Контракт с Ангелом: внучка астролога

Глава 1. Пролог, в котором повествование заглядывает в будущее, а я получаю предложение руки-без-сердца, от которого невозможно отказаться

Город Константина, столица Священной Империи Ромеев, бурлил и колобродил, бурно переживая последние политические события.

Но в кабинете Великого логофета1 Исидора Ангела в его собственном городском особняке было тихо, несмотря на то, что находился он к востоку от Константинова форума — рукой подать до Большого дворца. Даже пение птиц не доносилось через арочные окна, выходящие во внутренний двор. Ветерок не играл лениво колокольчиками слуг, не шелестели бумаги на тяжелом палисандровом столе. Ничто не тревожило нас.

— Вы хорошо служили мне эти четыре года, — размеренно произнес старейшина рода Ангелов, второе лицо в государстве. — Но срок нашего контракта еще не истек.

— Все верно, — сказала я с вялостью, которую, приложив известную долю воображения, можно было принять за подобающую кротость. — Мы заключали договор на десять лет.

Великий логофет стоял у окна, заложив руки за спину. Один Бог ведает, что он там разглядывал: собственный внутренний двор должен был быть знаком ему до последней мозаичной плитки. Я сидела в тяжелом резном кресле, сложив руки на коленях, как положено скромной юной деве. Девой я все еще была, хоть и нелегко было сохранять телесную чистоту четыре года в Пурпурном дворце. Скромной и юной — уже, к сожалению, нет. Два месяца назад мне исполнилось двадцать два года. Не то чтобы слишком поздно для брака: в торговых и купеческих семьях, бывает, выдают дочерей и позднее. Но невинным созданием назвать уже язык не повернется.

Позу же я приняла автоматически, повинуясь придворной выучке. Так же автоматически я сидела абсолютно прямо, на краешке сиденья, и моя спина не касалась спинки.

На логофета я осмеливалась поглядывать лишь краешком глаза. Хоть я верно служила ему уже несколько лет, встречались лично мы редко, и я не знала, насколько мне следует быть осторожной в его присутствии. В основном же я разглядывала тяжелый персидский ковер на полу: превосходный, бело-голубой, с узором в виде стилизованных верблюдов по краю. Ковер был подобран так, чтобы не входить в дисгармонию с полом из мозаичной плитки и перекликаться с двумя высокими бело-голубыми вазами в простенках между окнами. Великий логофет ценил изысканные вещи. В его кабинете не видно было золота и серебра, не посвященный бы даже счел его вызывающе скромным, будто хозяин радел за древнее языческое благочестие, — если не знать, что поверхность стола сделана из редчайшего закаленного стекла, производимого единственным в Деспотии мастером, а пресс-папье из белого, чуть светящегося на просвет камня подарено посольством из далекой восточной страны Чжун и, навернрое, даже в Большом дворце нет ничего подобного.

— Как хороший патрон я, безусловно, должен подыскать вам другое место, — продолжил хозяин этого выдающегося кабинета. — Раз уж ваше прежнее стало недоступным так… э-э… скоропостижно.

— А нельзя ли просто счесть условия контракта выполненным раньше? — спросила я с некоторой надеждой. — Ведь моя главная роль более не востребована

— Не беспокойтесь, у меня для вас давно готова другая… — Великий логофет вздохнул. — Вот что, Нина. Как вы смотрите на то, чтобы на весь оставшийся срок сыграть роль моей жены?

Украдкой я прижала ноготь к коже запястья так сильно, что остался розовый след. Не помогло.

— Сыграть роль? — непонимающе проговорила я. — Зачем это вам? Вас кто-то принуждает к браку?

Едва ли его, как старшего в роду, мог кто-то принудить! Семейство Ангелов немногочисленно. Ни у кого из них нет богатства и власти в такой мере, чтобы хоть в малейшей мере причинить неприятности Исидору — это даже если не брать во внимание его дружбу с басилеем2.

— И кроме того, — продолжила я, — никто не поверит в этот брак! Посмотрите на себя и на меня!

Любой наблюдатель с первого взгляда мог бы сказать, что я, Нина Дукиня-Ховарида, дочь варварского князя и внучка опального звездочета, не пара Исидору Ангелу. Для визита в его особняк я оделась в мой лучший повседневный наряд, выбрав бледно-голубую длиннорукавную тунику из тончайшего полотна, чтобы она выглядывала из-под короткорукавной синей шелковой столы, вышитой по всем кромкам дорогим разноцветным бисером. Из украшений я выбрала удерживающие рукава туники наручи черненого серебра, украшенные голубоватыми цирконами и непарные, но очень похожие узорные эмалевые серьги, тоже с близкими по цвету цирконами. Голову я покрыла привозным агарянским платом из тончайшей полупрозрачной ткани, без всякого узора, но красиво переливающейся на свету — самая, пожалуй, изысканная и дорогая деталь моего туалета. К прическе из уложенных сзади в узел кос его крепили серебряные заколки.

Великий логофет же даже в собственном кабинете щеголял в длинном, до пола, черном парчовом далмакии, расшитом сплошь, причем так густо, что даже ткани не разглядеть, с золотыми наручами и воротом, а его висящий сейчас на вешалке у двери алый плащ украшен был пурпурной каймой — согласно особой милости, дарованной покойным деспотом, поскольку Исидор при всей его знатности все же не принадлежал к царскому роду.

Разница в одежде вполне отражала разницу в нашем положении. Нет, как придворной даме мне, конечно, полагался придворный наряд из густо расшитой алой парчи, да и моя добрая госпожа частенько дарила мне золотые и серебряные драгоценности, украшенные самоцветами, — но это даже близко не могло сравниться с роскошью, которая ежедневно окружала логофета!

В своих самых смелых мечтах я не представляла себя в подобных одеждах, в подобном доме.

— Вы не так поняли, — спокойно поправил он. — Не «изобразить мою жену» для стороннего наблюдателя, как актер на сцене. А стать моей женой. И принять на себя все права и обязанности, сопутствующие этому положению. Если же вы волнуетесь о разнице наших статусов, то замечу, что вы все же потомок знатного семейства, в роду которого были императоры.

— Только по женской линии, да и матушка ведь из побочной ветви!

— Это неважно, — он величественно повел рукой по воздуху. — Заверяю вас, что если бы мне пришла фантазия жениться на нищенке, просящей подаяние у Храма Премудрости божьей, никто не посмел бы возразить.

Мне снова захотелось себя ущипнуть, но я сдержалась.

— Хорошо, но почему вдруг именно мне выпала такая честь? Все нищенки у главного собора слишком стары и уродливы? — ни с кем другим я не позволила бы себе такого тона, но мой наниматель всегда любил, когда я показывала зубы.

— Несколько причин, — мне показалось, что он едва заметно одобрительно улыбнулся в ответ на мою грубость. — Главная из них такова. За эти годы я хорошо изучил вас и не сомневаюсь, что вы сумеете управлять моими имениями и не опозорите наш род. Вы же, со своей стороны, нажили могущественного врага. Мое имя станет от него достаточной защитой.

Несмотря на усталость, в душе у меня всколыхнулся гнев.

— То есть если один высокопоставленный вельможа не вынудил меня к браку, то вынудит другой? Благодарю покорно!

Исидор поглядел на меня уже с открытой усмешкой.

— Он вас не к браку принуждал.

Крыть было нечем.

— Подумайте еще вот о чем, — вкрадчиво продолжил мой патрон. — Вы думаете, что сумеете сохранить свое место при дворе? Маловероятно! Теперь статус всех патрикий3 под вопросом. Вам повезет, если против вас не начнут судебный процесс. Вы слишком уязвимы для обвинений в государственной измене. Полагаю, мне не надо рассказывать вам о причинах?

Я покачала головой. На душе ярость боролись с отчаянием.

— Разве я не заслужила вашу защиту? — спросила я. — Ведь я стала уязвимой на вашей службе.

— Если вы откажетесь от новой задачи, то больше не будете у меня на службе, — заметил Исидор безразличным тоном. — Что, разумеется, жаль. Но я следую заветам Церкви и уважаю свободу выбора каждого человека, даже если это очень глупый выбор.

Великий логофет в своем стиле! «Выходи за меня — или иди в темницу». Спасибо большое, я бывала там, больше не хочется.

— Неужели я не заслужила от вас большего? — спросила я слабым тоном.

— Вы? Вы заслужили от меня самого лучшего. Поэтому я предлагаю вам все, что имею.

Тут злость во мне взяла верх над отчаянием, и я спросила с нескрываемым сарказмом:

— На шесть лет?

— Если за шесть лет мне не удастся вас убедить стать моей супругой бессрочно, испросите развод по причине бесплодия мужа4. У меня нет детей на стороне, так что это не вызовет вопросов. Разумеется, при этом вы получите достойное содержание.

— Прошу прощения, — наряду со смехом во мне начинал закипать гнев, — но если бы вы действительно оценили мою работу, вы наградили бы меня, как условлено!

— Вы добились слишком больших успехов, — парировал он. — Мне теперь не хочется вас отпускать.

— Мой магистр, — сказала я самым покорным и усталым тоном, на который была способна, — прошу вас о снисходительности! Последние годы нелегко мне дались. Если вы не хотите выдать мне оговоренное вознаграждение, позвольте хотя бы уйти в монастырь строгого устава, и подальше от столицы. Полагаю, там мои враги и обвинения в измене меня не достанут!

Он склонил голову и несколько минут разглядывал меня, вот так, по-вороньи. Даже странно, что его фамилия не Врана, а Ангел. Кстати, в роду Вранов мало кто похож на воронов: как мне рассказывали, там все блондины последние три поколения.

— Разумеется, я не могу запретить вам принять постриг, — сказал он. — Однако если вы надеетесь, что стены какого угодно монастыря станут надежной защитой, рекомендую вам вспомнить историю нашей благословенной Империи!

Признаться, я не настолько хорошо помню хронистов, чтобы на ум сразу приходили имена проигравших в дворцовых схватках вельмож, которых не спасли ни грубый хитон, ни монастырские стены. Зато я вспомнила услышанную как-то на диктанте историю монахини Омонизы5, которую сделал своей наложницей Сицилийский тумарх6 — что в итоге привело к захвату всего острова арабами. Арабская оккупация продолжалась почти две сотни лет, пока не так давно отец Льва Девятого, деспот Самуил Первый, не вернул ее обратно Империи.7

— Есть и другое соображение, — продолжал Великий логофет размеренным тоном. — Так сложилось, что мне и в самом деле очень нужна жена. И больше именно жена, чем наследник. Хотя последний так же был бы чрезвычайно желателен.

Внезапно ярость моя, остро вспыхнув, прогорела, оставив одни уголья.

— Как вам угодно, магистр, — сказала я.

Мне правда было все равно.

Великий логофет и правда одна из лучших партий в этом вшивом городишке. Он умен, приятен глазу: у него тонкие, аристократические черты лица, очень выразительные черные брови, идеальная осанка, красивый голос и четко поставленная речь. Говорят, голову он бреет потому, что рано начал лысеть, но это не такой уж большой недостаток. В остальном же он выглядит сильным и здоровым, хоть и старше меня на пятнадцать лет.

— Вы опасаетесь брачного ложа? — он приподнял эти свои прекрасные брови. — Не стоит. Я не намерен причинять вам ни малейшей обиды или унижать ваше достоинство, ни в спальне, ни вне ее.

— Нет, магистр, я не опасаюсь вас, — покачала я головой.

Какая разница, что он сделает с моим телом? До души не добраться и настоящему посланнику божьему, не то что земному мужчине с древней фамилией!

— Еще какие-нибудь возражения у вас остались? — ирония в его словах, безусловно, была, но упрятанная очень глубоко. На первом же плане осталось лишь вполне искреннее желание выяснить, почему я не согласна с ним и дать мне исчерпывающие и обезоруживающие ответы.

Я глубоко вздохнула.

— Зачем? На любое мое возражение у вас есть десяток аргументов, а противопоставить вам мне нечего.

— Логика всегда была вашей сильной стороной, госпожа патрикия. Ну что ж… — он отошел от окна. Его высокий статный силуэт на миг потерялся в полутьме кабинета, и голос произнес словно бы из пустоты: — Тогда начинайте подготовку к брачным торжествам. Я пришлю в дом вашей тетки своих доверенных слуг. Это, конечно, нарушение традиций, но ни у вас, ни у меня нет матерей, которые могли бы этим заняться. Кроме того, при ваших способностях и умениях было бы напрасными хлопотами искать других организаторов.

Моя голова склонилась еще ниже.

— Как скажете, магистр.

Похоже, мне предстояло быть вдобавок своей собственной свахой, хотя больше всего на свете хотелось просто лежать и спать целыми днями, врачуя разбитое сердце и многолетнюю усталость.

Но что поделать? Во всем городе — нет, во всей стране — не было такого дома и такого ложа, в которой я могла бы исполнить это свое желание. Если не считать дома и ложа, принадлежащих Исидору Ангелу.

В тот день я вышла из его городского особняка невестой — лишенная не только всяческого предвкушения, но и иллюзий о том, из чего будет состоять моя брачная жизнь.

Кто бы мог представить это четыре года назад, когда я входила туда впервые, полная смутных надежд!

____

1 Великий логофет — высший государственный чиновник, аналог премьер-министра для монархий и президентских республик.

2 Басилей — то же, что и император, и деспот. Эти титулы будут использоваться как полные эквиваленты. Женские варианты: басилисса, императрица, деспотиня.

3 Патрикия — вообще-то высокий женский придворный чин, но в нашем случае так называют просто всех придворных дам вне зависимости от ранга.

4 Удивительно, но в Византии развод предоставлялся только по причине мужского бесплодия, а не женского. С бесплодной женой развестись было нельзя.

5 Если верить интернету, историю эту приводит хронист Продожатель Феофана, но самого его Нина его не читала. А на диктантах учителя и репетиторы в Византии точно так же зачитывали тексты откуда придется.

6 Воинская должность.

7 Последнего события, конечно, в нашем варианте истории не происходило, и никакого басилея Самуила Первого в природе не существовало.

Глава 2, в которой история начинается с начала, а я знакомлю уважаемую публику с моим дедом и нашими слугами, а также городским домом Аналактов

Град Константина так древен и велик, что его редко называют Константинополем и уж тем более Византием — чаще просто Городом. Да разве, если сказать «я еду в город», не уточняя, куда ты держишь путь, в Фалес, Антиохию или, скажем, Пергам — всякий и так поймет, о чем речь. Одни жители Рима, может, могли бы поспорить об этом с гордыми византийцами, но что там теперь тот Рим? Варварский торг, да козы, гуляющие по обломкам Колизея.

Нет, теперь та самая крепость на вершине холма, что не может укрыться от людского взгляда, центр всего цивилизованного мира один — наш Город. И самое славное место в нем — примыкающий к огромному Ипподрому Священный дворец, с его церквями, парками и множеством малых дворцов. В погожий день величественные купола, венчающие Первый холм, словно парят над рыжими черепичными крышами Второго Акрополя — той части старого города, что к востоку от Константинового форума; над суетой форумов Феодосии и Тавра с их шумными рынками; над опоясывающей берег крепостной стеной и бесчисленными гаванями и Мраморного моря, и Золотого рога. Разве может сравниться с ним Влахернский дворец, торопливо возведенный на выселках одной из неудачных прежних династий? Нет, нет и нет! Нет числа комнатам и коридорам Священного дворца, роскошным покоям и комнатушкам для слуг, библиотекам и скрипториям, светлым балконам и темным кладовым, трапезным, превращенным в комнаты пыток, и пыточным, ставшим кельями ученых наставников. Много веков он возводился, истощая казну правителей и умножая их славу; белый мрамор одних покоев соседствует в нем с розовым известняком других, возведенных в менее тучные годы.

А славнее всех в этом дворце — Пурпурные палаты, где рождаются цари-басилеи, Императоры и деспоты что потом носят пурпур и едят с пурпура. О, как они могучи, эти цари! Вот сидит он на троне в великом зале Магнавры, между золотыми статуями льва и быка, что оживают по движению руки его. Тысячелетняя история двух империй и многих городов за его плечами. Славные и богатые города платят ему дань, поэты и певцы славят его, священники возносят за него молитвы, несокрушимые легионы стоят на страже его границ, писцы и чиновники разносят его повеления до самых дальних уголков державы! На столе его золотая утварь, в которую кладут лучшие кушанья со всех концов Ойкумены, в минуту досуга его услаждают певцы и музыканты, равным которым нет, а что до прочих утех — какой священник посмеет осудить его, какая женщина отказать?

…Я посмела.

Такая, видно, у меня судьба: отказывать мужчинам незаурядным, таким, ответить согласием которым любая почла бы за счастье!

Но с великим деспотом Львом Восьмым у меня есть оправдание: для того меня на службу и пригласили.

Впрочем, я вновь забегаю вперед.

Вторая моя жизнь началась, когда наша с дедом повозка въехала в город через Верблюжьи ворота.

Жаркое, светлое и сияющее приморское небо манило меня обманчивой близостью к божественному, влажная жара, к которой я еще не успела привыкнуть, заставляла обливаться потом, дорожная пыль скрипела на зубах — но в жаре, свете и скрипе вставало передо мною будущее, полное свободы и туманных, но, несомненно, прекрасных достижений. Мне не терпелось перечеркнуть прежнюю жизнь и начать заново, оставив навсегда позади скуку отцовской крепости и мрачную перспективу нежеланного брака с одним из моих неграмотных кузенов, полагающих, что запах пота — это верный признак мужской силы и мощи!

Хоть я уже считала себя искушенной путешественницей, все же я не удержалась и крутила головой, в надежде увидеть хоть одного верблюда. Мимо отцовской захудалой крепости они ни разу не проходили, а в дикой природе у нас на севере не жили. Увы, я осталась разочарована. Тот караван, к которому мы с дедом примкнули, состоял примерно из сотни вьючных ослов и лошадей, не считая охраны, — большой и безопасный, потому мы и отдали ему предпочтение. Но когда такая масса людей и животных проходит даже через самые широкие ворота, никому больше места не будет, а в суете затеряется не то что таинственный верблюд, а даже величественный слон.

На стене и вокруг ворот тоже не было ни барельефов, ни фресок с изображениями верблюдов — но сама Третья стена, построенная относительно недавно и огораживающая городские предместья, выглядела на удивление величественно. Издали она показалась мне приземистой и едва ли способной остановить натиск даже боевых отрядов моего отца с их осадными лестницами, но это было обманчивое впечатление, вызванное огромной шириной сторожевых башен. Когда мы приблизились, стена нависла над нами, закрывая половину неба. Ее тень могла бы испугать, но на деле стала для нас желанным прибежищем от жары.

Еще я опасалась вымогательства со стороны стражников и того, что они будут вспарывать тюки купцов, забирая у них товар (слышала про такие истории), однако ничего этого не случилось. Стражники, все в форменных нагрудниках из хорошей кожи, украшенных государственным гербом в виде двуглавого льва и знаками различия в виде крестов, действительно распотрошили несколько тюков, однако потом все завязали и поставили на них клейма. Держались они равнодушно, но вежливо, не шпыняли купцов, не навязывались на драку.

Дошла очередь и до нас с дедом. У деда не попадал зуб на зуб, он нервно мял пальцы.

— Может быть, все же представишься вымышленным именем? — спросила я его. — Раз так боишься?

— Вот еще, — фыркнул он. — Мне своего имени стыдиться не престало! Да и срок опалы давно миновал.

Но мне было видно, насколько ему не по себе. Дед у меня очень не хочется обратно в темницу. В молодости его схватили по надуманному обвинению, да еще приплели якобы астрологию, которой он и не думал заниматься — дед честный астроном. Но астрология тогда у церкви считалась чуть ли не колдовством, и… в общем, одно к одному: поехал дед в ссылку. Хотя ни по характеру, ни по убеждениям никогда и не думал ни то что злоумышлять, а даже и ворчать на царскую фамилию!

Как и следовало ожидать, стражник на дедово «Виктор Дук» даже бровью не повел. А вот моя скромная особа вызвала куда больший интерес.

— Что это за девушка при вас? Никак, агарянка?1

— Нужно быть глупцом, чтобы не заметить вышитого на его одеждах креста! — тут же вспылил дед. — Моя внучка — добрая христианка!

— Значит, внучка, — что-то пометил у себя в табличке стражник, проигнорировав дедовы слова про глупца — а я уж успела мысленно взыть и расстаться с очередной серебряной монетой из-за дедовой глупости. — Сколько лет? Замужняя?

— Зачем вам?

— Порядок такой.

— Восемнадцать лет, не замужем!

— Пусть лицо покажет.

— Да вы уже куражитесь! — дед, похоже, готов был весь изойти на гонор. — Это-то вам зачем!

— Прошу простить, господин Дук, — откуда-то возник еще один стражник, явно рангом повыше, как минимум десятник. — Так положено. Были случаи, когда люди в женском платье проникали в городские пределы…

Но я уже, не слушая дальше, разматывала тряпки, которые закрывали у меня рот и подбородок. А из-под них выглядывала сухая, шелущаяся кожа, покрытая красными пятнами. Что очень портило симпатичное, прямо скажем, личико.

— Прощения просим, госпожа! — тут же сориентировался десятник. — Таков порядок! Извините, если нанесли обиду!

— Все в порядке, — хрипловато сказала я. — Я понимаю.

— Понимает она! — все еще кипятился дед. — Они скоро под платье залезут, скорпионы такие!

Я вновь напряглась, но стражники опять его брань проигнорировали. Да, вот что значит цивилизованные земли! Дружинники моего отца давно бы деду за такие слова пересчитали все зубы. Но дед, к счастью, при них совсем иначе себя ведет.

— Слуги есть? — продолжал распросы первый стражник. Видно, таков действительно был порядок. — Рабы, багаж?

— Только мальчишка-раб одиннадцати лет, шныряет где-то. Да несколько сумок одежды и книги.

— Книгами собираетесь торговать? — уточнил стражник.

— Ни за что на свете! — рявкнул дед. — Не для того я их двадцать лет берег! Только плебеи думают об одной наживе!

Мне уже совсем было нехорошо: неужели дед взаправду решил затеять ссору со стражниками на входе в город?! На почве волнения, разумеется, но по нему этого не поймешь: приосанился, глаза сверкают.

Тут, к счастью, появился Архип, наш слуга. На самом деле его звали как-то иначе, его мать была рабыней из дальних северо-западных земель, но при крещении дед дал ему это старинное имя.

— Госпожа, прошу прощения! — смышленый мальчишка сразу же схватил моего мула за стремя и затараторил. — Я пошел за лекарством для господина, но тут такая суматоха, что чуть было не потерялся! Вот, принес! Он не очень злится?

— Господин и правда не в духе, — сказала я ему. — Как ему теперь пить лекарство в такой суете? Ты должен был раньше успеть! Вот продам тебя на галеры, будешь знать!

Архип притворился огорченным и испуганным. На деле ни на секунду не поверил. Знал, паршивец, что мы с дедом питаем к нему слабость. К тому же парнишка он верный и надежный, хоть и пишут в книгах, что на рабов нельзя полагаться. Но в землях моего отца к рабам отношение другое, чем в просвещенных провинциях Деспотии. У нас рабы едят за одним столом с хозяевами, а через несколько лет службы их частенько освобождают. Архипу просто не повезло, что его мать пыталась залезть в постель к моему отцу и разозлила мачеху. Вот мне и пришлось спасать его от побоев и даже забирать с собой.

Я обратилась к стражнику:

— Прошу простить моего дедушку, он страдает разлитием желчи, при богатых купцах едут хорошие травники, покупаем лекарство у них. Торговать травами сами не собираемся.

— Да я понял, — ответил тот. — Еще раз извините, нобилисса2. Ну, добро пожаловать в столицу, господин!

Нас пропустили без дальнейших вопросов. И очень удачно: кожа, смазанная растительным соком, ужасно чесалась, а в агарянском наряде — да-да, агарянском, хоть и расшитым христианским орнаментом! — было невыносимо душно.

