Контрбеллум

Глава 1: Огонь на себя.

Торговый квартал встретил меня визгами и гомоном сотен глоток. В центре рынка толпа горожан сбилась в кольцо вокруг стайки беспризорников, что с улюлюканьем лупили палками по чему-то маленькому и визгливому. Сперва я подумал — собака, но, пару раз моргнув, опознал в клубке грязи и крови девчонку. Тощую и перепуганную.

Пока она извивалась на земле, взрослая половина города затеяла нечто вроде народного собрания. Перекрикивая вопли жертвы, они с жаром решали её судьбу:

— Ноги ей прострелить и в лесу бросить! — вопил похмельный мужик. — Пущай волки догрызают!

— Ну догрызут, а нам какой прок?! — взвилась немолодая тётка. — Говорю, повесить надо! На дереве у дороги! Как знак, как предупреждение, чтобы другие и близко к городу сунуться боялись!

— Сже-е-ечь!!! — перекрыла всех старуха, с лицом как у ведьмы с детских кошмаров. — Живьём спалить тварину и на суку подвесить! Уж такое выродков проучит, такое их ввек отвадит!

Толпа переглянулась, споры стихли. Идея пришлась по вкусу всем, кроме самой девушки:

— Нет!!!

Она вскочила и попыталась пробиться через беспризорников, но её тщедушное тельце не могло справиться даже с детьми. Получив палкой по лицу и едва не лишившись глаза, она отшатнулась к овощному ларьку:

— Пустите, я уйду! — не прекращая вопить, она пыталась забиться под прилавок. — Я никогда не вернусь, обещаю! Только не надо, пожа-а-алуйста!!!

Ответом стал детский смех. Чумазая детвора на миг забыла про палки и принялась корчить рожи, передразнивая её мольбы писклявыми голосами. Тем временем взрослые уже деловито скидывались на керосин для казни. В поставленную на прилавок сумку сыпались спичечные коробки, гвозди, сломанный револьвер и прочий хлам, что собирали всей толпой для бартера.

Наблюдая за этим с другого конца рынка, я помотал головой — не помогло. Город как съехал с катушек, так и ехал, а гражданские всерьёз собирались сжечь эту девчонку. Оставляя меня гадать, чего же она такого натворила, раз местные на керосин расщедрились? В обычный день тут и нахрен бесплатно не пошлют, а сейчас вон как благотворительность всем жопу защекотала.

— Ну ничего, я вам пощекочу…

Я плюнул и проверил кобуру — пистолет был на месте. Заряженный и готовый напомнить всем идиотам в радиусе километра, кто в их городе комендант и как он относится к подобной «благотворительности».

Но первый же мой шаг наткнулся на препятствие:

— Сэр, вы куда?

Вздрогнув и едва не выронив пистолет, я обнаружил на уровне своего пояса низкую девчонку. Её ярко-рыжие волосы контрастировали с чёрной униформой, а миловидное лицо разрезала наглазная повязка.

— Тьфу. — я выдохнул, опознав в ней своего адъютанта. — Я уж и забыл что ты здесь.

— Виновата, сэр. Впредь стану более заметной.

По её сухому тону было невозможно понять она извиняется или издевается. Но разбираться было некогда — новый визг прорезал воздух. Визжала избитая девушка, пока пара краснорожих мужиков за волосы вытаскивала её из-под прилавка и волокла меж торговых рядов. Вслед за ними, как утята за уткой тянулась и остальная толпа.

Собрав нужную для керосина «сумму», горожане всей гурьбой повалили к пустырю за пределами рынка. Туда, где ржавели машины дальнобойщиков. Похоже, именно у них эти доморощенные линчеватели собирались разжиться горючим для казни.

Я заспешил на перехват, но дорогу опять загородила солдат:

— Сэр, что вы задумали?

— А сама не видишь?! — я пытался обойти, но коротышка настойчиво лезла под ноги. — Да уйди, чего пристала?!

— Хочу уточнить что вы собрались делать, сэр. Каков ваш план?

Плана у меня не было, как и желания это признавать:

— Мой план: не стоять и не дрочить, пока во-о-он там заживо сжигают человека!

Бедная и бровью не повела, продолжая блокировать дорогу:

— Отличный план, сэр. — сказала она так, будто вот-вот попросит отсыпать. — Однако я должна уточнить: ваше необдуманное вмешательство приведёт лишь к двум смертям вместо одной. Гражданские скорее сожгут вас вместе с женщиной, чем подчинятся требованию прекратить.

— Ой, не драматизируй! Местные не настолько меня ненавидят.

Бровь девушки изогнулась так, что почти наползла на её чёрный берет. Она молчала, но я всё равно слышал саркастичное «это сейчас серьёзно?».

— Ну ладно, может и настолько, но… — я остановился и фыркнул. — Что ты предлагаешь? Пройти мимо? Идти на КПП и проверять фермерские повозки дозиметром? Считать рентгены в картошке и притворяться, что мы нихрена не видели?

Судя по мимолётной паузе, именно этого конскрипт и хотела. Но вслух соврала:

— Сэр, мы можем вернуться в гарнизон за подкреплением.

— Отличная идея! Главное только кетчуп захватить, ибо вернёмся только к шашлыку.

— Вы правы, сэр. Если продолжим стоять и тратить время на споры, то не успеем.

Упрёк звучал настолько убедительно, что я почти повёлся. Но «почти» не считается.

— Ёлки, Бедная, ты же просто пытаешься увести меня отсюда, пока я очередную херню не устроил!

Она отвела взгляд:

— Нет, сэр, это не «просто», но я стараю… Отличный удар, сэр.

— Не удар, а подзатыльник! — я раздражённо потёр переносицу. — Всё, закройся уже! Мне надо подумать…

Конскрипт ничего не ответила, продолжая намертво загораживать дорогу.

Признавать не хотелось, но у Бедной были причины для упёртости. Любой дурак понимает, что нельзя бежать с пистолетом наперевес и героически вставать между толпой и жертвой. Это вольный город, здесь другие порядки. И горожане срать хотели на законы Альянса и мой офицерский мундир. Моё вмешательство их скорее спровоцирует, чем вразумит.

В лучшем случае меня пошлют нахер, и что тогда? Пожелаю хорошего отдыха и уйду? Или ещё хуже, начну размахивать оружием и командовать? Ну удачи мне с этим, ибо это только в довоенных книжках при виде шерифа линчеватели сразу обсираются. В реальности обосрётся только шериф, ибо у гражданских тоже пушки есть.

Понимая, что вариантов не остаётся, я сокрушённо вздохнул:

— Ты права, мы ничего не можем сделать.

В протест с пустыря донёсся очередной крик — девчонка уже не просила её отпустить, а лишь вымаливала пулю вместо огня. Но поздно — керосин уже купили.

Заметив моё выражение, Бедная подошла ближе и заглянула в глаза:

— Не думайте об этом, сэр. — голос звучал почти участливо. — Мы даже не знаем, в чём её обвиняют. Учитывая сплочённость горожан и жестокость казни, вероятно она… Сэр!!!

Коротышка спохватилась, но было поздно. Я рванул с места, оставляя её поражаться моей скорости и умению изображать скорбную рожу. Ни схватить, ни перегородить дорогу она уже не успевала.

— Бегом в гарнизон! — я командовал не оборачиваясь. — Поднимай роту в ружьё, а я попробую их заболтать!

Идея — полный бред, но уж всяко лучше чем стоять и нихрена не делать.

— Сэр, нет!!!

— Конскрипта ответ! Бегом-марш!!!

Бедная что-то кричала вслед и, вроде, пыталась нагнать, но бесполезно. Лавируя меж чужих локтей и прилавков, я как мог спешил к стоянке автомобилей. И не я один — что городские, что приехавшие к базарному дню деревенские, все стекались с рынка к пустырю. Но в отличие от меня, они спешили не остановить казнь, а занять зрительские места получше. Всё-таки не каждый день удаётся поглядеть как заживо сжигают человека.

Кто-то из гражданских даже тащил с собой детей, не стесняясь подсаживать их на плечи для лучшего обзора. А самой вишенкой служила ушлая деваха, что сновала между зрителями и предлагала свиные колбаски на палочках:

— Горячи-и-ие! Сочны-ы-ые! Беру в оплату патроны, спички, векселя-Я-Я-Я!!!

От столкновения с моей тушей торговка с писком улетела, а взмывший с её рук фонтан колбасок тут же стал добычей чумазых беспризорников. Ощущая себя чем-то средним между Робин Гудом и бронепоездом, я продолжил пробиваться сквозь толпу.

Но как бы я не старался, как бы лихо не таранил и не распихивал штатских — вовремя не успел. К моменту как я пробился внутрь живого кольца, зажженная спичка уже коснулась облитой керосином девчонки.

Душераздирающий крик гвоздём впился в висок, а лёгкие обожгло вонью палёных волос. Грязные обноски девчонки вспыхнули как от струи огнемёта и её объятое пламенем тело закаталось на земле, суча разбитым в кровь коленом.

Неподалёку дальнобойщик оттирал монтировку от крови:

— А вы всё: «связать её надо, не то огонь собьёт»… Хрен я на неё верёвку дам! И без того треть канистры сверх платы накину… Эй, мужик, какого хера?!

Его обветренное лицо недоумённо вытянулось, когда я толкнул его в сторону и принялся молотить по горящей девице сорванным с себя кителем. Не помогало. Лишаясь кислорода, пламя на мгновение гасло, но тут же разгоралось вновь, стоило только поднять тряпку для нового удара.

Нет, керосин так не сбить. Тут либо ведро воды, либо накрывать всё пламя разом. Воды нет, ссать я не хочу, так что…

— Замри! — я пытался поймать девушку в распахнутый китель. — Да стой, дура, хватит дёргаться!

Бесполезно. Визжа в агонии, женщина каталась по земле, разбрасывая капли горящего керосина. А заодно вынуждая меня бегать как за обезглавленной курицей.

Люди в толпе неуверенно переглядывались — это было явно не то зрелище, на которое они рассчитывали.

— Да чтоб вас всех!

Не в силах больше сносить истошные вопли девушки, я рухнул прямо на неё. Насильно сгребая в китель и хороня под своим телом. Жар впился в кожу, а сквозь визги проступил треск собственных бровей. Но я не отстранялся, а наоборот, сильнее прижимался к тощей девчонке. Грубо кутая её в китель и лишая огонь кислорода.

Придавленная к земле девица уже не могла кричать, но я всё равно слышал вопли. Близкий запах её опалённой кожи пробуждал давно забытые образы. Лица раненных сослуживцев, которых пришлось оставить в блиндаже. Бросить под натиском штурмовой пехоты, следом за которой из утреннего тумана выплывали фигуры в противогазах. Блестя белоснежными плащами из асбеста и неся за спиной огнемётные ранцы, они выжигали траншею за траншеей, оставляя после себя чёрный дым, смрад палёной плоти и вопли заживо сгорающих.

Ностальгия прервалась ощущением грубого ботинка на нежной заднице:

— Ты чё творишь, урод?! — надо мной нависла монтировка дальнобойщика. — Нахера затушил?!

— Затушил?

Я чуть приподнялся. Тощая девчонка хныкала под кителем, бубня «больно, мама, как же больно». Но гореть отказывалась.

Блин, реально сработало!

Нахваливая себя за находчивость, я едва не пропустил момент, когда сразу две пары рук стиснули мои плечи. Дальнобойщики стащили меня с девчонки, рывком ставя на ноги.

Не успел я очухаться, как в мою грудь прилетела монтировка, как бы намекая — хорошие дела не остаются безнаказанными.

— Ты другалёк ейный?! — дальнобойщик больно ткнул меня ещё раз. — На выручку прибежал?!

Не дожидаясь ответа, он тут же вмазал коленом в мой живот, вынудив согнуться и закашлять. Я бы и вовсе упал, но пара пропахших машинным маслом шофёров крепко удерживала на месте.

Толпа сердито гудела, проклиная за впустую потраченный керосин и подбадривая дальнобойщиков избивать меня, «пока из жопы новый не польётся». Но не все зрители разделяли их веру в чудо. Минимум половина гражданских напряжённо молчала, а то и вовсе протискивалась назад, спеша убраться с пустыря подальше и увести детей.

Эти были местными и, в отличие от приезжих, сразу опознали мою рожу. Опознали и разумно предпочли сдриснуть подальше, ибо как бы сильно горожане меня не ненавидели, боялись они ещё сильнее.

Жаль дальнобойщики ещё не в курсе, почему.

Вдарив по мне ещё пару раз, мужик с монтировкой вдруг удивлённо посмотрел на девицу:

— Ох едрить! — он ткнул в неё чёрным от масла пальцем. — Зырьте-зырьте как хватается! Ну точно папашка ейный, мля буду!

Все взгляды устремились на обожжённую девчонку, что вцепилась в мою штанину. Испуганно жмурясь и жалобно попискивая, она хваталась за меня, будто от этого зависела её жизнь. В принципе, так оно и было, но могла бы и понежнее — ногти у неё, блин…

— Ну всё, урод, вот ты и спалился! — оскалился дальнобойщик. — А ну, мужики, крепче держи! За руки, за руки! Сейчас я его раздену и если там… Ох, ёкарный бабай!!!

Он в ужасе отпрыгнул, когда моя рука вдруг разделилась на две части. На набитую ватой перчатку, что осталась в хватке недоумённого шофёра и на забинтованную культю, что уже летела в лицо его коллеги.

Сворачивая обрубком чужой нос, я впервые подумал, что ампутация левой кисти была не такой уж плохой идеей.

— Ахтыж… — запоздалая вспышка боли от удара едва не заставила откусить язык. — Не-не, хреновая идея была… Как жжёт-то, господи!

И с какого чёрта я решил, что бить незажившей культёй — хорошая мысль? Ах да, других же не было…

Шипя от боли и хватаясь за отбитую культю, я не сразу сообразил, что правая рука тоже свободна, а державший её дальнобойщик фонтанирует кровью из носа.

Этой маленькой победе помешал мужик с монтировкой:

— Так ты трёхрукий, сучонок?! Двумя дрочишь, третьей жопу щекочешь?! Ну сейчас я тебе пощеко…

Он осёкся, уставившись в дуло моего пистолета. В спешке я даже не успел снять с предохранителя, но мужику было всё равно:

— Воу-воу, полегче парень! — он бросил монтировку и поднял руки. — Яж за ствол не хватаюсь?!

— У тебя его и нет! — из-за адреналина моя рука дрожала, отчего пистолет метил ему то в грудь, то в лицо, то в яйца. — Руки за голову и встал спиной ко мне! Быстро!!!

