, я получил сообщение, что девятнадцатого числа в Киркенес из Германии специальным засекреченным рейсом прибыл доктор Зоннер — один из виднейших немецких оккультистов, знаток германских древностей. На третий день после этого, в ночь равноденствия, оккупационные власти вывели на голец возле шахты под Колосйоки сто двадцать рабочих — заключённых из концлагеря. Их раздели и оставили в метель на гольце, к утру все они погибли от холода. Мой связник считает, что это было человеческое жертвоприношение силам, связанным с одним из слоёв Нижнего мира. Я немедленно доложил об этом разговоре по оставленным мне каналам для связи, и оно было получено Ставкой. Два дня спустя я получил приказ немедленно вылететь в Москву, а оттуда — в Мурманск. Только в Мурманске я узнал, что силами Карельского фронта готовится наступательная операция в Восточном Финнмарке, а ведь именно поблизости от этих мест принесена жертва! Мне поставлена задача выяснить, действительно ли немецкое командование планирует здесь контакт с Нижними миром и можно ли его остановить.

Командарм потёр подбородок, задумчиво прошёлся по палатке:

— Не стану делать вид, что впервые слышу о разных мирах и об оккультных тайнах. На этой войне мы иногда встречались со случаями, которые трудно было бы объяснить иначе… Но такое откровенное мракобесие… вы уверены, что речь именно о принесении жертвы?

— Совершенно не уверен. В этом уверен мой связник, но он смотрит, так сказать, со своей колокольни. Это следует проверить, и в этом моя первая задача.

— Что вам для этого нужно?

— Попасть туда.

Щербаков взглянул на Романа как на сумасшедшего:

— Спешу напомнить: это пока что оккупированная территория.

— Я понял, — вздохнул Берязев. — Я осознаю все связанные с этим трудности, но мне придётся искать выход. Любой. Хоть с парашютом туда прыгать. Я должен увидеть всё сам.

Командарм покачал головой:

—Отговаривать не буду — каждый выполняет свою задачу. Чем смогу — помогу, но пока ума не приложу, что здесь можно сделать…

— Я пока тоже не имею никакого плана, товарищ генерал. Буду думать. Разрешите обратиться с просьбой?

— Слушаю вас.

— Мне понадобятся карты текущего положения линии фронта и здешних дорог, если они вообще есть.

— Немецкая канатка есть, — проворчал Щербаков. — Будут вам карты, приходите сюда, работайте.

— Спасибо, — Роман встал. — Разрешите идти?

— Да что вы передо мной-то тянетесь, вы же мне не подчинены…

*

О штабном бункере командующего двадцатой горной армией говорили, что это самое тёплое место во всей северной Норвегии. Заглублённый в землю, утеплённый, недоступный для бомбёжек и тщательно отапливаемый подземный бункер создавал иллюзию полной безопасности, покоя и тишины. Пока не высунешь нос наружу, в октябрьскую метель.

Сейчас здесь было светло, безмятежно, пахло кофе — настоящим, бразильским; каким неведомым чудом он попал сюда, на край света, знал, наверно, только адъютант генерала Рендулича, который единолично распоряжался запасами драгоценного порошка. Кофе распивали по случаю совещания по операции «Северное сияние», поэтому Вильфрид Зоннер попал в число избранных, допущенных к серебряному кофейнику. Вообще же чем дальше, тем сильнее он ощущал себя здесь чужим; среди офицеров он был единственным штатским, да ещё направлен сюда экспертом по такой теме, которая всякому человеку, мыслящему обычными категориями, казалась дикой и нелепой. В самом деле, даже в Рейхе представления об оккультизме и его роли в нынешних мировых событиях были довольно пещерными. Отчасти это было хорошо: оккультные тайны не зря зовутся тайнам, они не для всех. С другой стороны, предубеждения против всего таинственного частенько играли с носителями тайны злую шутку: не понимая их истинного значения, обыватели держали их за шарлатанов, а то и за фокусников. И военные в этом отношении совершенно такие же обыватели, как все прочие…

— Так что же, доктор, скоро мы увидим потрясающие воображение чудеса? — Командующий армией поставил на стол крошечную чашечку, щёлкнул портсигаром, вытянул тонкую папиросу. Адъютант поднёс ему зажигалку — генерал не любил запаха спичек.

— Смотря чьё воображение нужно потрясти, господин генерал, — пожал плечами Зоннер. — Наша задача здесь — напугать русских, чтобы сбить с них спесь и заставить отползти назад, на восток. Так что большая часть чудес адресована им, а мы увидим лишь дальние отблески…

— Я не прочь увидеть хотя бы что-то, — хмыкнул начальник штаба Хюбнер. — В ваших ритуалах, если честно, не понял ни черта!

«Тебе и не надо, тупой ты боров», — подумал Зоннер, а вслух любезно заметил:

— Это довольно скучно, честное слово. Всё равно что делать расчёты для самолётного крыла. Когда самолёт поднимается в воздух, мы не видим расчётов и чертежей — мы видим летящее чудо.

— Мы надеемся на вас, доктор, — усмехнулся Рендулич. — А ещё больше надеемся, что ждать придётся недолго. Русские, знаете ли, заставляют нас поторопиться…

«Это оттого, что вы, стадо уродов, сдаёте один за другим важные рубежи», — вновь желчно прокомментировал про себя доктор. Они не понимают, что оккультизм — это не технология: крепишь деталь номер сорок к детали номер сорок один — и получается нужный узел. Это даже не наука: основа современной научной парадигмы — повторяемость опыта, это незыблемо, это база. А оккультизм, связь между разными мирами — это искусство. Оно не может быть однозначно и предсказуемо. Каждый раз это путь по тонкому льду, и ты не знаешь, как далеко удастся зайти… Он заговорил деловым тоном:

— Мои прогнозы таковы: придётся подождать ещё три-четыре дня, прежде чем я пойму, на что мы можем рассчитывать. Ещё раз повторюсь, господа: мы будем иметь дело со стихией. Она не знает ни наших понятий, ни наших границ. Она будет делать то, чего требует её природа. Поэтому чтобы не потерять личный состав и технику, нужно будет при первых признаках ответа стихии тщательно укрыться. Это всё, что я могу сейчас сказать как эксперт. А теперь прошу меня извинить, господа, я бы хотел подняться на воздух. Господин генерал, я в любую минуту к вашим услугам.

Запах генеральского табака душил его, и даже великолепный кофе перестал радовать. В обществе этих болванов ему приходилось говорить, выражаясь поэтически, «языком человеческим» о делах, от человека далёких и в целом ему чуждых. Проще уж молчать.

На улице мело; в серой круговерти нельзя было разглядеть ничего дальше десятка шагов, но снег летел почти вдоль земли, бил в лицо, забивался под воротник пальто. Зоннер запахнулся поплотнее и быстро зашагал в маленький утеплённый барак, служивший ему и квартирой и лабораторией. Дышать таким воздухом слишком долго невозможно — снег забьёт горло!

В лаборатории он отдыхал душой и телом. Среди книг, карт, амулетов Зоннер чувствовал себя невероятно могучим существом, держащим в руках нити управления таинственными силами, связующими три мира. Дирижёром, задающим ритм великой симфонии бытия. Хаусхофер и прочие берлинские теоретики витают в облаках, пугают непосвящённых тайнами Великого Льда, а сами млеют от восторга перед чудесами Агартхи, которые не в силах постичь, пытаются практиковать медитацию, держат диеты по луне, словом, предаются ребяческим глупостям не хуже обывателей начала века, млевших перед доской уиджи. Он, Зоннер, — суровый практик, последователь английской школы. Его цель — сила, а сила откроет ему путь к власти над мирами, недоступными любителям йоги и тантрических диет. Он уже достиг таких успехов, о которых университетские мечтатели и помыслить не могли. Чего стоит одна только подлодка с мёртвым экипажем, способная на сверхдальние плавания!

Он сумел обратиться к наследию предков,Ahnenerbe, это наследие уже подвластно ему, оно отвечает, и Великий Лёд совсем рядом, только руку протяни! Посмотрим, что могут противопоставить русские десантники силам Йотунхейма!

Предвкушение торжества овладело Зоннером. Обычно он не позволял себе слишком упиваться ещё не одержанной победой. Но сейчас, после утомительных и оскорбительных бесед с генералами, после вынужденного ожидания подходящих условий для опыта, после месяцев напряжённой работы с источниками ему было жизненно необходимо хоть немного помечтать. Мечта, если она зиждется на реальном могуществе, подогревает жизненные силы не хуже коньяка… Сейчас всё на его стороне: и звёзды, и климат, и время года, и даже местность вокруг очищена от мелких духов, которые могли бы внести элемент неопределённости. Теперь здесь только люди. Люди не помешают.

Зоннер потёр ладони; скоро, уже скоро… Русские сейчас наверняка скрытно перебрасывают свои отряды поближе к новому рубежу атаки. Что ж, чем ближе они подойдут, тем больше их попадёт под удар новых союзников Рейха. Судьба русского наступления решена.

*

— Колосйоки, йес, йес, — кивал пожилой норвежец, слушая объяснения Романа. Оба худо-бедно общались по-английски, а больше на пальцах —показывали друг другу маршруты на карте.

— Пройдём? — допытывался Берязев. Лейф кивал, мерил что-то по карте, задумывался, потом поглядел на Романа:

— Ноу.

— Да почему ноу? — Роман схватился за голову. — Ты же знаешь это место?

— Йес, — согласился Лейф.

— Значит, пройдём?

— Ноу.

Роман бессильно вздохнул и сел на табурет. Лейф невозмутимо раскурил трубку. Снова взглянул на странного русского генерала, покачал головой:

— Тискера. — И добавил для понятности:

— Джёрманс.

— Да я понимаю, что там немцы, — кивнул Роман. — Может, как-нибудь обойти можно? Ну там по горам, по леднику? А?

Лейф покачал головой: нет, никак.

Роман встал, задумчиво прошёлся по штабной палатке. Есть, конечно, ещё один способ… Но в одиночку он этим путём не пойдёт. Во-первых, на месте всё равно нужен человек, знающий местность, а во-вторых, пройти там одному — великий подвиг, вдвоём — просто подвиг, а отрядом — вообще невозможно. Можно ли звать с собой Лейфа? Норвежские подпольщики помогают РККА, в том числе как проводники. Но здесь Лейф не обязан рисковать собой, это операция лично им, Берязевым, организована; ни штаб, ни четырнадцатая армия, ни командование подполья тут ни при чём. А без проводника в Колосйоки делать нечего, и другого проводника, кроме Лейфа, нет —никто из бойцов советского корпуса этих мест не знает.

— Я придумал, как пройти мимо немцев, — осторожно сказал Роман, — но это очень опасный путь.

Лейф вынул из рта рубку и вопросительно поднял седую бровь.

— Через Нифльхейм, — объяснил Роман.

Трубка выпала у норвежца из рук. Он уставился на одноглазого русского генерала в полном изумлении. Роман достал из кармана шинели кожаный футляр, развязал узел, осторожно вытянул наружу кривую хитро вырезанную кость:

— Это ключ. Он нас пропустит.

Глава 22

Широкий плащ из оленьих шкур, привезённый с Чукотки, Берязев хотел отдать Лейфу, но тот не взял: у него, мол, своя меховая куртка. Роман спорить не стал: норвежец всю жизнь провёл в Финнмарке, здесь умеют утепляться. Груза много не брали: тащить трудно. Оружие, запас еды — в чужом мире ничего есть нельзя, даже если предложат! Короткие широкие лыжи-снегоступы, палки, верёвки, альпеншток — в лагере нашёлся один. Щербаков настойчиво советовал взять рацию; Роман думал полдня: всё же тяжесть изрядная, — но решил, что без рации не обойтись. Выбраться назад через Нифльхейм не удастся — даже если их пропустят тамошние обитатели, потревоженные первым вторжением, на второй поход попросту не останется сил. Единственный вариант — передать по рации результаты разведки, найти укрытие и сидеть там. Ждать придётся, возможно, неделю, а возможно, и больше, но спасти разведчиков сможет только советское наступление. А что оно будет удачным и Колосйоки скоро очистят от немцев, никто не сомневался.