Да, для поездки я вот так вырядилась, еще и лицо время от времени натирала едким отваром, чтобы пятна шли. Наша травница заверила меня, что стоит только перестать — и за пару дней все без следа пройдет. Все-таки девицы под охраной одного деда да мальчишки-слуги путешествовать опасно. Моя матушка, когда отправилась в ссылку вместе с дедом, переоделась евнухом — но она, в отличие от меня, этих евнухов живьем видела и повадки их знала. Да и страшно мне переодеваться! Матушка была высокой и рослой, меня же нельзя принять ни за мужчину, ни за полумужчину даже ночью и издалека. А ведь неудачное переодевание чревато позором и даже гибелью! (Что подумает капитан корабля или предводитель каравана, если увидит переодетую девицу среди пассажиров? Уж конечно, что она наводит разбойничью шайку!). Поэтому я вместо этого попыталась сделать себя как можно более отталкивающей и при этом незаметной.

К счастью, путешествие с караваном длилось всего неделю и жара началась только в день нашего прибытия в город, а то пришлось бы мне туго!

В общем, мы миновали ворота без дальнейших происшествий.

Если не считать происшествием, что ворота оказались невероятно длинными — я и не подозревала, что новые стены такой толщины! Чуть ли не полет стрелы. Архип даже испугался в темноте: я почувствовала, как он стиснул стремя и тяжело задышал, прижавшись к моему мулу.

К счастью, внутри не было темно: тоннель освещался фонарями, что позволяло разглядеть искусные фрески, украшавшие стены и сводчатый потолок. Тут я и поняла, почему ворота названы Верблюжьими: они, оказывается, на деле посвящены были святым Косьме и Дамиану, но художник вложил особенно много усилий в изображение верблюда, который после смерти целителей человеческим голосом отдавал распоряжения об их похоронах!

— Дедушка, а ты знал, что эти ворота на самом деле не Верблюжьи, а Космы и Дамиана? — шепотом спросила я у деда, наклонившись к окошку его повозки.

Дедушка все еще пребывал не в духе. Видно, масло корня валерианы, за которым бегал Архип, ему не очень помогло.

— Какая разница? — спросил он сердито. — В Городе их все называют Верблюжьими, и ты не позорься!

По-моему, его беспокоило не столько то, что после двадцати лет изгнания его могут узнать, но и то, что его сестра, удачно вышедшая замуж и избежавшая опалы, может отказаться его принять. Мы написали ей до того, как отправились в путь, но не имели возможности дождаться ответа, а оттого не знали, под какой крышей проведем эту ночь — то ли в тетином городском особняке, то ли на постоялом дворе. Причем как и где искать этот двор в таком большом городе, я лично не имела ни малейшего понятия! В небольших селениях такое место одно-единственное и стоит обычно на главной дороге, при въезде или при выезде, а здесь как?

Да и денег при нас было не так чтобы много. Потратив их на жилье, мы вынуждены были бы продавать дедовы книги и линзы — и я уже предчувствовала, что каждая вещь уходила бы после скандала.

Но эти тревоги быстро выветрились у меня из головы, стоило миновать ворота. Наслушавшись дедовых и маминых рассказов, я почему-то ожидала сразу за стеною увидеть величественные здания, жилые и общественные, увенчанные куполами церкви и мощеные камнем улицы. Но никакой мостовой: щебень на дороге не сменился брусчаткой, какую я видела на припортовых улицах в Херсоне3. Правда, для нашего северного захолустья даже такая дорога, приподнятая над уровнем земли, засыпанная дробленым кирпичом и с канавами по обеим сторонам, была редкостью, но от столицы я ожидала другого! И никаких каменных домов: вдоль дороги потянулись обычные кривые деревянные заборы и даже плетни, на которых точно так же, как и во владениях моего отца, надеты были битые или просто кривые горшки, а сверху на эти заборы склонялись ветви цветущих деревьев — да не романтических персиков или благочестивых маслин, а самых обычных яблонь.

Я, однако, молчала, памятуя, что девушкам неприлично возмущаться в слух или даже просто громко разговаривать. Да и при деде не хотелось ругать его родной город. А вот Архип воскликнул:

— Какой же это Город — просто деревня огороженная! Херсон — и то внушительнее выглядит.

— Молчи, тупица, — прикрикнул дед на него, откинув занавеску повозки. — Не позорься! Это городские предместья, что между Самуиловой4 и Феодосиевой стеной. От этой-то стены уже начнется настоящий город. Но самый центр, Второй Акрополь, находится за Константиновой стеной.

— Самуил, Феодосий, Константин… Это императоры, при которых стены строились? — проявил догадливость Архип.

— Так и есть. Если трудно запомнить, говори — Первая, Вторая и Третья. Так тоже в народе говорят.

— Запомню, — кивнул Архип.

Я же задумалась. На пути сюда из нашего захолустья мы уже проезжали несколько городов, но ни в одном из них предместья не огораживались дополнительной стеной. Сами городские улицы — да, как только горожане могли себе это позволить, непременно ставили каменную стену вместо частокола. Но тут даже крестьян, которые возят в город продовольствие, защитили. Чего же столица так сильно опасается? Вроде бы уже больше сотни лет, со времен войны с русами, вражеские армии даже близко не подходили к городу. Или я неправильно помню и были у местных недавние причины бояться?

Феодосиева стена вынырнула на нас внезапно, до поры скрытая за крышами полудеревенских крестьянских домиков. Хоть этой стене уже исполнилось лет восемьсот, выглядела она новой, ничуть не обвалившейся — и закрывала солнце. Квадратные башни, ряды зубцов… Столица выпячивала свои богатства перед приезжими! Стража на воротах тоже щеголяла новым снаряжением и трезвостью.

— Смотрю, новый Великий логофет навел порядок, — буркнул дед, чье настроение явно улучшилось. — Помню, когда уезжал отсюда, здесь кладка осыпалась. А теперь подновили. Может быть, в этом городе теперь будет безопаснее жить!

— А что, прежде было небезопасно? — полюбопытствовала я.

— При хорошем эпархе — нормально, — уклончиво ответил дед.

Эпархом назывался глава городского управления.

За Феодосиевой стеной наконец-то начались обещанные городские диковины: и мостовая, и каменные здания, и даже арки акведука, вздымающиеся над нашими головами — вот где чудо из чудес! Не знаю даже, как описать это, если вы сами раньше не видели; потом попроубю.

Впрочем, первые дома, которые нас встретила, мало походили на изображения одинаково строгих трех-четырехэтажных древних инсул, что по памяти рисовала мне матушка. То были довольно приземистые сооружения без благородных пропорций и часто даже без внутреннего двора, причем каменным мог быть только нижний этаж, а верхний ставился из дерева. Вместо красивых арочных окон в них были прорезаны простые маленькие квадратные окошки, часто даже без стекол, с одними ставнями.

Я выразила деду свое разочарование.

— Ты зря смеешься, — хмыкнул он. — Даже такой дом в столице может стоить десять-двадцать талантов серебра — больше, чем все, что у нас есть!

«Ну нет, — подумала я, — дедовы книги стоят больше… Да и я, пожалуй, если продамся в наложницы богачу, могу получить побольше десяти талантов, благо, я красива, девственна и обучена грамоте!»

Но говорить этого вслух не стала, тем более, мне в глубине души казалось, что дед скорее продаст меня, чем книги.

Тем не менее, услышав это, я перестала смотреть на невзрачные домики с презрением.

— А что, здесь совсем нет бедноты, что ли? — удивился вслух Архип.

— Есть, конечно. У них нет своих домов, они снимают комнаты или углы с койкой, — ответил дед. — А если кто и владеет собственной лачугой, то вдалеке от главных улиц!

Постепенно улицы, по которым мы ехали, становились просторнее, дома — богаче. Начали появляться даже дома, которые показались мне поместьями знати: роскошные особняки с длинными галереями, выходящими на улицу, которые можно было использовать для торгов — но сейчас, по вечернему времени, пустовали. В глубине домов, вероятно, прятались уютные дворики или даже сады.

— Тут живут чиновники средней руки и бедноватые купцы, — огорошил меня дед. — Настоящая знать живет либо совсем за городом, либо за Константиновой стеной!

Однако когда мы миновали Константинову стену — тоже в образцовом состоянии, но без стражи — я все-таки осталась разочарована. Дома там не выглядели больше или красивее, чем те поместья — просто старше! Часто дома были наставлены так тесно, что разделяли стену с соседом — между ними вовсе нельзя было протиснуться. Да и мостовая стала вытертой, кое-где сильно продавленной и пошла волнами.

— Не вздумай только сказать тете, что ее дом тебе нравится меньше купеческого, — забавлялся дед. — Ее удар хватит!

— За кого ты меня принимаешь? — обиделась я.

Когда до теткиного дома оставалось, по подсчетам деда, три-четыре квартала, мы остановили повозку в неприметном переулке без окон, где я убрала в седельные тюки тяжелые агарянские тряпки и намазала лицо кремом. Ф-фух, наконец-то не щиплет! По опыту я знала, что пятна проходят через час-другой. Кроме того, я наконец-то приоделась.

Драгоценный пояс из серебра с самоцветами был упакован в сумке — его я привезла из дома отца и он должен был составлять часть моего приданого. А вот поручей по городской моде не было: на севере их не носят, просто делают рукава туник сразу узкими. Так что пришлось обойтись серебряными браслетами. Скромно, но не по-нищенски: туника из тонкого полотна, стола из хорошей шерстяной ткани, рукава и ворот расшиты мною лично — а с иглой я управляюсь хоть и хуже мачехи, но все же не так плохо, чтобы стыдиться своего рукоделия. Вот с обувью беда: в отцовском замке все до снега ходили босиком или в крайнем случае привязывали к ступням деревянные подошвы. В мое приданое входили сафьяновые сапожки, и я захватила их с собой, но оказалось, что в южных провинциях Империи такое не носят, а носят низкие мягкие туфли, часто с заостренными и загнутыми вверх концами — по агарянской моде. Я купила себе такие в Фессалониках (и не спрашивайте, как нас занесло в Фессалоники, если ехали мы из Херсона, это отдельная история!), но дед забыл сумку с ними на рынке и, конечно, их тут же стащили. Так что пришлось надеть сапожки, не босиком же идти в тетин дом. В них сразу же стало очень жарко, и я поняла, почему сапоги тут не в чести.

В общем, когда дед и Архип остановили нашу крошечную процессию у нужного дома, я успела привести себя в порядок и даже немного переплести косу, которая у меня до того лежала свернутая под тюрбаном.

Пока дед стучался в дверь и назывался слугам, мне пришлось сидеть в повозке, нервничая: а что если моя двоюродная бабушка все-таки нам не рада? Они с дедом двадцать лет не виделись, а о моем существовании она и вовсе не знала, пока письмо не пришло! А пришло ли? Дромос — овеянная легендами и древней славой почтовая служба, которая позволила удержать не одно завоеванное королевство! — работает довольно надежно, но у отцовского замка не было почтовой станции, мы отправляли письмо с оказией. Правда, именно на этот случай с дороги мы отправили еще одно, но…

Тут дверь особняка распахнулась и на крыльцо вышла пухленькая невысокая женщина, еще не старая — лет сорока — которая поразила меня тем, что оказалась почти точной моей копией! Я тут же решила, что слово «бабушка» к ней совсем не подходит, а надо звать ее тетушкой. Правда, я подозреваю, что даже в мои годы тетушка была значительно полнее, но острый подбородок, разрез глаз, брови и высокий лоб — все было как у меня! И даже серо-зеленые глаза такие же. Только волосы, выбивающиеся из-под чепца, были не рыжевато-русыми, как мои, а почти черными с проседью, как у деда.

— Ах, Виктор, мой несчастный брат! — воскликнула тетушка, обнимая деда. Зрелище было забавное, потому что их разница в росте заставляла ее восклицать куда-то в район его груди. — Добрался! Бедная твоя Секстия, как ей не повезло, бедняжке! Какая жалость, такая хорошая девочка! Ну же, ну же, покажи мне твою милую Нонну!

— Нину, — поправил дед, — уж если мы добрались до Города, давай говорить, как говорят здесь.

— Ах, но ведь Нонна — так экзотично звучит, Нина — куда проще, даже немного скучно, по-простонародному! А впрочем, как хотите… Она ведь в повозке, да?

Тетушка, которая несмотря на свою полноту, двигалась очень быстро, хотя при этом умудрялась не потерять плавности и даже некоторой величественности. Она своими руками, не дожидаясь, пока замешкавшийся Архип опомнится, открыла дверь повозки и схватила меня за руки.

— Господь всемилостивый и Богородица! — воскликнула она. — Как ты похожа на меня! Ну просто словно с моего портрета писали!

— Да, я тоже заметила, госпожа Аналактия, — улыбнулась я. — Может быть, ангелы поменяли меня и вашу дочь в колыбели?

Тетушка засмеялась.

— А ты за словом в карман не лезешь, молодец! Нет, что ты, милая, у меня не было ни единой дочери, только четыре сыночка, из них живы трое, у двоих уже свои детки, — это она сказала с понятной гордостью. — Но никто из них на меня не похож, все удались в отца — все в Аналактиеву породу! Как же вы добрались? Какой долгий путь, страшно и помыслить! И всего с одним слугой — кто же за тобой ухаживал? Самой, наверное, пришлось? — дождавшись моего кивка, она махнула рукой. — Ничего, теперь обязательно дам тебе в услужение двух, нет, даже трех девушек, все равно в этом доме слишком мало работы, теперь, когда двое старших уже уехали! Ну, пойдем, милая! Только не зови меня госпожой Аналактией, и бабушкой не зови, зови тетушкой! А если захочешь словечко вставить, так просто прерывай по-родственному, а то я могу болтать отсюда и до Седьмого холма!

— Хорошо, тетушка, — покорно сказала я, уже понимая, что мы с госпожой Аналактией поладим.

Так оно и правда получилось. Именно она, на горе ли, на беду ли, представила меня Великому логофету.

_____

1 Агарянка — то есть мусульманка: арабка или турчанка.

2 Нобилисса — то есть «благородная госпожа».

3 Речь идет о древнем Херсоне, а не современном. В Севастополе можно посмотреть на его развалины.

4 Самуиловой стены не существует в нашем варианте реальности.

Глава 3, в которой дед и тетушка Аналактия общаются за семейным обедом, а я немного рассказываю о своем происхождении, а также о жизненном пути моего деда из благородного семейства Дуков

Городской дом тетушки Аналактии мог похвастаться галереей и внутренним двором, что уже делало его роскошным в моих глазах. Однако главное, что он насчитывал целых четыре этажа! Бедные слуги, вынужденные бегать с ночными горшками с четвертого этажа по черной лестнице. Впрочем, не сказать, что в батюшкином донжоне им приходится проще.

Это был не первый дом в ромейском стиле, виденный мною изнутри: в Херсоне мне случалось бывать в гостях у подруг — воспитанниц монастырской школы. Только там строились из местного светлого камня, отчего здания изнутри казались светлее. В столице же давно весь камень был привозной. Кроме того, в Херсоне не экономили место, а в столице, чувствовалось, каждая ладонь пола на вес золота — поэтому даже особняк моей тети тянулся в высоту: стрельчатые окна, высокие стумени, узкие комнаты. Если в коридоре стукаешься локтями, не спасают ни мозаичные полы, ни лепные лепные украшения по фасаду.

Все же тетушка умудрилась сделать это жилище уютным и даже элегантным: здесь, судя по всему, не жалели масла для светильников и угля для жаровен (стояла весна, но вечерами и ночами приходилось порой топить), почти во всех комнатах окна обрамляли живые растения в подвесных кашпо и вазах, а ковры и занавеси добавляли красок дня яркими, чистыми цветами.

Кроме того, несмотря на то, что тетушка Аналактия постоянно болтала и хлопотала, в слугах не чувствовалось суетливости и безалаберности: они быстро и молчаливо сновали, выполняя все поручения точно и в срок.

Архип, которого тут же отправили на кухню, сумел пробраться ко мне в комнату до ужина и доложить:

— Эта хозяйка не злая, но очень строгая! Слуг держит в ежовых рукавицах. Но и награждает нормально. Когда одна служанка уехала к заболевшей матери в деревню, тут очередь выстроилась!

— Хорошо, — рассеянно сказала я. — Это значит, тетушка умнее, чем кажется. Мне очень повезло, что я на нее похожа, и что у нее нет своих дочерей. Может быть, она примет во мне больше участия, чем мы рассчитывали.

— Это уж как пить дать! — воскликнул мальчишка. — Она уже велела слугам ухаживать за вами особо заботливо и принести вам свежего сока перед обедом, я слышал!

Словно бы по сигналу, в легкую дверь, сделанную из деревянной рамы с натянутыми на нее расписными циновками, осторожно постучали.

— Войдите! — крикнула я.

На пороге показалась девушка лет четырнадцати-пятнадцати, в зеленой форменной столе тетушкиных служанок и с косой, замотанной на затылке в простой пучок и прикрытой платком. На лицо девушка не могла похвастаться невероятной красотой, черты у нее были скорее простонародные, а кожа — то ли загорелая, то ли смуглая от природы. Однако ее веселые глаза и внимательное выражение обещали веселый нрав и сообразительность. В руках она держала маленький поднос с высоким стеклянным стаканом.

— Госпожа Аналактия сказала, что вы, вероятно, захотите освежиться перед обедом, — дружелюбно произнесла она. — Это свежевыжатый апельсиновый сок. Изволите выкушать?

— С удовольствием, мои благодарности тетушке, — сказала я. — Поставь на столик.

Девушка поставила поднос и вышла, а я взяла стакан и пригубила, решительно приказав себе не робеть. Архип же, не сдерживаемый воспитанием, воскликнул:

— Ого! А в крепости господина Ховара всего два стеклянных кубка, и их только самым почетным гостям сам хозяин подает!

— Мы больше не в крепости отца, а в столице, — строго сказала я. — Надо привыкать. А ты беги-ка обратно на кухню! Служанка, несомненно, наябедничает тетке, что мой слуга заходил ко мне в спальню. Так не принято. Ты уже слишком большой! Только девушка-горничная может переступать порог спальни госпожи.

— Ясно, — вздохнул Архип. — Ух, этикет-шметикет… Ничего, госпожа, вот я вырасту, женюсь и всех дочерей пошлю служить вам — ух какие они будут верные служанки, любую столичную фифу за пояс заткнут!

— Верю, — сказала я, стараясь не рассмеяться. — Но подыскать тебе хорошую жену — тоже моя задача. Так что брысь отсюда, пока я не женила тебя на какой-нибудь карге!

Когда Архип ушел, снова явилась прежняя служанка, что приносила сок. На сей раз с предложением услужить и помочь мне переодеться к обеду.

— Мои одежды очень просты, — сказала я, — вряд ли потребуется помощь.

— Госпожа так и думала, так что она надеется, что вы по-родственному примите какой-то из ее нарядов, — почтительно сказала служанка.

— Если по-родственному, то само собой, — улыбнулась я в ответ.

Служанка, которую звали Никиппа, и еще одна, постарше, вооруженная шкатулкой с булавками и нитками, тут же натащили мне изрядное количество туник, стол, накидок и мантий. Тетушка Елена была немного ниже меня ростом, но, к счастью, в те годы, когда она не успела располнеть, в моде были одежды, волочащиеся по земле и лежащие красивыми складками, так что все отлично подошло и без подгонки. Искусная в шитье служанка тут же удалилась, а Никиппа осталась помогать мне с туалетом.

Для появления за обедом я, по ее совету, выбрала темно-синюю тунику и красную атласную столу с узорчатыми декоративными вставками, что в столице считалось особенно женственным и благочестивым: Богородицу изображали обычно именно в таком сочетании цветов. Качество тканей поражало: кажется, в этих платьях даже жара показалась не такой тяжелой, как в моем дорожном наряде!

После умывания, переодевания и переплетения моей косы (еще одна служанка искусно уложила ее вокруг головы, прикрыла легкой вуалью с цветочным узором и закрепила серебряными заколками) я была готова предстать перед остальными моими родственниками.

“Главное, не показаться слишком смелой или неблагочестивой перед господином Аналактием, — думала я. — Ведь именно он, а не тетушка, хозяин дома! Может выставить нас вон, если ему покажется, что брат тетушки нагло сел ей на шею. Ох, надеюсь, дедушка ничего ему этакого не сказанет…”

Правда, я слышала, что в аристократических кругах женщины пользуются куда большей свободой и влиянием, чем среди торговцев, военных и чиновников, которых я до того только и знала из “природных” ромеев — и уж точно большей, чем в наших родных предгорьях Кавказа. То есть дядюшка Аналактий, вероятно, не являлся таким уж единоличным распорядителем своего хозяйства, как мой батюшка.

Но знать и проверить на практике — вещи все же разные.

Мои страхи оказались беспочвенными: за столом кроме меня, деда и тетушки присутствовал только мой самый младший, еще неженатый двоюродный дядя — мальчишка лет четырнадцати, который при взгляде на меня покраснел, опустил взгляд и больше ни слова не говорил. Двое старших сыновей жили своими домами (правильно, где бы им было разместить жен и детей в этом маленьком домишке?), а господин Аналактий уехал инспектировать свои обширные поместья.

— Обычно я езжу с ними, голубушка моя, — пояснила мне тетка, — но тут меня настигли ваши письма, и я поняла, что непременно надо остаться вас встретить!

— Какое неудобство мы тебе доставили, — усмехнулся дед. — Ты ведь деревню всегда терпеть не могла!

— И то верно, — заулыбалась тетушка, — признаться, я с удовольствием ухватилась за этот предлог остаться в городе! Конечно, здесь летом — просто доменная печь, но ведь всегда можно выехать за Константинову стену, у нас там миленький хорошенький домик, или заказать побольше льда, или… Да что это я — кушай же побольше, у вас там, небось, такого не делают! Это суп из земляной груши с кардамоном, розмарином и белым перцем! Никто в столице больше такого не готовит, это рецепт моего повара. Все соседки пытаются его вызнать, что только не сулят, но я тверда!

На мой взгляд, суп был сладковатым, излишне пряным и… да, я бы добавила еще хоть какой-то ингредиент, хотя бы морковку. Конечно, я ни слова против не сказала, только нахваливала, но, если бы ни была очень голодна после путешествия, только омочила бы ложку. А так все-таки немного съела — пока самый острый голод не прошел, дальше не полезло. Кроме этого супа в первой перемене блюд подавали еще несколько видов паштета, который мне тоже не понравился, и плоские пресные очень твердые галеты. “Если будет ко мне приставать, что мало ем, совру, что блюду фигуру!” — решила я.

Не то чтобы я ее не блюла, но в восемнадцать лет у меня уже не было особых надежд выйти замуж, так что я не уделяла своей внешности так уж много внимания.

Однако тетушка вполне была довольна аппетитом моего деда, который ел так, что за ушами трещало.

— Нигде так не готовят, как в Вечном городе! — со слезами на глазах произнес он. Не вру, у него правда на глазах были слезы! Он не плакал, даже когда мама умерла… хотя, не знаю, может быть, и плакал втайне, он ведь заперся у себя в Астрономической башне и не выходил три дня. Но факт остается фактом: слез я тогда, шесть лет назад, не видела.

Вот же ж… И верно говорят, что чужая душа потемки.

— Что ж вы там ели у себя на границе столько лет? — с жалостью спросила тетушка. — Небось, все дичь, жареную на вертеле, и больше ничего?

— И дичь, и поросят, и куриц… Там очень популярны вареные мучные клецки с разными видами мяса, зелени почти не кладут, только в супы — но уж туда крошат все подряд! — принялся рассказывать дед, отложив ложку. — Хлеб внезапно очень неплохой… Не такой, как здесь: там у них нет таких печей, чтобы делать булки и батоны с хрустящей корочкой и нежным мякишем. Но лепешки, выпеченные в масле, или, наоборот, в круглой каменной печи, замечательно идут как гарнир к жаркому. Также хороши сладости, вареные в меду. Если бы не сдерживался, я потерял бы талию и остатки зубов!