— Я понял, мужик, я всё понял! Только не шмаляй, лады? У меня семья, мужик, ну не шмаляй, а?

Я его уже не слушал, переключаясь других водителей. Так же угрожая им оружием и заставляя встать между мной и толпой. Превратиться в живой барьер, отделяющий мою обожженную рожу от кустарных обрезов и ржавых самопалов, за которыми уже тянулись окружавшие нас зрители.

Можно было подумать, что люди проявляют гражданскую сознательность и хотят выручить дальнобойщиков, но от меня не ускользали их взгляды. На водителей никто не смотрел, все уставились на мой пистолет. С жадностью и желанием заполучить.

Их можно понять, это не трёхзарядный револьвер народников и не громоздкий уродец Альянса, а настоящий довоенный пистолет. Прямиком из доатомных времён, когда человечество не стеснялось качественной оружейной стали и хромированием. Такой раритет стоит дороже всех припаркованных тут газогенераторных драндулетов вместе с их водителями.

Даже если поделить куш на всю толпу, доля с трофея получится немалой.

— Брось! — я пытался контролировать толпу, прячась за дальнобойщиками. — Эй-эй, а ты куда полез! Руку с кармана убрал!

Бесполезно. На каждый брошенный ствол в толпе появлялось сразу два. Вопрос пули в мою спину становился делом времени. Очень скорого времени.

Ощущая себя тараканом на сковородке, я как мог выигрывал время. Прятался за спинами, тыкал стволом в толпу и боролся со странным ощущением ниже пояса. Будто что-то тёплое бежало по ноге.

Чудесно, я ещё и обоссался! Хотя нет, погоди, это вроде… Кровь?

— Не понял...

В голове что-то щёлкнуло и заставило вспомнить про девчонку, которая продолжала скулить и цепляться за мою ногу. Её пальцы вгрызались так сильно, что на штанине проступали алые пятна.

Приглядевшись к её рукам, я аж подпрыгнул:

— Ёпт твою ма…

— Лежать, суки!!!

Пустырь разорвался раскатами грома, а небо прочертили зелёные молнии. Длинная очередь из трассирующих пуль заставила всех мигом забыть и про меня, и про пистолет, и про всё на свете.

На полном ходу в толпу врывалось полдюжины солдат в чёрной униформе. И пусть все они были женщинами, вели себя отнюдь не по-женски.

— В землю, мразь!!! — деревянный приклад треснул в лицо пожилой тётки, превращая его в кашу. — В землю, суки, землю жрать!!!

А-а-а, так вот для чего я время тянул… Бедная всё же сходила за подкреплением. Или, что вероятнее, сбегала до наряда на КПП.

Новая очередь прошла ещё ниже первой. От уханья ружья-пулемёта над самой головой не то что гражданским, а даже мне прилечь захотелось. Но мешали вцепившиеся пальцы девицы и понимание, что всё было бессмысленно.

Конскрипт была права с самого начала. Даже пытаться не стоило.

Глава 2: Мимо не сядешь.

С продвижением солдат толпа рассыпалась. Кто могли, разбегались, кто нет — падали лицом в пыль. Свою малочисленность солдаты компенсировали внезапностью, грохотом пулемёта и двухметровой дылдой, пробивающей путь во главе отряда.

Красуясь тюремными наколками на широких плечах и рваным шрамом на щеке, мускулистая туша не стеснялась идти прямо по головам и разбивать лица особо непонятливых прикладом ручного пулемёта — семикилограммовая железка в её руках смотрелась не тяжелее погремушки.

— «Голубок»?! — ревела она, нервно выискивая меня поверх паникующей толпы. — «Голубок»!!! Драть твой рот, ты где ваще?!

— В жопе. Как обычно.

Поднятая в небо забинтованная культя послужила маяком для татуированной горы мышц. Разнося всех кто подвернётся, она в два счёта оказалась возле меня:

— Фух, живой ещё… — и вместо «здрасте» тут же зарычала — Чё за херню ты тут устроил?! Чё за кипишь?! Ты теперь даже до КПП без приключений дойти не можешь?!

Её наглость заставила скрипнуть зубами:

— «Сэр», блин! «Чё за херню вы устроили, сэр»!

— Ой, да похер…

Сержант резко вдарила прикладом по всё ещё стоящему под моим прицелом дальнобойщику. Сломав его пополам и приземлив на его же монтировку.

Добавив ботинком под ребро и отведя душу, Кэтрин снова переключилась на меня:

— Так и чё у тебя тут за разборки? Чё за толпа и чё от тебя так шашлыком пасё… — её взгляд упал дрожащую фигурку у моих ног. — Погодь, а это кто?

В ответ я воровато облизал губы, уже думая чего бы соврать. Не успел.

— Уродец это! — испуганно вскрикнул сбитый на землю дальнобойщик. — Я вам христом-богом клянусь, она уродец! Мы не беспределили, мы всё по закону!

С появлением отряда женщин в солдатской униформе до него начало доходить, что он избивал не просто городского сумасшедшего, но ещё и коменданта Альянса. И предчувствуя расстрел за нападение на офицера он как мог спешил с оправданиями:

— Мужик, чёж-ты сразу не сказал, что с «голубков»?! Яж не знал, яж подумал — просто портки форменные! Яб тебя и пальцем не тронул! Мужик, у меня грузовик доверху гружёный, хошь — забирай половину! Мля, да хоть всё бери, только не расстреливай, мужик, у меня-ж дети дома, ну христом-богом прошу, не расстре…

Ботинок сержанта надавил на его затылок и заставил набрать полный рот земли. Но тишина продолжалась недолго:

— Не поняла… — Кэтрин опустила с плеча пулемёт. — Чего этот сучьежопый разорался? «Голубок», ты уродца поймал или что?

Не дожидаясь ответа, она присмотрелась к девице и заметила её скрюченные пальцы.

— Срань господня! Чисто как у паука! Фу, мля, фу нахер… — она отскочила, давя рвотный рефлекс. — Да чё встал «голубок», отойди от неё, она-ж тебя какой-нибудь хернёй заразит!

— Уродцы не заразны. — вздохнул я и тут же перешёл на командный тон. — Местность — очистить! Гражданских убрать, периметр оцепить! Огонь открывать — по усмотрению!!!

Последнюю команду я проревел как можно громче, чтобы и на другом конце рынка слышали. Подействовало моментально. Самые умные из штатских разбежались сразу, дуракам потребовались пинки солдат, ну а самые бестолковые так и ползли по земле, боясь подняться. Ни о каком сопротивлении не было и речи. После той резни, что в городе устроили войска Альянса, местное население заработало настоящую фобию перед людьми в военной форме. А недавние разборки гарнизона с бандитами только усугубили.

Но меня это уже не интересовало. Оставив солдат кошмарить мирное население, я присел на колено перед дрожащей девчушкой:

— Ну чего плачешь? Хватит, перестань. Всё кончилось, больше тебя никто не обидит, слышишь?

Враньё. Даже она это понимала:

— Не надо, пожалуйста! — пряча лицо за обожженной чёлкой, она мелко дрожала. — Я тебе всю жизнь верной буду, вся отдамся, только не надо…

Её тощее тельце изо всех сил куталось в мой китель, будто тот мог защитить. Из-под её опаленных тряпок тут и там краснели свежие ожоги, но она будто не чувствовала боли, целиком сосредоточившись на страхе смерти и жгучем желании жить.

— Я клянусь, я не уродец! — хваталась она за последнюю соломинку. — Я местная, я с деревни!

— Во гонит-то! — фыркнула сержант, вторя моим мыслям. — Дрочь помойная, ты свои лапы вообще видела? Да тебя в любой деревне живьём бы закопали ещё при рождении! Из-за пояса ты! Мимо барьера пробралась, вша поднарная…

Девчушка ещё сильнее вжалась в китель, пряча под ним игольчатые и крючковатые пальцы. Она всё ещё пыталась оправдаться, но я уже не слушал. Её история была понятна без слов. Руки искусаны мошкарой, на лодыжках ссадины, в обожжённых волосах зелёные пятна мха. Она не один день пробивалась глухими лесам и болотами. Держась вдали от дорог и людей, ночуя на осенней листве и питаясь чем бог пошлёт. А судя по впалым щекам, посылал он ой как немного.

Мда, а ведь совсем недавно со мной было примерно так же…

— Сэр. — надо мной нависло каменное лицо Бедной. — По вашему приказу я опросила свидетелей, они подтверждают: уродец проник в город утром минуя КПП и скрывая свои аберрации под одеждой. Отклонения обнаружил один из водителей, когда она пыталась приобрести упаковку пищевого концентрата бартером орального характера.

Сержант подняла бровь:

— Какого-какого характера?

— Да хер она сосала! — донёсся голос дальнобойщика.

Кучкуясь за пределами пустыря вместе с другими водителями, он не решался далеко уходить от машин, переживая за сохранность товаров в кузовах.

— А-а-а… — промычала Кэтрин. — А спалилась, видать, когда яйца стала щекотать.

Заржав своей рифме, она закинула ружьё-пулемёт на плечо и будто бы невзначай полезла шарахаться между кузовами машин. Как бывшая налётчица, Кэтрин просто не могла не спереть чего-нибудь.

Мне надо было её остановить и напомнить о дисциплине, но я и шага не мог ступить от дрожащей девчонки. Обожжённой, голодной и насмерть перепуганной.

Я всё пытался её успокоить, смотря как уродливые пальцы вжимаются в мой китель:

— Отрезать пыталась, да? — я коснулся шрама на её кисти. — Чтобы не так заметно было?

Простой жест заставил её замереть. Перестав дрожать, она впервые подняла глаза с земли. Красивые, голубые и совсем юные.

Робко пожав плечами, она вдруг сказала правду:

— А-ага. Но больно очень и… Я струсила. Подумала, уж как-нибудь спрячу. А потом вообще дошло… — её губы дрогнули в чём-то похожем на улыбку. — Чем бы я отрезала вторую руку, если первой уже нет? Вот дура, да?

— Но явно умнее меня… — я показал культю на месте левой кисти. — До меня эта мысль так и не добралась.

Она весело хрюкнула и впервые взглянула мне в глаза. Робкая надежда на её лице свела мою грудь судорогой.

— Сэр. — голос Бедной резанул воздух, как скребок по металлу. — Позвольте мне допросить уродца.

Подняв на неё взгляд, я обнаружил её руку на рукояти револьвера. Более прозрачного намёка на расстрел и придумать нельзя.

Даже девчонка всё поняла и резко за меня схватилась:

— Нет-нет-нет, погодите! — её уродливые пальцы сжимали с невероятной силой. — Возьми меня к себе, я пригожусь! Я всё-всё делать буду! «Сэр», ты же не злой, ты же…

Рукоять револьвера вдарила её по затылку:

— Пусти, живо! — конскрипт рванула её за волосы, заставляя визжать. — Отцепись!!!

— Отставить!!! Бедная, ты совсем долбанулась?!

Коротышка замерла, её глаз недоверчиво блеснул:

— Сэр, она схватила вас, я лишь пытаюсь…

— Разбить башку ребёнку?!

— Это уродец, а не «ребёнок», сэр. — лицо Бедной было пугающе спокойным. — И ему будет легче, если не затягивать. Вы и так сделали для неё больше, чем должны, сэр. Поэтому, прошу, позвольте мне…

— Помолчи.

— Сэр, уничтожение аберрантов является вашей прямой служебной обязанн…

— Ты можешь заткнуться хоть на секунду, а?!

Бедная стихла и послушно отступила в сторону. Её лицо оставалось бесстрастным, но от меня не ускользнуло, как сильно побелели её костяшки на рукояти револьвера.

Мне не хотелось на неё срываться, но я ничего не мог с собой поделать. Потому что она снова была права.

Неважно, в Альянсе, Народном Комитете или здесь, на буферной полосе — закон един: уродцев уничтожают на месте. Нет, их убивают не из-за суеверий или потому что кому-то нужен удобный враг для сплочения масс. А потому что они это генетический яд. Довоенная мина, заложенная под будущее человечества.

Поколения жизни в заражённых зонах превратили их генофонд в помойку. Большинство их детей рождаются мёртвыми, а те, кто выживает редко дотягивают до зрелости. Такие безобидны.

В отличие от этой девчонки.

Её пальцы крючковатые и уродливы, но остальное тело вполне здорово и наверняка фертильно.

Если дать ей шанс, то она осядет где-нибудь, найдёт мужа, родит детей. Может даже вполне нормальных, но только с виду. Ибо каких бы милых карапузов она не заделала, внутри они всё равно будут нести печать всего того биохимического дерьма, которым люди гробили друг друга во время атомной войны.

Это наследие всегда проявляется в той или иной степени. Начиная с заметных отклонений, типа физических уродств или слабоумия, и заканчивая незаметными, типа бесплодия или предрасположенности к опухолям. И шансы на «выиграть» в этой генетической лотерее и родиться недееспособным овощем тем выше, чем больше в генеалогии предков из таких вот радиогенных фенотипов.

Увы, генетика не насморк, её нельзя вылечить и если допускать таких как эта девчонка в «цивилизацию», если позволять им жить и размножаться, то рано или поздно последний здоровый человек проснётся в мире где каждый второй слабоумный, а каждый третий гермафродит. Не так уж важно займёт то столетия или тысячелетия.

И это не только пропаганда или предположения — в Альянсе и Комитете нет уродцев не потому что там экология лучше, а потому что нет тех, кто мог бы их родить. Таких отлавливают или убивают при рождении, а родителей стерилизуют. Короче, выжигают, как заражённую спорыньёй пшеницу, чтобы она не портила остальной урожай.

И даже если мне плевать на это, я всё равно не могу ничего сделать. За укрывательство уродцев полагается смерть. Солдаты меня, может, и не заложат, но штатские обязательно донесут, а первая же проверка вскроет мой маленький секрет и выяснит, что я никакой не офицер Альянса, а дезертир-народник. Тогда конец не только мне, а всему гарнизону. Никто не поверит, что солдаты не знали.

Тем более, что в этом гарнизоне служат не настоящие «голубки», а так — «союзники». «Зверьки» с буферной полосы. Люди третьего сорта, которых Альянс держит за нечто среднее между наёмниками и рабами. Таких проще сразу уничтожить, чем проверять на лояльность.

— Вот ведь жизнь, да? — я сокрушённо покачал головой. — Как ни крутись, как ни выворачивай, а мимо жопы не сядешь.