Снаряжение уложили на санки, которые Лейф ловко тащил за собой. На себе несли самое ценное: оружие, рацию и сухпайки. Всё это казалось не особенно тяжёлым, но Роман по прошлому опыту помнил, что в Нижнем мире силы покидают человека стремительно, и чтобы действовать там, особенно в вечных льдах Нифльхейма, нужна титаническая воля. Однажды его хватило на такой путь… ценой глаза и половины лёгкого. Чем придётся платить во второй раз? Лучше не думать, а то как бы вся решимость не улетучилась! Устыдив себя таким образом, Роман скомандовал выступление. Ушли они тихо, почти не привлекая внимания бойцов. Только Мухин и Щербаков видели, как два людских силуэта слились с тенью горы и истаяли в нескончаемых осенних сумерках.

Про Нижний мир Берязев заранее кое-что объяснил Лейфу: потом некогда будет поговорить, да и болтать лишнего в Нифльхейме не стоит. Каждое слово, сказанное в ледяных безднах, переотражённое тысячу раз ледяными стенами, может быть услышано… невесть кем, скажем так.

Многие прелести путешествия по ледяному аду Роман испытал на Чукотке. Даже оставшаяся в Хабаровске жена не знала, что он вообще там был. Командировка сверхсекретная: считалось, что служил он эти полгода в Якутии. На деле же ему поручено было, коль скоро он сведущ в делах разных миров, разобраться, что за слухи о подводной лодке, населённой мертвецами, упорно ходили среди шахтёров и строителей посёлка Певек. Люди там не тёмные, не суеверные — нормальные советские граждане, стали бы они выдумывать подобное? Вот и командование сочло, что не стали бы. По рассказам местных, всплывающую подлодку или её перископ не раз видели в водах Певекской бухты, но откуда она могла там взяться и как попала туда, в толк взять не могли. Конечно, американцы спокойно доплыли бы с Аляски… но зачем им крадучись плавать в водах союзников? Прийти незамеченной с юга, через Берингово море, лодка вряд ли могла бы: там сторожат и советские, и американские военно-морские силы. Мимо советского побережья Северным морским путём? Но это огромный переход, частично под ледовым щитом, без возможности всплыть и добрать кислорода ни одна лодка на это не способна! Тогда откуда?

Да ещё эти разговоры про мертвецов… Якобы однажды в весенних сумерках охотничий баркас заглох у выхода из залива — солярка кончилась. С него-то чукчи — охотники на моржей — и видели, как из глубины поднялась бронированная спина подлодки, открылись люки, и на палубе построились скелеты в форме Кригсмарине. Самый облезлый, в капитанском кителе, командовал построением: беззвучно, шевеля беззубой челюстью, отдавал команды, и трупы выполняли какие-то работы. Замерев в ужасе, охотники досмотрели жуткий спектакль до конца: спустя полчаса лодка погрузилась в воды залива, унося свой кошмарный экипаж неведомо куда.

Роман три месяца искал следы, расспрашивал всех, кого мог, но русские ничего не знали, а чукчи боялись показаться малограмотными и суеверными и тоже молчали. С трудом Берязеву удалось добраться до стойбища оленеводов, где вдали от моря жила старуха с хорошей памятью и светлым разумом. Кэле знают, сказала старуха. Кэле наверняка всё знают, но спросить их можно только у них дома. Разве русский пойдёт в дом кэле, он ведь не верит в духов? Верит, верит, сказал Роман, он куда угодно пойдёт, чтобы узнать правду. Старуха Роптына тогда сказала, что он молодой и слишком смелый, ему нужна защита. Нужна, согласился Роман… Так на щеке у него появились раскидистые оленьи рога — самая сильная, с точки зрения оленевода, защита, страшнее только ружьё, но ружьё у русского и так есть. А как войти в дом духов? Роптына знает только один путь — ключ шамана. Его не сожгли вместе с прочим хламом, когда запретили шаманов. Она, Роптына, не дала: если ключ коснётся огня — беда будет. Какая беда? Большая, русский, большая, лучше не пробуй.

Наставления Роптыны помогли, но не сильно: то, что «русский» увидел, протолкнувшись через незримую завесу Нижнего мира, никаким описаниям не поддавалось. Твёрдо запомнил он только холод, проникающий до костей, мерзкие рожи духов, то и дело налетавших со всех сторон, и внезапно оживший ключ, что пытался вывернуться из руки Романа и оставить его навсегда здесь, в ледяном аду… Рога на левой щеке в самом деле пугали духов, они отскакивали, успевай лишь поворачиваться левой стороной лица. Но когда их стало слишком много, из толпы кэле, кривляющихся, корчащих нелепые рожи, протянулась вдруг ледяная рука и впилась длинными когтями ему в правый висок. Все чувства враз отказали: когда тебя пожирают изнутри, перенести это и остаться в здравом уме не в человеческих силах… Последним усилием воли Роман что было мочи сжал в кулаке проклятый ключ, костяные отростки впились в кожу, порвали её, и на землю Нижнего мира упали капли живой крови. Видно, это и решило дело.

Как его нашла хозяйка здешней земли, как он, едва живой, говорил с ней и как выбрался назад, Роман и сам помнил нечётко. Кое-что всё же не стоит хранить в человеческой памяти, а то в уме повредиться недолго! Его выбросило на землю людей в восьмидесяти километрах от стойбища Роптыны. Только добрая воля хозяйки земли могла повернуть в неприметный овражек, заносимый снегом, нарту начснаба оленеводческого совхоза, что привёз пастухам консервы и лекарства и ехал обратно в Певек. Его собаки и нашли в сугробе израненного, оборванного человека, укрытого, тем не менее, новым белоснежным плащом из оленьих шкур. Отсутствовал Роман на земле три дня. А уже в Певеке узнал, что на четвёртую ночь от начала его похода у выхода из бухты что-то грохотало под водой, но ничего не всплыло.

В ту ночь ему приснился кит. Женщина китового племени. Она рассказала ему, что по совету хозяйки земли позвала братьев утопить подводную байдару с мертвецами. Байдару они сломали, она лежит теперь на дне, и вся злая сила из неё ушла. А кости стали просто костями, скоро море доест их. Русский может больше не беспокоиться. С тем Берязев и уехал обратно в Хабаровск, как только позволила погода. А когда добрался наконец до дома и впервые за полгода обнял под одеялом горячую худенькую Алю, отчего-то вспомнилась чёрная китиха в чёрных водах Берингова моря…

За чукотский вояж ему дали очередное звание, но из Хабаровска никуда переводить не спешили. Аля поджала губки: «Видимо, других радостей от жизни генералу ждать не приходится?» Динька и Генька, правда, не искали других радостей: отец служит в разведке, очень секретно, но очень почётно! Им и в Хабаровске было неплохо, они выросли на Дальнем Востоке и другой жизни не хотели. Але же тогда пришлось твёрдо напомнить: она сама решила уехать вслед за ним из Москвы, знала, на что соглашалась, когда вышла за военного. Не он выбирает, где служить Родине, — Родина выбирает, где он нужнее всего.

Мысль о семье согрела закоченевшего Берязева; как обычно, холод Нижнего мира подобрался незаметно и проникал под кожу не спеша, но выгнать его невозможно ни огнём — он тут попросту не горит, ни спиртным — только дуреешь быстро, как в самолёте на большой высоте. Греет лишь то, что нельзя отнять: память, любовь, что-то, что носишь в себе и бережёшь среди любых бед. Он оглянулся на Лейфа: норвежец тоже трясся, сунув руки под мышки, и что-то бормотал под нос.

— Товарищ, — шёпотом окликнул Роман, — что вы там?

Только бы не молился! Здесь это может плохо кончиться…

Лейф оглянулся, смущённый:

— Песня. Старая песня. От неё теплее.

— Ну-ка, спойте мне тоже, может, станет теплее? — Роман догнал норвежца, пристроился рядом.

Лейф откашлялся и запел погромче:

— Мне б бутылку коньяка —

Лучше б жил наверняка!

Мне бы бренди хоть глоток —

Веселее жить бы мог!

Я бы тяпнул вискаря —

Вот и жизнь была б не зря,

А пузырик аквавита —

Вся б тоска была забыта!

Эх, бутылки, стройтесь в ряд —

Веселитесь, кто не рад!

Роман повторил последние строчки — с ошибками в чужих словах, но с большим воодушевлением. Лейф пропел ещё раз, чтобы русский генерал запоминал лучше.

Стало и в самом деле теплее; видно, разудалая песенка будила в душе Лейфа какие-то приятные воспоминания. Роман спросил напрямик. Проводник согласился:

— Это я вспомнил, как мы в студенчестве пели, когда ехали на каникулы сюда, домой — в Финнмарк. Мы же все были соседи — с ближних хуторов, все друг друга знали. С одним приятелем…

— Без имён! — строго напомнил Роман.

— Да, верно… Ну, словом, с одним из них мы и сейчас вместе, в одном отряде. Как же там дальше-то?

— Мне б шампанского бокал —

Я б, как юноша, скакал,

А с бутылочкой вина

Вновь красавица жена!

— Эх, бутылки, стройтесь в ряд! — подтянул Роман. Буйная застольная песня понеслась, отражаясь эхом, по закоулкам ледяного ада, и меж громадных, уходящих в плотную тьму, застывших водопадов запрыгали бесчисленными повторениями залихватские слова.

Отогревшейся рукой Берязев пожал руку норвежцу:

— Намного теплее, спасибо!

— Мысль о выпивке — почти как сама выпивка, — усмехнулся Лейф. — Жаль, нельзя разжечь трубку…

Роман кивнул, но думал он уже о другом. Свет вокруг стал меняться; вернее было бы сказать, что он появился. До тех пор брели в сером тумане, держа направление только по ключу. А здесь Берязев впервые заметил несмелые блики на стенах из твёрдого, как бетон, вечного льда; колонны ледяных торосов отразили какое-то смутное сияние. И сразу стало видно, что лёд разного цвета: молочно-белый, голубой, густо-синий, розоватый, лилово-чёрный, жемчужный… Такой красоты в Нифльхейме быть не должно, а значит…

— Стой! — Роман и сам остановился, зажмурился, огляделся снова: ну вот, морок рассеялся и вокруг снова туманный пейзаж. Он наклонился к самому уху Лейфа:

— Товарищ, нас одурманивают. Кто-то заметил нас и хочет напасть. Готовьтесь!

Лейф молча снял с плеча винтовку.

До боли напрягая глаза, Роман вглядывался в бесформенные клочья тумана между ледяных скал. Удивительно всё же: ветра здесь нет, а они колышутся, ползут куда-то… э, погодите-ка, да это не туман!

— Вон они, Лейф, вон они! Там, за озером!

Из дымной темноты встали на мутно-белом фоне застывшего водопада четыре уродливых фигуры, слегка похожих на человечьи. Головы и руки, по крайней мере, выделялись явно. Фигуры отделились от водопада и вдруг приблизились как-то рывком, в один миг. Теперь были видно, что они возвышаются над тропинкой не меньше чем на четыре человеческих роста. Лейф вздрогнул, пробормотал еле слышно длинную фразу, никак не похожую на молитву. Роман ругнулся мысленно — привык уже при такой жизни следить за словами.

Враги были нелепы и этим ужасны. Под седыми космами, венчавшими четыре головы, горели синим жутким светом глазищи — у кого пара, у кого четыре штуки, у одного целых пять. Расположены они были как-то случайно, будто создававший этих уродов злой мастер бросить горсть глаз — куда попадёт. Ниже щерились и лязгали кривые огромные зубы, а меж них синие, будто у мертвецов, языки шевелились, произнося неразборчивые, как шум лавины, скверные слова.

— Кто это? — тихо спросил Лейф, отступая к чёрной ледовой стене.

— Турсы. Великаны по-современному, — объяснил Берязев. Да, тут ни винтовка, ни автомат не помогут! Турсы не из плоти, их не ранить, как обычное живое существо. Драться с ними — без толку, зряшный риск. Остаётся одно — бежать отсюда побыстрее! Бежать наверх, доверившись ключу!

— Когда ещё немного подойдут — беги налево, — шёпотом приказал Роман. Лейф задумался:

— А ты?

— И я следом. Держи вот, — он сунул в ладонь норвежцу костяную загогулину. — Беги не туда, где свет, а куда эта штука потянет. Свет — это обман, понял? Нет здесь света, всё обман, запомни!