Дед кокетничает: зубы у него хороши. Да что там говорить, ему ведь лишь недавно стукнуло пятьдесят. Он любит иногда пожаловаться на собственную старость и повздыхать о ней, но на самом деле бодрее иных, что вдвое него моложе. Порой я думаю, что он переживет и меня, как пережил собственную дочь. Если, конечно, не сделает в очередной раз какую-нибудь роковую глупость.

— А как у них с медом? — спросила тетушка. — Говорят, там много лесов…

— Ты путаешь, мы ведь не у скифов жили, а в предгорьях Кавказа, где раньше властвовали хазары — наш император Самуил из разбил в союзе с росами, и теперь там не протолкнуться от армян, но это уже другая история… Там не очень хорошо с лесами, это с севера они подступают к самым отрогам. А у нас, с южной стороны, ближе к Понту, больше пастбищ. Дерева вполне хватает для строительства, а вот топить уже стараются углем, благо, добыть его может каждый. Но луга хороши, и многие жители научились не бортничать, как у них было заведено испокон веку, а заводить глиняные ульи для воска и меда, как ромеи. Меда там получается много, он отменный и довольно дешев. То есть дорог, но дешевле, чем здесь. А вот с восковыми свечами… — дед вздохнул. — Воск-то есть, вот с фитилями туго! Пеньку закупают с севера, но обработать ее как следует не умеют. Свечи я делал сам.

— И продавал на сторону? — оживилась тетушка.

— Елена, что за торгашество! — воскликнул дед. — Разумеется, нет! Пусть я жил там, как варвар, но я не уронил имя благородного рода Дуков! Свечи я использовал в собственном хозяйстве и одалживал Секстии… ну или вот Нине.

Я постаралась есть, как ела, ничуть не показав, что на самом деле часть свечей, что прошла через мои руки, вовсе не потрачена была на благородное дело чтения или переписывания книг. А как иначе мы бы собрали деньги на эту поездку? Неужели дед думает, что отец выделил бы нам столько, пусть даже в счет моего приданого? Ха!

К счастью, в этот раз принесли вторую перемену блюд: жареных куропаток, фигурно нарезанные и красиво разложенные овощи, три вида риса (бурый, черный и белый). Ф-фух, хорошо, что я не стала набивать желудок дурацким супом!

К третьей перемене, которая представляла собой разнообразную выпечку (и впрямь вкуснее, чем у нас, даже в Херсоне такого не пекли) и засахаренные сласти (роскошно, с белым-то сахаром, но слишком сладко, я к такому не привыкла — вот где правда можно с зубами расстаться!), мне уже стало казаться, что назад в свою комнату мне придется подниматься с помощью двух служанок и системы канатов.

Дед между тем рассказывал тетушке о житье-бытье в нашем фамильном замке… если можно назвать так каменно-деревянную крепость, окруженную валом с частоколом и небольшим рвом. И вал, и частокол выглядели менее внушительными, чем любая из башен тройных Константинопольских стен, а каменный донжон насчитывал всего два этажа. Отец считал своей главной целью в жизни надстроить третий, но на каменную стену вокруг двора даже не замахивался.

В донжоне у него располагался склад и комната для приема гостей, где по стенам висело самое дорогое отцовское оружие, доспехи и седла, а лавки устилали самые лучшие шкуры. Жили же мы в обычном деревянном доме на территории крепости. О, еще была Астрономическая башня, построенная дедом — или, точнее сказать, слугами и рабами по дедовым инструкциям. Престраннейшее сооружение! Высотой в три-четыре этажа, на самом деле этих этажей она была лишена: ажурная нижняя конструкция поддерживала верхний домик, где дед хранил свои подзорные трубы и книги. Астрономической башней ее называли только дед, мама и я; все остальные обитатели крепости непочтительно звали это сооружение «голубятней». Все, кроме отца: он очень гордился статусом владельца обсерватории.

В конце концов, именно ради дедовых астрономических знаний отец его и затащил себе в крепость. Ну, еще и ради красоты его дочери, однако и дед, и мама сходились на том, что это соображение было вторичным. В конце концов, с самого начала князь Ховар даже не знал, что мама — девушка, а противоестественными вкусами он не отличается.

— Да как ты вообще с ним познакомился, с этим варварским вождем! — всплеснула руками тетушка Аналактия.

— На рыночной площади в Херсоне, — вздохнул дед. — Я нанялся к богатому агарянскому купцу составить гороскоп — они, знаешь ли, это очень ценят, хотя религия им запрещает, — а он вздумал надуть меня с оплатой…

— Ты?! — перебила его тетушка. — Составить гороскоп?

— Надо же было на что-то жить! — желчно перебил ее дед. — И кормить ребенка, в конце концов… Да, это позорная страница моей биографии! Но любой невежда, который способен обмануться посулами звездного неба, презрев Священное писание или даже Куран, вполне достоин быть облапошенным на несколько золотых! Тем более, он мог себе это позволить.

Дед не верит в астрологию. Еще бы, как же ему верить, когда простейшая логика говорит, что если небо одно на всех, а пути звезд и планет никогда не меняются, пусть и зависят от неведомых нам и неподвластных сил, то самонадеянно и даже нечестиво утверждать, будто небесные светила руководят нашей жизнью… И если вам показалось, что эта фраза — слово в слово взята из речей моего деда, то вам не показалось.

Иными словами, дед — астроном, а не астролог. Однако в своих странствиях он не раз и не два был вынужден нарушить собственные принципы. Например, моему отцу он послушно составлял разнообразные гороскопы и натальные карты все те годы, что жил на его харчах. Причем не только отцу, но и его собутыльникам, побратимам и просто соседям. Отец, надо сказать, стал весьма знаменит и уважаем в наших краях за то, что принимал у себя «странствующего ученого из самого Царского города».

Так вот, знакомство у них началось так: дед начал требовать с купца положенные монеты, купец заявил, что кликнет стражу — и пусть деда арестуют за бродяжничество! (Тут крыть было нечем, ибо, по словам матери, плату за проживание на постоялом дворе они к тому времени задолжали изрядно).

К их счастью — или, быть может, несчастью, если учитывать, какой молодой умерла мама — в той же таверне выпивал и мой отец с лучшими воинами своей дружины. Слово за слово, один разбитый об голову кувшин за другим, и вот дед с отцом уже обмывают собственный договор найма…

Ну, потом одно за другим... Родители поженились буквально через неделю после знакомства, еще через два года родилась я. Мама очень меня любила, а вот отец мало занимался — в наших краях девочек воспитывают матери. Иногда дарил побрякушку-другую, хвалил перед гостями. Зато дед души не чаял. Мама-то была занята хозяйством, а вот деду было особенно нечего делать целыми днями, так что я все детство провела в «голубятне». Даже читать училась по научным трактатам. Как нетрудно догадаться, отсюда следует, что я свободно читаю не только на обоих языках Деспотии, но и на агарянском.

Мама умерла, когда мне едва исполнилось тринадцать. Не в родах, как можно было бы ожидать для женщины ее возраста — я была ее первой и последней беременностью. Она упала с лошади и сломала шею: мама обожала верховую езду, к которой ее приучил отец.

Тот, надо сказать, долго горевал — дольше, чем дед или даже я от него ожидали! Он

,,,,,,,,взял новую жену только через четыре года, и то больше потому, что поссорился со всеми тремя своими племянниками и решил, что непременно нужен наследник. Но уж когда взял, так сразу стало ясно, что нам с дедом лучше не оставаться в его замке.

Вот мы и уехали. Все равно мне не слишком нравились кандидаты в мужья, которые отец предлагал, а дед в своей ссылке давным-давно соскучился по родным местами.

Все это, но вкратце и со своей точки зрения — то есть в гораздо более высокопарных выражениях — и рассказал дед моей тетушке за обедом. Кое-что, конечно, мы уже сообщили в письмах, но она оказалась охоча до подробностей. Ее можно понять: надо же знать, что за незнакомцы свалились тебе на голову, рассчитывая на гостеприимство!

К незнакомцам я причисляю и деда: все-таки они не виделись двадцать лет или даже больше. Хотя в юности были очень близки. Тетушка на десяток лет моложе, но дед всегда любил возиться с малышней — в это трудно поверить, слыша его цветистое брюзжание, но это так. Архипа вот тоже он выходил после болезни, поэтому мальчик так нам предан. Дед относится к детям и подросткам без высокомерия… точнее, с той же долей высокомерия, что и ко всем вокруг. С тетей же они потеряли связь, когда карьера ее мужа, Арсения Аналактия пошла в гору, а сам дед был, наоборот, обвинен в государственной измене и был вынужден отправиться в ссылку вместе с дочерью-подростком.

(Кстати, из того, что его наказанием стала ссылка, а не ослепление или заточение, можно сделать вывод — совершенно правильный! — что в том заговоре он был замешан по касательной. Даже, скорее, не замешан, а так: знавал некоторых из исполнителей невысокого ранга. Дед никогда не умел выбирать знакомства.)

Всю вторую и третью перемену, и даже после, когда принесли вино и фрукты, разговор за столом крутился вокруг тех же самых тем: дед выдавал тетушке несколько приукрашенные в худшую сторону подробности нашего быта (мой отец, князь Ховар Бесстрашный, вовсе не ходит постоянно в шкурах — плащи, жилеты и даже штаны из шкур у нас носят только зимой, а летом мы одеваемся в льняные и крапивные ткани!), а тетушка восхищалась и ужасалась. Чем больше дед завирался — ну да, у нас бывают сугробы выше головы, горы же! Но они обычно тают уже к марту, а то и середине февраля, вовсе не к маю! — тем более любопытные взгляды обращались на меня и со стороны тетушки, и со стороны ее младшего сына, хотя он больше краснел и бледнел. Не понимая, чем это вызвано, я просто старалась есть спокойно: в своих застольных манерах я была уверена — не зря дед и мама столько били меня по рукам.

— Прости этот мой вопрос, Виктор, но… твоя внучка, очаровательная Нонночка… То есть Ниночка… она кажется образованной и приличной юной барышней? — взволнованно спросила тетушка. — Я полагаю, бедная Секстия обучила ее?

— И Секстия, и я сам, — кивнул дед. — Нина очень умна: чуть ли не наизусть выучила все книги, что я привез с собой и смог достать. Плюс на один год Секстия отправила ее в школу при монастыре в Херсоне. Правда, чему ее там учили, я не знаю, Священное писание она и без того знала, а еще чего-то полезного разве от них дождешься? — дед передернул плечами с кислой миной.

Я не стала влезать в разговор и объяснять, что мама отправила меня туда, в основном, чтобы я получила навык выживать в замкнутом женском коллективе, не имея за душой ни больших денег, ни приличных связей. Так она мне это и объяснила. «Мир крепости твоего отца очень узок и замкнут, но ты, мне кажется, рано или поздно попадешь в большой мир… Монастырская школа — твой шанс получить о нем лучшее представление!»

Тогда я была ужасно недовольна матушкиным решением — тем более, что она выкроила на это денег с большим трудом, а они очень пригодились бы нам на хозяйственные нужды — и еле выжила там этот год вместе с дочерьми богатых торговцев и чиновников. (Кстати говоря, не только христианских: с нами учились и две агарянские девочки, отец которых был каким-то знаменитым ученым у себя на родине и решил дать дочерям ромейское образование). Теперь я вспоминаю эти уроки с благодарностью. Хотя, если бы кто дал мне выбор, все равно лучше бы провела больше времени дома, с ней.

Дед тем временем продолжал перечисление моих достоинств:

— Кроме того, она умеет прясть, ткать, вышивать и ездить на лошади. Ну и готовить, хотя ни в один столичный дом кухаркой ее бы не взяли — увы, варварская кухня!

«А также вязать из шерстяных нитей, белить ткань, сворачивать головы курицам, кастрировать поросят, доить коров и коз, делать сыр и масло, разжигать печь, — дополнила я список. — Колоть уголь, собирать съедобные грибы и ягоды, резать по дереву и немного рисовать, хотя все больше орнаменты. И ходить за водой к горному источнику, удерживая одной рукой на голове высокий глиняный кувшин. И немного умею драться с копьем и палкой, а еще, пожалуй, с кинжалом не растеряюсь, хотя никого опаснее козы я им не закалывала. Из всех этих умений разве что последние будут востребованы в столице, и то если мне очень не повезет!»

— Ну, это все очень хорошо, — с сомнением проговорила тетя, словно могла прочесть мои мысли, — но умеет ли она вести счетные книги, как положено хозяйке дома?

Она вроде бы говорила с дедом, но глядела при этом на меня, и дед тоже посмотрел на меня. Я сообразила, что мне наконец-то прилично вступить в разговор.

— Милая тетушка, после смерти матушки я вела приходно-расходные записи для отцовского хозяйства, особенно же отличилась в переписывании военной добычи для раздела дружиной. Я полагаю, что вести хозяйство в городском доме может быть немного сложнее, но, думаю, что при нужде справлюсь, если немного подучусь.

— Хорошо, — кивнула тетя. — А на музыкальном инструменте играть?

— Только на пастушьей дудочке…

— Совершенно исключено, это неблагородно! — воскликнула тетушка Аналактия. — Если бы хотя бы на свирели… впрочем, нобилиссе пристала только блок-флейта, а она намного сложнее обычной дудочки. Вряд ли ты сможешь ее быстро выучить… — она вздохнула.

— К сожалению, тетушка, других инструментов у нас в горах не было. Только свирель и барабаны, но девушек к ним не подпускали, а то воинская удача может отвернуться.

Тетушка покачала головой.

— Хоть что-то эти дикари понимают правильно! Барабан — это еще неприличнее дудочек, на них только уличные танцовщицы играют.

Ну и хорошо. Музыка мне всегда нравилась, но я охотнее буду слушать других, чем играть самой.

— Она поет, — снова вставил дед. — Пела в нашей церкви по выходным.

— Это неплохо, — благосклонно кивнула тетя. — Церковный хор — отличное место для девушки, чтобы и внимание привлечь, и зарекомендовать себя благочестивой… вы ведь приехали сюда, чтобы найти Ниночке мужа, так?

При этом она поглядела на меня с таким сомнением, что я невольно вновь ощутила красные шелушащиеся пятна на лице.

— Не только, — хмыкнул дед. — Еще я надеюсь найти себе покровителя. Пусть даже для этого придется заниматься богомерзкой астрологией. С годами я изрядно подрастерял боевой дух и готов довольствоваться крышей над головой и верным куском хлеба, пусть даже у меня будет мало возможностей практиковать истинное искусство.

Я чуть не подавилась, слыша это признание. Все бы так теряли боевой дух, как он! Сколько неприятностей произошло с нами по пути из-за дедова норова, и не перечислить! Достаточно сказать, что именно из-за него нам спешно пришлось бежать из Синопа, не дожидаясь попутного корабля, с каким придется караваном. В результате мы оказались аж в Эфесе — и оттуда морем поплыли в Фессалоники! Вместо двух сравнительно коротких и недорогих морских переходов — из Херсона в Синоп, потом оттуда в Константинополь — мы провели в дороге несколько месяцев, сильно потратились (дед опять вынужден был подрабатывать астрологией) и до крайности устали.

Или — эта мысль заставила меня опустить на тарелку уже было надкушенное печенье — или… дед и в самом деле сейчас стал разумнее и мягче, чем в юности? Тогда, Вседержитель, вознагради мою маму и бабушку на небесах за все, что они претерпели! Им, должно быть, пристал венец великомучениц.

— Это может оказаться труднее, чем кажется, — вздохнула тетя. — Я, наверное, не ошибусь, если скажу, что никакого приданого у нее нет?

— А знатное имя Дуков? — возмутился дед. — А знания, которые я вложил в ее голову? Она не хуже меня разбирает звезды… разумеется, в пределах, доступных женщине.

— Ну, это и вовсе бесполезно, — отмахнулась тетушка. — Разве только попытать счастья с преподавателем из Магнавры1, а они все либо женаты, либо старше тебя, Виктор! Какой другой муж разрешит жене по ночам пялиться в подзорную трубу? А имя побочной ветви Дуков, растерявших семейное состояние и влияние, увы, немного стоит, — дед выпрямился, но тетушка быстро добавила: — Уж я-то, дорогой, имею право это говорить! Сколько я натерпелась от родни Аналакта в молодости, мне и не пересказать!

Дед тут же увял. Тетушка же раздумчиво продолжила:

— Хотя, может быть, богатого образованного торговца удастся найти… В конце-концов, указ предыдущего басилея уравнял тех, кто платит высокий налог, в статусе с нобилями…

— Я знаю про этот указ! — дед ударил ложкой по столу. — Кому и знать, как не мне!

— Ох, прости, — тут же повинилась госпожа Аналактия. — Я и забыла…

— И вот даже моя Анна, которая сама была из торговцев, не хотела, чтобы наша Секстия выходила замуж в ту же среду! Уж она-то знала, как там относятся к бесприданницам, пусть даже взятым ради крови! Разве я буду торговать с ними своей внучкой? Лучше вернемся назад, и пусть выходит замуж за соседа ее отца, как там его… — он защелкал пальцами.

— Князь Керле, — сказала я. — Дедушка, после того, как я обыграла его в шахматы, он и сам меня не возьмет. Да и никто другой из наших соседей! Ведь, если я вернусь, после такого путешествия в их глазах я буду падшей женщиной. В тех краях не думают, что девушка, даже в сопровождении родни, может съездить так далеко и не подвергнуться никакому урону. Так что лучше уж мне уйти в монастырь прямо здесь.

— В столичный — не советую, — приподняла брови тетушка и добавила с неожиданным юмором в голосе. — Те еще гнезда разврата.

— Дорогая тетушка Елена, — сказала я, — тогда посоветуйте, как мне быть! Сказать по правде, я не испытываю всепоглощающего стремления выйти замуж. Если хороший муж попадется — буду рада, но что если плохой? Только ведь и жить сама по себе девушка не может. Дедушка, конечно, здоров и, может быть, еще меня переживет…

— Только попробуй! — пригрозил мне дед столовым ножом.

— …но я бы все-таки хотела как-то устроиться в жизни, — продолжила я. — Может быть, среди ваших знакомых есть какая-то знатная дама, в услужение которой я могу пойти?

— Моя внучка — в услужении? — снова возмутился дед. — Не бывать этому! Ты хоть знаешь, что там за жизнь?

— Да, быть может, жизнь там не самая легкая, — сказала я. — Но при богатой и добродетельной хозяйке можно за десять-двадцать лет скопить на небольшое поместье и безбедную старость.

Дедушка и тетя переглянулись.

— Наивное дитя, — вздохнула тетушка. — Единицам, может быть, и удается такое, если их хозяйки щедры, а сами девушки разумны! Большинство же так и вынуждено скитаться по чужим семьям.

— И о безбедной старости говорить не приходится, — поддержал ее дед. — В лучшем случае какой-нибудь надел с двумя десятками крестьян, еле-еле хватит, чтобы ноги от голода не протянуть!

— Я уже наводила справки, — стояла на своем я. — Есть даже такое предместье близ Константинополя, где селятся бывшие придворные дамы знатных семей. Там, говорят, очень тихо и хорошо…

— И не держат собак, потому что эти суки одной своей доброй славой отгоняют всех воров! — саркастически добавил дед.

— Виктор! — возмутилась тетушка. — Что за язык!

— Прошу прощения, Еленочка, — смутился он.

— …Пусть даже по существу я согласна, — без тени смущения добавила тетушка. Ее младший сын захихикал, но под острым взглядом матери подавил смех и принял благовоспитанный вид.

Тетя поглядела на меня так же остро, как и на моего юного двоюродного дядю.

— К тому же, ты сейчас больна, девочка. Как тебе поступать в наперсницы?

— Это? — я коснулась шелушащегося пятна на щеке. — Это не болезнь, это я сама… — и я вкратце рассказала тете о своей уловке, чтобы выглядеть в дороге как можно хуже и возбуждать в мужчинах не интерес, а брезгливость или жалость. — Буду мазаться кремом, пройдет через пару дней.

— Вот как? — тетушка засмеялась. — Остроумно! Надо посоветовать нашим лицемерным красоткам, которые воют, что от ухажеров нет прохода… И что, через всю Малую Азию вы таким манером проехали?

— Ну, не через всю… Через Пафлагонию, Галатию, Ликаонию, Фригию и Лидию, — ответила я. — В основном, с попутными караванами, так что было совсем не страшно, у них охрана есть, но береженого Бог бережет, как говорится.

— Святая дева, ну и даль! — покачала головой тетушка и поглядела на деда с осуждением; тот был вынужден склонить голову под ее взглядом. Затем она задучиво добавила: — Ну, раз ты такая смелая и находчивая девушка, и лишай этот у тебя скоро сойдет, то, может быть, есть у меня на примете одно место. Одна знакомая дама давно говорила, что скучает по тем временам, когда она учила молодых девушек, хочет, чтобы ей кто-то компанию составил, вот только не всякая подойдет… Попасть к ней в дом не так-то просто, нужны очень серьезные рекомендации. Я поспрашиваю и поговорю насчет тебя с одним человеком, но обещать ничего не могу. Мне кажется, что он, скорее всего, откажет. Вот все, что я могу предложить пока.

— А если не удастся, вернемся к идее с преподавателем астрономии, — весело сказала я. — Ну и что, что старше дедушки? Тем быстрее я останусь состоятельной вдовой.

Тетушка удивленно поглядела на меня и вдруг расхохоталась.

— Ну-ну! — воскликнула она, бросив взгляд на своего сына, который тоже давил смешки. — Не при мальчишках!

— Прошу прощения, тетушка, — повинилась я.

Так родственные связи между нами были восстановлены.

____

1 Имеется в виду Высшая школа в Магнаврском дворце, едва ли не старейшее в мире учебное заведение университетского типа. Там действительно преподавали астрономию!

Глава 4, в которой тетушка исследует меня, а я исследую Священный град Константинов

Первой ночью в особняке Аналактиев мне не спалось.

Подушечный валик и тюфяк не содержали сюрпризов в виде блох и клещей, постельное белье по качеству было куда лучше того, что мы использовали дома (да, матушка даже отца приучила спать на льняных тканях, хоть он и ворчал, что это бабская изнеженность и что его побратимы будут смеяться). И уж тем более все это разительно отличалось от множества дней, проведенных на неудобной лежанке у костра, когда одному боку жарко, а другой подмерзает!

Но в дороге у меня над головой было звездное небо, и я могла привычно отыскивать знакомые светила: от первого появления ярко-голубого Сириуса и желтоватой Капеллы в тускнеющих солнечных лучах, до восхождения розового, точно коралл, Арктура (когда-то я путала его с Марсом!), возвещающего полночь. К полуночи нужно было обязательно заснуть, и я, заворачиваясь в запыленное и продымленное одеяло, говорила себе — «спать! завтра мы будем еще на пару десятков миль[1] ближе к Константинополю».

А что мне было сказать себе теперь?

Простая и понятная цель нашего путешествия исчезла, достигнутая. Осталась цель куда более эфемерная — «устроиться» в столице, найти свое место в Вечном городе, во всем этом лабиринте улиц, лавок и дворцов, одушевленных людскими страстями.

Двадцать лет назад деда выгнали отсюда чужие интриги. Я считала себя разумнее (в житейском смысле, а не в смысле книжной премудрости!) и спокойнее его — но это и нетрудно. Пока мы не добрались до столицы, я была уверена, что мне удастся найти здесь приложение своим силам и обрести почву под ногами. Однако увидев воочию все эти каменные здания и гигантские стены, чьи длинные сине-серые тени перечеркивали улицы, а громады заслоняли солнце, я оробела.

Удастся ли мне позаботится о дедушке и об Архипе? Нет, если дела пойдут совсем плохо, мальчика, конечно, можно оставить и у тети — скорее всего, в хозяйстве его крепкие руки и светлая голова лишними не будут. Но если дать ему вольную, согласится ли тетя терпеть его? А если не дать, будет ли относиться к нему так хорошо, как мне бы хотелось? Да и какое его ждет будущее? До того, как его мать так сильно разгневала мою мачеху, Архип думал через год-два напроситься в помощники к одному из воинов отцовой дружины, который легко брал на выучку ребят любого происхождения, лишь бы сметливых. Отец по этому случаю точно отпустил бы мелкого раба, не в привычках Ховара Бесстрашного было крохоборствовать. А теперь что?