Девица хлюпнула носом и снова начала молить о пощаде. В ответ я взъерошил её светлые волосы, чем заставил конскрипта нахмуриться. Но как бы настойчиво Бедная не кашляла и не бросала многозначительные взгляды, я никак не мог отлипнуть от девчонки.

Не хочу. Не хочу и всё тут. Я не могу убить невиновного ребёнка просто потому что так проще. Не за этим я расстреливал комиссара, не за тем дезертировал.

К тому же, если мыслить рационально — расстрелять я всегда успею. А вот спасти могу только сейчас. Хотя бы попытаться.

— Всё-всё, кончай реветь, вставай. — я поднялся с затёкшего колена и протянул малявке здоровую руку. — Пойдём. Сопли пускать можно и в более приятных местах.

— Ты… — у девчушки аж глаза загорелись. — Ты возьмёшь меня?!

От таких заявлений у Бедной аж челюсть хрустнула.

— Ну ты слова-то выбирай, блин… — я смущённо кашлянул. — Ты помещаешься под арест до выяснения. Тебя же нужно допросить и медику показать, правильно? А то вдруг это не аберрации, а просто в детстве пальцы прищемила?

Её глаза блестели всё ярче. С каждой секундой её лицо всё больше приобретало черты избитого щенка, которого вдруг подобрали добрые люди.

— Ты… Ты правда меня не убьёшь?!

— Зависит от того как хорошо ты моешь полы и стираешь. В гарнизоне солдат полно, а вот с прачками проблемы.

Улыбка девчушки засияла ярче солнца, а звонкий смешок вызвал невольную улыбк…

Грохот.

Висок девицы взорвался вспышкой крови и порохового дыма. Пуля прошила череп насквозь, унося за собой ошмётки малиновой массы и костей. Её тело качнулось и рухнуло на влажную от керосина землю.

Бедная бросила на неё мстительный взгляд и заткнула револьвер за пояс.

— Какого хера ты сдела…

— Это было очень великодушно, сэр. — конскрипт повысила голос, перекрывая мой. — Из всех способов казни вы выбрали самый гуманный. Она умерла без страха и ничего не почувствовала. Простите, что не поняла ваши намёки сразу, сэр.

Она казалась спокойной, но резкость, с которой она сорвала мой китель с трупа и всучила мне, выдавала её с головой. На лице горела ярость, злость за то, с какой лёгкостью я оказался готов рисковать всем ради ничего.

А я так и таращился на осколки черепа мёртвой девушки, пока к нам стягивались солдаты с оцепления.

Даже сержант отвлеклась от воровства и подошла к телу, хрустя украденными галетами:

— Башка навылет, а лыбится чисто живая. Стрёмное дерьмо, мля! — она присвистнула и повернулась ко мне. — Слышь, «голубок», а ты шаришь как девкам в уши ссать! Я краем уха слышала и, чес-слово, в какой-то момент сама повелась. Думала, ты реально башкой трахнутый, раз собрался эту суку в гарнизон тащить.

— И я! Я тоже поверила! — закивала солдат с двустволкой. — Аж подумала, ну что за херня, у нас полная рота девчат, а кадету уродца трахать припёрло! Типа, ну что за приколы? Я чё, зазря через день ноги брею? Кхм, то есть, не то чтобы я делала это ради вас сэр и…

И так далее и в таком же духе. Я на автомате кивал, что-то отвечал, приказывал снять оцепление, подыскать мешок для трупа. Делал что от меня ожидали и тщательно прятал ноющую пустоту где-то в груди.

Из-за выстрела Бедной никто так и не понял, что я действительно пытался спасти эту девчонку. Действительно помочь.

Наивный идиот.

— Приказы, сэр?

Я вздрогнул и обернулся на конскрипта. Стоя над трупом и ощущая как от кителя веет мёртвым теплом, я в какой-то миг снова про неё забыл.

От одного взгляда на Бедную хотелось кричать, бить, оскорблять, но вместо бессмысленной истерики я мрачно кивнул:

— Найди лопату. Надо похоронить.

Коротышка с готовностью козырнула:

— Слушаюсь, сэр! Но прежде… — она убрала руку от берета и помялась. — Сэр, разрешите говорить открыто?

Ох, ну начинается…

— Дай угадаю, хочешь напомнить, что ты была права с самого начала, но я не слушал? Не утруждайся. Я и так знаю.

Какое-то мгновение Бедная просто смотрела с ничего не значащим лицом. Пока едва слышно не вздохнула:

— Нет, сэр, правы были вы. Вы уберегли уродца от сожжения заживо и позволили принять смерть, зная, что рядом есть тот, кому не всё равно. Не могу сказать что считаю ваш риск оправданным, но... Это был человеческий поступок, сэр.

Холодная моська конскрипта казалась почти искренней, но я понимал, что она просто пытается меня подбодрить. Угощает меня такими же пустыми словами, какие я говорил девчонке.

Но в тоже время, раз она врёт, то ей не всё равно, да?

Фыркнув, я полез в карман за папиросой:

— Смотрю, вместе с той пулемётной пулей в твою голову попало немного гуманизма? Мне пора называть тебя «Добрая»?

Уголки её губ чуть поднялись:

— «Беглая», сэр, так точнее. Однако, если позволите, я так же хотела сказать, что вам следует оставить привычку тушить огонь такими экстремальными методами. Особенно, вашим собственным телом.

— Думаешь?

— Уверена сэр. Огонь вам ни к чему, вы и так горячая штучка. Ох! — она дёрнулась. — Отличный подзатыльник, сэр. Очень доходчивый.

— Ты ещё поджопник не пробовала! Бегом за лопатой!

Приложив ладонь к чёрному берету, солдат спешно скрылась, оставляя меня наедине с трупом, незажженной самокруткой, и вопросом — а как я буду одной рукой прикуривать?

— И всё-таки хреновая идея была…

Последний раз взглянув на улыбку мёртвой девушки, я отправился выбирать место для могилы.

Глава 3: Про уродцев...

Место для могилы я выбрал недалеко от КПП. На краю лесной опушки и кустов снежноягодника, что роняли белые гроздья на пожухлую траву. Место казалось хорошим, спокойным, уединённым. Здесь пели птицы, шелестели последние осенние листья и даже ветер дул как-то иначе — мирно, что ли?

Идиллию разрушило открытие, что горожане называют кусты не иначе как «сральными» и используют строго по назначению.

— Ну конечно. — ворчал я, разглядывая россыпь закопанных лунок. — Откуда ещё тут могла взяться тропинка? Не пейзажами же любоваться, в самом деле...

Не замечая моего разочарования, солдаты продолжали ковыряться в земле. Выдирая корни, звеня о камни и по очереди чертыхаясь. Мучаясь втроём с одной лопатой, они рыли могилу с тем же энтузиазмом, с каким обычно выгребают сортир — просто стремились разделаться поскорее и почестями не утруждались. Отчего могила больше походила на помойную яму.

Наконец мёртвая девчонка в рваном мешке шлёпнула о дно и подняла облачко пыли. Солдаты начали лениво засыпать землю обратно — Бедная орудовала с лопатой, пока пара бойцов с пулемётной команды сгребала землю ботинками. Грязь послушно скатывалась и погребала рваную мешковину, сквозь дыры в которой угадывалась мёртвая нога. Серая, тощая, неестественно выгнутая.

Чтобы уместить тело подростка в наспех вырытой яме, женщины просто утрамбовали её ботинками будто какой-то матрац, превратив в карикатуру на позу эмбриона, а сами похороны — в пародию на возвращение в материнское лоно.

И я честно пытался промолчать, отвернутся, прикусить язык, но...

— Да вашу-ж-мать, вы чего творите?!

Бедная отвлеклась от лопаты и уставилась на меня из-под взмокшей чёлки:

— Хороним уродца, сэр. — единственный глаз прожигал за двоих. — По вашему приказанию.

В будничном тоне различался призыв заткнуться и не усложнять. В непорочную проститутку поверить проще, чем в сердобольного «голубка». Но не из-за девчонки я бесился. До её «утрамбованного» тела мне было интереса не больше, чем лицу Бедной до человеческих эмоций. Она труп, ей всё равно.

Проблема в том, что солдатам — тоже.

— Хороните? В сортирной яме и жопа-к-голове? Кошка, блин, своё говно аккуратнее закапывает! Хоть бы крест или табличку поставили, ну не волки же вас рожали...

Бедная тихо вздохнула и слово взяла девушка с двустволкой:

— Дык, сэр, гдеж то видано, чтоб уродцам, да кресты городили? Ей-богу, вы сегодня чудните аж жуть берёт. То всех городских распугали, то эту сучку по головке ластили, теперь вона крест хотите... — она вдруг нахмурилась. — Погодьте, нешто она вас впрямь разжалобила? Взаправду норовили её в гарнизон пристроить?!

Её круглые глаза говорили, что ещё немного и крест понадобится уже мне. Ибо если даже эта деревенская идиотка обо всём догадалась, то остальные и подав...

— Нет, это уже слишком... — рычание второй пулемётчицы заставило побледнеть. — Больше я молчать не могу.

Под её кипящим взглядом я уже прикидывал в какую сторону дезертирую на этот раз, но вместо меня пулемётчица обернулась на соседку:

— Теперь я знаю, почему господь сперва изобрёл слабоумие, а только потом тебя — ему надо было потренироваться!

— Ась?

— Хренась! Дура головожопая, крест нужен не уродцу, он нужен нам! Вынь башку из жопы и вспомни: памятники не для мёртвых, они для живых. Сэр правильно сказал: нельзя нам её как какое-то говно зарывать! Мыж не животные, в самом деле...

От её тирады у меня в груди что-то дрогнуло. Неожиданный гуманизм второго номера из пулемётной команды заставил ощущить странное и доселе невиданное чувство. Будто я не один, будто кто-то меня понимает. Что рано я в людях разочаровался и в мире ещё не всё потеряно.

Чёрт, по-моему я только что влюбил...

— А то вечером в кусты с лопатой пойдёшь и с дуру не там копнёшь — с испугу не в ямку, а в портки навалишь! — она кивнула на прикопанные лунки у кустов. — Оттого сэр про крест и говорит. С крестом не забудешь.

А нет, отбой тревоги.

— Во-о-она чё... — первый номер чесала затылок. — А я чё-то и не докумекала... Звиняйте, туплю сёдня.

— Не «сегодня», а всегда. А всё от того что твой отец тебе ещё и дядя.

— Двоюродный! А кузены не считаются!

Пулемётчицы принялись собачиться, Бедная отправилась за ветками для креста, а я так и остался. Стоять и тихо мечтать о каких-нибудь других солдатах. Которые будут меньше напоминать быков Роланда и заставлять задаваться вопросом — а не заменил ли я одну «администрацию» другой?

Череду моих томных вздохов прервал крик с КПП:

— Ну сколько можно?!!! — надрывалась третья из пулемётного расчёта. — Обед уж несут, кончай возиться!!!

В подтверждение её слов, вдалеке над рыночными ларьками различалась высокая рама Кэтрин с пухлым мешком на плече.

Новость о кормёжке сработала лучше любого поджопника — пулемётчицы позабыли про ругань и даже Бедная спешно вернулась из-за кустов, на ходу связывая палки шнурочком для волос. Не сговариваясь, все трое кинулись заканчивать с могилой.

Их ажиотаж объяснялся легко — после смерти Роланда и возобновления работы КПП, питание постовых обеспечивал не гарнизон, а один парнишка, владевший забегаловкой в торговом квартале. Так было просто ближе. Да и еда оттуда не в пример лучше. Без изысков, но после пустой каши — даже простой блинный суп покажется охренеть каким деликатесом. Ну или тяжким кулинарным извращением, но эта опция только для народников, которые привыкли видеть блины где угодно, но не в супе.

Конечно, о благотворительности речи не шло и пацан получал оплату, но собираемых на КПП «пошлин» хватало с избытком.

Отвлекаясь от предательского урчания в животе, я переключился на солдат:

— Ладно, отправляйтесь на обед, я сам закончу. Но чтобы пост не бросать! Трое дежурят, трое едят! А не как в прошлый раз.

— Не-не, сэр мы уж почти, мы быстро...

— Надо не «быстро», надо «нормально». — голос звучал резче чем хотелось. — Идите. И мою пайку на всех разделите, всё равно неголодный.

Солдаты неловко переглянулись, но третий раз повторять не спросили. Брякнув вразнобой «слушаюсь сэр!» парочка едва не вприпрыжку поскакала от холодной могилы к горячей еде.

Бедная осталась. В отличие от остальных она стала не притворяться. Делать вид, будто не знает, почему меня на диету пробило.

Её взгляд коснулся моей фальшивой перчатки:

— Сэр, отсутствие левой кисти не повод морить себя голодо...

— Если снова захочешь подержать мне тарелку или покормить с ложечки — обнаружишь её у себя там, откуда даже хирург не достанет.

— Нет сэр, я... — она отвела взгляд, видимо чувствуя вину за прошлый раз. — Я хотела предложить принести ящик, который вы сможете использовать как стол.

— Это ты хорошо придумала. Не забудь ещё стул и табличку «этот калека даже пожрать без чужой помощи не может».

Я фыркнул и полез за папиросой. Мысль, что мне придётся корчиться над каким-нибудь ящиком и ловить на себе «понимающие» взгляды солдат отбивала всякий аппетит.

Будто читая мои мысли, конскрипт подошла ближе:

— Сэр, вы не должны стыдиться своего увечья.

Это звучало почти трогательно, но мешало понимание, что Бедная просто говорит то, что я хочу услышать.

— Ладно, тогда припиши к табличке «и ему не стыдно».

— Сэр, если кто-то осмелится над вами смея...

— И «охраняется злой коротышкой» тоже добавь.

Её лицо наконец выдало хоть что-то похожее на эмоцию. Вроде бы раздражение:

— Я не «коротышка», сэр.

— Ну а я не калека. — я закусил папиросу и достал спичечный коробок. — Раз мы сегодня можем быть кем захотим, то может ты захочешь быть той, кто не решает за меня?

Я кивнул на свежую могилу делая и без того прозрачный намёк кристально чистым.

В наступившей тишине я уже слышал как конскрипт начинает говорить, что стреляла в девчонку ради моего же блага, спасала гарнизон от моего безрассудства, и вообще у меня нет права выпендриваться на неё за мои же ошибки.

Но она молчала. Длинной тираде солдат предпочла:

— Слушаюсь, сэр.

Козырнула и ушла. Оставляя меня с незажженной папиросой, коробком спичек и ощущением, что обосрался везде где только смог.