— Понял, — угрюмо буркнул Лейф. — Только ты, товарищ, тоже держись поближе. Ты не отстанешь?

— Не отстану… Ну, давайте, голуби мои, ещё чуток подойдите… — вполголоса уговаривал Роман противников. Когда они взберутся на крутую ледяную гряду справа, то окажутся на узкой тропке, которой шли люди, а там огромные турсы могут поместиться только гуськом. Значит, если бежать быстрее, чем первый стоящий на тропинке, то появляется шанс!

Первая косматая башка появилась над гребнем, выросла, повертелась туда-сюда, пуще возгорелись глаза, увидев пришельцев. Тропинка под ногами дрогнула, где-то с пушечным громом начал трескаться лёд. Турс вступил на гребень.

— Давай! — заорал Роман и толкнул Лейфа в спину. Норвежец побежал, оскальзываясь на неровных ледяных горбах. Роман оглянулся ещё раз — турс уже шагал к нему, тянул громадную, несоразмерную ручищу, — и помчался вслед за Лейфом. Разделяться здесь опасно: у кого нет ключа, тот может навеки затеряться в лабиринтах ледяного ада. Даже видя товарища буквально в двух шагах, можешь не дотянуться, оторваться, и он будет уходить всё дальше, дальше, хоть ты беги изо всех сил...

Художник Надежда Зуенко

Санки с провизией сразу где-то потерялись — соскользнули с гряды и канули в черноту. Роман мёртвой хваткой держал ремни рации, привешенной на спину. Какой гирей она теперь казалась! Устоять на ногах и то нелёгкое дело, а турс уже топает где-то совсем рядом… а, нет, не рядом, застыл чего-то. Ну и стой там пока, отдыхай, дружочек, а нам пора, пора назад, на свежий воздух…

Что-то вспыхнуло, треснуло впереди на тропе, Лейф резко остановился, и Роман налетел на него сзади. Обоим запорошило глаза ледяной пылью. Вот пакость — самый рослый турс кинул вслед убегающим ледышку размером в грузовик, не меньше! К счастью, не попал, а то одним выстрелом накрыл бы обоих… Роман толкнул норвежца в спину:

— Вперёд, вперёд, не стой!

И сам рванулся следом, хотя ноги были уже пудовыми, а холод пробрался уже глубоко под кожу, под рёбра, шевелился у сердца, так что больно было дышать…

Лейф услышал его стонущее бессильное дыхание, тревожно оглянулся:

— Ты что, товарищ?

— Давай песню... про бутылки! Так легче идти…

Лейф хрипло затянул про виски и коньяк. Холод немного отпустил, хотя во рту и застрял навязчивый вкус того самого коньяка. Эх, глотнуть бы из фляги хоть спирту — но здесь нельзя, нельзя, только на земле, попозже... Снова грохот, громовой звук лопающегося льда, снова пролетает чёрная глыба — на этот раз перелёт, тропа впереди завалена крошкой, от места удара во все стороны змеятся трещины.

— Прыгаем, быстрее!

Удалось — расползающиеся ловушки бездонных трещин остались позади. Лейф недоумённо глядел на ключ в своей руке:

— Он тянет вверх… Там же склон! Куда идти-то?

— Попробуем забраться, только не здесь — очень уж круто. Давай ещё вперёд!

Тропа дрожит — турс бежит следом. Разозлился, машет руками, и тусклые отражения в ледовых стенах показывают десятки нелепых фигур, воздевающих кривые клешни.

Ледяная стена слева и правда постепенно немного теряла крутизну, за ней показался ещё один гребень… вот тут можно пойти, куда указывает ключ, вернее, заползти, цепляясь за острые выступы льда… Турс уже совсем близко, но впереди тропа совсем пологая, и лёд местами сменяется обычными валунами, кое-где даже видны привычные земные лишайники.

— Давай, товарищ, уже близко!

Навстречу потянуло морозным ветром — да, это выход! Лейф будто второе дыхание обрёл — рванул вперёд, ухватив Романа за рукав. Тот изо всех сил старался не отставать. Ну глупо же не дойти какой-то десяток шагов, ну давай, Берязев, не в первый раз, там ты вообще был один — и вылез, давай, ещё шажок, ещё…

И снова он с разгону уткнулся в спину Лейфа. Норвежец стоял неподвижно, смотрел во все глаза туда, куда они только что бежали. Между людьми и тускло светящимся снегом на земле Срединного мира вылезало из-под ледяной корки что-то непонятное, бугрящееся, длинное… Будто прорастали наверх, наружу костяные шипы, дуги рёбер, острые когти — и на пути воздвигся гигантский обледенелый скелет дракона длиной во взлётную полосу, не меньше. Синие глаза глянули из пустого черепа, и у людей застыло в груди дыхание. Ключ вёл прямо в чёрное драконье нутро. Прямо в пасть, куда, не задев зубов, въехал бы десантный катер.

Говорят, перед смертью у человека что-то там в голове проносится; Роман ничего такого не заметил, даже то, что сейчас его не станет, осознал как-то стороной, без паники и отчаяния. Устал, наверно, очень. Потому, когда из-за уступов драконьего костяка шарахнуло вдруг в глаза необычным для поздней осени жарким полуденным светом, не очень удивился. Мало ли как бывает-то в конце. И в то, что конец откладывается, поверил не сразу; уже рушился, как ворох бирюлек, костяной дракон, и ледышки, весело блестя, таяли на плоскостях лопаток размером с волейбольную площадку, уже погасли потусторонние синие глаза и мёртвый череп скатился с ледяной горы в чернильную пропасть, а Роман всё стоял, как внезапно проснувшийся, не соображая, что вокруг творится. А свет всё лился и лился в унылые лабиринты Нифльхейма, и вдруг он кончился — и Роман с Лейфом оказались на знакомой финнмаркской равнине, под сумеречным октябрьским небом, на пронзительном ветру, и перед ними, распахнув от удивления серые огромные глаза, стояла девушка с копьём в руке. Пушистый, как одуванчик, меховой плащик окутывал её от плеч до сапожек, мягкий капюшон откинулся назад, и на густые пепельные волосы падал снежок. А она глядела поражённо на двух мужчин, прошедших ледяной ад и выбравшихся наружу. И особенно странно глядела на Романов белый плащ, и на седые виски, и на пустую правую глазницу. И молчала.

Глава 23

Уединиться в своей лаборатории было поистине прекрасной мыслью. Когда почтенный доктор философии, уважаемый учёный, вдруг подскочил на стуле и завопил, как будто его ткнули иголкой, лучше, чтобы этого никто не видел! Зоннер потирал правый висок, а там будто засела горячая игла, аж в глазу фосфены. И лишь когда жгучее ощущение немного стихло, он понял, что часть его собственного духа, воплощённая в костяном драконе, разрушена. Разрушена! Потеряна безвозвратно! И почтенный доктор заорал снова, на сей раз от бессилия и злобы, и обрушил кулаки на хрупкий приборный столик.

Кто посмел?! Как?! Лучшее из его творений, шедевр… В сравнении с этим драконом ржавая подлодка, набитая трупами молодчиков адмирала Дёница, просто детские игрушки, песочница. Дракон — вот было истинное творение великого арийского духа! Дракон — воплощение северной мощи, ожившая легенда, страж прохода в мир Великого Льда… Тут Зоннер прервал сам себя: ладно, дракон был весьма хорош, но кто его разрушил и чем? Это немедленно нужно узнать, немедленно!

В комендатуре посёлка его уже привыкли пускать к телефону без споров: дежурные сразу выучили, что доктор, чуть что не по нём, скандалит долго и со вкусом. Зоннер поднял трубку:

— Господин генерал, мне срочно нужно в район рудников.

— А Марику Рёкк в постель вам не нужно? — насмешливо отозвался из трубки благодушный после обеда Рендулич. — Вы что, зонтик там забыли?

— Господин генерал, — Зоннер старался говорить спокойно, хотя его душила злоба на тупицу-генерала и на всех его тупых помощников разом. Небось, ржут там рядом, слушая разговор. Скоты. — Господин генерал, случилось нечто непредвиденное. Я должен проверить, всё ли в порядке в районе будущих опытов.

— Да что там может случиться, помилуйте. Там нет ни одной живой души, даже рабочих уже увезли. По вашему же распоряжению, кстати.

— Я же говорю — непредвиденное! Vis major, понимаете? Случай!

— Зоннер, — Рендулич, видно, устал быть благодушным, — выбросьте это из головы. В такую погоду я туда самолёт не пошлю. Если желаете — милости прошу, езжайте на канатке. Вас устроит?

Зоннер содрогнулся, представив, каково сейчас трястись на открытой платформе канатной дороги под ветром и снегом. Бррр! Но дракон, дракон! Что стало с драконом?

— Да, господин генерал, меня устроит. Прикажите дать топлива на движок. И чтобы на месте меня встретили и сопроводили к рудникам.

— Хорошо, я распоряжусь, — буркнул Рендулич. — Но подумайте ещё раз, это в самом деле так необходимо?

— Увы, господин генерал, совершенно необходимо.

Мысль о канатке Зоннера не порадовала, но лучше уж так, чем сидеть здесь и гадать попусту, что пошло поперёк его планов!

— Собирайтесь, — и на том конце провода положили трубку. Зоннер вздохнул и побрёл к своему домику. Нужно одеться потеплее — на этой чёртовой канатке может так прохватить ветром, что радикулит обеспечен...

Чтобы пользоваться богатствами недр Финнмарка, в первую очередь никелем, нужны были дороги для вывоза добытой руды. Когда этот район перешёл по сути под прямое управление Рейха, инженеры попытались было построить здесь железную дорогу — это решило бы все проблемы… Но сложный рельеф и вечная мерзлота поставили на этих планах крест: дорога выходила не железной, а золотой, да и скорость постройки никак не устраивала фюрера. Заводам Рейха нужен был никель, быстрее, быстрее! В итоге решение придумали странное, но довольно эффективное: на участках между шахтами вкопали в тундру прочные столбы через каждые сто метров, между ними натянули трос, подцепили к нему платформы с роликами, подали ток. Вот и получилась канатка, самая, наверно, северная во всём мире. Без малого триста километров подвесной дороги над сопками, над болотами… Одна платформа поднимала сто килограммов за раз. В час можно было вывозить до десяти тонн руды и прочих грузов; для обеспечения поставок никеля этого худо-бедно хватало.

Одна из точек канатного маршрута — шахта Колосйоки; если что есть сил держаться за края платформы, можно доехать прямо до места назначения — не быстро, зато надёжно. Зоннер поёжился: он ещё ни разу не путешествовал здесь таким образом, а вдруг его укачает? А вдруг он задремлет и свалится с платформы? Кошмар! Ещё в юности ему пришлось отказаться от модного увлечения — катания на горных лыжах. Катался Зоннер шикарно, как настоящий спортсмен, но ужас перед подъёмником убивал всё удовольствие от спуска. И даже слава покорителя склонов и восторг знакомых и незнакомых девушек не помогли побороть страх перед тряским креслом, плывущим по тросу над бездной...

Однако другого пути к дракону не было. По деревянному помосту доктор вскарабкался на шаткую платформу, борясь с дурнотным ощущением ненадёжности бытия, уселся там и поплотнее запахнул шубу. Скамеек на канатке не предполагалось — лишний вес, сидеть приходилось прямо на досках. Дежурный махнул рукой мотористу, тот передвинул в своей кабинке пусковой рычаг, что-то натужно взвыло, платформа качнулась, заставив Зоннера в ужасе ухватиться за доски, и рывками поплыла вверх по сопке, в плотные осенние сумерки.

*

За годы приключений Роман повидал всякое, но попадать живьём в северное сказание ему ещё не доводилось! Длинный тёплый дом, чьи стропила терялись во мраке, жаркий очаг, перед которым сидели на медвежьих шкурах, вкуснейший напиток вроде простокваши, только немного хмельной, мягкий пресный хлеб, печёная на угольях свинина… И прекрасная, как рассвет, Хильд прямо напротив него, только руку протяни. Языки огня блещут на серебряных серьгах и обручьях, тоненький венчик на лбу украшен хитро гранёным светлым камнем, волосы лежат по плечам тяжёлым бледно-золотым плащом, а сама она в продолжение всего Романова рассказа не сводит с него глаз. То улыбается, то кивает понимающе, то прижимает к губам ладошку от волнения…

Хильд — валькирия, дружинница владыки Асгарда. А Роман и Лейф с её точки зрения — самые настоящие герои. Прошли подземным адом, схватились с турсами. Разве что дракона победить не смогли бы, но это Хильд слабостью не считает! Дракон — это не просто груда костей, он вызван к жизни чёрным колдовством, значит, и победить его могло только колдовство. Или солнечное копьё, как у неё. Знать бы ещё, какой негодяй обратился к тёмным искусствам и призвал этакий страх!