«В крайнем случае мы все втроем можем выехать дальше, в обратно в Лидию или вовсе к агарянам, — подумала я. — Конечно, христианам у них живется непросто, нужно платить дополнительный налог… но ведь живут же люди! И там очень ценят ученых. О браке, конечно, точно придется забыть, не идти же за магометанина! Да и гаремы у них… Но разве сейчас много надежды?.. Конечно, было бы здорово иметь детей, но ведь так много обездоленных младенцев — при желании легко найти кого-нибудь, о ком можно заботиться. Была бы крыша над головой да деньги, чтобы найти кормилицу! Да, как я и думала, все упирается в дом и деньги… Сможем ли мы с дедом заработать достаточно? Ну, я в первую очередь, на деда надежды мало…»

Поняв, что я переливаю из пустого в порожнее и что надо силой перетащить мысли на что-нибудь другое, я стала вспоминать, что я увидела и услышала в доме тетки.

Несмотря на десять лет между ними, в юности они были очень близки — как я уже сказала, дед всегда любил возиться с малышней. Дед прежде рассказывал о своей младшей сестре Елене как о веселой, хлопотливой и суетливой молодой девчушке, которая ни бельмеса не смыслила — и не хотела смыслить! — в астрономии, но обожала его пересказы мифов, давших имена звездному небу.

На первый взгляд, с юных лет Елена Аналактия, в девичестве Дукиня, изменилась мало: все та же хлопотливая, добродушная болтушка. Но, вникая в ее расспросы и наблюдая за ней во время обеда, я решила, что тетушка глубже, чем разыгрывает. Если вдруг мне когда-нибудь понадобится ввести ее в заблуждение или скрыть от нее что-то, это может оказаться сложнее, чем с бабушкой Агарью — матерью кормилицы и бывшей нянькой моего отца. Та еще старая ведьма! В отсутствии свекрови — моя настоящая бабушка умерла вскоре после рождения отца — она заняла пост хозяйки отцовской крепости и никак не желала с него уходить. Матушка сражалась с ней, сколько я себя помнила, и победила окончательно лишь незадолго до своей гибели, заставив уехать жить к родному сыну. И то едва мама умерла, бабушка Агарь попыталась вернуться — но, к счастью, у нее родились правнуки-тройняшки, которые надежно поглотили ее внимание и силы.

При всем том бабушка Агарь была просто деревенской «железной дамой», хитрой и несгибаемой, но довольно примитивной — по крайней мере, так мне казалось. Ее нехитрый арсенал состоял из ругани, угроз, запугивания дворни да фальшивых приступов дурного самочувствия. Иные монахини, послушницы и ученицы из монастыря Святой Великомученицы Параскевы, в который матушка отправила меня учиться на год, когда мне исполнилось десять, дали бы ей сто очков вперед. А вот тетушка Елена при своей столичной образованности, внешней вежливости и способности вести себя душевно имела потенциал доставить мне куда больше проблем, вздумай она меня невзлюбить!

Дальнейшее показало, что интуиция меня не обманула. Выживая много лет в мутных водах имперской политики — и делая это куда успешнее моего деда! — тетушка Аналактия отточила целый арсенал стратегий обмана, один из которых — образ этакой матроны-наседки. На деле же под ее благочестивым шелковым тюрбаном[2] скрывался острейший ум, а непрерывное добродушное кудахтанье маскировало завидное самообладание. Мне очень повезло, что наше внешнее сходство и сохранившееся сентиментальное отношение к деду сразу расположило тетушку ко мне.

***

Следующим утром я проснулась поздно и с зудящей головной болью, которая была, вероятнее всего, вызвана спертым и душным воздухом. «Ужас какой, — подумала я, — неужели и тут, как у европейских варваров, верят, что ночной воздух приносит болезни?!»

(О верованиях европейских варваров я знала благодаря дружинникам отца, где было несколько человек с Северо-Запада Европы).

Выскочив из кровати сразу в удобнейшие ночные тапочки, я подбежала к окну и самолично распахнула створки — чтобы тут же об этом пожалеть.

Превосходный вид на город (убегающий вниз склон, радостная златокупольная церковь на соседнем холме, нарядные алые крыши окружающих домов и зелень внутренних садиков), яркий солнечный свет и свежий ветер, еще не потерявший морскую свежесть, меня обрадовали. Шум и гам, ударившие в лицо, — нет. Тут же я поняла смысл тетушкиных многословных извинений вчера: «У нас не так много гостевых покоев, я приказала заново выбелить лучшие к вашему приезду, но погода подвела, краска не успела высохнуть, придется на одну ночь положить Ниночку в комнате с окнами на улицу. Уж извини, милая, одну ночь как-нибудь потерпишь? Думаю, после каравана ты будешь спать, как убитая, а завтра, скорее всего, можно будет заселяться». Я еще подумала — а что такого? Но оказалось, я плохо разбиралась в реалиях столичной жизни.

Улица, на которой выходили окна, взбегала по склону Второго холма, то есть совсем близко к Большому дворцу, поэтому я почему-то не ожидала услышать на ней совсем уж простонародный говор и ругань, не говоря уже о визгах, проклятиях и даже ритмичных кричалках, похожих на те, которыми распаляли себя отцовские воины перед битвой. Кстати, даже от них таких вульгарных каденций я не слышала! Отцовы воины без затей частили друг друга сыновьями собаки или помесью плешивой козы с бешеной свиньей. Эти же жонглировали вульгарными названиями частей тела так, словно это были имена их родичей, и даже не боялись поминать Нечистого! Это в Священной-то столице!

Вот какая ты, знаменитая «площадная брань», и вот почему ты хуже всякой другой!

С долей опаски я выглянула из окна, ожидая увидеть там драку мусорщиков с водоносами, либо стычку двух шутовских ватаг — в общем, плебеев из плебеев со дна людских горестей, которых какая-то нелегкая занесла в чистую часть города с первыми лучами солнца. Но вместо этого глазу моему предстали парча и бархат, шелка, атлас и золото с серебром!

Внизу двигалась пестро-зеленая процессия, почти сплошь состоявшая если не из нобилей, то, во всяком случае, из людей богатых — кстати говоря, столько состоятельного народа я даже в Херсоне на городских празднествах не видела. Зеленый цвет создавался тем, что каждый имел на себе какую-то зеленую вещь: кто-то с лентами на рукавах, кто-то щеголял зелеными плащами, платками или тюрбанами, изумрудами в кольцах или фибулах, а кто-то — видно, совсем бедняки — хотя бы позеленевшей медью поручей.

Но громче всего бранились и кричали не они, а люди в синем — четверо мужчин, которых толпа несла буквально на руках, точнее, передавала из рук в руки над головами.

«Чествуют их так, что ли?» — подумала я.

Но быстро поняла, что нет, не чествуют: людей, один из которых был в синем плаще, другой — в серо-голубом далмакии[3], — толпа била и щипала, передавая по рукам. Третий человек, в коричневом хитоне, похожем на монашеский, и с синей лентой поверх тюрбана, вообще уже не двигался, а по его лицу расплывалась синюшность. Мертв или умирает, поняла я.

Этих троих не чествовали, их избивали до смерти! Или только что закончили избивать и тащили куда-то, чтобы продолжить.

В испуге я отпрянула от окна.

Вот она, столица Священной империи!

Тут явилась вчерашняя девушка, Никиппа, помочь мне с туалетом и позвать меня завтракать.

— Госпожа, закройте скорее окно! — воскликнула она с порога и тут же сама бросилась закрывать ставни. — Не приведи господь, заметят вас, могут какой-нибудь гадостью кинуть!

— Кто это? — спросила я, стараясь не показывать испуга.

— Так зеленые[4] же!

— Вижу, что зеленые. Чего они хотят? Зачем бунтуют?

— Ой, что вы, госпожа, это не бунт! Там какая-то история, кто-то у кого-то кобылу украл…

— Какую кобылу? — совсем уже ничего не понимала я.

— А может быть, колесницу испортил… Да вы не бойтесь, госпожа, эпарх[5], наверное, стражу уже отправил. При нынешнем басилее серьезных погромов не было, вот раньше, бабушка мне рассказывала — это да-а! Весь город по подвалам прятался, когда зеленые и синие схлестывались… Ну, кто сам не дрался.

— Так, стой, — сказала я. — Дедушка мне что-то рассказывал, про какие-то партии синих и зеленых… Вроде бы они на ипподроме все время соревнуются. И люди по всему городу за них болеют. Так?

— Так, так! — закивала Никиппа. — Все очень любят на ипподром ходить, конечно, кто может себе позволить.

Я содрогнулась. До меня все еще доносился неясный гул.

— И ты любишь? — спросила она.

— Нет, мой батюшка считает, что девушкам неприлично. А вот мой брат Феодор был! Правда, на самом верху только, где стоячие места, — вздохнула Никиппа. — Он пришел радостный потом, рассказал, что очти ничего не видно было, только рядом с ним какого-то беднягу так теснили, что он через заграждение перелетел, упал вниз — и насмерть! Вот это всем интересно было.

— Отличное развлечение, — заметила я.

— Это вы сейчас с иронией или всерьез? — наморщила носик Никиппа. — Что-то я не пойму, госпожа.

— И так, и так, — успокоила ее я. — А ты девочка сообразительная, верно?

— А то ж! — весело сказала Никиппа. — Простушкой выглядеть здорово, сразу меньше придираются. Но вы, наверное, больше сообразительную служанку оцените?

— Точно, это ты верно подметила, — согласилась я. — На вот тебе за догадливость, — и дала ей медную монету.

Монет у меня было не так уж много, но надо же налаживать отношения со слугами.

За завтраком мы сидели с тетушкой вдвоем: дед еще спал, а сын ее отправился куда-то на учебу (я пока не слишком разбиралась в городских реалиях, поэтому пропустила название заведения мимо ушей — потом оказалось, что он посещал частную гимназию знаменитого ритора для подготовки к Магнаврской школе).

Едва увидев мое посвежевшее за ночь лицо, тетушка воскликнула:

— Ну и ну, и правда все почти прошло — меньше чем за сутки! Ниночка, ты должна дать мне рецепт этого своего крема, это же просто чудо что такое!

— С удовольствием, тетушка, — сказала я, присаживаясь на свое место.

— Хорошо ли тебе спалось? Увы, я тоже слышала эту ужасную, ужасную процессию — ничего грубее и вульгарнее придумать нельзя! Слуги мне сказали, что тебе, к сожалению, тоже пришлось на нее взглянуть… Она тебя разбудила?

— Нет, я крепко сплю. Просто решила открыть окно, когда проснулась — а там такое.

— Ах, как знала! — расстроилась тетя. — Надо было положить тебя в моей спальне, а я бы пошла в комнату Аналакта. Он, правда, не любит, когда я там без него ночую, но это пустяки. Главное, у всех этих спален окна во внутренний дворик, а там у нас хорошо, уже тюльпаны распускаются… Ты не думай, в Священном городе не всегда так, это вообще-то очень приличное место, особенно первые три холма, если нет никаких погромов и никто не борется за власть, но этого уже давно не было, благослови Господь новую династию, хотя даже при них недостаточно скучно, на мой вкус!.. Знаешь, в моем возрасте человек не прочь иногда поскучать… Ну, раз ты выспалась, хочу тебя подробнее порасспрашивать о вашем путешествии — а то при Викторе неловко как-то. Ты не против?

— Что вы, спрашивайте, тетушка, — сказала я.

И тут Елена Аналактия продемонстрировала свой интеллект во всей красе! Она отослала служанок, так что за столом мы сами наливали друг другу напитки (разбавленный яблочный сок с медом, а также настоянную на тмине воду под названием евкратон, которая мне не понравилась, но которую тетушка Аналактия усердно мне подливала, поскольку она якобы хорошо утоляет жажду на жаре), и стала очень дотошно расспрашивать о нашем путешествии — с куда большими подробностями, чем она интересовалась у деда. Цены на найм повозок и ослов, опасность или безопасность переходов, личность и характер предводителей каравана, к которому мы присоединились на последнем отрезке пути, внешний вид городов, через которые мы проезжали…

Были и вопросы совсем неожиданные:

— А ты обратила внимание, что выращивают на полях в Киликии?

Я припомнила, что поля еще только засевались, когда мы проезжали через них, да и не так уж часто они встречались. Зато там было множество виноградников, уже понемногу начинающих зеленеть, и тетушка похвалила меня: оказывается, в столице высоко ценились киликийские вина.

— В Каппадокии недавно была засуха и голод… Должно быть, там много несчастных семей? Ты обратила на это внимания?

— Признаться, нет, не обратила… Не похоже было на то! И к тому же, там было много детей двух-трехлетнего возраста, я помню, они играли в грязи… Если бы были засуха и голод три года назад, разве младенцы не умерли бы первыми? Наверное, бедствие оказалось не таким страшным…

Почти сразу я поняла, что тетушка экзаменует меня, испытывает не только мой характер, но и мою наблюдательность. Поэтому в конце концов прямо спросила:

— Тетушка, неужели у вас правда на примете для меня есть какое-то место?

— Ну, Нина, от тебя ничего не скроешь! — улыбнулась тетушка. — Да, признаюсь честно, что есть… Я могла бы попытаться поискать жениха, но, если не брать в расчет нашу шутку о профессорах Магнавры, без солидного приданого все не очень хорошие партии вырисовывается. Не то чтобы я не думала, что ты не можешь внушить любовь какому-нибудь честному человеку, чтобы он тебя взял и так, но… — она беспомощно замолчала.

— Полно, тетушка, не щадите мои чувства! — весело сказала я. — Такая любовь, о которой вы говорите, вспыхивает либо к подругам детства, либо к писаным красавицам. А мне к тому же уже восемнадцать! Вот было бы хоть на год-два меньше…

— А вот последнее — это чушь! — махнула рукой тетушка. — Алексия Вран знаешь во сколько лет замуж вышла? В двадцать три! Переборчивы были больно, никто им не хорош… Хотели кесаря ухватить или вовсе севастократора[6], но не по ним честь! Или вот дочка моей старой знакомой, Евгении Паноптиссы — та в двадцать один, у них все не везло, то болезнь, то траур, то жених вдруг передумал… Здесь обычаи другие: многие родители и семнадцатилетних-то еще дома оставляют, как слишком юных! Я еще вчера хотела вам с дедом сказать, но как-то забыла за разговором. В общем, лет до двадцати — нормально. Только приданое нужно, все-таки большая любовь редко бывает, а тут еще нужно, чтобы семья жениха препятствий не чинила, а как их умаслить? Только деньгами. Вот о чем придется побеспокоиться! Отсюда и то место, о котором я для тебя думаю. Оно гораздо лучше, чем место компаньонки или домоуправительницы у какой-нибудь благородной дамы… или гораздо хуже, тут уж посмотреть! Но если тебя согласятся на него взять, то награда будет очень достойной. Думаю, такая, чтобы ты смогла либо не беспокоиться о будущем, либо удачно выйти замуж, хотя бы тебе уже сравнялось тридцать!

— Вы интригуете, — я крепко сжала десертную ложечку. — Раз уж вы решили, что я подхожу, может быть, расскажете подробнее?

— Не мне решать, подходишь ли ты, моя милая, и не мне рассказывать, — возразила тетушка. — А с тем человеком, который должен решать, я тебя, пожалуй, сведу… Да, наверное, он согласится с тобой встретиться. Подожди, на днях я организую вам собеседование, тогда все и узнаешь, — она так и сказала: «собеседование», я еще подивилась выбору слов. — А пока почему бы тебе не отдохнуть в столице и не посмотреть виды? Можешь взять мой паланкин. Еще я приготовила тебе немного серебра на карманные расходы — вдруг захочется купить лент или украшения…

Я начала было протестовать, что у меня есть свои деньги, но тетушка только отмахнулась:

— Свои деньги ты наверняка будешь беречь, ты у нас девица экономная, я уже поняла. Так что вот тебе кошелек и чтобы все потратила на приятные пустяки! Имею я право побаловать племянницу или нет?

— Прошу прощения, но… — начала я снова, стараясь как-нибудь придать своему отказу максимально вежливую форму.

— Это правда сущий пустяк, ничего серьезнее сладостей или пары безделушек ты на такие средства не купишь, — тетушка сжала мою руку. — Я вовсе не хочу сделать тебя обязанной, не подумай! Просто когда я была юной девушкой и приехала в столицу, у меня даже такой мелочи не было. Да что там, у моего отца частенько даже еды для нас троих не находилось! А надо было изображать гордость и высокомерие, не ронять честь старинного рода… — она вздохнула.

— Вас троих? — спросила я. — Дедушка не говорил, что у него были еще…

Брат или сестра? Я вдруг поняла, что даже этого не знаю.

— Агриппина, наша самая младшая сестренка, увы, не родилась такой здоровой, как мы с Виктором, — пояснила тетушка. — Она все время болела, сколько я себя помню! Когда я вышла за Аналактия, то взяла ее к себе жить, но Арсений тогда был совсем молод, только начинал карьеру и еле сводил концы с концами, так что хороших врачей мы не могли пригласить… А когда накопили и позвали, уже было поздно, — взгляд тетушки на миг стал мрачным, неподвижным, как будто перед ней встала какая-то очень неприятная сцена из прошлого. Потом, вздохнув, она произнесла: — Виктор очень ее любил, когда она была совсем малышкой, хотел взять ее к себе, когда женился, но тогда наша матушка была тогда еще жива, не жаловала твою бабушку, этот брак отец устроил, вот и не отдала дочь... Виктор до сих пор о ней никогда не говорит.

Тетушка вздохнула еще раз, затем снова похлопала меня по руке, просветлела лицом и весело сказала:

— Так что, считай, я хочу тебя порадовать в память о своем прошлом. А ты не думай, как мне деньги вернуть, а лучше тоже кого-нибудь порадуй. Это будет по-христиански. Да, и не вздумай выходить на улицу ногами по мостовой, не то чтобы это совсем уж неприлично, но нужно сопровождение, и привычка, и лучше все-таки даже со слугами не делать такого без мужчины-родственника, понимаешь? Когда замуж выйдешь, или станешь сильно старше, тогда уже посвободнее всего... Я велела слугам приготовить мои носилки. И служанку с собой возьми, я думаю, Никиппу, она бойкая девчушка. Младше тебя, но, думаю, вы найдете общий язык.

Да, я тоже думаю, что найдем.

А насчет паланкина понятно. После увиденного утром я и сама не рвусь пройти ногами по улице! Но со временем придётся все равно как-то изучить все на своих двоих — скажем, одевшись вдовой или служанкой. Не представляю, как жить в городе, если не ходил по нему на своих двоих и совсем его не знаешь. С моим дедом только зазеваешься, как придется удирать в спешке от очередного разъяренного нанимателя или другого какого-нибудь нобиля, которому дед надерзил. Он мне, конечно, обещал, что в столице будет осторожнее, но я отлично знала, что дед никогда специально не влезал в неприятности — неприятности всегда происходили с ним сами собой.

— Хорошо, тетушка, — сказала я. — Вы ведь присмотрите за дедушкой?

— О чем речь, дорогая, — она фыркнула. — Но не думаю, что за ним придется присматривать. Он вчера многовато выпил, а потом не пошел спать, а полез на крышу и там начал прилаживать свои подзорные трубы. Заснул только под утро. Так что до вечера, думаю, проспит, если его привычки не изменились за двадцать лет.

— Почти не изменились, — я тоже усмехнулась. — А у вас на крыше можно установить телескоп?

— Никогда не была на нашей крыше, но слуги говорят, у нас там есть плоский участок, и крыша выше соседних, — она пожала плечами, — так что вполне можно. Но Виктор ругался насчет облаков с моря, так что вряд ли он много что рассмотрел.

Я попыталась прикинуть, какие звезды и созвездия видны лучше всего на широте и долготе Вечного города, но, как всегда, без таблиц не смогла. Дедушка не то чтобы ругал меня за это, а просто говорил, что женская голова, мол, для цифр не годится. Я в это не верю. Моя матушка те же таблицы легко удерживала в голове, равно как и хозяйственные книги. Я же лучше запоминаю всякие мелкие подробности, но цифры мне нужно записывать, и считать большие числа без абака[7] я не умею.

В общем, попрощавшись с тетушкой я взяла паланкин и отправилась оглядывать город.

Паланкин можно нести либо с поднятыми, либо с опущенными занавесками. Я велела занавески не только поднять, но и закинуть на крышу, чтобы ничто не мешало обзору — и правильно сделала. Ту прогулку я помню до сих пор.

Даже сейчас, спустя столько пролетевших надо мною испытаний, бед и тревог, я нахожу Константинополь достойным любования. Тогда же у вчерашней жительницы варварской крепости от него захватило дух!

Каменные дома сами по себе не такое уж чудо — в Херсоне их хватает. Но там большая часть каменных домов могла похвастаться только первым каменным этажом, верх все равно складывали из бревен. (Понятное дело, я не считаю деревенские и пастушеские жилища, которые целиком высекали в скалах). К тому же, их искусными пропорциями я уже успела подивиться накануне. Теперь же меня восхитило их количество и единообразие. Куда ни кинешь глаз, ровными геометрическими рядами высились дома в три, четыре этажа, и все (или почти все) с металлическими оконными переплетами, застекленными окнами, украшенные лепными изображениями животных и людей — вот это диво так диво! В Херсоне разве только одно-два самых богатых поместья могли сравниться. А тут — массово. Сложно было представить, сколько усилий и талантов было потрачено на одно только написание инструкций, по которым это все строилось! Не говоря уже о самом строительстве.

Еще больше жилых и общественных зданий меня восхитили акведук и ипподром. Арки акведука двумя ярусами возвышались над домами, словно дорога для ангелов, роняя на улицы и крыши причудливые тени. И точно так же меня восхитили огромные круглые пруды, обсаженные деревьями и цветущим кустарником, куда из этого акведука поступала вода. Никиппа сказала, что они на самом деле рукотворные и называются цистернами. Якобы есть даже подземная цистерна с тысячью колон, где живут особые подземные рыбы — и их можно купить утром на одном из рынке, потому что несколько семей наделены потомственным правом этих рыб вылавливать.

Что касается Ипподрома, то у меня даже для него слов не найдется. Помятуя об утренней процессии и принимая во внимание слова Никиппы, я не приказывала носильщикам идти внутрь, но снаружи-то мы эту махину осмотрели. Причем осмотрели много раз: высокие, будто скалы, стены Ипподрома возвышались то там, то здесь, куда меня не несли носильщики, и невозможно было не наткнуться на них взглядом! Невозможно было поверить, что все это было выстроено инженерным гением ученых и руками самых обычных рабов.

А статуи, повсюду украшавшие городские дома или установленные просто так, в парке или посреди улицы? Я скоро даже утомилась, разглядывая их. Невозможно было отличить, какие являются бесценными реликвиями предыдущих времен, вывезенными из Рима или Эллады, а какие созданы позже — все были хороши! Хотя многие языческие статуи видно было сразу — по одежде, точнее, ее отсутствию.

Как словоохотливо объяснила мне Никиппа, горожане до сих пор рассказывают о временах, когда статуи пытались одевать, но эту одежду все время воровали или она быстро превращалась в ветошь от непогоды, да и горожане возмущали, так что это быстро прекратили. Говорят, иные патриархи время от времени поднимают вопрос, как бы хотя бы прикрыть древние статуи, но поддержки в народе не находят — это все равно как если совместное мытье в банях запретить! (Кстати, об этом тоже время от времени раздаются голоса, но как столько бань понастроить, и мужских, и женских?)

На обед Никиппа, которая шагала рядом с паланкином, отлучилась и купила для меня мясо, запеченное в виноградных листьях. Мы поели, расположившись в Саду Святого Луки, что за Форумом Феодосия. А также тонкому мафорию — головному платку — из почти невесомой, но все же искусно вышитой ткани, на который в одной из лавок я ухнула едва ли не половину выданного тетушкой серебра. Вот уж не думала, что цены в столице так высоки! Еда в приличной харчевни, немного разбавленного вина, две-три безделушки, положенная плата носильщикам — и тетин кошель почти опустел.