Перед Бедной — потому что пытался спасти, перед девчонкой — потому что не смог. Ну и перед собой заодно, ибо из-за руки даже прикурить нормально неспособен. Приходиться в локте коробок зажимать, а это ещё геморрой...

— Ещё и жрать охота… — горький табак вскружил голодную голову. — Блин, если это и есть та самая жизнь «с нового листа», то моим кто-то явно подтёр жопу.

Могила угрюмо промолчала. Мёртвой девчонке не нравилось, что я думаю о своих проблемах вместо того чтобы проливать над ней слёзы.

— Эх, знала бы ты, сколько я твоих ровесниц у расстрельной стенки... Не важно.

Выдохнув облачко дыма и поглазев, как постовые забирают с очередной фермерской телеги «пошлину» в виде целого мешка конопли, я взялся за лопату. Комья земли градом забарабанили по мешку с мёртвой девчонкой, намекая, что сейчас отличный момент для размышлений на тему благих намерений и том, куда они меня постоянно заводят. И я честно пытался страдать и рефлексировать, но процесс как-то не шёл.

Моральным терзаниям и тягостным думам мешало маленькое, мерзкое но всё же тёплое чувство удовлетворения. Даже гордость, блин!

Да, я зря рисковал, да, ничего не добился и да — всех подставил. Да, я идиот, ну и что? Зато я пытался. Не просто гладил по головке, а действительно пытался. Не по приказу, не ради выгоды или под прессом обстоятельств — а поступал так, как считал правильным. Впервые в своей сраной жизни.

— В конце концов, разве не за этим я дезертирова...

— Ты с кем тут базаришь, «голубок»?

— Етить!

Я подпрыгнул и обнаружил позади широкие плечи Кэтрин. Нависая надо мной, как волчья пасть над кроликом, сержант чавкала яблочным пирожком с дурацким названием «штрудель».

Видя её самодовольную рожу, я едва сдерживался чтобы не зарядить лопатой:

— Чего-ж вы всё время ко мне подкрадываетесь?! У меня на спине надпись «люблю сзади» или я просто прикольно дёргаюсь?!

— Пф, а ты не нычкуйся и дёргать не буду. — она как-то недобро поглядела на лежащий у могилы крест. — Чё за хернёй маешься?

— «Херня» это твои манеры, а это называют «работа» — никогда не пробовала?

— Работают рабы, мне по масти не положено. — Кэтрин демонстративно смахнула крошки с тюремной наколки на одной из грудей. — Чё хавать не идёшь?

— Неголодный. Ты за этим пришла, блатной мудрости учить и тупые вопросы задава...

— Да кому ты стелишь, «неголодный»?!

От её резкого рыка у меня аж лопата выпала. Ещё мгновение назад спокойная, сержант в два счёта сократила дистанцию:

— Не дрочи мне голову — ты знаешь, чё я пришла! Нычкуется он тут, «неголодный»... — она резко нагнулась и её дыхание обожгло мой нос. — Слышь, «голубок», ты мне ничего сказать не хочешь?

— ... А теперь менее агрессивно, но более понятно.

— Шлангом прикинулся? Ну лады...

Её рука грубо сгребла мой воротник, а губы зашипели прямо на ухо:

— Та делюга на рынке, усёк? Девка эта с пальцами, водятлы сучьежопые, и ты, баклан, который едва на нож не прыгнул... Чё, думаешь, я не сообразила? Думаешь, тёплая и не догадалась что всё это значит?

Она отпрянула и заглянула в лицо:

— Ну чё, теперь в башке шевельнулось? Звонок зазвенел?

— ... Не особо.

Зато очко ещё как заиграло! Если бы у страха был звук, то моя жопа переиграла бы полковой оркестр.

Кэтрин была последней кого я хотел иметь в роли той, кто обо всём догадалась. Из всего гарнизона она была наихудшим вариантом. Жажда наживы и животная жестокость бывшей налётчицы уступала только её ненависти к «голубкам». Ну и желании поднасрать лично мне, конечно...

И я очень удивлюсь, если отделаюсь только угрозами и шантажом. Получив такой рычаг давления, эта сволочь не успокоится, пока не выдоит досуха.

Отлично, просто чудесно! Я не позволил заживо сжечь невинного ребёнка и это моя награда — сперва Бедная нос воротит, теперь и Кэтрин шантажировать станет.

Чтож так не прёт...

— Если не отцепишься... — моя фальшивая перчатка легла на её руку. — ...Такую же носить станешь.

Вряд ли угроза однорукого калеки могла напугать эту двухметровую тушу, однако от моего воротника она всё равно отцепилась. Предварительно кашлянув и наградив меня странным взглядом, который я мог бы принять за «виноватый», если бы знал эту злобную суку чуть хуже.

Снова нависая надо мной и скрещивая руки на выпирающей груди, она ворчала:

— Чёж ты такой сложный-то всё время... Ну не быкуй ты, съехать у тебя не выйдет. Короче, либо ты сам всё скажешь за ту делюгу на рынке, либо я тебя капитально огорчу, усёк?

— Да имел я тебя и твои огорчения!

Кэтрин рефлекторно отшатнулась, словно предчувствуя, что ещё чуть-чуть и она повторит судьбу моего комиссара. И не зря — я едва сдерживался, чтобы не достать пистолет и не прострелить ей колено. Ей, потом двум пулемётчицам, затем Бедной, а ещё лучше — всему городу разом.

Ну что-ж они за люди-то?! Ведь позволь я заживо спалить эту чёртову малявку — мне бы никто и слова никто не сказал! Вообще! Даже похвалили бы! Будто так и надо... Но нет, стоило мне попытаться быть человеком и сразу начались прищуренные взгляды, подозрения, обвинения, допросы...

А самое противное, я даже не понимаю, это я сбрендил или все остальные?

— Ай, да катись оно в... Всё! Ты меня поймала! Я действительно хотеЫл спасти девчонку, всерьёз собирался притащить её в гарнизон. Всё, услышала что хотела? Ну раз услышала, то теперь взяла ноги в руки и побежала отсюда наху...

— Какие девчонки, обморок?! — сержант окрысилась, сжимая кулаки. — Яж сказала не дрочи голову!!! Говори прямо, мы в квадрате или нет?!

— ... Где, блин?

Глупое выражение моего лица сбило её с толку — кулаки разжались, а их хозяйка недоверчиво фыркнула:

— Ну в квадрате? Типа, поравнялись, не? Чё, ваще не звенит? Драть мой рот, чему вас в ваших академиях вообще учат... Ну в расчёте! Квиты! Сука, короче, я тебя на рынке спасла и благородство играть не буду — сам теперь своё шмотьё стирай! Я к нему больше не притронусь, усёк?!

— А, вот оно что...

Я простонал и достал коробок. Зажал в локте, вынул спичку, чиркнул, закурил... Вместе с дымом в голову проникала мысль, что лучше бы она меня раскрыла. Лучше бы и правда поняла про девчонку и начала угрожать и шантажировать.

Да, это было бы дерьмово, но хотя бы означало, что Кэтрин всё же человек, а не вот это вот. Что наблюдая как я успокаиваю обожжённого ребёнка, в её голове было что-то помимо: «О, ништяк, теперь можно не стирать!».

— Чё замолк?! Ты согласен или нет?! Или опять прикинешься, типа не понял?

— Да понял, я понял... Понял, что я один такой дебил, кто за «просто так» что-то делает.

Я нагнулся за брошенной лопатой и вернулся к могиле:

— Хрен с тобой, мы в расчете.

Получив желаемое, сержант смягчилась:

— Хех, ну надо же... А я уж очковала: до последнего упираться будешь. Не зря-ж говорят, что с «голубками» только в баню хорошо ходить — скользкие, что без мыла в жопу пролезу...

Она тупо моргнула:

— Погодь, а о какой девке ты базарил?

— О Бедной. — я резко сменил тему. — Что с тревогой?

— С чем?

Сержант склонила голову набок, напоминая умственно отсталую овчарку.

Я вздохнул, продолжая углубляя лунку. Разговор с ней тянулся как пытка, но как говорил разведчик в том старом, ещё доатомном фильме — последняя фраза запоминается лучше всего. Мне надо переключить туповатую голову Кэтрин на что-то безобидное, пока её единственная извилина не сложила два плюс два и не догадалась о какой девчонке я орал.

Закончив с лункой, я воткнул лопату и взялся за крест:

— Я тебя зачем в город посылал? Полные карманы пирожков тырить?

Хлопнув себя по лбу, Кэтрин наконец выдала:

— А-а-а, ты про гарнизон... Не, я помню, я ходила. Только не дошла.

— В смысле?

— Та... Из-за выстрелов с рынка они так перебздели, что я их на полпути встретила — всей толпой прям к нам ломились. Думали, на КПП какие-нибудь отморозки налетели.

— И-и-и? Ты объяснила, что выстрелы были ложной тревогой для проверки боеготовности и времени реагирования?

— Неа. — Кэтрин мстительно оскалилась и достала с кармана новый пирожок. — Сам отдувайся. Буду я ещё ради какого-то «голубка» туфту гнать.

Не обращая внимания на мой дёргающийся глаз, она неторопливо снимала со штруделя налипшие катышки:

— А за то что обмануть хотел, капитан обещала тебя в гудок шарахнуть. Насухую, без смазки.

— Кто бы сомневался...

Пока я устанавливал неказистое надгробие, сержант вгрызалась в пирожок. Натужно чавкая и демонстрируя же ей сытно и вкусно, пока мне голодно и грустно. В её каждом движении читался вызов и провокация в стиле: «а чё ты мне сделать-то можешь?».

И я бы, может, разозлился, если бы не её тюремные наколки и знание, что для Кэтрин — «стучать» — западло. А значит она меня не закладывала, что в свою очередь означает, что капитан могла узнать о моём желании скрыть инцидент с бичём только одним путём:

— Короче, ты пыталась меня прикрыть, но тебе не поверили и дали по жопе. Поэтому ты на меня и сорвалась.

Дылда аж поперхнулась:

— Слышь, ничё я не пыталась! С чего бы мне ваще за тебя впрягаться?!

— Это неправильный вопрос, — правильный: с чего бы тебе скрывать, что ты за меня впрягалась?

Щёки Кэтрин стремительно розовели, отчего рваный шрам становился всё белее. Её глаза забегали как у Эммы, когда у неё в койке нашли подозрительно длинный огурец. И так же как она, сержант попыталась быстро съехать с темы:

— Ой да хорош трепаться... И ваще, чё там за девка была? Кого спасал-то?

Блин, она не могла «съехать» на что-то менее опасное?!

— Яж сказал, это было про Бедную.

— Пф, эту-то сучьежопую? Её уж не спасти. Раньше-то гнидой была, а уж теперь без глаза — её вообще не отличить от уродца и... и... Погоди-ка.

Кэтрин моргнула и уставилась на могильный крест. Она молчала, но я всё равно слышал как где-то в недрах её толстого черепа звенит звоночек.

Глава 4: ...И людей.

Я сидел на корточках у свежей могилы и изучал носки грязных ботинок сержанта. В их тусклом отблеске чудилось отражение её мерзкой ухмылки и хищный взгляд. Нависая надо мной, как стервятник над мёртвым телом, Кэтрин готовилась вцепиться в меня в любой момент.

Перестав оттягивать неизбежное и желая закончить со всем поскорее, я поднял голову и ответил на её взгляд. Однако вместо злорадства или алчности увидел… Страх?

Кэтрин таращилась на меня испуганными глазами:

— «Голубок», ты чё… — голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты чё ваще на всю балду трахнутый?!

Сержант обрушилась на меня как гроза на ясный полдень. Её чёрный ботинок сверкнул у самого моего носа, но вместо челюсти угодил в могильный крест.

Опрокинув надгробие, она нервно огляделась. Убедившись, что до КПП по-прежнему сотня метров, а караул занят чадящими паром мисками супа, дылда наклонилась так близко, что я почуял запах яблок с её рта:

— Ты хоть понимаешь, во что вляпался?! Покрывать уродца это тебе не уголовка, это Пэ-Пэ-Ча!

— Ч-чего?

— «Преступление против человечества», дебил жопоголовый! — она выпрямилась и начала вышагивать неровные круги. — Не штраф, не каторга — расстрел! Мля, да за такое целыми семьями вешают! Показательно! На площадях! Чтоб, сука, другим неповадно стало!

Сержант резко остановилась и впилась в меня взглядом:

— Короче, ты нихера не говорил, а я нихера не слышала! И не вздумай ещё кому сболтнуть, ты понял?!

Я медленно моргнул. Поведение Кэтрин сильно отличалось от того что я предполагал. Ни угроз, ни шантажа? Пф, если она так продолжит, то я реально поверю, будто она искренне беспокоится за мен…

— Понял или нет?!

— Разрешаю объяснить.

— Ох, мля, чё-ж ты такой трудный… — она вымученно застонала. — Короче, секи сюда: у нас в роте есть чёткие тёлки, типа меня или Эммы, а есть сучьежопые, типа твоей Беглой. Так вот, новости дня — сучьежопые тебя застучат! Знаешь, сколько дают за наводку на укрывателя? Тех, кто уродца скрыл? Три сотки векселями! На это сразу две машины купить можно, под каждое, мля, полужопие… Сука, этож годовое жалование!

А-а-а, так оно что! Всё, теперь понял:

— То есть, за твоё молчание я должен тебе заплатить три сотни векселе…

— Ваще рамсы попутал — нет!

— Тогда… Патронами? Спичками? Или чего ты от меня хочешь?

— Ну ты фраер внатуре ща достукаешься — ничё не хочу!

Приступ альтруизма у Кэтрин смотрелся примерно как яблоко на ёлке. Покажи она вдруг сиськи — и то бы выглядело понятнее.

Переигрывает, сволочь, ох переигрывает…

Будто чуя мои мысли, сержант поспешила исправиться:

— Не, ну если чё дашь, то возьму, конечно… — она надулась и скрестила руки на груди. — Эй, чё ты так зыришь?! Я не ссученная! Чё, думаешь я тебя сдам?! За три сотки ровного фраера на виселицу отправлю?!

Она ожидала, что я помотаю головой и отвечу: «нет». Что поверю, будто у бывшей налётчицы есть какие-то принципы. Что я идиот и нихрена не понимаю.

— Но с другой стороны… — я поднялся с корточек и ответил на взгляд Кэтрин. — ...А не пошла бы ты нахер?

Кэтрин отпрянула, как от пощёчины, а её глаза округлились, видя как «ровный фраер» вдруг перестал быть «ровным».

— Чё сказал?