— Думаю, мы знаем, — объяснил Роман. — Есть такой оккультист — Зоннер…

Хильд широко раскрыла глаза:

— Я знаю это имя! Зоннер — заклинатель мёртвых, он умеет вырывать их из власти госпожи Хель и на время возвращать в Мидгард. Однажды он подчинил своей власти большую подводную лодку, и весь её погибший экипаж превратился в ходячих мертвецов…

— Подлодку? Класс девять, тип один-икс-бэ? — Роман аж вскочил от волнения. — Помню, помню, как же! — И кратко объяснил, при каких обстоятельствах встретился с мёртвой подлодкой.

Хильд прижала ладони к щекам:

— Неужели ты её потопил?!

— Не я, — покачала головой Роман. — Народ китов напал на неё и разрушил силу, заключённую в лодке. Тогда и мертвецы упокоились окончательно.

— Значит, они уже уплыли обратно к владычице Хель, — кивнула валькирия. — Но скажите мне, доблестные герои, что вы надеялись найти здесь, в Колосйоки? Самого Зоннера здесь нет.

— Я думаю, — медленно, будто рассуждая вслух, начал Роман, — что здесь, вблизи рудника, была принесена человеческая жертва каким-то духам холода. Больше сотни людей замёрзли насмерть. И это не случайно. Раз выходит, что Зоннер связан с Нифльхеймом и что здесь сидел его дракон, значит, он хотел чего-то добиться этой гекатомбой. Но чего? Вызвать каких-то духов на помощь немцам? Проклясть наши войска?

Хильд покачала головой:

— Я не могу этого знать, но Отец Битв — может. Если ты послан своей страной, а ты, отважный Лейф, — своей, вам стоит обратиться к Всеотцу за советом. Тем более что ты, храбрейший Роман, — тут Хильд, невиданное дело, смутилась и отвела взгляд, — чем-то… похож на него…

— Неужто? — хмыкнул Берязев, но спорить не стал. Хильд дело говорит! Если Один их послушает, всё может обернуться намного проще. Бог всё-таки, не баран чихнул.

— А зачем Один станет разговаривать с нами? — вдруг удивился Лейф. — Кто мы и кто он…

— Что ты, что ты, храбрейший! — удивилась Хильд. — Вы оба воины, доказавшие свою отвагу и силу, Отец Битв любит таких, как вы. К тому же вы пришли не за славой, не за местью — вас ведёт великая цель. Вы посланцы своих народов, борцы за их свободу. — Валькирия поднялась на ноги. — Я проведу вас к владыке Гримниру и, клянусь Последней Битвой, добьюсь, чтобы он выслушал вас!

Роман с удовольствием глядел на Хильд: глаза сверкают, грудь колышется от волнения… Оно и понятно: кого попало в валькирии не берут! Может, это и колдовство, а может, просто она совершенство, но не смотреть на неё невозможно. Не обиделась бы…

— Отдохните, доблестные гости, — Хильд разлила ещё по чарке весёлой простокваши, — а утром поедем к Отцу Битв. Я предупрежу его.

Взметнулся подол плаща, затрепыхалось пламя в очаге, ветер пролетел от стремительного движения валькирии, и она исчезла во мраке; хлопнула дверь длинного дома. Лейф снял куртку, потянулся:

— Надо поспать, пока дают. Я-то приготовился ночевать в палатке на голых камнях, а тут такое! Сторожить не будем?

— Не будем, — махнул рукой Роман. — Тут нас немцы явно не достанут.

Очаг прогорел, стало совсем темно. Лейф быстро захрапел, а Роману не спалось. Тело устало и просило отдыха, но разум был растревожен. Что-то получится из беседы с Одином? К такому жизнь Берязева не готовила. Как бы хуже не сделать: мало ли что у богов на уме! Хильд, конечно, хорошая девочка, Роман ей верил, но может ли она повлиять на владыку Асгарда? Да и обещание поехать к нему звучало страшновато — а ну как обратно не выпустят? А ему ещё пожить бы хотелось…

Поворочавшись на широкой лавке, застеленной меховыми одеялами, Роман понял, что не уснёт. Да и на хмельную простоквашу он, возможно, зря налегал… Словом, придётся вставать, как ни лень выходить на мороз. Он тихо поднялся, натянул унты, надел шубу, ощупью пробрался вдоль пустых лавок к выходу. Снаружи сияла ясная звёздная ночь, страшно холодная, но какая-то чистая. Тут вам не метельный Финнмарк — они ведь в небесах! В воздухе стоял едва слышный звон, как бывало иногда в его родном Архангельске: будто в небесах повисли льдинки и бьются друг о друга, словно колокольчики… Отчего такое бывает, Роман так и не выяснил, но знал, что за этим небесным звоном часто приходит северное сияние.

Мороз, однако, не велел стоять на месте; Роман отошёл от небесного дома за камни, повертел головой: нет, вроде ниоткуда не видно… Стоять пришлось долго, он порядком подмёрз и заторопился к дому. Шаги звучно скрипели по снегу, и Роман чуть не схватился на пистолет, когда услышал, что скрипит не только у него под ногами… В свете ярких звёзд медленно шла к нему Хильд: уже без тёплого плаща, в одной короткой шубке, с непокрытой головой. Роман разом забыл, что она небесная дева, что морозные небеса — её дом; подбежал, скинул куртку, укрыл плечи валькирии:

— Что ж ты, застынешь ведь!

— Не волнуйся, воин, — улыбнулась Хильд, — я ненадолго вышла. Ты не отдыхаешь? Почему?

— Так, мысли разные… Опасаюсь я к Одину идти, скажу честно. Разве он станет разговаривать со смертными, бог ведь.

— Не говори о себе «смертный», — нахмурилась Хильд и уперлась ладонями ему в грудь. — Это нехорошее слово, злое. Боги так же смертны, как и вы, только стараются пореже об этом вспоминать…

Валькирия задумалась о чём-то, серые глаза потеплели. Роман стоял не шевелясь, боялся спугнуть красавицу: она так естественно прижалась к нему под курткой, будто знала его давным-давно и нисколько не смущалась. Впрочем, что ей смущаться? Она ведь наверняка в десять раз старше него, она не человек, у них тут в небесах всё по-другому. И всё же приятно было придерживать куртку на её плечах и чувствовать, как пушистые волосы касаются его щеки…

Хильд опомнилась вдруг:

— Ты ведь совсем замёрзнешь! Идём скорее в дом!

Тёплая рука валькирии схватила Романа за озябшие пальцы, и Хильд решительно повела его к двери. Роман не стал спорить: в самом деле, холодина жуткая, а он и забыл, что сам-то не бог, уши мёрзнут…

В тёплой темноте Хильд сняла его куртку, накинул ему на плечи и вдруг обняла, притянула к себе:

— Ты продрог! Надо тебя согреть…

Роман едва не отшатнулся — так это было неожиданно:

— Да я… ничего… согреюсь…

— Это небеса, о доблестный, — напомнила Хильд и ласково отвела с его лба отросшую прядь. — Здешний холод прогоняют только битва, подогретое пиво и горячее женское сердце. Это знают все боги, теперь и ты знай, — и узкие ладошки скользнули ему под рубашку.

Роман забыл дышать — так вдруг разлилось внутри, под рёбрами, тёплое, жгучее, закружилась голова, он невольно обхватил Хильд за плечи, и тут же её прохладные губы начали осторожно, но упорно касаться его губ. Она пахла чем-то медово-сладким, летним, совсем не морозным… но как называется этот запах, Роман уже не вспомнил — отвлёкся.

*

Темень, ветер, колкий снег и одинокий фонарь впереди — вот и всё, что встретило Зоннера в пункте назначения. Фонарь держал в руке фельдфебель, начальник караула рудника, — его Зоннер видел, когда был здесь впервые. Тогда было светло, добирались удобным самолётом, а сразу по прилёте его и полковника из штаба ожидал горячий обед в офицерском салоне… О, мечты, иногда вы совершенно бесполезны! А ведь это было совсем недавно — не прошло и трёх недель, тогда всё шло неплохо. Русские были далеко, добыча руды продолжалась в штатном режиме. И только глубинное понимание того, что уже близок конец, что бравурный пафос репортажей из Берлина — не более чем привычка, что Норвегия, исконная земля германской расы, вот-вот уплывёт из рук, заставляло генерала Рендулича прислушаться к данным разведки. Как только он поверил этим данным — сразу же был вызван из Гамбурга Зоннер с его «мрачными тайнами».

Бредя за караульным в кордегардию при руднике, доктор тяжко и напряжённо думал. Разведка была права, предсказывая скорое наступление русских через Мурманск, но, чёрт их побери, никто не ожидал такой скорости! Начало боёв ждали не раньше ноября-декабря, когда замёрзнут реки… Положительно, эти славяне — раса сумасшедших! Ведь ничего же у них не было готов, ничего! И вдруг непонятно откуда такой рывок! Меньше чем в неделю прорвана пограничная оборона, красная машина стоит на бывшей государственной границе и готова пройтись катком по Норвегии. Конечно, он не успел развернуть оборону с помощью сил иного мира, но они, по крайней мере, могли замедлить продвижение русских. До сегодняшнего дня — могли. А теперь потерян дракон, и что осталось? Только глупые турсы! Ну уж нет, Вильфрид Зоннер не сдаётся так легко. Пусть эти тупоумные поклонники йоги не думают, что смогут вдоволь посмеяться над ним, — он ещё покажет, на что способна чистая магия Великого Льда! Он докажет, что прав. В нём говорит древняя арийская кровь, он подошёл к тайнам прошлого так близко, как только возможно для человека, его звёздный час ещё не пробил. Даже без дракона он должен найти способ поставить силы ледяного ада на службу Рейху — должен быть ключик, что-то, чего он раньше не предусмотрел...

Занятый своими мыслями, Зоннер шагнул в ярко освещённое помещение, тёплое, даже слишком жарко натопленное. Облегчённо вздохнул, стянул с головы шапку:

— Налейте воды.

Ему поднесли стакан; сонные, встревоженные солдаты смотрели на него, не зная, чего ждать от ночного визита такой важной шишки. Зоннер поискал глазами начальника караула:

— Сейчас я десять минут посижу здесь, отогреюсь, а потом назначьте мне проводника на шахту. И дайте с собой два… нет, три фонаря! Я не хочу потеряться в этой буре.

— Есть, — скупо уронил пожилой фельдфебель. — Я сам провожу вас, господин доктор.

— Прекрасно. — Зоннер вытянул ноги к печи и закрыл глаза. Если он даже и задремлет, это неплохо: перед долгим походом в ночь надо как следует согреться… Хорошо бы сейчас рюмочку крепкого, но — пока нельзя, иначе его разморит. Вот когда вернётся в штаб — тогда будет повод хлебнуть запасённого в лаборатории коньяка.

Он и правда задремал; очнулся, когда фельдфебель сказал над ухом:

— Всё готово, господин доктор. Три фонаря, как вы приказали.

Зоннер поднялся, потёр слипающиеся глаза:

— Что ж, идём. Дайте мне один фонарь.

Солдаты, гревшиеся после смены караула, проводили их мрачными взглядами. Зоннер и не ждал от них особенной радости при появлении начальства, тем более гражданского; однако ему показалось, что в караулке царит какая-то похоронная атмосфера. Ну да чёрт с ними, скоро начнётся величайшая битва Севера, и ему будет не до рядовых!

Глава 24

Фельдфебель широко и уверенно шагал по тропке вдоль подножия сопки. Зоннер старался не отставать, одной рукой держа фонарь, другой подняв воротник пальто, чтобы защититься от летящего снега. Сумка с книгами и дневниками висела у него на боку.

Когда тропа стала отчётливо подниматься на гребень гольца, Зоннеру показалось, что впереди, там, куда ещё не ступал его провожатый, виднеются свежие следы. Будто кто-то прошёл здесь незадолго до них.