Домой я вернулась к вечеру, когда ветер с моря явственно посвежел, принеся в лабиринт каменных улиц желанную прохладу.

За ужином у тети собралась та же компания, что и вчера: кроме нас с ней вместе с моим дедом присутствовал и ее сын. Сперва ни о чем существенном не говорили. Дед был очень мрачен: оказывается, проснувшись и позавтракав — точнее, пообедав — он тоже отправился наносить визиты по старым знакомым. Ожидаемо для меня (но не для деда) большей части его прежних закадычных дружков либо не было по прежним адресам, либо они не пожелали его принять.

— Нет, я поверить не мог, что Варда так изменится!

— Дружба, не подкрепленная постоянными услугами и подарками, вянет и забывается, — пожала плечами тетушка. — Даже на кровные узы не всегда можно положиться.

— Это намек? — немедленно ощетинился дед.

— Ни в коем случае! — махнула рукой тетушка. — У нас с тобой всегда были хорошие отношения. Я рада тебе и Ниночке, живите здесь, сколько хотите. Я имею в виду, что тебе не стоит положиться на родственников Анны, только и всего.

— Да уж не собирался! — почти прорычал дед. — Жадные торгаши! После того, как они так обошлись с Секстией!

Мою матушку ее родня по материнской линии — семейство купцов Халкоколитис, получившее статус нобилей благодаря реформе чинов лет сорок назад — отказалась принять к себе, когда деда выслали. Заявили, что возьмут ее только вместе с бабушкиным приданым. А от тех денег, понятное дело, еще при жизни бабушки ничего не осталось.

Интересно, что за человеком была Анна Халкоколитис, что умудрялась уживаться с дедом долгие годы, да еще и как-то контролировать его причуды? При ее жизни он даже нашел себе богатого покровителя и опубликовал несколько ученых работ. Но, к сожалению, когда матушке было лет десять, она умерла от простуды, и дед, конечно, всего за несколько лет растерял всех друзей, а потом и в неприятности влез.

Судя по маминым рассказам, бабушка была женщиной строгой, даже жесткой — но мою маму, подозреваю, очень трудно было воспитывать, раз она до зрелых лет осталась сорванцом! А дед всегда говорил о ней как о нежной, скромной и благонравной женщине, которую ему приходилось защищать от людских бурь.

— Я думаю, — проговорила тетушка задумчиво, — что тебе было бы неплохо просить место библиотекаря в Магнавре. Это не очень денежно, но верный доход, да и для положения нашего незазорно.

— Это и впрямь было бы неплохо, — ворчливо согласился дед, — такая служба даже и в прежние времена не уронила бы моей чести, а теперь о лучшем и мечтать нельзя. Только как туда попадешь без протекции? Разве у тебя есть подходящие знакомства?

— Есть одна высокородная дама, который может оказать такую услугу, — раздумчиво проговорила тетушка. — Она старше меня, давно овдовела. Давно просила меня подыскать ей приятную молодую девушку с добрым характером, чтобы составить компанию. Она не может много платить, потому что не столько богата, сколько знатна. Но в ее доме можно познакомиться со многими полезными людьми…

— А я тут при чем? — удивился дед. — Я-то не молодая девушка с приятным характером! Или ты хочешь устроить туда Нину в надежде, что она как-то достанет мне место? Ну знаешь! Я еще не торговал своей внучкой! Я собираюсь устроить для Нины удачный брак, и точка!

— Чтобы устроить удачный брак, тебе сначала нужно восстановить знакомства, напомнить о своих ученых трудах, а лучше написать новый и посвятить его кому-то из высокопоставленных вельмож, — практично заметила тетушка. — Это займет не один год. Нине, к счастью, всего восемнадцать, а сейчас не старые времена. До двадцати еще вполне можно подождать, ничего страшного, я вот Ниночке как раз сегодня рассказывала — знала я девушек, которые и позже замуж вышли, и даже удачно, хотя у младшей Враны отношения с мужем вконец расстроены, и это не сплетня, если об этом все знают, но это все ее характер виноват, а не муж. А вот двадцать один или двадцать два года — это рубеж, дальше только старая дева, если нет уж очень богатого приданого. Ты уложишься в этот срок, Виктор, дорогой?

Дед не ответил, только глаза отвел. Тетя между тем продолжила:

— Может быть, пусть лучше пока Нина в хорошем доме поживет, опыта наберется, столичного лоска? Дама, о которой я говорю, строгая, у нее соблюдают дворцовый этикет, зато характер у Петронии Пселлы не злой, компаньонку зря не обидит, хотя, конечно, накажет, если что-то серьезное — это уж как водится! Но если Нина ей понравится, может быть, и подарит что, и протекцию окажет, и рекомендации даст. Опять же, Нина познакомится со всеми благородными семьями столицы, сможет с открытыми глазами замуж выходить, если с кем-то из них удастся столковаться.

— Твое предложение… не лишено смысла, — неохотно проговорил дед. Затем он посмотрел на меня: — Ты как, Нина? Не возражаешь? Прислуживать какой-то старой перечнице, которая у себя дома заставляет всех кланяться в пол…

— После того, как я уживалась с твоими причудами, дедушка, ни одна пожилая дама не доставит мне хлопот, какой бы грозной она ни была, — улыбнулась я. — Только, дедушка… не ругай так даму из рода Пселлов, особенно в присутствии слуг! Это ведь одна из благородных семей, которые в столице у всех на слуху. Наверное, даже родичи Михаила Пселла, знаменитого историка.

— Что за упреки! Никакого уважения к деду! Ну что я такого сказал? — вспетушился дед. — Мало ли кто старая перечница! Я вот тоже… тот еще старый перец!

Видно было, что дед, несмотря на браваду, изрядно обеспокоился. Когда-то такая же неосторожная реплика стоила ему ссылки, но держать язык на привязи он так и не научился.

— Не волнуйся, у меня за столом прислуживают только доверенные слуги, — утешила его тетушка. — Но только я не договорила. Племянник дамы Пселлы, Феодор Пселл-младший, заведует скрипторием библиотеки при Магнавре. Так что Нине не придется долго ждать счастливого случая. Если она понравится даме Пселле, та сама порекомендует тебя своему племяннику.

На вторую ночь слуги перенесли мои вещи в другие, более просторные покои, где окно и в самом деле открывалось в тенистый внутренний дворик, где уже вовсю цвели весенние цветы. Слабый запах известки, еще витавший тут, меня не беспокоил. Перед сном я переодевалась медленно, отослав словоохотливую Никиппу. Стук в дверь не стал для меня неожиданностью, как и появившаяся на пороге тетушка Елена со свечою в руке.

— Зашла посмотреть, как ты устроилась, — сказала она, — всего ли тебе хватает… Ах, как хорошо сидит на тебе моя ночная рубашка! Помню, всего раз ее надела и решила, что узковато, а тебе прямо широко — ты такая стройная! Ну-ка, прикрой окно, ты уж извини, душновато будет, но я с тобой хочу немножко посекретничать — а вдруг там под окном садовник пройдет или служанка?

Когда я послушно закрыла ставни, тетушка ожидаемо сказала:

— Милая, смотрю, ты не удивилась, когда я тебе начала предлагать службу у Пселлы вместо разговора с высокородным покровителем Аналакта?

— Не удивилась, — сказала я серьезно. — Вы сказали, что у этой дамы соблюдается дворцовый этикет, и что она скучает по тому, чтообы учить девочек… Неужели она когда-то учила придворных дам? Быть может, ваш покровитель хочет, чтобы я состояла при члене императорской фамилии? И именно поэтому вы обещали мне такую щедрую плату?

— Ох ты Господи! — тетушка Елена совсем по-простонародному всплеснула руками. — Надо же какая ты умница, тебе полслова — а ты всю историю сложишь… Да, милая, примерно так дела и обстоят. Но сначала тебе нужно все-таки встретиться с моим покровителем. Если он сочтет, что ты не подходишь, то мы попробуем другие варианты.

— И когда же я с ним встречусь? — как я ни успокаивала себя, сердце против воли забилось сильнее.

— Если ничего не сорвется — завтра, у дамы Пселлы. Так что хорошенько выспись сегодня!

______

[1] Миль — здесь и далее принимаю византийскую систему измерения расстояний по Успенскому, миля составляет около 1,5 км

[2] Тюрбан — популярный в Византии головной убор, как мужской, так и женский. В моем варианте особо благочестивые (или желающие таковыми выглядеть) матроны наматывали тюрбан так, что он ложился под подбородком, образуя что-то вроде шапочки с капюшоном, и брали для этого легкие шелковые ткани, чтобы и от жары защититься, и выглядеть красиво.

[3] Далмакий — род мужской одежды, тоже туника с длинными рукавами.

[4] Любые аллюзии на современные политические течения случайны: зеленые действительно так назывались, но природу воспринимали так же, как любой византиец: товарно-гастрономически.

[5] Эпарх — глава городской администрации, мэр на наши деньги. Столичный эпарх — политическая сила, с которой стоит считаться, вроде Собянина или Лужкова (кто еще помнит такого).

[6] Кесарь — член императорской фамилии, по браку или по рождению (в данном случае, конечно, имеется в виду по рождению). Севастократор — в данном контексте наследный принц.

[7] Абак — счеты. Люди старше 30 еще могут помнить их в советских магазинах.

Глава 5, в которой я выдерживаю долгий экзамен на свежем воздухе

На следующий день тетушка сама повезла меня в большом паланкине — там могли поместиться две не особенно корпусные дамы, а украшен он был гораздо богаче того, в котором я раскатывала вчера — к особняку Петронии Пселлы.

По дороге Елена Аналактия щедро делилась со мной соображениями и наставлениями:

— Знаешь, Ниночка, наш покровитель — я имею в виду, покровитель моего мужа, но мне с ним тоже случалось беседовать — может показаться странным человеком. Он любит нагнать туману, выражается загадочно, вопросы неожиданные задает… И это не показное, как у некоторых бывает: он правду так мыслит, много всего учитывает и сопоставляет, такого, что нам и не снилось. При этом, имей в виду, он почти никогда не ошибается в людях. Это мало о ком можно сказать. Так что ты уж постарайся честно и старательно отвечать, что бы он у тебя ни спросил.

— Хорошо, тетушка, милая, — засмеялась я, — если только не спросит, сколько звезд на небе.

— Если спросит — постарайся добросовестно оценить и скажи ему цифру, которая кажется тебе наиболее верной, — серьезно возразила тетушка. — Это может быть важно.

— А кто он все-таки такой? — спросила я. — Член Сената[1]? Какой-нибудь Великий доместик[2]?

— Почти угадала! Великий логофет Исидор Ангел.

Тетушка произнесла это имя почти торжественно.

— Вот как! Это тот, которого все время упоминают? Который навел порядок?

— Как тебе сказать... — задумчиво проговорила тетушка Аналактия. — Я бы не сказала, что он именно навел порядок. Скорее, он просто продолжает дело своего отца, который тоже был Великим логофетом при императоре Самуиле... Но тот, прежний Великий логофет, давно умер, нынешний тогда был еще совсем юношей и, само собой, не мог дослужиться до такого высокого поста. А нынешний басилей, благослови его Господь, только-только унаследовал трон и еще не сидел на нем так крепко, как теперь — тем более, новая династия, это всегда все немного непрочно, — на этом месте тетушка понизила голос, хотя занавеси паланкина и так были опущены и вряд ли нас кто-то услышал бы на улице. — Так что одно время действительно все несколько расшаталось. Даже в столице это почувствовали — были перебои с хлебом, чернь бунтовала, но это уж как водится... Так что новый Великий логофет действительно поначалу натянул вожжи железной рукой, было дело.

Я кивнула. Так вот к какому человеку мы едем на поклон!

Особняк дамы Пселлы оказался очень похож на тетушкин, только он был старше, не так сильно вытянут в высоту и в нем имелся не один, а несколько внутренних двориков, разгороженных крыльями дома (это я узнала впоследствии). На мой взгляд, дом этот был маловат, чтобы считаться родовым гнездом Пселлов — исключительно древнего и знатного рода. Как позже оказалось, я рассудила верно: этот дом приобрел покойный муж госпожи Пселлы, некто Иммануил Апокаукос, который незадолго до своей преждевременной смерти занимал пост старшего смотрителя за так поразившими меня акведуками. Из чего следовало, что должность-то была буквально золотосная!

Однако особняк дамы Пселлы при всей своей внешней приятности казался слегка обветшалым и… не то чтобы запущенным, но чувствовалось, что о нем заботится меньше рук, чем следовало бы.

Пожилой слуга встретил нас у ворот и помог спешиться; пожилая служанка с поклоном проводила во внутренний дворик, где под увитой виноградными листьями перголой в элегантном деревянном кресле восседала величественная пожилая дама.

Старой ее назвать не поворачивался язык, хотя она без труда сгодилась бы в матери моей тетушке. Величественная, закутанная в старомодную плотную мантию вместо легкого мафория, с тиарой в высокой прическе, с длинными серьгами в крупных от старости ушах и изукрашенными золотыми поручами, из-за которых ее длинные высохшие руки, сложенные на коленях, казались еще тоньше и изящнее, дама Пселла казалась воплощением царственности. Будь ее мантия не темно-синей, а пурпурной, я не усомнилась бы ни на секунду, что передо мною член императорской семьи.

Тетушка поздоровалась с нею почти подобострастно, на самой грани сердечности. Мы с ней отвесили полные поясные поклоны, держа руки на груди. Хорошо, что не земный, когда рукой касаешься пола, и тем более не просинезис — это когда падаешь на колени и стучишь головой об пол! Мне-то ничего, а вот тетушке, возможно, было бы трудно не потерять равновесие и потом разогнуться.

Заодно тетушка Елена представила и меня: «Моя внучатая племянница, Нина Ховарида-Дукиня, приехала издалека». Госпожа Петрония поглядела на нас обеих ничего не выражающим взглядом и внезапно ясно, светло улыбнулась. Улыбка была величественная, но при этом такая теплая, что, казалось, озарила двор.

— Твоя внучатая племянница? Дай посмотреть на тебя, девочка… Смотрю, ты очень похожа на Аналактию в молодости, только стройнее. Если и умом пошла в нее, то нам нетрудно будет приискать тебе мужа среди молодых и амбициозных придворных без особого статуса. Таким молодым дурачкам очень нужны умные жены, и лучшие из них это понимают…

— О моем уме не мне судить, госпожа Пселла, — я отвесила малый поклон в дополнение к поясному, с которым мы с тетушкой ранее поздоровались. — Но если вы решили начать подыскивать мне мужа, когда я еще ничего не сделала, чтобы завоевать ваше расположение, то можно сказать, что с такой счастливой судьбой ум никакой ум не нужен, и без него все пойдет гладко.

Госпожа Пселла хмыкнула.

— Язык подвешен, льстить умеешь, хорошо. Но как бы ты ни была сообразительна, слушать беседу двух старых кумушек тебе будет скучно. Моя служанка проводит тебя во второй дворик, там у меня разбиты клумбы и бьет фонтан. Спрячешься от жары.

«Ого, — подумала я, — вот оно и место для встречи с тем великолепным, никогда не ошибающимся господином! Если там клумбы и фонтан, то отчего вы, госпожа Пселла, принимаете гостей не там, а здесь? Ясно же, что то место лучше. Значит, вы уступили его тому, кто выше по положению!»

Служанка проводила меня тенистым коридором в тот самый дворик.

Он оказался совсем крошечным, а стена, что отгораживала его от соседней улицы, местами искрошилась и на ней даже проросли крошечные кустики. Однако уличный шум доносился сквозь кирпичную кладку еле слышным гулом, тем более что в центре садика беззаботно и неутомимо журчал обещанный фонтан: простая по форме, едва украшенная, но отлитая, судя по всему, из чистого серебр чаша, в которую падала, вырываясь из стены, узкая струйка.

В Херсоне я видела общественные фонтаны и знала, что за отдельную плату богатые граждане могут подключать к себе в дома водопровод, а не посылать слуг к общественным фонтанам; у одного семейства, говорят, даже был насос для увеличения напора. Но все-таки фонтан в частном доме я видела впервые. Хотя… Дед рассказывал мне о таких фонтанах, которые он наывал фонтанами Герон. Их можно соорудить и без водопровода, достаточно двух резервуаров, труб и чаши; туда один раз наливаешь воду, а потом только подливаешь новую взамен испарившейся. Мы с ним даже сконструировали модель, но отец не стал устанавливать такое в крепости: сказал, что это баловство, и что воду брать из колодца.

Нет, правда, это замкнутый фонтан или все-таки подключение к водопроводу у дамы Пселлы есть? Трубы проводят под землей, снаружи не увидишь…

Заинтересовавшись, я подошла к фонтану, омочила в нем пальцы, раздумывая, где в стене можно спрятать верхний резервуар

В ажурной тени маленькой яблони стояла небольшая, уже порядком ушедшая в землю скамейка. Я присела на нее — и только тогда увидела Великого логофета.

Он стоял у стены там, где провалившаяся ниша образовывала самую густую тень, и, несомненно, разглядывал меня, пока я разглядывала фонтан. В первый момент я его испугалась.

В первый момент его фигура показалась мне черной, потом я заметила темно-синий, отливающий фиолетовым цвет придворных высокого ранга — да, чем старше придворный чин, тем более похожие на пурпур одежды им полагаются. Короткий — по колено, как у военного — далмакаий был расшит золотом, причем в сложном орнаменте я не могла не увидеть арабских геометричеиских мотивов. Вместо мягких туфель он, тоже как воин, носил сапоги, покрытые странным черным узором. Приглядевшись, я заметила, что это линии мелких отверстий — видно, чтобы не так мучиться от жары. Штанов же я почти не рассмотрела, но они, кажется, были из более простой ткани, чем далмакий, как бы не вовсе льняные. Золотые поручи и воротник украшали сапфиры, ониксы и жемчуг, а вот кинжал на поясе был почти украшений лишен: простые кожаные ножны, простая рукоять, также обмотанная кожей. На меня повеяло легкой ностальгией. Это у отца в крепости никто без ножа даже опростаться не выходил (ну да, а вдруг надо лист лопуха побольше срезать, или там мягкую веточку?). А вот жители столицы, насколько я успела заметить, не слишком-то жаловали личное оружие… а может быть, оно тут и вовсе было запрещено, надо бы узнать.

Борода и усы этого вельможи были аккуратно подстрижены и не скрывали контуров лица вопреки нынешней моде. Каждая его черта, кажется, выражала силу и энергию — от черных, чуть разлетающихся к вискам бровей до сверкающей на солнце, аккуратно выбритой головы — сейчас, хоть и был на воздухе, он не надел ни чалмы, ни шапки, ни иного головного убора.

Но испугалась я не поэтому, а от его взгляда. Давно на меня не смотрели с таким цепким вниманием! Это был взгляд воина, и о воинственной же натуре говорил мощный разворот плеч, который даже просторный далмакий не мог замаскировать.

— Здравствуйте, госпожа Ховарида, — сказал он, и меня вторым ударом поразил его низкий, хорошо поставленный голос. Таким вести в бой войска или утихомиривать бушующие толпы черни, штурмующие дворцовый холм.

— Здравствуйте, Великий логофет, — я встала и не поленилась отдать ему тот самый земный поклон.

Влажная, недавно политая земля запачкала бы кончики моих пальцев, если бы я не была осторожна.

— Можете звать меня господин Ангел, — сказал он. — Так меня зовут: Исидор Ангел.

— Тетушка Аналактия сказала мне, — кивнула я, стараясь не подымать на него взгляд, а смотреть чуть в сторону.

Интересно, что он спросит у меня, думала я. Он будет испытывать мой ум, сообразительность, обходительность… Все то же самое, что проверяла тетушка. Но каким образом — ведь не теми же самыми вопросами?

— Вы знаете происхождение моего имени? — спросил он совсем неожиданное.

Я даже запнулась, когда отвечала.

— Не уверена, но… Оно переводится как «дар Исиды». А «Ангел» — это «Вестник». Вы из старинного эллинского рода, это понятно. И, вероятно, у вас есть родичи в Египте, ведь Исида — языческая богиня плодородия из Египта.

— Есть и в Египте. Но не в поколении моих родителей. Это имя носил один из моих предков, великий философ. Меня назвали в честь него. Раз вы знаете имена языческих богов, вероятно, у вас было хорошее образование.

— Вовсе нет, — ответила я, — я прочла совсем немного книг. Но слушала много рассказов.

— А что есть книги, как не рассказы живых людей? Ладно. Вы разглядывали фонтан, потом, я видел, поискали глазами цистерну. Вам знакомы принципы, открытые великим сицилийцем, Архимедом?

Вот чего я не ожидала, так это экзамена по физике!

От принципа сообщающихся сосудов господин Ангел перешел к началам геометрии, оттуда — к медицине (в которой я почти ничего не смыслила, будучи только знакомой с трудами Эмпедокла и Аристотеля в пересказах деда), затем — к математике, мимоходом поинтересовавшись, что я думаю насчет парадокса про Ахиллеса и черепаху.

— Я думаю, что этот парадокс отлично показывает, что философии никогда не угнаться за реальностью, — ляпнула я.

К моему удивлению, Ангел одобрительно улыбнулся.

— А красноречие вас не подводит, — он почти дословно повторил слова тетушки и госпожа Пселла. — Не попадались ли вам труды Цицерона, случайно? Или речи Демосфена?

— Нет, к сожалению, — сказала я с чувством. — Дедушка таким не интересовался. А в библиотеке монастыря, где я училась, в основном имелись только богословские книги, поскольку мать-настоятельница не одобряла языческую ученость.

Тут мне не повезло: я знала, что многие монастыри зарабатывают серебро, копируя и распространяя любые книги, какие удастся достать и на какие есть спрос — но конкретно мне довелось посещать школу при обители более строгих правил.

После этого Ангел перешел к вопросам по — внезапно! — астрономии, в которой так силен мой дед. Но тут быстро выяснилось, что сам он в ней разбирался не слишком-то: примерно представлял, например, что такое зодиакальные пояс, но про небесные координаты уже понятия не имел; знал названия самых ярких неподвижных и подвижных звезд, но не различал их природу.

Тем не менее я почувствовала, что произвела на него хорошее впечатление в этой области — неожиданно! Обычно женщин, которые слишком уж хорошо преуспевают в отвлеченных науках, не слишком одобряют. Однако Исидор Ангел, кажется, был доволен тем, что что я умела составлять натальные карты не хуже деда. А еще, что я сделала подзорную трубу из двух увеличительных стекол, еще когда была ребенком, и сама наблюдала горы на Луне.

— Видит Бог, это ему может показаться интересным, — пробормотал он.

После чего оставил эту тему и принялся мучить меня практической экономикой и историей. По первой теме я могла сказать хоть что-то: все же несколько лет мне пришлось быть управляющей в отцовском замке. Что же касается истории… Увы, дед никогда не интересовался хроникалистами, так что мне приходилось пользоваться лишь чудом завалявшимися в его багаже «Анабасисом» да отрывком из «Истории Восточной Римской империи», написанной на италийском наречии каким-то неизвестным автором — имя его переписчик почему-то не включил, а может быть, титульный лист затерялся. В монастыре Святой Параскевы мне довелось познакомиться с отрывками из трудов Михаила Пселла (отсюда я и знала о нем!) и Иоанна Скилицы, кроме того, одна из монахинь зачитывала нам отрывки из труда кесарини Анны Комниной — и на этом все.Так что по этому поводу я мало что могла сказать.

Особенно, когда Ангел вдруг перешел на арабский — кажется, несмотря на жару, меня тут же пробил холодный пот. Я, конечно, немного знала этот язык и даже чуть-чуть говорила, благодаря общению с теми девочками-агарянками — но много ли можно выучить за год? Моих знаний хватало только на самые простые бытовые фразы!

— Довольно, — остановил он мою путаную попытку рассказать о походе Александра Великого, которого агаряне величают Искандером. — Ваше произношение отвратительно, более простонародного говора, да еще булгарско-эллинским акцентом, я не встречал! И вы говорите, что читаете на языке Курана?