— Ой, да не прикидывайся! Все эти твои обиженные глазки, переживания… Ты же меня разводишь! Бдительность усыпляешь. Чтобы сделать меня тёплым и мягким, чтобы я не дёргался пока ты докладную не отправишь и за мной арбитры не нагрянули. Ну и заодно чтобы я другим не проболтался и они меня быстрее твоего не застучали. А то как-то не круто тремя сотнями делиться, да?

Конечно, было глупо отказываться играть в дурака, но от альтернативы откровенно тошнило. Притворяться дураком, чтобы потом подстроить Кэтрин несчастный случай? Предать её, прежде чем она успеет предать меня? Нет уж, хрен там!

Кэтрин может быть самой мерзкой сукой на свете, но чего она может — сделать меня таким же. Я не комиссар и не Роланд, я уже по горло сыт всеми этими «необходимостями» и «иначе-никаками». Надоело. Пусть меня расстреляют потому что я отказался смотреть как сжигают ребёнка, хотя бы сдохну как человек, а они пусть и дальше живут как звери.

Нахваливая себя за высокоморальность и отращивая за спиной ангельские крылья, я едва не пропустил момент, когда лицо Кэтрин свело судорогой. Шрам на её щеке побелел, глаза стали стеклянными — казалось, ещё чуть-чуть и из ушей повалит пар:

— Ты… Да ты… Сучок опидоревший, ты, мля, внатуре достукался!!!

Не дав мне даже пикнуть, двухметровая кобыла схватила мой воротник и рванула за собой в кусты. Подальше от глаз КПП и поближе к кинжалу на её ремне:

— Сейчас ты у меня ответишь, сейчас ты свой базар гнилой хавать станешь…

Сержант протащила меня сквозь хлёсткие ветки и белые гроздья. Её яростное шипение звучало точь-в-точь как в то утро, когда она резала глотки пленным.

Её ярость и близость смерти несколько подточила мою решимость. Кто-ж меня за язык-то тянул...

Хватаясь за кобуру и пытаясь выхватить пистолет прежде чем в моей глотке вырастет кинжал — я замер. Вместо новеньких ножен Кэтрин хватилась за свою майку:

— Смотри, ур-р-род!!!

Майка задралась, являя миру выпуклые кубики пресса, уродливый шрам от ожога и…

Я моргнул. Потом ещё раз и ещё — не помогло. Пара белых грудей отказалась исчезать, а Кэтрин злобно шипеть:

— Ну чё, схавал, псина?! Понял теперь?!

— Э-э-э... да, понял, но... что именно?

— Да не на сиськи смотри, баклан — между ними!

Я попятился, начиная подозревать у сержанта лихорадку, но грубая лапища рванула мой воротник, заставляя прильнуть ближе. Вмазавшись щекой в горячую грудь и уже потеряв связь с реальностью, я заметил меж грудей странную наколку. Чем-то похожую на клеймо Бедной, но татуированную, с кучей цифр и перечислением каких-то статей.

— «Правило тридцать четыре»?

— Статья это, баклан!

Кэтрин грубо спихнула меня с груди и опустила майку. Скрыв свои бледные «аргументы», она продолжила рычать:

— Партак это судебный, с этапа я снялась! Я каторжница беглая с «ПыЖом» во всю сраку... Пожизненное у меня, усёк?!

— … Почти.

Осталось только понять, нахрена она мне рассказывает. И как умудрилась оказаться в гарнизоне. Ибо что-то я сомневаюсь, что при зачислении солдаты не проходили телесный осмотр, не сдавали документы и…

Погоди-ка!

— Только не говори, что ты форму с трупа сняла и здесь случайно оказа…

— Какую форму, додик? С конвоя я соскочила и… Мля!

Кэтрин быстро обернулась на караулку КПП, что маячила за кустами. Её бешенство уступало нервозности. До неё начинало доходить, что заявлять коменданту о своём статусе беглой каторжницы — не самая умная идея.

— И кто меня за язык тянет… — она повторила мои мысли и плюнула, снова поворачиваясь ко мне. — Ладно, похер! Короче, делюга была такая: на этапе двум «голубкам» потрахаться припёрло. Типа, не каждый день обламывается такую крутую суку в кусты свести. Ну а я чё, отказывать буду? Взяла и трахнула обоих. Они-то, лошары, думали: раз в кандалах, то нихера сделать не смогу. Типа, рогатку раздвину и буду лежать, радоваться, пф-ф-ф…

— И всё? Вот так просто?

— Полдня от собак убегать — имела я твоё «просто»!

Она рефлекторно поёжилась:

— Шавки сучьи... Они-ж лагерные, их же человечиной натаскивают — таких хер отгонишь. Но фартануло: к вечеру на железку выскочила, а там товарняк дымит. Ну а мне чё? Я ещё по малолетству вагоны на ходу чистила — прямо на повороте и заскочила. Думала, в теплушке коров везут, а там…

— Кобылы.

— Солдаты там были, баклан! Полвагона тёлок, все в чёрных клифтах, при перьях и пушках! У меня очко сжаться не успело, а мне уже дылда в фуражке стволом в харю тычет. Руки за голову, вся херня… Ну меня тоже не вялым хером делали — хватанула ближайшую полторашку, да давай ей прикрываться.

— Дай угадаю, дылдой была Робин, а полторашкой…

— Эмма, ага.

Кэтрин смягчилась и даже улыбнулась. Не оскалилась, не ухмыльнулась, а именно улыбнулась. Впервые на моей памяти.

— Дурнее сучки не видала. — грубые слова звучали почти нежно. — Я её цепурой с кандалов душу, а она всё хрипит — «не стреляйте, не стреляйте». Я думала: за себя очкует. А как меня со спины огрели, так знаешь чё? Сама ко мне кинулась! Робин эта сучьежопая мне уже башку вот-вот прострелит, а Эмма как заслонит, как давай всем чернуху раскидывать… Визг подняла, ваще не затыкалась! Чё-то там про унцию невинности, про гуталин какой-то…

— Гуманизм и презумпция невиновности.

— Ой, хорош перебивать, нашёлся умник хренов… — она стыдливо почесала шрам на щеке. — Вписалась она за меня, короче. Но эта Робин, мля, та ещё стерва была, всё сдать меня порывалась. Она ведь не как остальные, она с «голубков». Корочки, академия, мундир понтовый, палка в жопе и форсу как у королевы. Одним словом…

«Прямо как ты» — сказали её глаза.

— Но хер-то там! Мохнаткой ей по губам — Эмма рогами упёрлась и хер сдвинешь, а там уже и Ингрид впряглась. Я пока связанная валялась, всю ночь их вопли слышала, типа: «ну и чё, что налётчица, мля?! У меня она ничё не воровала!». Чёткая тёлка эта Ингрид, с понятием живёт. Она-то Робин и уболтала. Мол, такая жёсткая сука как я им полюбому в кассу станет. А мне чё? В солдатах даже спокойнее, среди «сапогов» искать не станут. Всяко лучше чем к народникам или за пояс сваливать. Мля, да любая делюга лучше чем на «ПыЖе» чалиться!

— Погоди, а прошлый кадет? И документы? Блин, ты же на довольствии числишься! Так не бывает, тебя бы сразу раскуси… А хотя, чья бы мычала...

— Чё мычала? Мля, «голубок», кончай мямлить! Во-первых, тот кадет языка с жопы Робин не вынимал — и я серьёзно! Спускаюсь как-то ночью в баню, а они там прям на лавке такое устро…

— Нахрен баню, кто ещё про тебя знает?

— Тебя не касается!

Она с вызовом нависла надо мной, давая понять, что даже в приступе откровенности не станет сдавать других:

— Кто в том вагоне был, те знают. А для остальных я доброволец, врубился? Типа, по пути сюда впряглась, документы подписала, вся херня. А это… — она потёрла татуировку черепа на плече. — Думаешь, чё партак такой кривой? А ты попробуй в трясущейся теплушке наколку перебить! На плече ведь тоже статья была. Я бы и на сиськах перебила, но место уж больно палевное, всё равно просекут… Хорошо хоть на щеке сделать не успели — краска у них кончилась, отложили до лагеря.

В наступившей тишине Кэтрин впервые на моей памяти выглядела уязвимой. Она понимала, что теперь, когда все объяснения закончились, наступило время вопросов. Главный из которых:

— Ты понимаешь, что я обязан тебя арестовать? Что расстрел это самое лучшее, на что ты можешь надеяться? Нафига ты мне это рассказала, дура?! Очнись, я же комендант, я «голубок», я твой самый страшный враг, блин! Ты меня за километр обходить должна, а не…

— Козёл ты, а не комендант! — она прятала страх за агрессией. — И «голубок» из тебя как из палки самотык, понял?!

Несмотря на резкий тон, её слова звучали почти комплиментом. В её словах слышалось что-то от застреленного мной кадета. Когда он говорил: «враг не стал бы отговаривать».

— А чернуху я тебе раскинула, потому что ты внатуре рамсы попутал! Сучьежопой меня называл, псиной, мразью и… — она цокнула языком. — Короче, за мою голову тоже триста векселей дают. Меня тоже кончат, если кто застучит. А значит мы в квадрате, понял?!

Я молчал, медленно восстанавливая связь с реальностью. Давалось это нелегко, примерно как с похмельем. Я думал, что давно научился разбираться в людях, но как показала эта тупая, болтливая и абсолютно полоумная дылда — я научился только в них ошибаться.

Вот уж от кого точно не ждал…

— Понял или нет?!

— Да понял-понял! Понял что не один такой идиот...

Напряжённые плечи Кэтрин подсказывали, что этого недостаточно. Что я должен сказать кое-что ещё.

— Ладно, выдыхай. — я достал папиросу. — Ты ничего не говорила, а я ничего слышал. Я тебя не выдам.

— Пф, ещё бы! Только попробуй меня сдать, я тебя сама упеку, усёк? У меня «ПыЖ», у тебя «Пэ-пэ-ча», мы квадратнее некуда! Потому я за делюгу и сказала, ты нихрена мне не сделаешь! И чтоб ты меня за сучьежопую больше не держал и не очковал, будто я тебя сда…

— Да хорош врать.

— Чё?

Я вздохнул. Осознание, что моё зеркальное отражение куда менее приятное, чем я думал — давалось нелегко. Но против правды не попрёшь:

— Кэтрин, ты рассказала, чтобы не бояться. Не меня, а самой себя. Ты себе мост сожгла. Чтобы даже мысли меня сдать не осталось. Специально подставилась, чтобы не подставить меня. Говоря ещё проще, ты поступила ровно так же как я, когда расстрелял своего комис… Кхм, короче, не вздумай кому сболтнуть, поняла?!

— Пф, дура я совсем, что ли…

— Дура ты и есть! Чем ты вообще думала — про меня с уродцем ещё доказать надо, а тебе только сиськи показать! Блин, да будь на моём месте любой друго…

— Другому я бы чернуху кидать не стала…

Сержант отвернулась, скрывая краснеющие щёки. Я поступил примерно так же, но вместо стыдливости предпочёл папиросу.

В наступившем затишье я зажимал коробок в локте и прикуривал, пока Кэтрин тихо бубнила про «тупого голубка». И она права, я действительно тупой. Осуждал горожан и пулемётчиц, срывался на Бедную и ненавидел Кэтрин — а за что? За то что они такие же как и я?

Идиот. Решил будто я единственный человек, а все прочие — бездушные болваны. Будто только у моих поступков есть причины, а у их нет оправданий. Сколько всего я сам наворотил, прежде чем хватило духу перестать? Сколько таких уродцев расстрелял, прежде чем попытался спасти хоть одного?

Стыдно. Так сильно хотел видеть в людях своё отражение, что совершенно забыл как оно выглядит на самом деле.

— Всякой херни я повидала, но такое? Пф-ф-ф…

Ворчание Кэтрин становилось всё громче, отвлекая меня от рефлексии. Она оставалась неподалёку, предпочитая горячему обеду на КПП — однорукого дезертира в кустах:

— За уродца он впрячься хотел, пф... — её пятерня ерошила нечёсаные волосы. — Скажи хоть нахрена? Вот ни в-жисть не поверю, что с жалости! Тебе так чпокнуться припёрло или это какой-то пунктик на этих тварей? Типа как некоторых на старух тянет или подмышки трахать?

Затянувшись, папиросой я пожал плечами:

— А разве нужна причина, чтобы хотеть помочь?

— Драть мой рот, какой же ты… — в её рычании почти слышалась та же нежность, что раньше звучала при упоминании Эммы. — Вот не знаешь нихрена, а завсегда умничаешь! Типичный «голубок» с «централа», тёплый и мягкий как… Как...

— Как ты. — я кивнул на её грудь.

— Э-мля, комплименты в жопу сунь, не пытайся съехать! Не, я понимаю, та сучка была вся в крови, слезах, ещё и соплячка совсем, но «голубок, запомни — уродцы нихера не люди. Они друг друга жрут и собственных матерей трахают. Будь у той сучьежопой хоть один шанс, она бы всех нас за пояс угнала. А знаешь зачем? Думаешь: сожрать? Хрен там! Чтобы размножаться! Чтобы новых уродцев плоди… Да чё ты скалишься как жопа над парашей? Мужиков они тоже угоняют, если не в курсах!

Я уже хотел посмеяться над взрослой кобылой, которая всерьёз верит во все эти страшилки про радиационный пояс, но мне помешала одна низкая и одноглазая моська, виднеющаяся сквозь ветки.

Проследив за моим взглядом, Кэтрин тут же окрысилась:

— Подстилка сучьежопая… Эй! Сюда иди! Долго ты там уши греешь?!

— Только что подошла, мэм.

— Да кому ты пизд…

— Благодарю, сержант. — я спешно встал между ними. — За помощь в... Во всяком. Дальше я сам разберусь, можешь идти.

Кэтрин посмотрела на меня с выражением «и это лучшее, что ты мог соврать? С чем я могла тебе в сортире помогать?»

Но деваться некуда и она подыграла:

— С тебя должок, «голубок»… А ты чё встала?! Теряйся отсюда!

Едва не наступив на конскрипта, дылда двинула прочь из кустов. Оставляя нас с Бедной наедине.

— Сэр, я явилась доложить… — коротышка перестала провожать спину сержанта и повернулась ко мне. — Солнце садится, а конвоя снабжения всё ещё нет. Полагаю, сегодня его ожидать не стоит.

Я только кивнул — за всей этой чехардой с линчевателями и могилой, я успел забыл, зачем вообще утром выползал из гарнизона.

Насыщенный день, блин…

— Так и-и-и… — вылезая из кустов, я обращался к Бедной. — И давно ты здесь подслушивала?