— Момент! — окликнул он фельдфебеля. — Здесь ещё кто-то есть?

— Да, господин доктор, — угрюмо ответил унтер. — Мы дважды в день осматриваем входы в рудник. Мой заместитель пошёл вперёд.

— Почему же мы не пошли с ним?

Унтер обернулся:

— Со всем уважением, господин доктор, он молодой и ходит очень быстро. Вы бы не поспевали за ним. Я хожу медленно, за мной легко идти.

Следы и в самом деле были широкие, летящие. Зоннер приободрился: если что, будет кому помочь на руднике!

Перевалили голец; внизу, в долинке, мигнул и снова разгорелся ещё один фонарик.

— А и вот и Михель, — заметил фельдфебель. — Заметил нас.

Зоннер прибавил шагу: оказывается, не так уж тут и далеко, как ему показалось в первый раз!

Спускаться по склону было легче, чем карабкаться вверх; взрывая пушистый свежий снежок, доктор шагал за проводником и на ходу повторял выдержки из своих записей. Дракон должен был начинаться уже где-то тут… странно, неужели от него не осталось даже следов? Почему амулеты ничего не чувствуют?

Фонарь приблизился: у громадного чёрного валуна в самом деле стоял молодой высокий солдат и махал им рукой.

— Вот и пришли, — сказал фельдфебель, и тон его показался Зоннеру неуместно мрачным.

Доктор огляделся:

— Ну, где тут вход в штольню?

Оба караульных молчали, и Зоннер забеспокоился:

— Что вы стоите, как истуканы? Где вход?

— Там, — лениво показал рукой Михель куда-то себе за спину.

— Так чего же мы стоим здесь?

— Ты уже пришёл, доктор, — Фельдфебель поставил фонарь на камень. В левой руке у него теперь был пистолет. Михель тоже вытянул из кармана шинели оружие.

Зоннеру показалось, что он спит:

— Что здесь происходит? Куда вы меня привели?

— Ты что, не узнал эту горку? — усмехнулся фельдфебель. — Посмотри внимательно!

Он дёрнул Зоннера за руку, подтолкнул к валуну, наклонился и обмёл рукавицей пушистый слой свежевыпавшего снега. Зоннер отшатнулся: это был не валун.

Занесённый снежком, лежал на земле человек — голый, синий, скрюченный холодовой судорогой. Чуть дальше доктор различил другое тело, третье, ещё и ещё… они стояли посреди поля мертвецов.

— Я не знаю, зачем тебе понадобилось уморить их всех здесь на холоде, — сказал Михель, — но я тогда стоял в оцеплении. Мне было приказано не выпускать их со склона. Когда они шагали прямо на меня, мне запрещали даже стрелять. Мне приказали валить их прикладом на землю, чтобы они замерзали. И я поклялся тогда, что если ещё раз встречу тебя, то сделаю с тобой то же самое.

Он смотрел, не мигая, на Зоннера, а у того отнялся язык. Нет. Это не может быть правдой, это не может быть с ним, попросту не может! Это всё сон, и сейчас он проснётся у себя в квартире в Гамбурге, на Ренцельштрассе, и забудет этот клятый Финнмарк ко всем чертям!..

— Я даже не думал, что мне так повезёт, — хриплый голос Михеля вырвал его из сладких мечтаний. — Я думал, ты никогда больше мне не попадёшься. А ты приехал сам, один, без охраны. Это знак судьбы. Раздевайся.

— Не-ет!! — взвыл Зоннер. Он не хотел верить, что это всё же происходит с ним, но уйти в сон больше не удавалось. — Нет!! Прекратите! Вас расстреляют!

— Не успеют, — успокоил фельдфебель, имени которого доктор так и не узнал. — Мы сдадимся русским. Лучше сидеть у них в лагере для пленных, чем попасть к янки или к лордам. Мы сдадимся и скажем, что убили тебя, проклятого палача. Ты сделала палачами нас, в этом мы не виноваты. Но ты стал палачом сам, по своей воле. Снимай пальто. Быстро.

— Не надо… — пролепетал Зоннер, и колени его сами собой подогнулись. — Не надо… лучше застрелите…

— Если ты не станешь раздеваться сам, я прострелю тебе колено. От этого не умирают, но ты будешь слушаться меня как паинька.

Доктор окончательно потерял голову; если бы он и хотел выполнить приказ Михеля, то просто не смог бы — руки и ноги сделались ватными, голова шла кругом, он попытался шагнуть, но повалился в снег. Тогда один из его убийц (он даже не понимал толком, кто именно) встал рядом с пистолетом наготове, а второй стал срывать с него одежду. Пальто, шарф, тёплый свитер полетели в снег… Однажды Зоннер в порыве животного ужаса всё-таки ухитрился вскочить и сделал прыжок в сторону, однако убежать не удалось. На втором шаге он споткнулся о законченевшее тело и упал. Михель рывком вернул его на прежнее место, сорвал с него кальсоны, пуховый пояс от радикулита…

Связанного Зоннера бросили спиной к валуну, и мертвящий холод сразу же поселился под рёбрами. Доктор вполне пришёл в себя от мороза; оба палача стояли перед ним, держа на изготовку пистолеты, но стрелять не спешили. Они действительно готовы были ждать, пока он замёрзнет насмерть. Он помнил, что для этого нужно не более трёх-четырёх часов…

Зубы уже стучали, говорить было трудно. И всё же, повторяясь, путаясь, заикаясь, Зоннер строка за строкой бормотал заклинание призыва. Сегодня у Великого Льда будет единственная жертва, зато какая! Пусть, пусть эти глупцы думают, что сломали его, — он отомстит! Великий Лёд придёт туда, куда его призывает величайший из арийских магов современности, овладевший наследием предков, повелитель костяного дракона! Эти людишки решили, что могут распорядиться его жизнью и смертью, — так вот вам, глупцы! Вы сами накликали на себя ярость Великого Льда! Пусть же врата Нифльхейма распахнутся сегодня.

Время чуть перешло за полночь, когда Михель и его командир ощутили, как дрогнула земля под ногами. Но они не придали этому особенного значения: здесь, в районе шахт, часто случались обвалы в заброшенных штольнях. Волноваться не о чем.

*

Два одноглазых полководца смотрели друг на друга.

Роман никогда не встречался раньше с богами. Вырос он во времена, когда саму мысль, что бога можно увидеть своими глазами, назвали бы религиозным дурманом. Потом ему довелось повстречаться с такими диковинными явлениями объективной реальности, что только убеждённый материалист мог пережить всё это и остаться в здравом уме. Ничего мистического не было ни в духах, ни в чудовищах — это Роман усвоил твёрдо; не заучил, будто аксиому, а понял сам, из своего опыта. Но это вовсе не значило, что за Одином он не ощущал огромной спящей силы. Если верить нордическим мифам, время, когда эта сила освободится, станет днём кончины мира…

У Отца Битв не было устоявшегося облика. Порой он казался ровесником Романа, а уцелевший глаз глядел с издёвкой; в иную минуту перед Берязевым был могучий старик с белой бородой, и грозное око сверлило его угрюмо и тяжко; а чуть погодя являлся зрелый мужчина с седоватыми усами, взглядом рачительного хозяина он осматривал с башен Асгарда весь мир — что там у нас творится, где прекратить безобразие?

— Выпей со мной, — предложил Игг и сам протянул Роману серебряный кубок литра, наверное, в три. Роман взял сосуд двумя руками, пригубил — будто живое солнечное тепло пробежало по телу, на миг зашумело в ушах. Но вместо дурманного ощущения, какое накатывало от земных крепких напитков, пришла лёгкость. Асгардский мёд дышал цветами, морем, орехами… Замерев от удивления, Берязев ощутил, как из тела понемногу уходят все привычные боли, сведённые усталостью мышцы расправляются и их омывает тепло.

— Хорош медок? — усмехнулся Гримнир.

— Очень, — искренне согласился Роман и поставил нисколько не полегчавший кубок на стол. Отчего-то хотелось петь. Он припомнил хмельную песню Лейфа — вот она был подошла сейчас как родная! Ладно, песни потом, сперва дело.

— Ты был прав, — начал Всеотец без предисловий. — На вершине гольца оккультист принёс человеческую жертву, а приняли её духи Нифльхейма. Тот колдун заключил договор с турсами: в нужный момент он собирался выпустить их на землю людей, а объяснить это можно внезапным буйством стихий. Понимаешь?

Роман кивнул. Всё сходится: турсы всегда не прочь пошариться по дневному миру, только их туда обычно не зовут. А здесь такой подарок!

— Вы натолкнулись на сторожевого дракона, которого он поставил на выходе в Мидгард, — продолжал Игг. — Хильд сперва разрушила его, а потом уже начала думать, к чему это приведёт…

Сидящая тут же валькирия смутилась, опустила взгляд.

— Она спасла нас, — вступился за красавицу Роман.

— Спасла, не отрицаю, — спокойной кивнул Высокий. — Но если бы у неё было время подумать, она бы наверняка нашла более осторожный способ спасения.

Хильд совсем загрустила; впрочем, Роману казалось, что грусть эта несколько наигранная. Он-то точно знал: валькирия ни о чём не жалеет…

— Так что же было делать, оставить дракона где был?

Гримнир пожал плечами:

— Если бы его не потревожили, оккультист ничего бы не узнал. А теперь он извещён, что его стража кто-то разрушил. Атака из Нифльхейма может начаться в любую минуту.

Роман закусил губу. Получается, этот костяной вахтёр был чем-то полезен! Вот напасть, как же быть-то теперь?

— Может, спуститься туда и завалить проход? — предложил он без особой надежды.

— Прокопаются, — отмахнулся Игг. — Не в первый раз. Этим только дай высунуться под солнце Мидгарда — обратно просто так не загонишь.

И, видя растерянность на лице Берязева, добавил:

— Мы готовы помочь в битве против турсов. С ними у нас да-авние счёты! Но, — единственный глаз глянул на Романа испытующе, — нам кое-что понадобится взамен.

В голове у Романа мелькнула мысль о жертвах… Высокий словно угадал — рассмеялся хриплым стариковским смехом:

— Нет, крови нам от вас не нужно! Кровь мы и так получим в избытке… — Заметив, как вздрогнул собеседник, владыка Асгарда ухмыльнулся ещё шире:

— Вам лучше не знать, как это устроено, спать будете спокойнее. Но, — он поднял длинный узловатый палец и погрозил им, — за помощь мы должны получить то, что нам могут дать люди. Иначе получится, хе-хе, некраси-иво!

Хильд сидела бледная, переводя взгляд с одного одноглазого воина на другого. Романа встревожило её беспокойство: чего же хочет этот хитрый бог? И согласится ли Ставка на его условия?

— Во-первых, — Игг, прихрамывая, ходил вокруг стола, — после победы над Германией в Мурманске должны быть установлены скульптуры моих подданных: Фрейра, Тора и Хеймдалля. Атрибуты, с которыми их изображают, советские пусть ищут сами, специалистов достаточно. Называться эти фигуры могут как угодно, но атрибутика должна быть соблюдена.

Роман мысленно усомнился в согласии Ставки. Хотя кто знает… После войны и в самом деле будет установлено немало памятников советским воинам итруженикам тыла — всем защитникам Родины. Что с того, что один из них будет с молотом, другой с копьём, как на римских барельефах, а третий с горном. Бывает всякое…

— А почему вы забыли себя? — уточнил Берязев на всякий случай. — Ваша статуя вас не порадует?

Игг скривился:

— Я уродлив, а мои младшие прекрасны. Вот пусть они и напоминают о величии небес, а не я, калека.

— Воля ваша, — согласился Роман и деловито уточнил:

— А что во-вторых?

Отец Битв поднял кустистые белые брови:

— Что, по первому вопросу возражений нет, хе-хе? Тогда второе условие: все материалы этого оккультиста, которые будут найдены после освобождения Финммарка, нужно уничтожить в присутствии моих доверенных посланников. Все! До последней бумажки!

Роман кивнул:

— Думаю, это можно устроить. Но зачем это вам?

Видур остановился, мрачно глянул на собеседника:

— Для вас фашистские чернокнижники — просто очередные враги. Для нас — оскорбители! Они смеют трепать наши имена в своих пропагандистских книжонках, объявлять себя наследниками асов, будто от нас уже только и осталось что наследство! Грязные ублюдки! Потомки северных варваров, тьфу! Да этим варварам они в подмётки не годятся, помёт мышиный, клопы, слизни!