— Читаю, да, — вздохнула я. — Но разговаривать мне было почти не с кем, — я объяснила про девочек-агарянок в монастыре. — Кроме меня никто особенно не хотел с ними водиться, так что они охотно общались со мной, но говор мне дается куда хуже, чем письменные знаки. Возможно, они говорили не с совсем чистым акцентом — их семья долго прожила в Хазарском Каганате.

— Ясно, — кивнул Великий логофет. — Ну что ж, если захотите — научитесь.

— Если потребуется — захочу, — смело сказала я.

Логофет покачал головой.

— Никогда не знаешь, когда будет нужен тот или иной навык, — сказал он. — А знание языков — то, без чего в этом городе не обойтись, а быстро речь не освоишь. Так что мой вам совет: если хотите чего-то добиться, займитесь вашим произношением уже сейчас. Ну, конечно, на италийском вы говорите?

— Да, сенатор, — ответила я на этом языке. — Ведь мать моего дедушки — италийка, сбежала с родителями с Сицилии от притеснения христиан, еще до того, как мы отвоевали этот остров, и он отлично обучил меня этому языку.

Именно с ее слов, переданных через дедушку, я знаю о козах на развалинах Коллизея. С ее же подачи дедушка носит имя «Виктор» и дал своей дочери имя «Секстия», тогда как у его сестры эллинское имя. Само по себе это не странно: в Священной Деспотии проживает множество италийцев. Вот и у госпожи Пселлы[3] имя типично италийское.

— Отличный говор, — похвалил Ангел.

И вдруг заговорил с четким ритмом, не путая ударений и и звуков, словно обученный ритор древних времен:

— Сила огня вознеслась, невесомая, к сводам небесным,

Место себе обретя на самом верху мирозданья…

Он сделал паузу, и я, догадавшись, чего от меня ждут, продолжила:

— Воздух — ближайший к огню по легкости и расстоянью.

Оных плотнее, земля свои притянула частицы.

Сжатая грузом своим, осела. Ее обтекая,

Глуби вода заняла и устойчивый мир окружила.

— Достаточно, — он с улыбкой поднял руку. — Дедушка разучивал с вами Овидия?

— Матушка, — покачала я головой. — Говорила, что пусть мы живем среди варваров, это не повод забывать об наследии древнего знания.

— Ваша матушка была достойным человеком. Жаль, что она не приехала с вами в столицу.

— Мне тоже, — спокойно сказала я.

Списка «Метаморфоз» у нас не было, но матушка знала эту поэму наизусть. Позднее я купила один экземпляр в Херсоне (дорого, но к тому времени у меня уже были доходы от изготовления свечей) и обнаружила очень мало расхождений. По ней-то мы с ней и учили ромейский: этот язык у матери был больше книжный. Разговорный потом тренировали с дедом, который усвоил сицилийский говор от своей собственной матери, моей прабабушки, и потом практиковал более чистый италийский в ученой среде: человеку, который называет себя образованным, следует, конечно, его знать и уметь поддержать разговор.

Да, это все больше и больше напоминало экзамен в какой-нибудь диковинной школе, чем собеседование с нанимателем, который хотел предложить какую-то сложную задачу.

Однако дошло дело и до этого, хотя тоже с неожиданной стороны. Исидор Ангел довольно подробно расспрашивал меня о нашей жизни в отцовской крепости. Помня наставления тетушки, я старалась отвечать честно и подробно, выпуская лишь совсем личные моменты.

— То есть я так понимаю, что вы отказались от гарантированного замужества и жизни с семьей там и решились на неверное будущее здесь? — ровным тоном, без следа осуждения, поинтересовался Ангел. — Люди в большинстве своем существа достаточно постоянные. Вы не производите впечатления человека, который так уж сильно стремится самолично увидеть земли, о которых читали. Что же сподвигло вас бросить все и отправиться в столь опасный путь с дедом, который не может вас защитить, и с мальчишкой-слугой, который сам нуждается в опеке?

Я вздохнула.

— На самом деле причины две. Во-первых, новая жена отца одного со мной возраста. Нам было бы сложно ужиться вместе. Когда встал вопрос моего брака, отец хотел выдать меня за одного из своих соседей — он его ровесник. А мачеха предложила кандидатуру своего брата. Он еще молод, ему нет и двадцати, но… — я замялась, подбирая слова.

— Не слишком добр и заботлив? — сухо уточснил Ангел.

— Да, я бы даже свою самую нелюбимую служанку не стала бы за него выдавать, — честно призналась я. — Не то чтобы мачеха специально хотела мне насолить, просто она честно этого не видит — для нее он любимый братик. Друг отца, напротив, очень хороший, благочестивый и даже немного образованный человек. Но… — тут я запнулась, сообразив, что Ангел не намного моложе этого друга отца, и не произнесла «он же старик».

— С этим понятно, — облегчил мои колебания Ангел. — А в чем же вторая причина?

— В дедушке, — сказала я. — Пока мама была жива, он мог спокойно жить в своей башне, заниматься астрономическими вычислениями и писать свою книгу о природе лунных гор... Он ни в чем не знал отказа в нашем хозяйстве, да ему не так много было и нужно. Когда я приняла ключи, все осталось по-прежнему. Но когда пришла мачеха… — я снова запнулась. — Не хочу очернять ее, она неплохая женщина, но…

— Не бойтесь, вряд ли мне когда-нибудь доведется встретиться с этой достойной дамой, а если и доведется, то я вас не выдам, — успокоил меня Ангел. — Так что же с ней?

— Она едва умеет читать и писать, только чтобы вести приходно-расходные книги, она не понимает ценность книг и меньше того ценность телескопов! Для нее они — всего лишь бронзовые трубы с дорогими линзами, которые можно выгодно продать. А дед — выживший из ума старик, которого согласно обычаю почитания старших нужно кормить, одевать и даже сажать на почетное место за столом, но к которому незачем относиться серьезно, — вздохнула я. — Дед решил, что это слишком для него, и что, поскольку срок изгнания истек, он может возвратиться в Константинополь. Он сказал, что у них с сестрой всегда были хорошие отношения и что она охотно его примет. Ну я и… напросилась с ним. Потому что все-таки хочу воочию увидеть места, о которых читала и слышала!

— Ясно, — задумчиво кивнул Ангел, погладив свою почти несуществующую бороду. — Что ж, желание понятное. А что вы стремитесь делать в этих местах?

— Поступить в услужение к знатной даме, — без запинки ответила я. — За несколько лет скопить на приданое и найти подходящего мужа. А если не получится или не успею, пока не буду считаться старой девой, то купить собственный дом и зажить в нем с дедушкой.

— Какого же мужа вы считаете подходящим?

— Я еще не слишком разбираюсь в городских реалиях, но, мне кажется, едва ли бездельного отпрыска богатой семьи… да он и не захочет такую, как я, — задумчиво сказала я. — Дед настаивает, чтобы мой будущий супруг был чиновником или учителем, но я думаю, что и богатый торговец не стал бы уроном.

— Да вы вольнодумка! — хмыкнул великий логофет.

— Кто бы говорил! — воскликнула я. — Ведь именно ваш отец протолкнул налоговую реформу, которая обложила купцов прогрессивным налогом и приравняла их к чиновничьим чинам!

— Уже успели об этом разузнать? — с прохладной улыбкой спросил он. — Я думал, ваш дедушка не интересовался ни экономикой, ни политикой.

— Да нет, это как раз с его слов. Моя бабушка ведь была из семьи торговцев, — объяснила я. — Мама мне рассказывала, что только из-за этого эдикта — ну и ради ее богатого приданого — прадед согласился на ее брак с дедом! Правда, с тех пор, как ее родичи отказались поддержать маму, дед озлоблен на всех торговцев и снова начал считать их низкими людьми…

— Так вы, можно сказать, обязаны моей семье своим рождением? — изогнул бровь логофет. — Удивительно, как выпадают кости судьбы.

— И даже дважды, — подчеркнуто веселым тоном воскликнула я. — Если бы не в[4]оенная реформа вашего отца, обширные территории на Кавказе не стали бы вновь частью Священной империи. А значит, мой отец не получил бы титул князя от доместика[5] Тавриды и Танаиса и не встал бы на службу Деспотии! Ну и мой дед с матерью не отправились бы в те края и не встретили его.

— А про военную реформу вы тоже знаете от матушки? — уточнил логофет.

— На сей раз от отца и его дружины. Они частенько это обсуждали за пиршественным столом. Не стоит думать, что все люди там — невежественные варвары. Большинство необразованно, это верно, но глупый воин не сможет дожить до седых волос.

— Я никогда так и не думал, — успокоил мою горячность Великий логофет. — Ладно, оставим соображения государственные и снова вернемся к вам, — он подошел к фонтану и задумчиво омочил пальцы в чаше. — Итак, вы оставили дом из-за того, что вам не нравились перспективы и из-за того, что вы боялись за деда. Здесь же вы хотите мужа деятельного, вероятно, при вашей осторожности и трезвом взгляде на жизнь, не слишком богатого, но и не плебея. Образованного, который оценит ваш ум, эрудицию и хозяйственные умения прежде, чем вашу внешность. Не пьяницу, не гуляку. Вероятно, согласитесь на вдовца с детьми, если он будет не слишком стар, а дети достаточно малы. Так я понимаю?

— Очень верно, — кивнула я, удивляясь про себя, что логофет словно прочел мои мысли: про вдовца я не говорила, считая это слишком нескромным.

Что касается детей… Мне нравятся дети и думаю, что смогла бы полюбить чужих — особенно малышей, которые потянутся к любому взрослому, если он будет с ними ласков. Но отроки будут сразу смотреть на меня как на узурпаторшу. Да и поручиться за их воспитание я не смогу, а спрашивать будут с меня, если что. Нет уж, благодарю покорно.

— Насколько я представляю брачный рынок Константинополя, таких мужчин не так уж много в столице, и большинство из них сговорены за чьих-то дочерей, — заметил Великий логофет.

Я отметила слова «брачный рынок»: эта циничная формулировка тогда еще не попадалась мне, но звучала, даже для моего неопытного уха, весьма точно.

— Поэтому я и говорила, что вместо замужества, быть может, накопить денег и купить поместье, — кивнула я. — Чтобы обеспечить себе достойную жизнь, а деду — спокойную старость. Я уже наводила справки: земля в Константинополе и окрестностях очень дорогая, но чем дальше, тем становится дешевле... Вернуться в Херсон, заработав денег, тоже не так плохо.

Жаль только, что детей в этом сценарии не предусмотрено, но про это я уже думала: всегда можно найти брошенного или лишнего младенца, чьей семье и так приходится кормить слишком много ртов.

Великий логофет поднял руку и позволил воде стечь с его пальцев.

— Что ж, — сказал он, — я выполню ваше желание. Хорошего мужа пообещать не могу, ибо это в руках Божьих. Но поработайте на меня несколько лет — и я подарю вам хорошее доходное поместье, — он поглядел на меня с иронией, — не настолько далеко от Священного города, чтобы пришлось плыть морем. Причем вместе с приписанными к нему работниками. А сверх того и городской дом, чтобы жить зимой или сдавать в любое время года.

— Сколько именно лет я должна буду работать на вас? — сердце мое замерло. — Что именно нужно делать?

— Сколько — заранее сказать нельзя.

— Великий логофет, я рада служить такому достойному мужу, как вы, особенно за плату, которую вы пообещали, но я не более склонна принести вам клятву верности на весь остаток жизни, чем выйти замуж за первого встречного! — я сперва произнесла эти слова, потом уже подумала, что они слишком резки и надо бы смягчить. Однако Исидор Ангел снова лишь улыбнулся.

— Хорошо, тогда давайте установим верхнюю границу — десять лет. Десять лет вашей жизни в обмен на свободу и независимость — это куда лучшая сделка, чем получают многие. Если же мне от вас потребуется более длительная служба, мы можем перезаключить контракт.

— Я все еще не услышала от вас, что именно от меня требуется.

— Пустяки. Всего лишь очаровать императора — и не допустить, чтобы он разочаровался.

В маленьком саду повисла тишина — только воробьи чирикали в яблоневой кроне.

_____

[1] Сенат — в данном случае консультативный орган при императоре, состоящий из «лучших представителей» чиновничества. Великий логофет, определенно, туда входит.

[2] Великий доместик — здесь: главнокомандующий армии Империи.

[3] Госпожу Пселлу зовут Петрония. Традиционно у римских женщин то ли не было личных имен вообще, то ли их не полагалось знать никому, кроме ближайших родственников. Женщин называли либо по имени отцовского рода (Корнелия), либо по номеру рождения (шестая дочь = Секстия). Со временем этот обычай размылся, и прежние обозначения превратились в личные имена. В моем варианте воспитанные в многокультурной среде византийские родители частенько просто берут имена по благозвучию (на самом деле тоже так было, но латинизированные имена, кажется, встречались реже).

[4] Таврида и Танаис — здесь: Крым и Придонье.

[5] Доместик — в данном случае, назначенный императором глава обширной территории, что-то вроде губернатора. Аналогичные должности назывались в разное время по-разному, я выбрала какой попроще.

Глава 6, в которой я заключаю контракт, давший название этой повести

Мы заключили контракт по всем правилам. В столичных и юридических реалиях я понимала мало и ожидала, что Ангел сейчас предложит какому-то писцу — своему или из дома дамы Пселлы — составить договор, а потом мы оба поставим подписи… ну и Ангел, должно быть, еще приложит печать: у меня самой, конечно, личной печати не было. В принципе, как дочь какого-никакого, а князя, я могла бы такую завести, но от деда я знала, что эти печати должны были где-то регистрироваться, за них платили немалую пошлину, да и сами они должны были изготавливаться из драгоценного дерева или камня. У деда печать была — остаток былой роскоши, как он сам ее называл. Но за двадцать лет, что он не появлялся ни в столице, ни в иных обжитых областях Священной Империи, срок регистрации многократно истек, эта печать считалась недействительной и не могла бы ничего удостоверить.

Однако процедура оказалась сложнее. Служанка дамы Пселлы появилась ниоткуда и снова пригласила нас в первый дворик, под перголу, где уже накрыт был обеденный стол — кстати, неожиданно изысканный. Видимо, на поваре дама Пселла не экономила или специально расстаралась к визиту Ангела.

За столом присутствовала и моя тетушка, беседа велась легкая, исключительно о забегах на ипподроме, новых забегах, новых постановках в театре и новых проповедях — а также о запрете недавно выпущенного неким анонимным автором в печать жития святых великомучеников Киприана и Иустины, которого, якобы, комития Благочестивых помыслов признала «под видом клеймления поощряющим сладострастие». Я больше молчала, поскольку в культурной жизни столицы пока не разбиралась, но насчет жития навострила ушки. Интересно, удастся ли попросить деда купить его для меня? Самой-то неприлично…

Будучи вежливыми людьми, и Великий логофет, и дама Пселла, и тетушка, хотя и выше меня по статусу, понемногу вовлекали в разговор и меня приличествующими случаю вопросами — например, не кажется ли мне житийный жанр слишком простонародным и не стоит ли воспитанному человеку читать только исторические и душеполезные сочинения («Похвала скромности» и тому подобное), а также доходили ли до нас (или хотя бы до Херсона!) новые церковные хоралы.

Я отвечала коротко, от вопросов с подковыркой — вроде того, что про жития (его задала дама Пселла) уворачивалась, и в целом из часа или около того разговора мои реплики заняли бы всего несколько минут.

Как раз к тому времени, как мы поели и слуги принесли вездесущий евкрат, а также кофе с десертом, вновь подоспела служанка с сообщением: пришел уважаемый нотариус, магистр Андроний Копсин.

— Вели пригласить мэтра к столу, — величаво проговорила дама Пселла.

Магистра оказался не старым человеком в темных, несмотря на жару, одеяниях. Нотариус поклонился и приветствовал дам учтиво, без всякой неловкости, и приглашение выпить кофе также принял с благодарностью.

— С утра так много дел, что даже есть приходится набегу, — сообщил он, без всякого стеснения разом опрокидывая чашку: служанка тут же налила ему вторую, он немедленно выпил и ее.

— Так может быть, велеть подать что-нибудь более существенное? — предложила дама Пселла.

— Вы слишком любезны, не трудитесь, — махнул рукой магистр. — Вашего кофе более чем достаточно, чтобы подкрепить силы. Во всей столице не найдешь того, кто варит его так же искусно, как ваша почтенная Марфа… — старая служанка госпожи Пселлы, которая прислуживала за столом, при этих словах даже не улыбнулась. — Разве только вы сами, в тех редких случаях, когда беретесь за турку, можете ее превзойти!

— Вы льстите мне, магистр, — улыбнулась дама Пселла, причем улыбка эта показалась мне не любезной, а искренней — видно было, что ей по-настоящему приятно. «Надо запомнить: она ценит свое искусство варить кофе», — решила я.

— Вы, должно быть, догадались, что это я просил побеспокоить вас сегодня, — продолжил Исидор Ангел. — Договор, который мы обсуждали третьего дня, готов ли?

«Третьего дня! — подумала я. — Еще до того, как тетушка озвучила мне эту идею. Ну да, конечно, они сперва обговорили все за моей спиной…»

— Готов, Великий логофет, — чуть поклонился ему магистр, не вставая, впрочем, с места. — Осталось только вписать имена и некоторые другие детали, а также поставить подписи.

— Хорошо. Тетушка Петрония, если позволите, мы хотели бы воспользоваться вашим кабинетом для этой цели.

— Разумеется, мой дорогой, — сказала дама Пселла.

Именно так они и обращались друг к другу на протяжении всего обеда: «тетушка» с одной стороны и «мой мальчик» или «мой дорогой» — с другой. Я решила, что родство это, скорее всего, отдаленное: всем известно, что род Ангелов богат — точнее, богата его главная ветвь — но малочисленен, кровной родни у них немного.

Кроме того, разве позволил бы Великий логофет своей тетушке, какой бы гордой она ни была, жить в ветшающем доме? Да и тетушка Аналактия меня, несомненно, предупредила бы о кровном родстве…

Кабинет дамы Пселлы был убран и обставлен просто, но элегантно. Это была просторная и светлая комната, с несколькими полками, занятыми толстыми тетрадями — видимо, приходно-расходными книгами — и единственным предметом искусства в стенной нише: очень древней бронзовой статуэтке девушки, замершей в гимнастической позе. Даже на мой неискушенный взор эта фигурка выглядела древнее древней Эллады.

Имелся в кабинете и угол с иконами, украшенный вышитыми занавесями, с молитвенным ковриком под ними. Интересное соседство! Мне казалось, что современная церковь яростно борется с языческим искусством…

Проследив за моим взглядом, Ангел, должно быть, понял, о чем я думаю, потому что он сказал нейтральным тоном:

— К счастью, здесь достаточно света для того, чтобы вы изучили контракт.

Контракт был написан мелким убористым почерком на свернутом в свиток листе папируса, который магистр Копсин развернул передо мной, едва я устроилась в резном деревянном кресле с обитым бархатом подлокотниками и спинкой. Да уж, света тут действительно потребовалось немало — в том числе и в моем бедном темном разуме, потому что от юридических оборотов у меня немедленно закружилась голова. Можно подумать, это был не тот ромейский, который я усвоила на материных коленях, а какой-то совершенно другой язык.

— Изучите текст тщательно, — подлил масла в огонь Великий логофет, — я не хочу, чтобы в наших отношениях впоследствии возникли недопонимания. Магистр, присланный вам слуга, должно быть, уже сказал, какие изменения нужно внести?

— Да, не волнуйтесь, все сделано в точности, — кивнул нотариус; на сей раз в его манерах появилось отсутствовавшее во внутреннем дворе подобострастие. — Добавлен срок про десять лет и оговорено поместье заданной площади между Феодосиевой и Самуиловой стеной. Все это не составило трудностей: мы заранее оставили лакуны, когда составляли контракт.

«Боже, помоги мне, я не хочу подписывать этот документ! — в панике подумала я. — Ведь я не понимаю этот язык, даже если Великий логофет не обманет меня, я не хочу вот так брать на себя обязательства, смысла которых не понимаю!»

— Читайте, не торопитесь, — проговорил Великий логофет. — Можете потратить столько времени, сколько сочтете нужным, дело важное.

Тут меня осенило.

Подняв голову, я внимательно посмотрела на этого властного, статного человека в золоченом наряде, стоящего рядом с массивным письменным столом.

— Тогда я бы хотела взять этот договор домой и изучить его не спеша, в течении нескольких дней, — сказала я. — Это ведь можно сделать?

Логофет улыбнулся, как мне показалось, поощрительно.

— Разумеется, можно, госпожа Ховарида. Вы отлично вышли из положения. Возьмите с собой, проконсультируйтесь с тетей или с надежным юристом со стороны. Оставьте только приложение, где описан характер услуг, которые от вас потребуются. Это — секретно. Когда решите подписать или отказаться, пришлите слугу в дом тетушки Петронии.

Мне показалось, что разжались невидимые бочкарные обручи, сжимающие мою душу, с сердца упал камень. От облегчения даже слегка закружилась голова.

— Так я и сделаю, Великий логофет, — сказала я. — Спасибо за вашу любезность.

Домой я вернулась так же в тетином паланкине, неся свернутый контракт в шелковом мешочке из дорогой ткани, который подвешивался к запястью на шелковом же шнурке (этот, несомненно, полезный предмет обихода назывался жительницами Константинополя «сумочками» и был приобретен мною во время прогулки накануне на тетино серебро).

Идея проверить договор у заслуживающего доверия юриста со стороны показалась мне очень дельной. Раз уж я не понимала суржик местных законников, то как выяснить, обманывают меня или нет?

Но как найти этого законника? Спросить тетушку? Быстро я поняла, что это плохая идея. Да, тетушка, похоже, относилась ко мне по-настоящему сердечно. Я ей более или менее доверяла. Но ее муж являлся клиентом (в той или иной степени) этого Великого логофета. Таким образом, у Елены Дукини — так правильно ее называть, знатные дамы не меняют фамилии, выходя замуж, просто я привыкла думать о ней как о «тетушке Аналактии» — имелись все основания в первую очередь учитывать интересы своей семьи, а в последнюю очередь — мои. И это нормально. Как говорила матушка, не стоит ждать от людей, что они поголовно превратятся в ангелов и святых — довольно и того, что ангелы и святые встречаются изредка.

Значит, нужно было найти надежного человека самостоятельно. Но как это сделать, когда не знаешь никого в столице? Спросить деда? Большинство его знакомств за двадцать лет в лучшем случае поросли мхом и нуждаются в починке, а в худшем — обратились в пыль. Кроме того, несложно представить его реакцию, если он узнает о самом существовании этого контракта!

Подумав, я отправила Никиппу за Архипом, стоило мне вернуться домой.

Последние дни мне прислуживали тетины служанки, поэтому мальчика я почти не видела. А стоило бы по крайней мере распросить его, как к нему отнеслись другие слуги и не нужно ли ему чего-то.

Архип явился — к моему удивлению, одетый в новенький далмакий, из под которого выглядывали штаны до колен, и кожаные сандалии. Так он действительно выглядел столичным слугой из богатого дома.

— Экономка дала, — объяснил он наряд, крутнувшись вокруг своей оси. — Правда, я красавчик? Хоть завтра жену ищи!

— Голос еще не ломается — а уже жениться собрался! — шутливо заметила я, испытывая угрызения совести: это мне стоило позаботиться о его одежде вместо прогулок по городу. Тетина доброта слишком уж меня усыпила, заставила забыть о своих обязанностях.

— Как ты в Царском городе, освоился уже? — спросила я.

— Да тут и за год не освоишься! — тут же открестился мальчишка. — Куда там! Десять лет учи, а все новые переулки откроешь. Спасибо, хоть ближайшие окрестности за три дня обошел.

— А нет ли тут в ближайших окрестностях юридической конторы? — спросила я вкрадчиво. — Ты ведь уже наловчился читать вывески?

В дороге я занималась с Архипом не только языками, но и чтением.