— Я не подслушивала, сэр, я…

— Не-не-не, не говори, сам угада-Ай, сучья ветка! Чёрт, прямо по культе… Короче, ты здесь с момента как Кэтрин меня в кусты потащила. Как увидала, так сразу сюда ломанулась, да?

Её зелёный глаз недоверчиво блеснул. В её контуженную голову приходило понимание, что за полмесяца я успел выучил её повадки.

— … Верно, сэр, я должна была убедиться в вашей безопасности.

— И чем же таким «небезопасным» сержант могла заняться со мной в кустах?

— Учитывая ваши сегодняшние действия — всем, сэр.

— Тебя всегда язвить пробивает, когда за кем-то в кустах подсматриваешь?

Скрежет её челюсти звучал музыкой для моих ушей. После наездов от Кэтрин меня так и подмывало на ком-то отыграться.

Впрочем, поваленный у могилы крест изгадил всё веселье. Отследив мой взгляд, Бедная проскользнула мимо и подняла надгробие, чтобы вновь его установить. Но я остановил:

— Не надо.

— Сэр?

— Брось. Просто оставь как было.

Конскрипт неуверенно повертела крест в руках, недоумевая почему я сперва полчаса ковырялся с лункой, а теперь не хочу ей воспользоваться. Пришлось объяснить:

— Это просто палки. Мёртвым они ни к чему, а живым пока не нужны. Может потом, когда вечером в кусты с лопатой пойдут и с дуру не там копнут… — заметив, как бровь Бедной ползёт вверх, я пояснил проще. — Короче, некоторые вещи не поймёшь, пока не переживёшь. Ну, или лицом в сиськи не ткнут.

— ... Cэр?

— Не спрашивай.

— Поняла, сэр.

— Ну раз поняла, то хватит приключений на сегодня. — я поглядел на оранжевое солнце и достал папиросу. — Возвращаемся в гарнизон.

— Слушаюсь, сэр. — конскрипт охотно сменила тему. — Скоро ужин, а потом вам необходимо посетить медпункт для перевязки.

— И ещё дать шарахнуть свой гудок капитану.

— Сэр вы... — она уставилась на меня, выискивая симптомы лихорадки. — Вы хорошо себя чувствуете? Температура, слабость, дрожь?

— Пока нет, но ещё не вечер.

В этот раз Бедная промолчала, но посмотрела так, что я понял — в медпункте я окажусь куда раньше ужина.

Глава 5: Побочные эффекты.

С наступлением вечера и окончанием базарного дня рынок вымирал, становясь кладбищем пустых прилавков и шуршащего на ветру мусора. Только у стоянки дальнобойщиков ещё теплилась жизнь в виде чадящего костерка, бутылки самогона и пары усталых шофёров, что остались охранять автомобили.

Остальные, что местные, что приезжие, уже давно стеклись на главную улицу. Одни чтобы тратить, другие — зарабатывать

В лучах вечернего солнца город превратился в карнавал социальной деградации, где на одной стороне улицы покупали нож, а на другой меняли его на чужой кошелёк. Где у забегаловки блеяла привязанная коза, дожидаясь пока хозяин окончательно продует её в карты, в переулке деревенские парни торговались с потасканными дамочками, меняя кроличьи шкурки на продажную любовь, а на дороге сигналил уродливый мотоцикл, пробиваясь сквозь снующих людей и объезжая скрипящую передвижную наливайку.

Слышался далёкий лай собак, из окна кричал младенец, а откуда-то со двора разносилось бренчание гитары. Праздник жизни, бардака и нищеты.

— Господи, я как будто в музее… — заворчал я, вытирая подошву от чьей-то блевотины. — Типа, «смотрите дети, вот так жили люди, пока не придумали мыло и стыд».

Отличная шутка ушла вхолостую — Бедная даже не обернулась. Она продолжала ловко вести меня по улице и уворачиваться от чужих локтей. Её ладонь лежала заткнутом за пояс револьвере, пока зелёный глаз сканировал прохожих с настороженностью сапёра на минном поле:

— Сэр… — она резко сманеврировала, огибая наркомана, который начал мочиться посреди дороги. — Здесь слишком многолюдно, возможно нам следует…

Она осеклась, напряжённо провожая компанию галдящих подростков, чьи глаза уж слишком недобро покосились на мою фуражку. Когда их внимание переключилось на передвижной лоток со свежей выпечкой, конскрипт выдохнула:

— ...выбрать другой маршрут. Избегать скоплений гражданских и мест продажи алкоголя.

— Боишься сорваться?

— Боюсь спровоцировать конфликт, сэр. Кто-то из штатских мог затаить обиду за ваше вмешательство в утренний самосуд. Пьяные люди непредсказуемы и склонны к мести.

— А слишком умные — к подзатыльникам. Опять мамочку играешь?

— Адъютанта, сэр. — игнорируя ворчание, она свернула в ближайший переулок. — Прошу сюда, сэр. Через Чумные кварталы безопаснее.

— Надеюсь хоть название историческое, а не актуальное…

Вздохнув и перестав завистливо разглядывать полупустой лоток с выпечкой, которую уже вовсю хомячили подростки, я изменил траекторию вслед за конскриптом.

Бедная провела меня по лабиринту проулков и дворов и вывела на тесную улочку с простенькими жилыми домиками. В воздухе висел запах мокрых опилок со дворов и горячего ужина из окон. Под ботинками шуршала щебёнка, над головой тянулись щупальца бельевых верёвок, а закатные лучи плясали на шиферных крышах.

Вдыхая запах варёной картошки и наслаждаясь голодным урчанием в своём животе, я запоздало вспомнил, что уже бывал здесь. Этим же маршрутом я когда-то выводил солдат из администрации.

Ощутив как от воспоминаний о шелушильне шрам на животе стало жечь ещё сильнее, я перестал пинать щебёнку и повернулся к Бедной:

— Ну и? Ты весь день будешь Золушку играть или всё-таки напомнишь, что я тебя так и не поблагодарил?

— За что, сэр?

— За то что ты тормоз рыжий. — я пригнулся под провисшей верёвкой и чьими-то застиранными трусами. — Проснись, ты меня сегодня спасла! Дважды! Сперва от толпы, потом от меня же самого. Два подвига по цене одного патрона — неплохо для простого конскрипта, а? Может пора тебе звание присвоить? Сразу штаб-сержанта? Прикинь как у Кэтрин жопа отвалится?!

Я ожидал, что Бедная мстительно ухмыльнётся и даже погордится собой, но конскрипт сбила шаг и как-то неловко отвернулась:

— Сэр, я всего лишь доложила о вас на КПП и указала им дорогу. В ликвидации уродца так же нет заслуги. Я только спустила курок.

— Я тебе точно туфельку подарю, Золушка грёба…

Конскрипт зыркнула из-под рыжей чёлки:

— Сэр, оставить вас наедине с разгневанной толпой — не стоит благодарности. Как и нажатие на спуск револьвера не повод для награждения. Вы не благодарили лопату за выкопанную могилу и меня благодарить не стоит. Вы мне ничем не обязаны, потому что я ничего не сделала.

Мне оставалось только поднять бровь и взять перерыв на папиросу. Бедная нечасто со мной спорила. Ворчала или нудила — постоянно. Но чтобы вот так? Блин, младше лет на семь, а ведёт себя…

— Ну раз ты у нас тут самая взрослая… — я притормозил, зажимая коробок в локте и чиркая спичкой. — Тогда за что хвалить можно? Как тебе надо было поступить, чтобы заслужить моё «спасибо»?

Бедная запнулась и начала нервно поправлять наглазник:

— Не могу знать, сэр. Вероятно… Я должна была поступить самоотверженно. Сделать что-то правильное, сэр.

— А спасение моей жопы это не…

— Да, сэр, это «НЕ»!

От резкости в её голосе я аж вздрогнул, но конскрипт не остановилась. Массируя пустую глазницу через ткань, она чеканила слова, как молоток гвозди:

— Правильно, сэр, это пройти через пытки, чтобы вызволить малознакомых людей. Или под пулями броситься к раненному, чтобы её не взяли в плен. Правильно это принять бой в кромешной тьме, в одиночку стоять против десяткам ружей, но не бросить, не отступить! А «НЕ-правильно», это оставить того кто всё это сделал — один на один с его глупостью, с его безрассудством, с его чёртовой неспособностью просто пройти ми... М-мать, да как же чешется!

Её пальцы вцепились в глазницу с такой силой, что по щеке заструилась кровь.

Пришлось спешно хватать её за запястье:

— Успокойся. Дыши. — я силой развернул её к себе. — Вот так, ещё раз. Умница. Мы почти пришли. Скоро ты получишь свой укол и всё пройдёт. Потерпи ещё чуть-чуть, хорошо?

Бедная виновато прикусила губу и медленно высвободила руку из моей хватки:

— Простите, сэр, это… Это не из-за боли, это побочные эффекты медикаментов и… Сотрясения мозга. Нервное, сэр.

Она смахнула кровь со щеки, поправила наглазник и резко кашлянула, меняя тему:

— Кхм! Подытоживая, сэр: для вашей благодарности я должна была рисковать, чтобы спасти, а не убивать, чтобы не рисковать. И если я ничем ради вас не рисковала, то вам не за что меня благодарить. Вы мне ничем не обязаны.

— Мелкая философская жопа… — я не выдержал и надвинул ей берет на глаза. — Ладно, я понял: спасать меня для тебя не подвиг, а повседневность. С этого и надо было начинать.

Шутка опять прошла мимо — конскрипт даже не вздохнула. Только молча поправила берет, стараясь смотреть куда угодно, только не на меня.

Знай я её чуть хуже, я бы принял это за обиду или раздражение, но увы, я понимал её лучше, чем сам бы того хотел.

— Ты живое воплощение идеи, что если человека всю жизнь бить по протянутым рукам, его напугает не пинок, а конфета.

— Сэр?

Я промолчал, угрюмо затягиваясь папиросой и напоминая себе, что за всю жизнь Бедной никто не пошевелил для неё и пальцем. Во всяком случае — не двадцать первым. Она научилась выживать и думать только о себе. В её мире иначе нельзя.

А тут я, чёртов дезертир и её зеркальное отражение. Которое пережило плюс-минус то же самое, но вместо того чтобы закрыться в себе, начало за просто так начало впрягаться и рисковать ради чего угодно, кроме себя. Понятное дело, что конскрипт начала сомневаться. Ощущать себя неполноценной. Говном, уродцем и бичём с радиационного пояса.

Короче, прямо как я, когда я увидел с каким вниманием гарнизон ухаживает за теми могилами за казармой. Когда понял, что эти люди о мёртвых заботятся больше, чем я о живых.

Я взглянул как Бедная, угрюмо месит ботинками щебёнку. Пустота в её груди угадывалась с первого взгляда. И ощущалась как своя собственная.

До чего же мы с ней похожи…

Прежде чем я сам то осознал, моя рука бросила окурок и снова ринулась к её голове. Но уже не для подзатыльника.

— Сэр, что вы…

— Стой смирно, это эксперимент. — я сдвинул её берет и начал гладить мягкие рыжие волосы. — Раз подзатыльники не работают, мы меняем тактику.

Бедная открыла рот, затем закрыла. Снова открыла и застыла, как кролик, который увидел стаю волков верхом на эскадрилье ястребов. Хрен знает что это за метафора, но как ещё описать весь этот ужас, шок и недоверие?

Прищурив глаз, она процедила:

— Сэр, если это наказание, то оно не работает.

— Врёшь. — я пощекотал за ушком, заставляя дёрнуться. — Вон какой послушной сразу стала. Всё, с этого момента я наказываю тебя только обнимашками и сладким!

— … Прошу немедленно прекратить, сэр. Это слишком странно.

— Пф, а когда я делал что-то нормальное?

Её бровь дёрнулась, глаз блеснул, рука поднялась, чтобы схватить мою, но так и повисла в воздухе. Дальше случилось страшное — Бедная рассмеялась. Тихо, но звонко. Как самый мелодичный на свете колокольчик, впервые узнавший, что способен звенеть.

— М-мать… — она продолжала хихикать, блестя идеально ровными зубами. — И ведь не поспоришь…

Смех стих, но улыбка ещё касалась её губ. Бедная снова подняла руку и аккуратно, почти бережно, отвела мою:

— Почему вы всегда такой?

— Умный и красивый?

— Странный. — её глаз скользнул по моему лицу, будто ища что-то, но не находя. — Например, всегда шутите, но никогда не улыбаетесь. Совсем. Ни разу.

Я уже фыркнул, собираясь сказать что-нибудь про чрезмерную ослепительность моей улыбки и опасение лишить её второго глаза, но остановился.

Она уже трижды не сказала «сэр».

Вздохнув, я снова зашагал по улочке:

— Вероятно, у меня то же самое, что и у тебя. Побочный эффект.

— Тоже нервное?

Надо было кивнуть и замять тему. Отмахнуться, отшутиться. Но этот её взгляд и отсутствие чёртового «сэр»… Она пытается быть открытой и скрываться будет нечестно.

— Да, из-за нервов, но не моих. Из-за одного офицера, который был на полставки типичным контуженным ветераном всех войн истории, а на вторую половину отбитым садистом.

— Ваш инструктор из училища?

Я недоверчиво уставился на Бедную. С каких пор она мысли читает?

Не дожидаясь моего вопроса, конскрипт пожала плечами:

— У вас осанка выпрямилась и вы начали идти со мной в ногу. Это был ваш инструктор строевой?

Я немедленно ссутулился и сбил шаг. Осознание, что не я один умею изучать чужие повадки заставило вспомнить, что я не гений, а остальные не идиоты.

— Почти. Физпоготовка… — я полез в карман за папиросой. — Короче, мне лет тринадцать было, самый первый год обучения. И дрючили нас на физухе так, что аж кефир с трусов подтекал. А этот офицер у нас инструктором служил. Отбитый на всю башку. Не дай бог увидит, что кто-то плачет или от боли скулит, будет палкой колотить, пока не перестанешь. А бить он, блин, умел!

Я поёжился и машинально потёр плечо. Синяки — ерунда, а вот когда кожа с первой же палки лопалась… Бр-р-р!

— Беда в том, что я был слабее и мягче остальных. И за это доставалось мне крепче всех. Он меня просто ненавидел! С самого подъёма и до обеда гонял, орал, избивал — день за днём, месяц за месяцем… И в какой-то момент я опять свалился с барьёра на полосе препятствий, а он как давай палкой лупить и орать: «да кто тебя вообще сюда взял, почему ты ещё здесь, почему ты ещё живой, ты настолько чмо, что даже застрелиться не способен?!»