Гнев владыки Асгарда схлынул так же внезапно, как и разыгрался. Он холодно глянул на Романа:

— Все чернокнижные записи — в топку! Я прослежу. А то знаю я вашу запасливость — потащите в секретные архивы, а потом опять создадите какой-нибудь Стройпроект за колючей проволокой… Не вы первые!

— Откуда вы про Стройпроект знаете? — оторопел Роман.

— Жена Небесного Императора рассказывала. Работала она у Дзержинского, было дело.

— Хорошо, — Роман поднялся из-за стола. — Я могу отсюда связаться со Ставкой?

— Ещё чего, — буркнул Высокий. — Спускайся на землю, оттуда и пиликай. Хильд!

Валькирия тут же оказалась рядом, почтительно склонилась перед Иггом.

— Проводишь этого молодца, да смотри обратно доставь в целости! Он мне ещё нужен.

Последние слова Романа озадачили, но Хильд уже тащила его через холодные залы Одинова обиталища к радужному мосту. Потом надо спросить, на что он понадобился владыке Асгарда...

*

Резкий пронзительный звук рожка разбудил Романа мгновенно. Ещё не сообразив, что случилось, он подскочил на постели, нечаянно толкнул Хильд, но она уже не спала. Села рядом, прислушалась, отвела за ухо длинную прядь:

— Тревога. Мне пора.

И легко спрыгнула на пол.

Роман поднялся следом, торопливо обнял валькирию, вдохнул ещё раз свежий запах её волос — запах мороза, вереска и ветра. Оба оделись как могли быстро и выбежали в холодную звёздную ночь. Ворон Отца Битв ждал их под аркой ворот:

— Турсы напали на Мидгард. Владыка призывает вас.

У Романа упало сердце: не успели! Именно сейчас четырнадцатая армия начала наступление по линии Нейден-Наутси! Получив сообщение Берязева, они должны быть готовы к неожиданностям из Нижнего мира, но… как к ним подготовишься? Лейф обещал объяснить всё, что понял из рассказов валькирий, но хватит ли этого, чтобы выдержать хотя бы первый удар великанов?

Бессмертные воины Вальхаллы ровными рядами ступали на радужный мост и отправлялись вниз, в Мидгард. Сам Игг стоял на ступенях дворца, провожая взглядом своё воинство. Увидев Романа, поманил его к себе:

— Дай-ка свою стрелялку!

Роман протянул ему автомат; Гримнир подержал его в руках, оружие на миг оплели огненно-голубые нити, растаяли.

— Теперь твои пули будут поражать турсов, так же как наше оружие света. Хильд, — узловатый палец Высокого уткнулся в валькирию, — пригляди за ним. Они мне нужен.

— Повинуюсь, владыка, — выдохнула Хильд и робко, как девочка взяла Романа за руку.

Два шага на мост миров, стремительное скольжение по ледяной радуге вниз, сквозь звёздную темноту — и снег привычной земли под ногами. Роскошный олений плащ Роман оставил на небесах — сражаться в нём несподручно. В сравнении с блестящими кольчугами воинов Асгарда он в свое поношенной шинели смотрелся чужеродно… Его доспех, тщательно подогнанный Хильд, был надет под шинель. Валькирии белым сияющим строем стояли по обе стороны от колонны эйнхериев, солнечные копья будто пригасили свой блеск до времени. Морозное серебро звёздного света текло по доспехам, по блестящим обручьям, по остриям копий. А за скалами, тёмные на фоне темноты, уже обрисовались враги.

Мёрзлая земля разлеталась огромными комьями, будто её взламывали снизу; турсы, ещё более нелепые, чем казалось в Нифльхейме, и оттого необъяснимо ужасные, шагали меж сопок, почва под их громадными ногами проседала и ползла. Из-за спин первых нападавших, будто из-за скал, налетал ледяной ветер. Если бы не валькирия, Романа сбило бы с ног. Но Хильд стояла твёрдо, опершись на копьё:

— Не спеши, они ещё далеко. Это только кажется, что близко! Это обман, помнишь?

— Угу, — мрачно согласился Роман, беря на изготовку автомат.

Стоять на месте и просто смотреть было жутко. Попробуйте-ка ждать спокойно, когда на вас идёт ледяная гора! Синие потусторонние глаза турсов — у кого пара, у кого и полдюжины — светились из-под шлемов, громадные кривые рты двигались, бормоча зловещие слова. Наверно, можно было разобрать их, если вслушаться, но делать это не хотелось…

За спиной Романа сверкнуло иссиня-белым, ближний турс рявкнул от неожиданности и боли: прямо ему под шлем влетело сияющее копьё. Какая-то из валькирий атаковала первой. Морозная тишина рухнула, разбилась, как тонкое стекло: гул земли, рождённый шагами турсов, грозные боевые кличи эйнхериев, звон оружия, команды валькирий, рёв наступающих врагов наполнили ночь. А поверх этого шума, нарушая архаический образ битвы, плевался грохотом автомат Берязева. Ждать больше нечего — турсы перешли на бег.

Прошлый опыт говорил Роману, что время в сражении идёт неравномерно. Плотные, полные событий секунды боя сменяются быстро летящими часами в промежутках между атаками. Та минута, когда ты раненый пытаешься отползти в укрытие, тянется часами, а время, за которое опустошаешь рожок автомата, пролетает как один миг, и на перезарядку уходит целая вечность. Он привык просчитывать возможности на три-четыре шага вперёд: выпустить очередь, потом вон за те камни, высунуться, ещё очередь, потом можно откатиться в овраг, пропустить турса над собой и всадить новую очередь ему между ног снизу… Привычка примерно оценивать, сколько осталось зарядов в рожке, здесь почему-то подвела: он стрелял и стрелял, и рожок уже давно должен был кончиться, ан нет — исправно выпускал очередь за очередью! Ствол нагрелся, пришлось сделать перерыв, укрывшись за валуном. Но когда, повинуясь порыву подозрительности, Роман отомкнул рожок, он был полон. Как и не тратил совсем… Ну Отец Битв, ну, божественная сила, ну вы даёте! А ну-ка, граждане великаны, кто тут ещё у нас не отоваренный?!

Роман выпрыгнул из-за камня, понёсся к великану, который стоял сейчас спиной и никак не мог его видеть. Турс был занят валькириями. Задумка была хороша: запустить в небесных дев камнем величиной примерно с танк и разом придавить десяток. Вот только девы были не согласны с этой тактикой, рассыпались в стороны и осыпали турса тучей сияющих копий. После броска копья возвращались в руку воительниц, как там и были. Уже второй камень верзила швырнул зря, отчего разозлился не на шутку. В ярости он ухватил за вершину острую чёрную скалу, отломил её у самой земли и замахнулся снова. Роман дал очередь ему в спину, приготовился, как всегда, откатываться влево, в сторону зрячего глаза. Но у великана подломились ноги, камень, воздетый над головой, выпал из кривых цепких ручищ, и Роман слишком поздно понял, что откатывался не туда…

Когда он снова начал видеть и слышать то, что творилось вокруг, в голове уже не шумело. Он лежал на боку неподалёку от рухнувшего великана; прямо перед лицом качался присыпанный снегом кустик вереска, можно было разглядеть каждый из щепотки лилово-розовых цветочков. Только снег на цветах почему-то не таял от Романова дыхания.

Он ощупал себя: вроде цел. Ничего не болело, и земля не казалась холодной… а, это потому, что он лежат на своём оленьем плаще! Но ведь плащ остался в Асгарде. Странно... Роман поднялся на ноги, огляделся, подивился, как чётко видит поле боя, и только тут понял, что видит его двумя глазами. Схватился рукой за правую глазницу — да, глаз на месте. Что за чудеса?

Рука Хильд коснулась его руки:

— Мы победили, родной. Всё. Мы победили.

В глазах валькирии почему-то блестели слезинки.

— Что ты? Что такое, хорошая моя, что случилось? — Он схватил её за плечи, заглянул в лицо.

— Ничего, — Хильд улыбнулась, стряхнула слёзы с ресниц. — Пойдём со мной, Отец Битв ждёт тебя.

Шагать за ней было легко, и холод осеннего Финнмарка больше не донимал. А ведь мороз был, судя по всему, немалый: льдинки в воздухе опять так и звенели. Сзади неожиданно разлился мягкий свет. Роман обернулся: над скалами Колосйоки распахнулось ярко-зелёное полотнище северного сияния. Хильд поторопила его:

— Пойдём, пока мост ясно виден!

Когда под ногами вновь заискрился радужный мост, Хильд ласково прижалась к Романову плечу:

— Владыка Асгарда сказал, ты нужен ему. Для тебя приготовлено место на пиру в Вальхалле.

Часть VIII. Роза. Глава 25

1946, март

В маленькой квартирке на Кеннигтон-лейн каждый год по весне повторялось одно и то же: если сесть поближе к окну, будет светлее, но холоднее, а если устроиться в самом тёплом углу, где за стеной идёт отопительная труба, то придётся зажигать свет, если он есть. Впрочем, сейчас света лампы не хватало, и Войницкий решил, что лучше принесёт второй плед, но сядет у окна — там работать с рукописью куда удобнее! Подоконник, хоть и холодный, был как рабочий стол, а окно смотрит за запад, чистый от туч.

Книгу следовало сдавать не затягивая, но консультант, что вычитывал английский текст после перевода, настаивал на замене большинства терминов на те, что приняты в англоязычной антропологии. А это уже не устраивало автора — Войницкий так и не приспособился к английской традиции. Пусть сноски делают, что ли: так же запутать читателя можно!

Издать русский текст «Понятия потустороннего» пока не представлялось возможным. В Америке — нет смысла; в СССР всё равно не издадут, там автор до сих пор числится предателем родины. В Восточной Европе никто сейчас не возьмётся за такую тему, не до того. Придётся отложить до лучших времён, а ведь книга — это вам не коньяк, от времени может стать хуже, а не лучше!

Мягко открылась и закрылась дверь — Нина вернулась. Положила на стол свёртки в коричневой бумаге:

— Представляешь, я сыру достала. Давай чаю попьём, а потом буду готовить. А то ты до вечера голодом просидишь.

Войницкий обернулся от стола:

— Вот так чудеса! Где же это ты сыр нашла?

— Случайно увидела в магазинчике с попугаем, ну, помнишь, на Уинкотт-стрит. Паштета не было, зато сыр в баночках какой-то. Я раньше такого не видела, но миссис Бини сказала, вкусный.

Войницкий повертел в руках круглую консервную баночку:

— Да это же бри! Ну, Нинуля, мы сейчас с тобой попируем! Пойду помою руки.

Пока он плескал холодной водой в ванной, под окном хлопнула дверца автомобиля.

— Артур приехал, — сказала Нина из кухни; должно быть, выглянула в окно. — Злой он сегодня какой-то. Что стряслось?..

Дейеддин и вправду был сам не свой. Бросил на стол среди тарелок и свёртков свежую газету:

— Алексис, это не к добру! Боюсь, чутьё мне не врёт, всё это выйдет нам боком!

— Что такое? — Войницкий вышел навстречу другу, пожал его сухую смуглую руку.

— Смотрите, что этот кавалерист наговорил в Штатах! Вот, взгляните сами! — Дейеддин сунул Войницкому газету; на первой полосе красовалось фото премьера Черчилля на трибуне, убранной венками из остролиста.

Профессор надел очки, пробежался по тексту:

— Это где он выступал?

— Вестминстерский колледж, штат Миссури, — брезгливо объяснил Дейеддин, будто одно упоминание этого штата вызывало у него изжогу.

— Ну и ну! — Войницкий опустил газету. — Это что же, теперь Союз назначен главным врагом?

— Это ещё в сорок четвёртом было понятно, — проворчал Дейеддин, помогая Нине расставлять тарелки. — Как только небо перестало падать нам на головы, сразу наметили, как будем захватывать мир под носом у русских!

— Давайте пить чай, Артур, это надо обдумать, — Войницкий уступил гостю кресло, а сам сел на диван. Нина устроилась на краешке стула, готова в любую минуту идти на кухню за чем-нибудь забытым.