— Еще бы, обижаете, госпожа! — ответил он. — Есть такие лавки, и не одна… Это же хороший, богатый квартал, небось, постоянно продают да покупают…

— А можешь разузнать, какие считаются самыми надежными? — спросила я.

— О, это и разузнавать не нужно! Я уже слышал, что самым знающим и добросовестным считается магистр Копсин и его люди!

«Ну да, — подумала я, — вот почему дама Пселла вела себя с ним так вежливо. Конечно, Великий логофет обратился к лучшему».

— А кроме него? Можешь найти второго или третьего по надежности?

— Поспрашиваю, — кивнул Архип.

— Отлично! Поспрашивай, и завтра проводишь меня к ним.

Третья ночь и утро у тетушки прошли точно так же, как первые две, с той только разницей, что я все же пыталась читать при свечах контракт, а потом за завтраком терла глаза. Дед же, наоборот, выспался, потому что вечером посетил — точнее, попытался посетить — какого-то своего старого приятеля, и потому астрономическими наблюдениями не занимался. Так что за завтраком он присутствовал, но был мрачен. Мы с тетушкой как могли пытались развеять его хандру, но, кажется, не преуспели.

Затем я снова взяла маленький паланкин и отправилась в городскую поездку. Никиппа была со мной — без служанки неприлично — но путь указывал Архип. Перед адвокатской конторой я покинула паланкин и оставила обоих слуг и носильщиков снаружи: мне вовсе не хотелось, чтобы они слышали детали разговора. К счастью, у нотариуса имелось широкое крыльцо с навесом и удобными лавками — видимо, специально для слуг. Ни мальчику, ни девочке не придется страдать от жары.

Слишком поздно я вспомнила, что за услуги законника тоже нужно платить — и часто немало. Хватит ли серебра, оставшегося от тетиного подарка, плюс того, что было скоплено у меня?

Оказывается, хватило.

Приемная нотариуса больше походила на обычную гостиную: здесь стояли кресла, столик. То ли служанка, то ли служащая нотариуса — женщина лет пятидесяти в одежде, которая подошла бы хозяйке благородного, но не слишком богатого дома — усадила меня в кресло, предложила кофе и холодную воду, а потом начала распрашивать о сущности моего дела.

— Мое дело конфеденциальное, я не могу просто так о нем говорить… — начала я.

— Все, что вы произносите в этих стенах, их не покинет, — сказала мне служанка. — Если хотите, я могу поклясться на Священном писании, что ничего не скажу никому, кроме своего патрона.

— Не нужно клясться, если ваше слово верно, то оно верно, — вздохнула я и кратко описала ей суть дела: мол, некий знатный и богатый вельможа, высокопоставленный чиновник, хочет нанять меня для выполнения неких деликатных услуг и обещает щедрую плату. Мне нужно проверить контракт, который он для меня составил, на предмет подводных камней и скрытых ловушек, а сама я плохо понимаю язык…

Уже когда я договаривала до конца, мне пришла в голову неприятная мысль: если уж я не доверяю тетушке Аналактии, что она на моей стороне, а не на стороне Великого логофета, то как я могу доверять это нотариальной конторе? Вдруг, если они найдут такие слабые места, то не захотят открыть их мне, сочтя, что лучше оказать услугу сильному, чем слабому? Ведь что такое логофет — даже не Великий, даже просто один из обычных логофетов! — а что я?

— Да, такого рода контракты — сложное дело, — сказала пожилая служанка, чуть поджав губы. — Даже если он составлен верно, у могущественного человека есть множество способов обмануть того, кто обделен связями и деньгами. Вы твердо решились заключить такую сделку?

Она смотрела на меня без осуждения, скорее с сочувствием. Я вздохнула.

— Не твердо, поэтому и хочу все проверить, насколько можно. А потом буду думать.

— Хорошо, тогда я спрошу у мэтра, когда он будет готов вас принять. Услуга будет стоить… — она назвала цену, которая, хоть и заставила меня поморщиться, не превышала сохраненных мною средств.

«Если я сейчас потрачу почти все свои деньги на консультацию, — подумалось мне, — то уже, скорее всего, вынуждена буду принять предложение логофета… Если этот контракт, конечно, не эквивалентен продаже себя в рабство!»

Мэтр вскоре пригласил меня и оказался так похож на пожилую служанку, словно был ее братом (а может, и был, — кто их знает; у мастеровых жены и сестры часто те же подмастерья, чем нотариусы хуже?). Его кабинет отличался от кабинета дамы Пселлы: не светлый и проветриваемый, а темный и душноватый. Но мебель в нем стояла роскошная.

Он тщательно прочел мой контракт — это заняло у него больше времени, чем даже у меня — и поднял на меня глаза.

— Весьма необычный документ. Вы знаете, что он дает Великому логофету над вами едва ли не опекунскую власть?

— Опекунскую? — опешила я. — Но… зачем ему это надо?

— Надо полагать, это лучше знаете вы, — сказал нотариус, чуть улыбаясь. — Ведь в нем постоянно идет ссылка на приложение, которое вы мне не предоставили.

Я пожала плечами. Помимо того, что приложение являлось абсолютно секретным, оно, к тому же, было сформулировано куда более простым и понятным языком. Во всяком случае, для меня. Согласно ему мне требовалось «после надлежащего обучения» на совесть исполнять обязанности патрикии — то есть придворной дамы — Ее величества басилиссы, а также сделать все от меня зависящее, дабы привлечь и удержать дружбу и интерес басилея. Отдельно оговаривалось, что эти дружба и интерес не должны носить романтический характер и тем более вести к «любострастию». Если же деспот все-таки вел себя таким образом, что я была вынуждена потерять девичью честь, то контракт разрывался, мне выплачивалась неустойка — куда меньше оговоренного вознаграждения — и только.

Прочтя это, я довольно резко спросила Великого логофета, каким образом это я оказывалась виноватой, если император вдруг решит взять силой у меня то, что я откажусь давать по доброй воле. На это Ангел ответил, что деспот пока ни разу не был замечен в подобном поведении даже во время военных походов, но если вдруг такое случится, то басилей, несомненно, сам компенсирует мне свой неудержимый нрав, благо, щедрость его к дама хорошо известна — только это уже будут мои с ним дела. «Я на этом месте умываю руки, — хмыкнул Великий логофет. — Заверяю вас, шансы на насилие исключительно малы. Шансы на то, что вы не устоите перед его обаянием или перед искушением улучшить свое положение через постель, значительно выше!» Я тогда проглотила гневную отповедь: кто его знает, вдруг наш басилей и правда такой неотразимый? Я, естественно, ни разу его не видела, а ему в городе все пели дифирамбы.

В общем, моя задача согласно контракту состояла и в том, чтобы держать Деспота на надлежащем для благородной девицы расстоянии.

Если подумать, природа этой задачи действительно была такова, что исключала обычные отношения между нанимающим и патроном.

Но…

— Более того, эти отношения опекунства должны продлиться десять лет согласно этому контракту, они прерываются, только если вы выйдете замуж в течении этого срока, — заметил нотариус. — Но также прерывается и сам контракт. Вы, правда, не платите неустойку в этом случае, но и оговоренного вознаграждения не получаете.

— Это справедливо, — кивнула я. В самом деле, если мне удастся найти хорошего мужа в Большом дворце или каком-нибудь другом месте, зачем мне тогда Великий логофет с его договором? — Но, послушайте, если контракт передает опекунство надо мной постороннему лицу — не должен ли мой ближайший родственник мужского пола подписать его, а не я?

— Хм, а вот это очень тонкий вопрос, — нотариус сложил руки домиком на гладко отполированном столе из незнакомой мне древесине. — С одной стороны, безусловно. С другой… со слов моей помощницы, которая вас немного расспросила, я так понял, что вы сирота?

— Не совсем. Мой отец жив, но он очень далеко. Моя мать умерла, сюда я приехала с дедом по материнской линии. Для всех практических нужд именно он — мой законный опекун.

— А ваш отец написал соответствующее поручение для него, заверив своей подписью и печатью? — уточнил нотариус.

— Нам даже в голову не пришло, что это может понадобиться, — удивленно сказала я.

— Ну вот видите! Таким образом, с точки зрения закона вашим опекуном по-прежнему является ваш отец, а ваш дед — всего лишь близкий родственник, которому ваш отец фактотум доверил вас в путешествии… Некоторые могут спорить, что это также достаточная замена доверенности, но вопрос неоднозначный, ибо известны прецеденты, когда при наличии родственника-мужчины забота о девице передавалась родственнице-женщине или даже старшему слуге… Ваш отец не поручал устно одному из ваших слуг заботиться о вас?

Я представила, как слегка похмельный барон Ховар поучает таким образом Архипку, и чуть было не засмеялась.

— Такого не было, — сказала я. И, догадавшись, куда клонит юрист, сказала: — Наоборот, это мне он сказал заботиться о деде и не уронить чести семьи.

На самом деле его наставление звучало как «и не давай этому старому дураку опять влезть в неприятности, а то и тебя с собой утащит!», но суть я передала верно.

— Вам ведь есть семнадцать лет?

— Мне есть даже восемнадцать, — улыбнулась я.

— Ну вот видите! Таким образом в суде можно было бы оспорить, что де-факто вы на время поездки в Константинополь являетесь своим собственным опекуном, а потому имеете право от имени своего отца подписать этот договор. Особенно если его заверит еще какой-нибудь близкий родственник — ну хоть тот же ваш уважаемый дедушка. Однако его подпись должна стоять вместе с вашей, а не вместо.

— А подпись тети подойдет? — спросила я.

— Хм… с юридической точки зрения подпись вашего дяди имела бы больший вес, но если ваша тетя является вашим кровным родственником, а дядя — нет, то это вполне возможный вариант для признания такого контракта законным.

«Ага, — подумала я, — то есть они и это продумали. Выходит, я действительно могу заключить этот договор, не вовлекая дедушку! Мне не придется его убеждать, а значит, посвящать в сделку… И хорошо, потому что он непременно все выболтал бы — кому не следует и в самый худший момент из возможных!»

— Хорошо, — я сделала глубокий вдох, — давайте обсудим другие положения контракта.

Все остальное в договоре было продумано так же на совесть. Оговаривалась даже площадь и расположение тех поместий, которые мне предстояло получить за службу.

— Это хорошая, плодородная область, — ностальгическим тоном проговорил нотариус. — Когда здесь только основали столицу, земли там даровали знатнейшим из знатнейшим, соратникам тогдашнего императора. С тех пор времена поменялись столько раз, что и говорить смысла нет. Состояния на торговле зерном теперь делают те, кто владеет обширными фермами и рабами в Египте, а на здешних наделах ничего кроме некоторой независимости не получишь. Но поместья все еще хороши. Если хотите, могу пригласить для вас оценщика — за отдельную плату.

— Благодарю вас, я сама это проверю, — сказала я. — Есть ли какие-то в этом документе очевидные опасности или невыгодные для меня положения, которые мы не обсудили? Например, не дает ли он Великому логофету право распоряжаться моим имуществом или выдать меня замуж?

— Первое — нет, это отдельно оговаривается. Второе… а тут мы вступаем на неверную почву! Здесь прописаны права in loco parentis, то есть аналогичные родительским, так что, согласно древним законам, — да. Но, по нашим христианнейшим уложениям, никто не имеет право принуждать к браку, даже и родители, всякая девушка и всякий юноша имеет право сказать «нет» перед алтарем. Однако как ваш опекун он будет иметь право предлагать вам кандидатов.

Я хмыкнула, представив, что этот холодный вельможа будет, словно сваха, заниматься моим браком. Это было, конечно, не так смешно, как отец, вручающий заботу обо мне Архипу, но тоже забавно.

На том и закончился мой разговор с нотариусом.

Я отсчитала его помощнице положенное количество серебра, забралась обратно в паланкин (что не так просто, как может показаться со стороны, мне пришлось потренироваться делать это с земли) и велела нести меня обратно к тетушке.

Едва паланкин мерно закачался, как меня тут же одолели раздумья. Я даже не смотрела по сторонам, хотя в этом районе Константинополя еще не была, а здесь открывался хороший вид на стену, идущую вдоль берега (чтобы город нельзя было взять с моря!), и даже мачты кораблей в бухте.

Из консультации нотариуса я вынесла следующее: впервые в жизни я в Вечном городе оказалась сама себе хозяйка — отец далеко, а дед, даже если вдруг решит мной покомандовать, в суде ничего не докажет. (Он не решит, но само это осознание бодрила.) Ситуация, почти невозможная для женщины в нашем мире, и тем более для женщины, никогда не бывшей замужем.

Готова ли я так просто отказаться от этой внезапной юридической свободы и отдаться в руки Великого логофета?

…А есть ли у меня выбор? Разве я могу обеспечить свое будущее каким-либо другим способом? Свечи здесь делать нельзя, это наказуемо, если ты не состоишь в соответствующей гильдии. Гороскопы составлять для знатных дам? Так, опять же, тут и гильдия астрологов есть. Я слишком знатна, чтобы идти в швеи или вышивальщицы — и тем более торговки, пусть даже моя бабушка была из соответствующей семьи! Никто ведь не поставит меня сразу управляющей филиала, а низовой труд мне не пристал. То есть я бы попробовала, если не будет другого выхода, но это значит порвать связи с дедом и тетушкой, возмутить и обидить их.

Стать учительницей для девочек? Это можно, но в Херсоне такая работа считалась тяжелой и сравнительно мало оплачиваемой, вряд ли в столице дела обстоят намного лучше! Да и не так-то много семей хотят и могут позволить себе давать образование девочкам за пределами домашнего.

В общем, этот контракт давал мне самый реалистичный шанс на будущую независимость, несмотря на малую реалистичность самой затеи. Но вот передавать себя в руки Великому логофету…

С другой стороны, разве я уже не в его руках? Я прекрасно понимала, что если Великий логофет что-то захочет от меня получить, он непременно это получит, и в суде я ничего против него не смогу сделать, даже если мне придет в голову такая глупость — идти в суд, чтобы искать справедливости против второго лица в государстве!

Впрочем, если подумать, наверное, ничего невозможного в этом нет — если заручиться помощью его могущественных врагов — но где их искать, как с ними связаться, что им предложить в обмен на помощь?

Да и задание Великого логофета все-таки бередило мое самолюбие: смогу или не смогу? Хотелось хотя бы попытаться.

Ладно, сказала я себе, подъезжая к дому. Вовсе не обязательно решать прямо сейчас, у меня есть еще пара дней на раздумье.

Но я все-таки уже понимала: соглашусь. Мне хотелось согласиться.

Я все-таки навела справки, насколько могла самостоятельно: пораспрашивала слуг, в каких районах лучше всего растут овощи и фрукты, где лучше закупаться овощами и зерном. Слуги в доме тетушки встречались и городские, и деревенские, поэтому они примерно представляли цены. Они называли разные области и угодья — но те, которые указывались в контракте, там фигурировали. Итак, можно не волноваться: мне не пытаются подсунуть бесплодную, негодную землю, из которой ничего не извлечешь, если сначала не зароешь в нее серебро.

Но… когда богатые и могущественные заключают сделку с человеком вроде меня, подвох будет обязательно. Мне не нужно было долго думать,чтобы подвох этот понять: работа во дворце — это тяжелый труд, а сам дворец — опасное место, где неопытной девушке вроде меня легко расстаться с жизнью, несмотря на всю мою рассудительность и прочие личные качества.

(Забегая вперед, я действительно часто там ходила по краю гибели, иногда даже без ведома для себя!)

Наверное, более разумная особа отказалась бы. Но более разумная особа осталась бы жить на родине и вышла бы замуж за князя Керле!

В общем, я сказала тете, что я готова подписать контракт. На следующий день мы снова поехали к даме Пселле, где подписали сразу два: один с Ангелом, другой — попроще и покороче — с самой дамой Пселлой, к которой я официально поступала на службу.

— Тетушка Петрония — отличная наставница, — сказал Великий логофет. — Поживете с полгода у нее, а там будет видно, подходите ли вы на предназначенную вам роль. И возьмите вот это — пригодится.

Он лично — не через слугу! — достал из кармана и протянул мне объемистый кошель, богато и причудливо расшитый. Мне показалось, что сам этот кошель должен стоить не меньше номисмы1. Внутри же, судя по весу, вместе с серебром было и золото.

— Это часть моей оплаты? — удивилась я.

— Ничуть, — улыбнулся Великий логофет. — Это вам на текущие расходы. Сами увидите, как быстро эти деньги разойдутся в столице. Тут не такая большая сумма, так что отчета я не потребую. Но спускать их на украшения и сладости не советую, без этих денег вам придется гораздо труднее в новой роли.

То есть деньги тоже были проверкой — как и пребывание у госпожи Пселлы. Совершенно явно, что после обучения мне предстоял сложный экзамен… или само обучение и было экзаменом?

Одно хорошо: куда проще рассказать деду о том, что тетушка Аналактия нашла мне место у своей старой подруги, чем о том, что мне предстоит отправиться в Большой дворец, чтобы служить самой императрице!

____

1 Номисма — золотая монета.

Глава 7, в которой я привыкаю к расписанию и учу уроки

Дед изрядно удивился скорости, с которой тетя умудрилась найти для меня место. Вечером он пришел в мою комнату, выгнал Никиппу, укладывающую мой внезапно разросшийся благодаря щедрости тетушки гардероб, и затеял привычные мне еще по отцовской крепости нравоучения. Видно было, что он боится за меня и обескуражен слишком скорой разлукой.

— Эти старые придворные дамы все поголовно развратницы и моралистки, — проворчал он. — Нравы там… — он поморщился, показывая, что его слова бессильны описать всю глубину порока дворцовых обитателей. — Но раз Елена ее порекомендовала, надо думать, плохому она тебя учить не будет. А то знаю я этих пожилых дам, которые ищут себе молоденьких спутниц!

— О чем это ты? — несколько удивилась я… и через секунду до меня дошло. — Фу, дедушка! Сейчас же не языческие времена!

— Как будто нынешняя церковь способна закрыть дверь пороку, — фыркнул дед. — Ладно, если вдруг что-то тебе не понравится — не думай о деньгах, сразу беги! — тут же он, противореча сам себе, добавил: — Кстати, надеюсь, она будет вовремя платить. Ты спросила об этом у тети?

— И спросила, и договор подписала, по всем правилам, с нотариусом! — улыбнулась я. — Не бойся, дедушка! Я же не в монастырь ухожу и не в тюрьму сажусь. Мы с тобой будем часто видеться! По выходным, по крайней мере — мне полагается половина воскресенья свободной. Ты пока у тети Елены останешься?

— Увы, придется мне и дальше ее обременять, — вздохнул дед. — Пока я не найду источника дохода, способного покрыть аренду в столице…

То есть примерно никогда, поняла я. Я уже приценивалась к стоимости комнат или квартир… и это стало чуть ли не главным доводом согласиться на экстравагантное предложение Великого логофета.

— ..Или пока Арсений Аналактий не вернется из поездки по имениями и не выгонит меня, — продолжал тем временем дедушка, не зная о моих мыслях.

— Моя служанка говорит, что дядя Аналактий полностью под каблуком тетушки, так что вряд ли он будет возражать против твоего прибывания тут, — довольно легкомысленно проговорила я. — Если ты, конечно, не станешь напиваться и дебоширить.

— Вряд ли у меня будет для этого повод, — ностальгически вздохнул дед. — Я не напивался и не дебоширил уже… нет, не помню даже!

— А скачка на козах в прошлом году в Сочельник? — поинтересовался я. — На спор с Рыжим Гиви?

— Это? Ерунда. Невинные сельские развлечения.

Я покачала головой. Если таковы дедушкины понятия о «невинности», то, надо думать, его «разврат» — это тоже не тот разврат, который обличал на проповеди наш деревенский священник. Нужно держать ухо востро.

Забегая вперед, скажу, что опасения дедушки не оправдались: дама Пселла в быту и привычках вполне соответствовала произведенному на меня поначалу впечатлению, и была именно так благородна и набожна, как можно было судить по ее виду и манерам. Другое дело, что ее дом был вовсе не такой тихой гаванью, как я изначально подумала: столичные шторма залетали в него куда чаще, чем хотелось бы его хозяйке. Но обо всем по порядку.

Я отправилась к своей новой госпоже на следующее утро — на сей раз она прислала за мной паланкин. Он был шикарнее, чем тетушкин, с рамой из какого-то дорогого дерева, но занавески явно знавали лучшие дни — когда я попыталась развернуть одну, то обнаружила искусно наложенную заплату.

Петрония Пселла встретила меня в том же внутреннем дворике, где она также восседала в плетеном кресле под перголой, увитой молодыми фасолевыми побегами с уже готовыми распуститься бутонами.

Благосклонно приняв мой поклон, она сказала медленным и величавым голосом.

— Ах, вот и ты, новая протеже Исидора… Посмотрим, милая, будет ли из тебя толк.

— Приложу все усилия, — сказала я. А сама подумала: «Лишь бы в процессе извлечения этого толка меня не истолкли в пыль!» К счастью, хотя этот каламбур просился на язык, мне удалось сдержаться, и дама Пселла лишь благосклонно кивнула в ответ на мою вежливость.

— Очень хорошо. Постепенно буду поручать тебе разные дела, посмотрим, как ты себя проявишь. Для начала просто привыкни к моему распорядку и помогай, где уместно. Все объясню постепенно. Пока Лариса тебя проводит, покажет комнату, поможет устроиться. И служанку твою устроит заодно.

Здесь мне сразу отвели комнату с окнами во внутренний двор: створки можно было легко открыть на ночь, не опасаясь, что утром разбудят вопли бешеной толпы — или ругань разносчиков воды, мусорщиков и старьевщиков. Для Никиппы в той же комнате, но за занавеской стоял отдельный топчан с толстым тюфяком, набитым сеном. По сравнению с ложем, предназначенным для госпожи, он казался узким и неудобным, но я вообще-то большую часть жизни в доме батюшки спала на куда менее роскошном ложе! Если вам интересно, попробуйте на деревянную лавку постелить несколько овечьих шкур, набейте конским волосом валик под голову и посмотрите, как вам это понравится. Я лично привыкла; а после дорожной тряски мне даже непривычно было сначала на перине и подушка с гусиным пухом.

Моя новая жизнь и служба начались с этого, самого первого дня. Задача «просто привыкнуть к распорядку и помогать, де уместно» оказалась вовсе не такой тривиальной, как можно было подумать! Во-первых, распорядок дня старой дамы мог вымотать даже горного пастуха, привычного вставать до света и кочевать весь день вместе со стадом по крутым склонам, а во-вторых, с первого дня госпожа Пселла сразу же включила в работу, которая, в том числе, включала поддержание ее круга общения «могущественных бабушек» — по крайней мере, я окрестила его так.

До сих пор мой рассказ был многоречив: я посуточно описала свои впечатления от первых дней в Священном городе, показала его улицы, подробно рассказала о том, какими передо мной впервые предстали Великий логофет, тетушка Аналактия и госпожа Петрония Пселла. Это все важные лица в моем рассказе — важнее разве что Деспот собственной персоной, Лев Восьмой Золотоносный, да члены августейшей фамилии, но их черед еще настанет — так что внимание обосновано. Однако те полгода, от середины весны до середины осени, что я провела в доме бывшей патрикии, не стоит описывать столь подробно — не то заскучает даже самый терпеливый читатель!

Моя жизнь в это время протекала строго и размеренной, подчиненная жесткому расписанию, которое дама Пселла ввела, подражая дворцу — вернее, его женской половине. Вставали мы еще в четыре утра, умывались и молились. При этом обращаться к Господу из собственных спален не годилось, а нужно было приходить вместе с госпожой Пселлой в маленькую домашнюю молельню, освещенную по всем правилам самим архиепископом Константинопольским тридцать лет назад за какие-то особые заслуги ее покойного мужа перед церковью. (Об истории молельник госпожа Пселла тоном сдержанной гордости сказала мне об этом в первый же день.)