Бедная молчала, но от меня не ускользнули побелевшие костяшки её сжатых кулаков.

— А я ему такой: «так сегодня вторник, товарищ старший воспитатель, в распорядке дня нет самоубийства!».

Бедная хрюкнула мигом разжав кулаки, а я кивнул:

— Вот-вот, у инструктора такая же реакция была. Даже хуже. Застыл, будто молнией ударило! Стоит, даже не моргает. Минуту меня рассматривал, как первый раз увидел. А потом ка-а-ак заржёт… Про палку вообще забыл. По плечу меня похлопал, сказал «так держать, пацан!» и просто ушёл. И с тех пор больше не придирался. Вообще ни разу.

— Вот почему вы всегда несерьёзный…

Я пожал плечами:

— Ну да. Типа защитный механизм или рефлекс. Что-то вроде.

Осталось только вспомнить, откуда у меня появилась привычка делиться своими историями? Не припомню, чтобы хоть раз кому-то об этом рассказывал…

Затягиваясь дымом, я вдруг обнаружил, что моя изувеченная рука вдруг потяжелела. Так, будто на ней вновь отросла кисть. Готовясь узреть чудо господне, я опустил глаза и увидел бледные пальцы Бедной, что мягко сжимали моё запястье выше культи.

Конскрипт шла рядом и держала меня за руку ровно так же, как в тот вечер пару недель назад.

— А мне это нравится, сэр. — в её голосе это звучало самой естественной вещью в мире. — Даже когда не смешно. Особенно когда не смешно.

Возвращение вездесущего «сэр» вместе с теплотой в её тоне заставило покраснеть и прибегнуть к этому самому защитному механизму:

— Напомни, с каких пор мы держимся за ручки?

Уголки её губ чуть дрогнули:

— Вероятно, с тех пор как вы решили «наказывать меня обнимашками и сладким», сэр. К тому же, «спасибо, что рассказали» прозвучало бы банально.

Она крепче сжала моё запястье, перед тем как опустить.

Остаток пути до гарнизона проходил в молчании, перестуке щебёнки и вороватых взглядах Бедной, которая, похоже, откровенно пёрлась от того, что так легко заставила меня краснеть.

Уже за полтора квартала до цели, в нос ударил запах чего-то тёплого, свежего и невероятно аппетитного.

— Нет, этот день точно решил меня добить…

Под аккомпанемент урчания моего живота, с небольшой пекарни на углу выезжала крытая простынёй тачка. Толкающая её полная тётка в сопровождении не менее упитанного мужа устремились по дороге, очевидно, спеша на главную улицу чтобы пополнить лоток со свежей выпечкой и облегчить карманы клиентов.

Они так спешили заработать на голодных, что забыли — самые голодные не платят.

Заметив несколько теней, мелькнувших на маршруте тачки, я притормозил Бедную за рукав:

— Погоди, сейчас что-то будет.

— Сэр?

— Не дёргайся, спугнёшь.

Бедная подняла бровь и уже открыла рот, но ответ пришёл раньше вопроса — фигурки покинули укрытие, позволяя опознать в себе тройку беспризорников. Грязных и босых, но очень решительных.

Детвора — та самая, что утром с улюлюканьем лупила палками по девчонке, — действовала решительно. Они не пытались схватить кусок из тачки, нет — они на полном ходу её протаранили. Отчего деревянный корпус со скрипом опрокинулся, пролив на дорогу водопад из бубликов, рогаликов и булок.

Картина показалась такой знакомой, что я огляделся — пулевые отметины на стенах подтвердили догадку — именно здесь пару недель назад наш пулемёт заливал засаду свинцом, а дорогу гильзами.

— Опять этот грёбаный символизм…

Моё ворчание перекрыл детский визг.

Визжала детвора, что уже полным ходом огребала от пары взбешённых пекарей. Босые детские ноги не имели и шанса сбежать от разгневанных взрослых и теперь улицу оглашали ругань, затрещины и блеск кровавых соплей. «Хлебная» парочка настолько увлеклась возмездием за перевёрнутую тачку, что прохлопала момент, когда сразу две дюжины чумазых детей слетелись к еде. Напоминая уродливых и грязных голубей, они судорожно «клевали» разбросанные булки и рогалики. Грязные рук хватали выпечку, набивали рты, запихивали за пазухи и тут же растворялись в переулках будто тараканы при свете лампы.

— Одни отвлекают, другие хватают. — подала голос Бедная. — Весьма эффективно, сэр.

— У тебя ошибка в слове «долбануто». Эти же сопляки утром девчонку палками забивали ради развлечения, а теперь собственные шкуры подставляют, чтобы другие пожрать могли. С утра палачи, вечером мученики — что за расписание такое?

Конскрипт мимолётно скользнула по мне взглядом, будто говоря «уж чья бы мычала».

Пекари тем временем спохватились, пытаясь спасти товар. Но поздно. Беспризорники разлетались от них как перепуганные голуби и пекари, кидаясь за двадцатью зайцами разом, не получили ничего кроме перевёрнутой тачки, остатков перепачканных в грязи булок и следов детской крови на руках.

Очень хотелось порассуждать о том, что пытаясь исправить неисправимое они сделали только хуже — но это было уже слишком банально.

Поэтому, последний раз поглядев как они протирают остатки выпечки и закидывают в тачку, я скомандовал конскрипту возобновить движение. Парочка сделала вид, будто не заметила ни меня, ни конскрипта, но когда мы уже прошли мимо, за спиной раздалось тихое:

— Прям посреди улицы налетели! — шипел мужик. — А этот коз-з-зёл как на параде расхаживает… Начальник пляжа, мля.

Тётка высказалась проще:

— При Роланде такого не было.

Бедная напряглась, уже готовясь вставать между мной и пекарями, но я даже не обернулся, ибо а смысл? Они правы — при Роланде такой херни не было. При нём никто бы не осмелился вот так нагло воровать и грабить. При нём был правила. По которым грабить мог только сам Роланд. И эта осиротевшая и никому ненужная детвора — живое свидетельство что случалось с теми, кто эти «правила» нарушал.

Пройдя до поворота, я наконец вышел на площадь перед гарнизоном.

Новым гарнизоном.

Вместо старых конюшен, с сегодняшнего дня рота окончательно переехала в массивное четырёхэтажное здание городской ратуши, которое гордо возвышалось над мощёной площадью. Настоящая бетонная крепость которая когда-то выдержала натиск регулярных войск Альянса, но которая пала перед лопатой, канистрой и простынёй. А, ну ещё и лифчик был.

Закурив папиросу, я скосил взгляд на вывеску «одминестрация» над окнами четвертого этажа и ускорил шаг. Моей целью служили раскуроченные взрывом ступени, что вели к еще более раздолбанному парадному входу.

На пороге маячили две тени в черной униформе, что в очередной раз забыли о разнице между караулом и игрой в карты. Они даже не спрятали колоду когда заметили нас с Бедной посреди площади. Вся их реакция свелась к тому, что одна помахала нам рукой, а вторая крикнула внутрь: «Чайник грейте!».

— Ну и дисциплина, блин… А самое обидное, я даже не уверен, это хорошо или плохо. Твоё мнение?

— Не могу знать, сэ…

Выстрел. Бедная осеклась, прислушиваясь к далёкому, но чёткому хлопку. За первым выстрелом последовал второй, затем третий… Катясь над крышами двухэтажных домов, далёкие хлопки растворялись в вечернем небе. Оставляя меня гадать, кому же достались пули.

Караул неуверенно потянулся к винтовкам, а Бедная напряглась.

— Народный револьвер, сэр. — озвучила она мои мысли. — Далеко. Откуда-то со старого района.

Её зелёный глаз впился в меня с заметной тревогой:

— Вероятно, стреляли в воздух, сэр. Наверняка что-то празднуют. Не думаю, что есть причины для нашего вмешательства.

Слыша как гаснет эхо, я вздохнул. Это были не выстрелы — это были последствия. Такие же, как протаранившие тачку беспризорники.

И причина этих эффектов была прямо перед моими глазами — парадный вход городской ратуши. Расширенный взрывом примерно в два раза.

— А всё остальное это просто побочные эффекты.

— Сэр?

— Не важно, идём.

Я начал подниматься по ступеням, но даже слыша, как конскрипт облегчённо выдыхает и чуя как откуда-то из ратуши доносится запах готовящегося ужина, я всё равно не мог отделаться, что за моей спиной, на вечерних улицах звучит эхо:

«А при Роланде такого не было».

И самое противное — я до сих пор не понимаю, хорошо это или плохо.

Глава 6: Невиновные и непричастные

Первое что я ощутил при входе в ратушу, была вонь смеси пороха и гнилого мяса. Она заполняла руины первого этажа, напоминая о подрыве двадцати литров пороха, что произошёл здесь пару недель назад.

Взрывом канистры проломило несколько стен, обрушило часть потолка и перемололо в кашу всех, кто находился здесь в тот момент. Людей Роланда размазало так, что подсчитать количество убитых можно было разве что взвешиванием. Чем никто не заморачивался — все оторванные руки-ноги и тела просто вытащили, закопали и забыли.

Вернее, попытались.

Бойцы бывшей администрации забываться отказались и нашли способ оставить о себе невидимое, но очень пахучее надгробие в виде ошмётков собственной плоти. Крошечные части человеческих тел забились по бесчисленным щелям и трещинам по всему этажу и теперь, разлагаясь, наполняли весь этаж духом гнили. От запаха не спасали даже раскиданные по полу мокрые еловые ветки.

— Повезло хоть что осень… — я поморщился и на ходу достал папиросу. — Иначе бы мухи сдохли от восторга.

А квартал — от эпидемий.

Останавливаясь, чтобы зажать коробок в локте и чиркнуть спичкой, я заметил группу женщин — рассредоточившись вдоль осыпавшейся стены недалеко от лестницы, они отмывали копоть и скоблили трещины. На женщинах не было униформы, при них не было ни оружия — они были штатскими. Местными жителями из тех, кто раньше работал прачками, поварихами и прочей обслугой у людей Роланда. На тех, кого теперь выковыривали из трещин и отмывали от стен.

Ирония повисла в воздухе так густо, что я хотел попробовать прикурить прямо от неё, но облом — пришлось тратить спичку. Впрочем, возможно я поспешил, ибо как градус цинизма резко подскочил вместе с появлением солдата, что была приставлена к ним бригадиром.

Появившись с одной из комнат, коротышка ростом не сильно выше Бедной, повела носом, грозно оглядела подчиненных и сразу зарычала:

— Суки, да вы даже не стараетесь! — солдат начала коршуном кружить над сгорбленными фигурами. — Эй, ты, с сиськами, ты это пятно с обеда оттереть не можешь! Это стена, а не клитор — жёстче скреби! А ты, овца, куда столько мыла бахнула?! Чё, раз казённое, то не жалко?! Или ты растрату скрываешь, и хочешь домой лишний кусок утащи…

Она осеклась, заметив молодую девчушку, что застыла у одной из трещин.

— А ты чё дрочишь?! — бригадир спикировала на неё. — Новую девственность нашла и ждёшь, пока я тебя от старой избавлю?!

Наградив девчушку живительным пинком, но не получив никакой реакции, солдат хмыкнула и заглянула той через плечо — у девчонки на ладони лежал кусок какой-то гнилой гадости.

Присмотревшись, она разочарованно фыркнула:

— Мля, это просто чей-то палец! Когда хер найдёшь, тогда и будешь любоваться, а пока — работай, мля!

Факт, что кусок почерневшего мяса является фалангой чьего-то пальца, окончательно добил прыщавую девчушку — она отшатнулась от стены и прильнула к ведру с мыльной водой, содрогаясь в рвотных спазмах.

— Ну вашу-ж в слюни… — бригадир закатила глаза, похоже, наблюдая подобную сцену по нескольку раз на дню. — Слушайте сюда, ковырялки: вам по три обоймы в день башляют не за то, что вы мне мозги исполняете! Сука, да мы Роланда за четыре дня порвали, а вы сраные стены неделю отмыть не способны!

— С коровы — молоко, с быка — дерьмо. — сухо заметила та что «с сиськами», не отрываясь от пятна. — Мужику тоже портки спустить недолго, а бабе потом всю жизнь с дитём возись.

— Чё?! Ты кого дерьмом назвала, дырка штопанная?!

— Никого я не называла, солдатик. Только говорю, что шла бы ты и и дальше бока налёживать, а мы уж без воплей как-нибудь с работой управимс…

— Я тебе не «Ты», я тебе «Мэм», мля! — прорычала бригадир, явно подражая капитану. — Вообще припухли, указывать мне будет… Добром вообще не понимаете, да?! Ну лады, тогда слушайте сюда: если ещё хоть одна овца пасть не по делу раскроет, я лично до кадета дойду и всё — хер вам, а не паёк нахаляву! Ни обедов, ни перерывов, нихера — буду подсрачниками кормить, пока работать не начнёте!

Подтвердив слова делом и отвесив пинка утирающей губы девчушке, солдат прогнала её менять воду, а сама продолжила курсировать над подчинёнными, стращая их понижением зарплаты и опусканием почек, если до ужина они не домоют хотя бы до лестницы. Факт что до цели остаются десятки квадратных метров застарелой копоти и крови — бригадира не смущал.

Но гражданские не огрызались. Они даже голов не поднимали, а только покорно кивали и бубнили: «да, мэм». Крики и пинки были для них таким же условием работы как зарплата, вонь или необходимости бегать за водой до насоса в подвале. Другого они в ратуше не ожидали. При Роланде им приходилось ещё хуже. И вообще:

— Где они в этом городе пятнадцать патронов за день заработают?

Финал моих оправданий прозвучал так неубедительно, что запах фальши затмил гниющую плоть. Даже бригадир почуяла и обернулась:

— Сэр!!!

Перепугав своим рёвом караульных у входа в ратушу, бригадир вытянулась по стойке смирно — грудь колесом, ладонь у берета, придурковатое выражение лица — всё как по учебнику.

Напиши она на лбу «хочу выслужиться» — и то было бы менее очевидно.

Это был идеальный момент чтобы пнуть себя пяткой в грудь и вступиться за рабочих, поставив злобную коротышку на место. Но поскольку я пока ещё не являлся полным идиотом, я лишь скомандовал:

— Вольно, конскрипт. Продолжай.

— Слушаюсь, сэр!!!

Перестав изображать статую, она кинулась тиранить женщин, но уже с удвоенной силой. Судя по исподтишка бросаемым на меня взглядам, ей очень хотелось меня впечатлить.