Взволнованный Дейеддин говорил, нервно крутя на пальце серебряное кольцо с валлийским грифоном. Войницкий кивал: старый друг всё понимал верно! И хорошо знал Англию: что творится в Букингемском дворце, что варится на Даунинг-стрит и что в головах у каждого из тех сорока пяти миллионов жителей королевства, что смогли уцелеть и вернуться к мирной жизни. Или почти у каждого.

Клуб Святого Георгия специально политикой не занимался, но жить в обществе и не иметь с ним ничего общего невозможно. И бойцам с тёмными силами волей-неволей приходилось иногда нырять в такие клоаки, что обычная лондонская канализация после этого казалась термами Каракаллы. Корни тьмы — в душах, это твердили и средневековые проповедники, и гуманисты Ренессанса, и философы классической школы, и даже древние греки что-то такое подозревали… Но, пожалуй, только школьные учителя, священники и бойцы Святого Георгия знали точно, как, откуда и когда прорастает тьма в произвольно взятом человеке.

Уложить эти знания в простую табличку невозможно: душа человека сложна и многогранна. И когда под давлением тяжких внешних обстоятельств меркнут одни грани и расцветают другие, никогда нельзя предсказать точно, что получится. Один под грузом страданий вырастает в защитника, воина, целителя, трибуна. Другой уходит в вымышленные миры и пропадает там навсегда. Третий передоверяет заботу о своём спасении внешней силе — богу, правительству, Атлантическому океану… Но всегда найдётся тот, кто, измученный злом, действительным или мнимым, захочет сам нести зло. Волна ресентимента может вынести на очень, очень тёмные дорожки! Питаться чужими страданиями могут не только твари из-за грани мира, люди тоже неплохо обучаются этому искусству… И если почтенный английский оккультист, наследник валлийских фей Телвит Тэг и знаток тёмных культов видит в каких-то невинных вещах признаки тьмы — стоит его послушать, стоит. В крайнем случае он просто перебдил. А если нет?

— Только что склеили мир по кусочкам — и уже опять готовимся к войне! — ругался Дейеддин. — Но, разумеется, надо при этом твердить, как попугай, про сохранение мира. Это обязательный соус, Гитлер в тридцать третьем тоже так говорил.

Войницкий заметил, как Нина вздрогнула от сравнения Черчилля с Гитлером. Может, Артур и вправду чуть перебирает, но тенденцию уловил верно, об этом говорил и весь опыт Войницкого.

— Я не понимаю. Если коммунизм для них равен тирании, — Нина кивнула на газету, — это, конечно, ужасно для мира, всё опять поделится на чёрное и белое… Но в чём вы видите тьму?

— В трещину, которая пробежала между бывшими союзниками, может просочиться такое, что нам и не снилось, — поморщился валлиец. — Теперь люди знают о тёмных мирах намного больше, чем до войны. А значит, больше будет и тех, кто готов продать свои знания по сходной цене. Или наоборот, тех, кому сделают крайне выгодное предложение, от которого нельзя отказаться. Не сегодня-завтра оккультные исследования станут уделом крупных институтов, а не отдельных энтузиастов. На примере «Аненэрбе» мы уже видели, к чему это приводит!

— А при чём здесь «железный занавес»? — не понимала Нина.

— При том, что противостояние двух миров теперь выразится в наращивании военной мощи в попытке превзойти противника, — пояснил её муж, который всё понял чуть раньше.

— Именно так, — согласился Дейеддин. — И тёмные силы будут в этом противостоянии только одним из средств получить стратегическое преимущество. А цена — кто о ней задумывается, пока не приходит время платить?

— Два мира, — медленно повторил Войницкий. — Вы хорошо сказали: два мира. А ведь когда мы всё начинали в СССР, наша задача была в том, чтобы налаживать связи между мирами. Правда, — он вздохнул, — тогда говорили о мире людей как об общем пространстве…

— Да мир раскалывается, — мрачно согласился валлиец. — Такие периоды уже бывали, конечно, но ещё никогда мир людей не был таким… единым, как сегодня. Египет не может существовать без Японии, а Финляндия — без Аргентины, даже если им кажется, что они полностью независимы. Это иллюзия, — и, будто точку в своём заключении, он поставил на стол чайную чашку: dixi.

— Алёша, — встревожилась вдруг Нина, — а ведь нам теперь здесь будут не рады. Мы для них остаёмся «советскими», что бы ни случилось, а значит, теперь мы враги.

Войницкий вздрогнул: это ему в голову не пришло, Нинуля умница! И что же делать?

— У меня уже состоялся один неприятный разговор на эту тему с нашим «министром магии»… думаю, будут и другие, — подтвердил Дейеддин. — Разумеется, на глазах у герцога Рорка вас не посмеют тронуть, но он редко задерживается в Англии больше, чем на месяц-другой, и не сможет защищать вас постоянно.

— Но нельзя ведь всё время за кого-то прятаться! — Нина вскочила на ноги. — Все эти годы в Англии мы чувствовали себя в безопасности, у друзей…

— Поверьте, вы и остаётесь нашими друзьями, — заверил её Дейеддин.

— Но вы сами говорите, что лорд Спрингфилд…

— Старый маразматик, накажи его Господь! — взорвался наконец валлиец. — Неблагодарная, бесчестная свинья!

Он тоже встал, голос его обрёл некую торжественность:

— Пока мы, ваши друзья, живы и действуем, мы не позволим оскорблять вас на английской земле. И в английских небесах тоже.

Войницкий грустно улыбнулся:

— Спасибо, Артур, мы и не сомневались. Но мы были бы плохими друзьями, если бы не подумали, как нам вывести своих из-под удара и спастись самим!

*

На торжественном приёме в честь возвращения с действительной службы полковника Мэшема, старейшего оперативника Клуба из числа людей, профессор Войницкий с супругой присутствовали как члены стратегического совета, хотя об этом статусе русских политических беженцев при посторонних вслух не говорили. Нина крутила головой, стараясь всё рассмотреть; интересно ведь!

Приёмы такого рода, помимо чопорных лордов и почтенных членов клуба, всегда посещали в некотором числе люди совершенно посторонние, но необходимые по протоколу. Были среди них и журналисты, всегда уделявшие особое внимание им с Алексеем, спасшимся из «сталинских застенков», и какие-то дельцы, вечно имевшие в кармане два-три выгодных предложения, например, об участии очаровательнейшей миссис Войницкой в очередной рекламной кампании, и прочая странная публика. Но только сегодня Нина, едва оказавшись в зале приёма в особняке лорда Спрингфилда, почётного председателя Клуба, ощутила, что отношение к ним отчётливо изменилось. По ним скользили мимолётными взглядами и тут же отворачивались, кто-то особо нервный шарахнулся при их приближении за портьеру. Журналисты же, напротив, мгновенно окружили «русских» плотной толпой:

— Буквально два слова, пожалуйста! Как отреагирует Сталин на ваше возвращение в Союз? Правда ли, что вас приговорят к расстрелу? Президент Трумэн уже предложил вам убежище?

Алексей под таким напором попросту утратил дар речи и только отмахивался беспомощно. Нина в панике огляделась… нет, никто им не поможет, это скандал, и какой глупый! Не научила их жизнь сурово говорить «без комментариев» и шествовать мимо журналистской братии, как линкор мимо рыбацких джонок.

— Как странно, едва вернувшись из действующей армии, вновь говорить о войне, не правда ли, Огастес? — произнёс вдруг звучный голос где-то за спинами репортёров. Толпа мигом распалась — все кинулись к новой жертве: лорд Александр Ингви Джейсон Леонард Рорк, герцог Ланкастерский и Скандинавский, граф Глостер и де Клер собственной персоной воссиял над залом об руку с хозяином приёма лордом Спингфилдом. Журналисты сразу поняли, где улов будет побольше!

Если верить портретам, которые Нине показывали в клубе, уже не меньше пятидесяти лет лорд и леди Рорк совершенно не менялись внешне, и английская аристократия то ли считала это нормальным, то ли не желала проявлять слишком много любопытства... Брата и сестру называли близнецами, и лицом они в самом деле были весьма схожи, но лорд Александр был блондином, а леди Диана — жгучей брюнеткой. Впервые увидав их вместе, Алексей заметно удивился и что-то озадаченно пробормотал себе под нос. Нине стало ужасно любопытно,но расспрашивать тогда было неудобно. Операция «Пустынный заяц» против сверхъестественных тёмных сообщников генерала Роммеля была в разгаре, всем предстоял быстрый ночной марш через пески Сахары к Колодцу слёз, на разговоры времени не теряли. А потом как-то забылось… Впрочем, больше с братом и сестрой вместе Нина не встречалась.

Появление лорда Рорка, как обычно, в безупречном костюме, слегка обгонявшем моду, спасло Войницких от неудобных вопросов. Белая роза в петлице герцогского пиджака смотрелась одновременно патриотично, верноподданнически и вызывающе. Алексей оценил, кивнул:

— Ничего не делает зря, всё работает на образ...

— На какой? — решила наконец спросить Нина, но тут в зале опять случилось перемещение толпы, и, оставив ветерана Мэшема и лорда Спрингфилда в добычу репортёрам, Рорк выловил Нину с мужем:

— На пару слов, друзья, дело срочное.

В маленьком кабинете, примыкавшем к залу, лорд бережно усадил Нину на зелёный бархатный пуф:

— Голова не кружится? Открыть окно?

Нина с удивлением подняла на него взгляд:

— Что вы, я ничего не… В чём дело?

— Девочки капризны ещё в утробе матери, — Рорк пожал плечами, — внезапные головокружения могут начаться в любое время.

Алексей, поражённый, издал горлом какой-то странный звук, а Нина просто молча покраснела до ушей. Она ещё сама не знала наверняка, хотя и ощущала какие-то изменения в себе... Герцог вынул из воздуха цветок белоснежной розы, галантно подал Нине и невозмутимо продолжал прежнюю тему:

— Это ещё одна причина, по которой я вам сейчас надоедаю с деловыми разговорами. Вам стоит уехать из Англии в какую-то страну, где ваши работы, — он вежливо кивнул в сторону Алексея, — и ваши дети будут в безопасности ещё хотя бы лет двадцать.

— Но куда? — растерялась Нина. — Вернуться в СССР сейчас…

— Нет, сейчас это бессмысленно, — покачал головой Рорк. — Но ваши нынешние сложности — ещё одна грань той большой беды, в которой сейчас может оказаться весь Клуб. Вы уже слышали о приёме новых членов?

— Нет, а что, у нас пополнение?

— Формально да, но по сути… — Лорд скривился, потёр подбородок длинными пальцами. — По рекомендации его Величества в состав клуба должны быть включены представители виднейших аристократических родов королевства. Лорд Фэвершем, лорд Лористон, лорд Сен-Клэр…

— Это кто такие? — простодушно спросила Нина.

— Вот этот шут — природный лорд.

Ему должны мы кланяться.

Но пусть он чопорен и горд,

Бревно бревном останется! — ответил Рорк цитатой из знаменитого стихотворения. Нина прыснула, а её муж удивлённо заметил:

— Это что же, наш Клуб станет чем-то вроде обычного клуба аристократов?

— Не совсем. Бойцы и эксперты будут по-прежнему выполнять свою работу, но вся слава теперь достанется людям, облечённым доверием короны. И, разумеется, в столь почтенном клубе не должно быть разных… — лорд замялся, явно подбирая слово поприличнее, — лиц, не соответствующих образу английской аристократии. Вы, профессор, ваша супруга, доктор Викрам Вейдараджа, госпожа Ляньхуа Лун, сержант Мэдисон, эрл Харальд Тюлень, Безумная Мэг…

— И лорд Спрингфилд это позволит? — вырвалось у Нины.

— Боюсь, у него нет выбора: его кандидатура на посту президента Клуба утверждена королём, значит, король волен в любую минуту заменить его на… более удобную фигуру.

— Да что же тогда останется от Клуба? — От негодования у Алексея вздулись жилы на лбу, и Нина остро, до дрожи испугалась за него. — Выставка титулованных мощей?!