— Отлично, теперь я ещё соучастник… — я затянулся папиросой. — Нет, всё-таки со спичкой я точно поспешил.

В ответ послышался голос Бедной:

— О чём вы, сэр?

— Та… — я махнул папиросой. — Размышляю, почему власть сменилась, а дерьмо осталось.

Заметив, как бровь конскрипта начала движение к берету, я поспешил её остановить и выразился проще:

— Бригадир обращается с прислугой так же как быки Роланда до неё. Если не хуже. И при этом она искренне верит, что я её за это похвалю. Иронично, не находишь?

Бедная поглядела, как бригадир отвешивает подчинённой подзатыльник и едва заметно дёрнула плечами, мол — «я терпела и похуже». Но вслух сказала совсем иное:

— Прикажете подозвать её для беседы, сэр?

Настал мой черёд дёргать плечами:

— Зачем? Чтобы объяснить, что унижать людей — плохо? И надеяться, что она ахнет: «Божечки, а я и не знала!»?

— Остроумно, сэр, однако смею заметить: вы можете не надеяться, вы можете приказать.

— И что именно я ей прикажу? Разлюбить чувство власти? Ага, удачи мне с этим… С тем же успехом могу нассать себе штаны. Это тоже не требует большого ума и поначалу тоже даст почувствовать себя тепло и комфортно, но потом всё равно об этом пожалею…

— … Поняла, сэр.

Бойко соврала конскрипт, диагностируя у меня очередной приступ псевдофилософского бреда. Но ошиблась.

Не в философии дело.

— Нихрена ты не поняла… — я вздохнул и затянулся папиросой. — Ладно, смотри: в чём проблема? В том что бригадир любит власть и видит в подчинённых рабов — никакие запреты этого не изменят. Зато заставят её врать и скрываться. Она продолжит их тиранить, просто подальше от моих глаз. И что мне останется? Следить за ней круглые сутки, заменить на точно такую же или приставить надсмотрщика за надсмотрщиком?

— Сэр, вы можете приказать работницам докладывать о случаях нарушений лично вам. Полагаю, это сработает.

— Конечно сработает! Примерно как канистра с порохом. — я брезгливо махнул папиросой, окидывая руины первого этажа. — Как ты думаешь, что произойдёт, когда рабочие мне пожалуются?

— Полагаю, вы демонстративно накажете ответственную, и…

— И покажу рабочим, что бригадира можно не бояться. А гарнизону, — что какие-то «ковырялки» для меня важнее солдат. Ну или я вообще ничего не сделаю, и тогда покажу себя слабым как перед рабочими, так и перед гарнизоном. — я снова затянулся. — Говорю же, как в штаны нассать…

Я ожидал от неё снисходительного молчания, но вместо немого осуждения её единственный глаз смотрел на меня со странным выражением. Будто она видит пулю, которая не просто поразила цель, но потом вернулась, села за стол и зачитала лекцию по баллистике.

Когда пауза затянулась, я не выдержал:

— … Бедная, ты уже секунд десять не моргаешь, ты в порядке?

Она спешно отвела взгляд:

— Да, сэр, просто, то что вы сказали, это… Это было очень дальновидно, сэр.

— Пф, сильно же я занизил твою планку — стоит не быть идиотом и ты уже впечатлена…

Только толку с её впечатлений, если всю мою речь можно свести к «я ничего не могу сделать»? Блин, я почти слышу как где-то в аду Роланд с комиссаром вздыхают и ёрничают: а ты думал, будет иначе? Думал, что один дезертир справится лучше двух комиссаров?

А самое обидное, именно так я и думал...

Поглядев, как бригадир намеренно цепляется к той, что «с сиськами», я невольно перефразировал услышанную поговорку:

— С Роланда хоть какое-то молоко было, а с меня…

— Сэр?

В ответ я лишь хмуро затянулся, размышляя — а вдруг они не виноваты? Ну, Роланд и комиссар — может это не они сволочи, а просто сама власть устроена так, что единственный правильный способ её применять — не применять вовсе?

Вдруг Роланд когда-то тоже мрачно курил, наблюдая как его быки насилуют и пытают захваченных солдат? Тоже пытался найти из этого выход, но находил только новые аргументы в пользу «иначе никак»?

Вряд ли. К вопросам морали жирдяй проявлял ещё меньше интереса, чем к диетическому питанию. Но факт остаётся, даже если бы захотел, он нихрена не мог сделать. Потому что власть как избалованная девчонка, любит только тех, кто потакает. А чуть взбрыкнёшь — уйдёт к другому.

Так что если я не хочу подрывать свой авторитет среди солдат и рисковать властью, то… то… Погоди-ка.

— А с каких пор я хочу власти? — от озарения я аж папиросу выронил. — Тьфу, ты, блин, яж комиссара застрелил лишь бы её не брать!

Ну точно же! Вот она причина, вот почему Роланд нихрена не мог — он цеплялся за власть и был готов ради неё на всё. А раз мне насрать, то зачем цепляться? Почему бы просто не отдать тем, кому нужнее?

— Господи, я либо идиот, либо гений…

Не обращая внимания на обеспокоенный взгляд Бедной, которая уже не понимала почему контузило её, но сам с собой говорю почему-то я — я двинул прямо к бригадиру.

Завидев меня штатские сразу занервничали, а бригадир рявкнула:

— Сэр!!!

Её каблуки цокнули по полу, а ладонь описала красивый полукруг и замерла у виска. Юное лицо оставалось серьёзным, но на лбу так и светилось: «смотри-смотри, ну разве я не умничка?»:

— Сэр, прикажете рапортовать или у вас какие-то замечания?

— Вольно, конскрипт. Никаких замечаний… — я демонстративно окинул отмытые участки стен. — И результаты могу видеть без рапортов. Сколько ты уже бригадиром назначена?

— Ч-четвёртый день, сэр!

— Всего-то? А уже столько всего проделано… Отлично справляешься, конскрипт!

Пустая похвала вызвала напряжение в позе Бедной и щенячий восторг в глазах бригадира:

— Рада стараться, сэр!

Видя, она закусывает щёки, сдерживая предательскую улыбку, я едва подавил стон — господи, она правда купилась…

— Вижу-вижу… — я заботливо стряхнул несуществующую пыль с её погона. — И синяки у тебя под глазами тоже вижу. Отдыхать хоть успеваешь?

Скрежет зубов Бедной на миг пробился сквозь плеск воды в вёдрах работниц, но бригадир была слишком занята, лопаясь от чувства внезапной богоизбранности:

— Да, сэр! Яж полдня в каморке дрыхн… — она спохватилась. — То есть, никак нет, сэр! Как с этими отдохнёшь? Их же вообще оставить нельзя, с утра до вечера голову исполняют, отвернёшься — сразу шлангуют! Добром вообще не понимают, если не взбодрить — не пошевелятся…

— Бодрить, говоришь… — я изобразил суровое лицо и оглядел рабочих. — Ну и кто у тебя самый ленивый?

Не понимая, что её разводят как чай в стакане, бригадир мстительно ткнула на ту «что с сиськами»:

— Эта, сэр! Старая, ленивая, огрызаться норовит… Сплошной головняк.

Немолодая женщина, которой идеально подходил эпитет «тётка», отложила тряпку и с кряхтением поднялась с колен:

— Ничего я и не огрызаюсь. — начала она объясняться. — Только сказала, что суета — работе не помощник, и чем лай поднимать, лучше бы эта ваша…

— Отставить отговорки! — резкость моего тона отозвалась дребезгом опрокинутого ведра и дрожью в руках работниц. — Докладывай: почему дисциплину нарушаешь?

— Та ничего я не нарушала, только сказала, что неправильно оно к каждой ерунде цепля…

— Кому сказано: отставить! Оправдываться дома будешь, а здесь отвечай по существу! Последний раз: Причины неподчинения?!

Бригадир самодовольно скалилась, наслаждаясь шоу, рабочие продолжали суетиться, стараясь оказаться от меня как можно дальше, а тётка молчала. Молчала, но смотрела так, что хотелось извиниться.

В отличие от остальных она не сжималась, не дрожала, а лишь ждала пока я устану красоваться или скажу, что она уволена.

Но облом ей. Увольнять её никто не собирался.

— Всё ясно: недисциплинированная и безответственная… — я повернулся к бригадиру. — И много у тебя таких?

— Да они все такие, эта просто самая горластая. — она потупилась и скромно шаркнула ножкой. — Но я спуску не даю! Вроде справляюсь, сэр…

Глядя, как натужно она играет мученицу, я снова подавил тягостный стон. Нет, это не солдаты, это дети, блин! Только сиськи большие и винтовки настоящие...

Ладно, плевать, пора закругляться:

— Это никуда не годится, в гарнизоне и так бойцов в обрез, особенно способных. Нет, конскрипт, хватит тебе на ерунду размениваться. — я снова переключился на тётку. — Значит, «ерунда» и «придирки»? Считаешь себя самой умной? Ну вот тогда ты и будешь теперь за это и отвечаешь — бригадир теперь ты.

Конскрипт застыла, Бедная приподняла бровь, а тётка только моргнула:

— Чавой?

— Того. — отрезал я. — Правила пребывания в гарнизоне всё те же: выше второго этажа подниматься только с конвоем кого-то из солдат — хоть одна нарушит, вылетите все. План работ на день получаешь утром у командира гарнизона или, если ей не до тебя, то у меня или сержантов. Вечером докладываешь о выполнении. За материалы, исполнение и подчинённых ответственность несёшь ты. Не я, не капитан, не конскрипт — лично ты. Это понятно?

— Ну… как бы… Агась.

— Ну раз понятно… — я оглядел притихших рабочих, которые всё ещё притворялись, что не подслушивали. — Кончайте со стенами и начинайте таскать воду на кухню. Ужин скоро.

Пару секунд ничего не происходило, потом первая отлипла от пола, за ней вторая…

Наблюдая как угнетённые рабочие одна за другой встают с колен и расправляют натруженные плечи, я настолько преисполнился метафоричностью момента, что почти пропустил когда бывший бригадир пришла в себя:

— С-сэр, подождите, но ведь…

Я быстро перебил:

— Всё в порядке, конскрипт, ты их отлично вымуштровала, дальше пусть сами справляются. А ты иди отдыхать и не забудь зайти к интенданту. Доложись, что я распорядился выдать тебе материальное поощрение в пять… Нет, в десять векселей. Наберёшь со склада что хочешь — заслужила.

Новость про премию в треть её месячного жалования помогла ей отбросить ощущение, что её где-то накололи.

— С-слушаюсь, сэр!

Когда бывший бригадир скрылась на лестнице, я облегчённо выдохнул и полез за папиросой чтобы отпраздновать пусть и маленькую, а всё же победу. После расстрела девчонки на площади, ругани с Кэтрин в кустах, и вида деградации целого города, даже такое незначительное достижение, как возможность для во-о-он той прыщавой девчушки больше не сносить пинки солдат — ощущалось как триумф.

Впрочем, моё самолюбование длилось ровно до того момента, пока я не увидел как свежеиспеченный бригадир задержалась у этой самой девчушки:

— Ну брось траур напускать, уж пол луны миновало… — она нежно взяла её под локоть. — Не её то палец был, слышишь? Мужской то был, кость толще.

Девчушка лишь кивнула, явно борясь с комом в горле.

Я видел, как она скрытно утирает слёзы, как она по плетётся за остальными, как старается смотреть куда угодно, но только не ту трещину в стене.

Видел и ощущал, как окружающая вонь становится невыносимой. Ирония достигла своего пика, заставив вспомнить что на войне гибнут не только солдаты. Что взрывом размазало не только людей Роланда. Что ударной волне было глубоко похеру кто на её пути, бандит или прислуга, убийца или чья-то мать, бык или корова…

А самое паршивое, в тот момент похеру было и мне.

Сообразив, что уже полминуты таращусь на трещину в стене, я заставил себя выдохнуть:

— Всё, теперь точно без спички…

— Сэр вы в поря…

— В порядке. — упредил я вопрос Бедной. — Но этот день очень старается сделать иначе.

Будто прочитав что-то на моём лице, конскрипт поспешила отвлечь:

— Сэр, я плохо поняла, не могли бы вы уточнить, для чего вы заменили конскрипта той женщи...

— Да всё ты поняла. — я убрал папиросу обратно в карман. — Я поступил как типичный народник: наказал невиновных и наградил непричастных. Буквально. Просто где-то в процессе прислуга получила возможность пинать саму себя, а не пачкать ботинки гарнизона собственными задницами. Вот и вся история… Эх... Ладно, идём уже, жрать охота.

Не дожидаясь ответа, я двинул к лестнице.

С пару секунд Бедная хранила тишину, пока вдруг не фыркнула себе под нос:

— Если бы все народники были такими…

— Голодными?

— Теми, кто имеют право пройти мимо, но всё равно остановятся. И останутся.

Очень хотелось отмахнуться, съязвить, сказать ей чтобы перестала нести чушь, но вместо этого я почему замер на середине лестницы. Я знал, что она говорит то, что я хочу услышать. Что она пытается подбодрить.

И что это работает.

Невыносимая вонь отступила, а вместе с ней и гнетущая пустота в груди. На их место приходило понимание — как бы я ни отнекивался — в чём-то она права. Я и правда не бросаю и остаюсь. Даже когда тяжело. Особенно когда тяжело.

Осталось только понять, какого чёрта похвала этой карликовой психопатки, которая ночами ловит пули лицом, а по утрам расстреливает детей, способно на меня так действовать?

Я обернулся, встречаясь с блеском её единственного глаза. Конскрипт терпеливо ждала ступенькой ниже, глядя на меня почти как живой человек, а не как существо, чья невыразительность могла бы поспорить с бетонной стеной.

Снова вытащив смятую папиросу из кармана, я вздохнул:

— Знаешь, а из тебя бы вышел отличный комиссар…

— А из вас — никудышный, сэр.

Я только хрюкнул — лучший комплимент что я слыша...

— Кадет, мля!!! — голос капитана гвоздём впился в затылок. — Ты чё сегодня на площади устроил, обморок?!

Подняв голову, я обнаружил её стоящей пролётом выше. Она глядела на нас с высоты второго этажа, напоминая голубя перед тем как кого-то обосрать. Светлые волосы собраны в суровый конский хвост, фуражка надвинута на голубые глаза, а красивое личико морщится перед выбором «прибить его прямо здесь» или «не устраивать разборки при подчинённых и подождать до кабинета».

Наконец, она выбрала:

— За мной, живо!

Ну вот и он, гудок.

А я уж как-то и забыл…