Рорк расхохотался так, что звякнули стёкла в раме:

— Чудесное определение, профессор, чудесное! — И, отсмеявшись, снова стал серьёзен:

— Бойцы Святого Георгия не собираются мириться с этим. Многовековая традиция нашей борьбы никогда ещё не подвергалась такому осмеянию. Поэтому есть одна мысль, как спасти наше дело, наш престиж и вас, друзья мои…

*

— Ну а что потом? — Аида Веда подпёрла кулаком тройной подбородок, с умилением следя, как «худышка» Диана лакомится манго. Плод был громадный, много больше тех, что росли в мире людей, но леди Рорк смело кромсала его ножом, обдирала нежную мякоть от шкурки и аристократично вытирала полотенцем руки от липучего сока. В Ле Гвинее — стране лоа в небесах Южной Америки — всё было отменно большое и лучшее из лучшего. Такова уж природа этой земли. Здесь всё совершенно: и вкус плодов, и красота женщин, и смертоносность ядов...

Художник Надежда Зуенко

— А потом, — Диана оторвалась от манго и отпила из высокого бокала кашасы с лимонадом, — сюда полезут американцы. Много. С пушками.

— Они что, с ума посходили? — удивилась Великая Мать лоа. — Нет, я помню, что у грингос часто не хватает думалки под черепом, но чтобы сюда, к нам…

— Без поддержки земных военных тёмным силам не пробраться к вам, — объяснила Диана. — Драться своими силами они уже пытались в давние времена, чем кончилось, ты знаешь лучше меня.

— Да, — Аида Веда мечтательно закрыла глаза, — мы им та-аких пинков надавали…

— Они не забыли, поверь. И ещё раз по тому же месту не хотят. Поэтому грингос полезут неизбежно. А с ними просто так уже не управиться!

— И что нам делать? — Прекрасное, хотя и полное лицо Аиды Веды омрачилось — будто туча набежала на ясное небо. Густые брови сошлись на переносице, алые губы искривились. — Напасть на Америку, что ли?

— Ну зачем, пусть живут пока, — Диана усмехнулась, намекая, что это «пока» долго не продлится, и горделиво поправила белую розочку в пышных кудрях. — У моих друзей есть план. Если что, его разработал брат, ты его знаешь, он плохого не предложит…

— Да-а, — Великая Мать вновь стала мечтательной, — твой брат чудо…

— Твой муж тоже так думает, — поддела подругу Диана. В том, что Аида Веда на каждого настоящего мужчину смотрит как на сладкое пирожное, не было ничего странного — Великая Мать полна любви. Но вся полнота этой любви доставалась исключительно мужу — Творцу Дамбалло, остальных же достойных она награждала только пристальным вниманием.

— В чём план? — Аида Веда почти легла грудью на стол, излучая внимание. Диана допила бокал и перешла к серьёзному разговору:

— У нас в Англии долгое время действовал Клуб Святого Георгия — воинство борцов с тёмными силами. Сперва, конечно, он не назывался клубом — это был рыцарский орден, потом рыцари вышли из моды и появилось просто общество выдающихся джентльменов, потом… ну, неважно. Важно, что король и премьер хотят поставить его под контроль и присваивать себе славу борцов с тьмой, а в нужные моменты не бороться с ней, а наоборот — привлекать на службу.

— А так можно? — У Аиды Веды от изумления брови встали домиком.

— Король думает, что можно, но мой брат и весь Клуб другого мнения, — хмыкнула Диана. — Короче, Клуб эвакуируется из Англии. Наши феи, конечно, останутся и будут наблюдать, что творится в Англии, но сам Клуб решил сменить резиденцию.

— Куда же вы теперь?

— К вам. В Бразилию.

Аида Веда промолчала, но так красноречиво изобразила лицом вопрос, что Диана рассмеялась:

— Бразилия отличная страна! Во-первых, большая, всему место найдётся. Во-вторых, ваши воевали с Гитлером — змея закурила трубку, помнишь? В-третьих, здесь теперь полно всякого народа, ещё сотня иностранцев никому не интересна. Ну а мы обязуемся помочь вам в борьбе…

— С американцами? — понимающе кивнула Великая Мать, и Диана мысленно вздохнула. Хорошая тётка Аида Веда, но местами такая наивная…

— И с ними тоже, если они сойдутся с тьмой. Но, — Диана долила подруге и себе кашасы, — это не всё. Я тебе расскажу сказку, такую невероятную, что сама с трудом верю. Но это правда!

Аида Веда улеглась на циновке, опираясь на локоть, подвинула к себе бокал и приготовилась слушать. Диану всегда изумляло это сочетание доверчивости, жестокости и любви в одной сущности. С друзьями она мягка и ласкова, а с грингос, посмей они ступить на Солнечную землю, расправилась бы немедля, пролив потоки крови…

— Много лет назад, сразу после революции, в Советском союзе решили создать новые отношения между мирами: чтобы Срединный мир был надёжной опорой Верхнему, а Верхний отражал в Срединный то лучшее, что в нём есть. И постепенно все бы усложнялись, становились совершеннее…

— Прямо как муж рассказывает, — мечтательно согласилась Великая Мать.

— Вот-вот, в точности так. И первые годы дела у них шли хорошо: они помирили духов Срединного мира с людьми, людей — с природой, налаживали контакты с небесами. А потом, — Диана задумалась: как бы изложить суть драмы, разыгравшейся в СССР, не умалив достижений Стройпроекта? — А потом, словом, в стране начали побеждать старые общественные отношения.

— Аристократия вылезла? — понимающе кивнула Аида Веда.

— Нет, аристократов у них уже не осталось, а вот любители «сильной руки» подняли голову. Не захотели доверить каждому толику власти соразмерно его сущности.

Аида Веда аж села от возмущения, грозно нахмурилась:

— Предательство!

— Да, по сути предательство. Сталин никому не хотел доверять, тем более всяким волшебным силам... А проект начал служить демонам. Правда, демонов тамошние бойцы всё же уничтожили, но строительство нового мира прервалось. В войну они ещё как-то взаимодействовали с Верхним миром, а теперь и это стали забывать.

Диана встала, прошлась по террасе хижины Аиды Веды. Жильё, правду сказать, было не чета помпезным особнякам и дворцам земных владык, что строились прямо сейчас внизу, в Срединном мире. Но здесь всё было устроено наилучшим образом: терраса свежа и укрыта от зноя, вода в бассейне холодна и приятна, а кашаса пьянила, но не дурманила. Никакого сравнения с английской Страной фей: там всё попросту не то, чем кажется, математик Доджсон однажды заглянул одним глазком — и такого потом понаписал!

— Ещё перед войной Клуб Святого Георгия помог некоторым сотрудникам советского проекта спастись от преследований демонов, они уехали в Англию и помогали Клубу. А теперь Англия и США прямо назвали СССР своим врагом, и никакого сотрудничества уже не будет. Про английского короля я уже говорила… В общем, Клуб перебирается за океан. Здесь мы хотим продолжить то, что делали мы, и то, чем занимались советские, потому что это разные стороны одной задачи, понимаешь?

— М-гм, — кивнула Аида Веда. — Муж будет доволен.

— Но кроме людей сотрудничать хотят и страны небес. Русские уже заключили союз с Асгардом, а мы его и не разрывали. Небесный император Эр Юй Ди помог создать небесную Балканскую республику…

— Ой, зачем? — искренне испугалась лоа.

— Для солнечных волков. Они там живут теперь.

— А-а, тогда ладно, — Великая Мать успокоилась и снова возлегла на циновку.

— Да и сам Император по уши втянулся в эти дела — женился на девушке, которая его освободила из плена Ажи Дахаки.

— Вот это да! Как в сказке!

— Я же обещала сказку, — улыбнулась леди Рорк. — А самое интересное в ней — конец: хотите в компанию?

— С Асгардом и Срединной Империей? — Аида Веда задумалась. — А нас возьмут? Мы же совсем маленькие, что мы можем?

— Вы — остров света посреди здешних небес. Всё, что разрушили католики, стало областями тьмы, и только в Ле Гвинее есть солнце.

— Да, он такой, — ласково улыбнулась Аида Веда. — Он бы и остальных осветил…

— Если бы они хотели, вот именно. Ты же тут всё знаешь лучше меня, дорогая!

— Я поговорю с мужем, думаю, ему понравится! — решила Великая Мать. — Он всё устроит как надо. А в Бразилию, конечно, перебирайтесь! Там пока тоже есть солнце.

Так и получилось, что спустя четыре месяца в устье Амазонки вошли два парохода, названных причудливо и своеобразно: «О эмперадор селестиал» и «Женераль Берьязефф». На борту пароходов ехала большая, шумная и разнообразная археологическая экспедиция, собранная Британским музеем в сотрудничестве с Национальным музеем Бразилии. Погода будто помогала экспедиции: ни ураганы, ни высокий прилив, ни дожди не омрачали плавания. «Небо милостиво к ним», — говорили местные жители, даже не подозревая, насколько они правы… Мир начинался заново, а эпоха сотворения мира всегда прекрасна.

Новосибирск

2021-2022

Авторское послесловие

Вот и закончилась история первого этапа «Совмирстройпроекта». Чтобы полнее и убедительнее представить эту хронику, автору пришлось опираться на самые разные источники, а некоторые из них цитированы прямо в тексте. По соображениям доступности все не русскоязычные источники приводятся в книге в русском переводе. О них стоит сказать подробнее.

Во-первых, священные тексты. Повествуя о дэвах, невозможно не упомянуть «Авесту» и «Видевдат» (Закон против дэвов). В книге тексты приводятся в новейших переводах Ртвеладзе, Саидова и Абдуллаева.

Во-вторых, заклинания и заговоры. Русский заговор от змея и эвенкийские лечебные заклинания подлинны, взяты из научных изданий. Чтобы пользоваться ими, не нужно быть колдуном или шаманом, они общедоступны.

В-третьих,народные песни. Сербская песня «Христе Боже распети и свети» приводится в анонимном русском переводе. Что касается песни, которую поёт Лейф, здесь всё немного сложнее. Первый куплет популярной норвежской народной песни «Hvis jeg hadde brenn'vin» приводится в вольном переводе автора, а вот второй досочинён автором по своему произволу, Лейф за него ответственности не несёт.

Наконец, в-четвёртых, авторские песни. «Интернационал» цитируется в каноническом русском переводе А. Коца; стихотворение «Сирень», ставшее знаменитым благодаря музыке Рахманинова, написала Екатерина Бекетова. Герцог Рорк цитирует стихотворение Роберта Бёрнса «Честная бедность», в книге оно дано в знаменитом переводе С. Маршака.

Несколько слов о символических отсылках.

Багульник (рододендрон даурский) считается священным растением, символом Забайкалья, он отгоняет нечистую силу. Багульник у забайкальских эвенков — символ смелости: он цветёт, когда ещё лежит снег.

Таволга (лабазник) в разных районах Урала, Сибири и Дальнего Востока считается растением-посредником между мирами, особенно между Срединным и Нижним.

Черёмуха в башкирских песнях обозначает юную девушку, а ягоды черёмухи — символ родного дома: с черёмуховыми ягодами готовят самые сладкие блюда.

Цветущий персик в Средней Азии и Китае — символ любовного томления молодой девушки, достигшей половой зрелости.

Глициния связана с дальневосточной легендой о красавице, проглоченной драконом. Когда после этого дракон попытался выдохнуть огонь, вместо огня из его пасти показались длинные цветущие ветви глицинии, а тело дракона покрылось корой и стало стволом. Глициния считается символом бессмертной и возрождающейся красоты.

Сирень в русской и восточноевропейской традиции связана с безбрачием, одиночеством и печалью.

Ноготки благодаря песне о Косовском бое считаются одним из символов Сербии.

Вереск известен как символ Норвегии, особенно её крайней северо-восточной территории — Финнмарка.

Белая роза, или роза Тюдоров, — символ Англии и аллегория королевской власти. В этом значении белая роза иронически использована герцогом Рорком, намекающим на то, что его род много древнее династии Саксен-Кобургов и имеет больше прав на английский трон. Белые цветы, в том числе розы, традиционно приносят в дар Аиде Веде адепты вуду.

Выражение «змея закурила трубку» связано с историей вступления Бразилии во Вторую мировую войну. Хотя страна уже несла урон от агрессии немцев на море, правительство всё никак не могло принять решение об участии в войне. В народе появилось выражение: «Скорее змея закурит трубку, чем бразильские войска пойдут на фронт». Когда это всё же случилось, Бразильский экспедиционный корпус сделал своей эмблемой курящую змею.