Честно говоря, это был довольно тяжелый час. Дома у батюшки летом я тоже вставала рано, бывало, что и вовсе с первыми петухами — но там над горами занималась заря, небо светлело, свежий воздух обдувал лицо. Кроме того, меня незамедлительно ждали дела: нужно было проверять слуг, кормить скотину, готовить завтрак… Хлеб наша кухарка с помощницами ставила сама, но ключи от сундучка с пряностями, сушеными фруктами и медом был только у меня, так что мне следовало быть на ногах и крутиться задолго до того, как отец потребует завтрак.

Здесь же, проснувшись ни свет ни заря, приходилось благочестиво, сложив руки и склонив голову, стоять на коленях в темной комнате. Спасибо хоть не душной — как в большинстве столичных домов, двери имелись в обоих концах помещениях и, если открыть их, по дому начинал гулять легкий ветерок. Но все же потрескивание лампадок, запах свечного масла и колеблющиеся огоньки убаюкивали, погружая в полудрему-полубодстрование. Боюсь, совершенно не молитвенного толка: я чаще с тоской вспоминала дом и сомневалась, не напрасно ли я отправилась в это путешествие — а пуще того, не зря ли согласилась на эти странные отношения с Ангелом. То есть, предавалось унынию — одному из семи смертных грехов. А если же уныние удавалось отогнать от себя, вспоминая что-нибудь приятное или занимательное — например, какое-нибудь прочитанное в библиотеке землеописание или исторический труд — требовалось немало усилий, чтобы не заснуть и не начать грезить о событиях иных стран и давно минувших лет не наяву, а во сне. Дама Пселла, по ее собственным словам, мучилась старческой бессонницей, так что для нее эти бдения труда не составляли. Мне же приходилось тяжеловато. Ну и колени болели, а другие мышцы ног затекали с непривычки.

Наконец молитва заканчивалась. Марфа, старая и особо доверенная служанка госпожи Пселлы, помогала мне подняться, а мне нужно было помочь встать самой госпоже. Порядок этот не нарушался. (Служанка, несмотря на более чем почтенный возраст, вставала сама, хотя точно так же вместе с нами молилась — только не прямо перед иконостасом, а чуть поодаль.)

После этого наступала рабочая пора.

Около пяти утра дама Пселла обходила весь дом, проверяя исполнение слугами, которые вставали еще раньше, своих обязанностей и отдавала распоряжение на весь день. Я должна была слушать и подавать ей то счетные книги, то носовой платок (она любила шумно сморкаться перед провинившимися слугами, выражая так свое недовольство)[1]. Так же иногда мне нужно было озвучивать цифры по хозяйственным расходам, которые она мне поручала посчитать накануне вечером. Это занимало часа два.

Около семи подавали завтрак — к тому времени в моем животе уже предательски урчало — как правило, довольно скромный. Госпожа Пселла питалась правильно, изменяя своему обыкновению только когда приходили важные гости, вроде Великого логофета.

Затем, если не было никакого церковного праздника, в который дама Пселла считала необходимым посещать и утреннюю службу, время до обеда было четко отведено на хозяйственные дела, которые нельзя было поручить слугам (вроде протирания самых дорогих сервизов) или похода в лавку с дорогими товарами, а также вышивание. Затем, часам к одиннадцати, мы все — я и дама Пселла, ее служанка и Никиппа, а также еще пара слуг-мужчин, которые должны были играть роль охраны — отправлялись в церковь на литургию.

К концу литургии у меня обычно уже живот урчал от голода, так что уже на второй день я велела Никиппе прихватывать с кухни что-нибудь, что можно быстро съесть перед уходом в своей комнате, отлучившись якобы для умывания.

— А я уже так делаю, — хихикнула служанка. — Извините, госпожа, что сразу вам не подсказала! Вообще-то, госпожа Аналактия не каждый день ходит на литургию, но в воскресенье — обязательно.

Да, я просто не успела провести в доме тетушки столько времени, чтобы попасть с ней в церковь!

После возвращения из церкви нас ждал плотный обед — обычно очень хорошо приготовленный, но из напитков один евкрат, к которому я начала питать настоящее отвращение. Ни сладостей, ни кофе не подавалось, хотя еда выставлялась на стол в изобилии, и наесться можно было до отвала. Для слуг в этом доме готовили отдельно, так что можно было не думать, что оставишь их голодными. По словам Никиппы, господской еды им перепадало тоже.

После обеда и утренних трудов часа два дама Пселла отдыхала во втором внутреннем дворике возле уже хорошо знакомого мне фонтана, чаще в одиночестве. Иногда она звала меня занять себя беседой или почитать вслух, но чаще давала понять, что мое общество не приветствуется и лучше мне занять себя чем-нибудь в других частях дома. По окончанию ее отдыха подавали кофе, сыр и фрукты (по воскресеньям — сладкие булочки с корицей и кардамоном). Этих лакомств никогда не готовил много: госпожа Пселла и сама еле притрагивалась, и меня учила тому же, говоря, что излишества убивает наслаждение вкусом и формой. Иной раз она говорила даже прямо: «Объедаться — удел мужчин и плебеев, мы, благородные дамы, должны обходиться без излишеств, блюсти себя, следить за фигурой и зубами!» Порой госпожа вообще отдавала весь свой полдник слугам, поскольку была в особенно благочестивом настроении; тогда и мне угощения не доставалось, но я, естественно, не роптала — тем более что константинопольские изделия из белого сахара тогда казались мне (и до сих пор кажутся) чересчур уж сытными.

После чашки кофе слуги непременно приносили нам воду для полоскания рта и обернутые мягкой тканью палочки для чистки зубов, поскольку дама Пселла была убеждена, что от кофе зубы желтеют.

Затем моя нанимательница шла во внешний дворик под перголу и с видом праздной аристократки, которая едва только проснулась от ночных увеселений, принимала гостей — точнее, в основном, гостий. Великий логофет, например, почти не заглядывал (за полгода я видела его всего раз или два), зато в изобилии бывали разряженные в парчу и вышитый бархат столичные дамы в летах, которые я про себя окрестила «могущественными бабушками». Они долго и неспешно беседовали, и вот тут закуски и кофе подавались без счета, хотя сама дама Пселла почти не ела: так, надкусит виноградинку или положит в рот гранатовое зернышко. Иногда — очень редко — мы в этот час не оставались дома, а сами наносили кому-то визиты.

Об этих беседах и визитах я расскажу чуть ниже, а пока позвольте мне закончить рассказ о распорядке дней дамы Пселлы — а значит, по необходимости, и моих.

Как-то я спросила мою патронессу, отчего ее день отличается от дня большинства нобилей — благородных жителей столицы, которые в основном ходят в гости по утрам, а хозяйством, если придется, занимаются во второй половине дня (или, как у меня сложилось впечатление, вовсе не занимаются).

— Тогда мы бы не поспевали к литургии каждый день, — удивленно подняла брови дама Пселла. — По-настоящему набожные люди в этом бесчестном городе всегда посвящают утро работе, полдень — Господу, а время после того, как начнет спадать дневная жара — своим ближним.

Из чего я сделала вывод, что по-настоящему набожных — или хотя бы хорошо поддерживающих видимость набожности — в Константинополе немного.

После короткой паузы госпожа Пселла неохотно добавила:

— Там, где большая семья или хозяйство требуют постоянной заботы, делам, случается, посвящают вторую половину дня, веселятся вечером, а днем наносят визиты. Но я и большинство моих знакомых следуют дворцовому распорядку. И тебе тоже следует к нему привыкать.

Вечера мы проводили спокойно: в основном, за чтением. Дама Пселла не жалела денег на хорошее лампадное масло и свечи, а книги она любила: в ее доме была собрана отличнейшая — на мой непритязательный вкус — библиотека. Моя госпожа разрешила мне брать оттуда любые рукописи, лишь отмечать в специальном журнале, что я взяла и когда вернула обратно (журнал был заведен и для самой дамы Пселлы, которая любила порой почитать во дворике или даже в кровати перед сном, и для слуг: Марфа и еще двое-трое слуг умели читать, и им также дозволялось брать книги).

Кроме того, дама Пселла предупредила меня спокойным тоном, что за погнутый переплет или пятна на страницах велит меня выпороть, и заступничество тетушки Аналактии не спасет. У меня не было причины не верить своей патронше, поэтому я обращалась с книгами еще более благоговейнее, чем меня приучили в монастыре. В конце концов, каждый том — это не только плод божественного благословение его автора, но и чей-то кропотливый труд по переписыванию. Хотя бы только за это его можно уважать.

А книги тут были такие, что стоило почитать! Дама Пселла любила не только жития святых, которые заполонили все в Константинополе — она отдавала предпочтение трудам древних, или даже агарянских авторов, с описаниями иных земель и времен. Было у нее в библиотеке даже один-два свитка в переводе с языка Чжун — удивительно.

Трудов по медицине или государственному устройству она не держала, если не считать частичного списка «Государства» Платона и «О частях животных» Аристотеля: говорила, что старые глупцы придумывают сочинения такого рода для невежественных недорослей, а женщинам и девицам нет нужды забивать себе этим голову, не то они растеряют последние остатки здравого смысла. Что касается Платона и Аристотеля, то их, конечно, необходимо знать каждому образованному человеку, какие бы глупости они ни писали.

Из этого можно сделать, что дама Пселла была вовсе не такой чопорной и скучной, как можно подумать из описания ее дня: несмотря на старость и устоявшиеся привычки, она сохранила не только живой ум, но и парадоксальное чувство юмора — которые, однако, держала в строгих рамках и не спешила проявлять.

Спать мы ложились рано, через час или два после захода солнца. Затем цикл начинался сызнова.

Разнообразие вносили церковные праздники, когда мы, во-первых, отстаивали более долгую службу, во-вторых, старались избегать работы по дому и легкого чтения — читать в эти дни дозволялось только Библию, Деяния Апостолов да жития святых… но не те, что обильно продавались в каждой книжной лавке и которые рассказывали даже сказители на углах, а только одобренные церковью. (В иных, неодобренных, могли попадаться истории, непристойные для женского взгляда).

А вот государственные праздники — дело другое. По случаю некоторых, таких, как день рождения басилея и его наследника севастократора, а также басилиссы и принцесс, дама Пселла устраивала, как она называла, «небольшие приемы». Приглашения рассылались только женщинам, но приходили они порой вместе с мужчинами — сыновьями, внуками, зятьями… реже — мужьями. На эти приемы подавалось великолепное угощение и вина.

Первый раз я помогала даме Пселле с организацией спустя примерно месяц после начала службы у нее — как раз на день рождения севастократора. У меня волосы дыбом встали, когда я проверила хозяйственные книги и увидела итоговые расходы: в тот момент я не сомневалась, что госпожа Пселла стала жертвой жестокого обмана и ограбления со стороны слуг. Однако моя патронша с усмешкой отвергла мои предположения.

— Но госпожа, как это может стоить столько?! Пусть даже это вино из виноградников Италии — разве по морю это намного дальше везти, чем из Греции? И даже если взять таможенную пошлину на роскошные заграничные товары… Нет, все равно не понимаю! Тем более, я не почувствовала на вкус никакой разницы!

— Вот как? — приподняла брови дама Пселла. — Ну что ж, дорогая, будем учиться различать вкусы вина. Сегодня же вечером.

— Но вы не ответили на мой вопрос, — упрямо стояла на своем я. — Как это может стоить столько?!

— Сама поймешь, когда я тебе объясню разницу. Пока же мы проверяем приходно-расходные книги, не следует отвлекаться. Да, счет за мясо великоват, но этот мясник — давний поставщик, я всегда обращаюсь к нему, хотя он берет несколько выше. Качество мяса очень важно.

Я кивнула, поскольку это-то отлично понимала! Мой отец, уж на что не утруждал себя хозяйственными расходами, обычно сам выбирал барана или ягнят для пира.

— Что касается оливок, — продолжала дама Пселла свое обучение, — то весной урожай не собирают, поэтому мы взяли маринованные, прошлогодние — а они, понятное дело, куда дороже…

И так по всем пунктам, совершенно для меня новым. Рацион и лакомства в Константинополе сильно отличались от привычных мне, но я все равно не могла избавиться от мысли, что за них слишком уж сильно переплачивают и что они того не стоят. Свежее жирное мясо — еще куда ни шло, но зачем нужны эти оливки в смеси уксуса с их собственным маслом? Лучше бы поставили на стол свежую зеленую фасоль или что-нибудь в таком духе.

Так или иначе, когда этим вечером, когда я явилась к даме Пселле, она выставила на стол два кувшинчика. Один, очень пузатый и с длинным узким горлышком, был покрыт эмалью и украшен сложным агарянском узором: четким, геометрическим и повторяющимся по строгим математическим законам. Некоторые элементы помимо эмали поблескивали даже позолотой. Другой, не такой узкогорлый и побольше, походил на повсеместно распространенную в столице эллинскую либо ромейскую ольпу, был покрыт обычной глазурью и расписан в народном стиле.

Рядом с каждым кувшинчиком стояло по небольшой парной чаше для вина и стояло блюдце тех самых маринованных маслин, уже лишенных косточек.

— Здесь, — госпожа Пселла указала на золоченый кувшинчик необычной формы, — вино, доставленное из Африки, из земли Эфиопов. Оно сделано из редчайшего сорта черного винограда. А здесь, — теперь она указала на ольпу, — вино из Каппадокийских виноградников, которое продают на рынке. Оно изготовлено на совесть и хорошо выдержано в дубовых бочках, его могут позволить себе только зажиточные горожане. В питейных домах его заказывают даже гуляки из благородных семейств. Однако до совершенства ему, прямо скажем, далеко. Налей каждого понемногу, не разбавляя, пригуби и расскажи мне, в чем разница. Только в перерывах прожуй маслинку, чтобы уничтожить привкус.

Я послушалась. Первым я попробовала дешевое, решив, что после него дорогое сильнее меня впечатлит. Вино как вино. Кажется, к обеду и ужину у дамы Пселлы подают именно его, пусть и сильно разбавленное водой.

Затем я налила из драгоценного кувшинчика в такой же стаканчик.

— Не пей сразу, — тихо посоветовала дама Пселла. — Принюхайся. Оцени букет и аромат.

Хотя уже вечерело, но солнце еще не село, и комната с окнами на запад была ярко освещена. Признаться, я не заметила в виде вина и не унюхала в нем ничего особенного. Подумав так, я сделала глоток. Посмаковала. Сделала еще один.

— Госпожа Пселла, должно быть, я неисправимая провинциалка, — сказала я грустно. — Я почти не чувствую разницы!

— Раз «почти», значит, какую-то разницу все же чувствуешь? — спокойно спросила дама Пселла, ничем не показав своего разочарования. — Опиши мне ее.

— Каппадокийское вино, вроде бы, немного послаще, а эфиопское — более терпкое, но я совершенно не вижу, из-за чего формируется разница в цене.

Бывшая придворная дама приподняла брови и прохладно улыбнулась.

— Ну что ж, тогда придется поднять ставки… Помоги мне встать, девочка.

На самом деле даме Пселле не требовалась помощь: она отлично могла подняться не только из кресла, но даже из коленопреклоненной позиции. Однако по статусу ей полагалось, чтобы ей помогали, и она никогда не забывала об этом напомнить.

Опираясь для проформы на мою руку, дама Пселла подошла к шкафчику рядом со своим креслом — тем, что с витражными стеклами. Приоткрыв их, она достала оттуда бутылочку из белого тонкого камня…. нет, стекла… нет… не знаю. Я сходу не смогла сказать, из чего она была сделана: гладкий материал казался каменным, к тому же в нем виднелись тонкие прожилки, но при этом как можно добиться от камня такой прозрачности, чтобы через него просвечивало содержимое?

Интуитивно я почувствовала, что бутылочка эта стоила, наверное, как целый дом дамы Пселлы, и поставила ее на стол со всевозможным почтением. Рядом с нею дама Пселла опустила такую же элегантную крошечную пиалу, похожую на раскрытый цветок.

— Это особым образом обработанный белый нефрит из земель Чжун, — сказала она. — Сосуд стоит целое состояние, но вино в нем — еще ценнее. Это подарок очень могущественного человека скромной, удалившейся от дел старушке.

— Стоит ли тогда тратить его на мое обучение? — запаниковав, спросила я.

— Ничего, —- улыбнулась дама Пселла, — ты хорошая девушка, набожная, воспитанная, усердно работаешь, тебе редко приходится повторять дважды. Ты заслужила награду. Попробуй.

Мои руки не дрожали, когда я наливала вино в чашечку, но только потому, что я привыкла в доме отца работать с редкими и дорогими пряностями и лекарствами.

Вино показалось мне редкостно вкусным, будто жидкий огонь разлился по венам. В онемении я поглядела на даму Пселлу.

— Да, — сказала я благоговейно, — теперь я понимаю.

— Нет, — сказала та, — но сейчас поймешь, — тут она криво улыбнулась, и у меня вдруг екнуло сердце: каким-то шестым чувством я поняла, что она сейчас скажет. — Во всех три сосуда я налила одно и то же вино.

— Ох, — сказала я и уселась на стул. Мне стало так стыдно, что захотелось провалиться сквозь пол. Я показалась себе особенно наивной, ничего не понимающей деревенской девочкой.

Глаза мои опустились сами собой, щеки горели. Темные узоры дорогого ковра под ногами вдруг показались чрезвычайно интересными.

— Тебе, конечно, сейчас стыдно, — снисходительно говорила госпожа Пселла. — Запомни этот стыд, запомни хорошенько! В следующий раз, когда тебе попробуют продать расшитое блестками тряпье или черствый хлеб под видом расписного пряника, ты уже должна распознать обман. Но запомни еще вот что…

Я все же осмелилась поднять на нее глаза. Дама Пселла не выглядела разочарованной, она казалась, скорее, задумчивой и немного грустной.

— Когда я сказала, что ты заслужила подарок, я не насмехалась над тобой. На самом деле ты выдержала это испытание лучше, чем большинство людей. Девять из десяти начали бы уже раньше нахваливать вино из агарянского сосуда и хулить вино из нашей обычной ольпы или кратера! Ты же изо всех сил старалась ощутить разницу, и, конечно, ощутила — но твоя внутренняя честность не дала тебе слишком сильно отклониться от правды. Если бы я не давила на тебя своим авторитетом, может быть, ты и стояла бы на том, что разницы нет. Поэтому ты заслужила и мою откровенность, и этот полезный урок. Скажи, что еще ты можешь извлечь из него? Можешь ли ты ответить мне теперь на вопрос, который я задала днем — почему я трачу так много денег на дорогие вина и деликатесы?

Честно говоря, мои мысли все еще горели от стыда вместе со щеками, но я честно попыталась сосредоточиться и придумать что-нибудь путное — или нечто, что хотя бы звучало глубокомысленно. Набрав воздуха, чтобы выгадать паузу, я начала размышлять вслух:

— Если логическая цепочка верна в одну сторону, то верна и в обратную… Если дешевое вино подать, как дорогое, многие люди не заметят разницы, потому что готовы будут обмануться. Но это значит и… то, что вкус хорошего вина тоже многие не распознают, если оно будет налито в простой глиняный кувшин. Таким образом, вы тратите много денег, чтобы… чтобы ваши гости чувствовали, что они получают изысканные явства и напитки! — до меня наконец дошло. — Чтобы они вас уважали!

— Верно, — одобрительно кивнула дама Пселла. — В этом лживом городишке грязная правда всегда всплывает наружу. Вздумай я потчевать своих приятелей дешевым вином с дорогой посуды, они бы, может, и не заметили, но слуги непременно разнесли бы всем вокруг. И это было бы оскорбление для них.

— Но… — я запнулась. — Тогда мне совсем непонятно, госпожа Пселла.

— Что именно? Ты ведь только что сама все объяснила.

— Понятно, что это способ пустить пыль в глаза... — я запнулась. — Не сочтите за неуважение!

— Не сочту, — хмыкнула дама Пселла. — Я сама подвела тебя к этой мысли.

— Просто… почему такой странный способ? В замке моего отца у отца и у его побратимов, у его дружины висят на стенах мечи, кинжалы, иногда просто ножны, украшенные золотом и драгоценными камнями. Их нельзя брать в бой, они просто показывают, как удачлив их хозяин — ведь богатство приходит только к удачливым воинам. Но если мы знали, что по эту сторону горы можно купить хороших жирных баранов, мы не посылали за ними на другую сторону, где их можно было купить дороже — бараны ведь те же самые!

— Потому что твой отец и его друзья — мужчины. А в этом городе слишком много женщин, и у них слишком большая власть в слишком узкой области.

— Простите, госпожа? — мне показалось, что я ослышалась. Никогда прежде я не слышала, что у женщин слишком много власти — по крайней мере, от женщины. Напротив, сетования на тяжелую женскую долю, на недостаток уважения со стороны мужчин были настолько общим местом, что даже в жития святых попадали!

— Мужчины в этом городе распоряжаются всем, что имеет значение, — начала объяснять дама Пселла. — Налогами, войсками, продажей и доставкой товаров. Женщины трудятся либо в обслуге, либо в семьях, где они тоже в первую очередь обслуживают своих мужей. Однако эта семейная область отдана нам полностью, все контакты между семьями, все или почти все брачные вопросы, все вопросы дружбы и вражды решаются так или иначе нами. А женщины, в отличие от мужчин, не так просты! О нет, мы были созданы вторыми, из ребра Адама, и, видно, Господь тогда решил над нами хорошенько потешиться. Женщины способны держать в голове куда больше всего. Женщинам мало доказывать свою удачу друг перед другом изукрашенными ножнами или даже жиром барашка. Они будут делать это с помощью и первого, и второго, и третьего — и тридцать третьего в придачу! Женщины будут пускать пыль в глаза в каждой самой маленькой детали и как коршуны следить за всяким отступлением от приличий у других женщин! В результате даже тем из нас, кто приобрел некоторый опыт и видит сквозь суетность этой юдоли скорби, приходится тратить немало золота и злости на то, чтобы соответствовать уровню, который находит приличным большинство.

Пораженная, я смотрела на даму Пселлу, которая распалилась и сжимала и разжимала все еще тонкие и красивые, хоть и высохшие пальцы. Золота и злости, вот уж точно! Никогда прежде я не замечала, сколько в моей патронше сдерживаемого гнева на обстоятельства ее жизни.

— Короче говоря, девочка, — она внезапно улыбнулась, — если все подают дорогое вино, то и мне приходится подавать дорогое. Да еще и делать это с видом, как будто ничего особенного для меня в этом нет и я даже не замечаю его цену. Ясно?

— Спасибо за откровенность, госпожа, — я встала и поклонилась. — И за ценный урок.

Кто же были те дамы, чьей наблюдательности и злых языков так опасалась моя патронесса? Как раз те самые «могущественные бабушки», о которых я обещала рассказать ниже. Пришла пора наконец это сделать.

_____

[1] Носовые платки появились еще в Древнем Риме.

Глава 8, в которой я впадаю в грех гордыни

Пожилые нобилиссы, что собирались в гостях у дамы Пселлы, выглядели и вели себя так величественно, что перед первым знакомством моей патронессе пришлось давать мне самые развернутые указания, как важно не бояться и не робеть — однако при этом правильно выказывать должное почтение, чтобы не выставить себя наглой девчонкой, не уважающей старших. Указания эти показались мне исключающими друг друга, и при первой встрече я едва ли произвела хорошее впечатление, поскольку держалась очень скованно.

Однако постепенно я освоилась и даже стала различать между собой державных старух, которые поначалу казались мне на одно лицо. Они и одевались похоже: в сдержанные, хоть и очень дорогие, темные наряды, с украшениями по старинной моде, в драгоценных тиарах и огромных серьгах, которые, казалось, они носили всю жизнь и от которых мочки ушей у большинства почти достигали плеч.

Хоть гостьи дамы Пселлы изо дня в день менялись, несколько основных лиц бывали частенько, из-за чего всех остальных запомнить становилось труднее. Все же постепенно я с этим справилась. Среди наиболее близких подруг моей госпожи Пселлы отдельно упомяну госпожу Зою Агиостефаниды, матушку тогдашнего главы Сената, протопоэдра Левкия Басилакеса[1], и госпожу Летицию Ксиру, вдову бывшего мегадуки[2], а также тетку сразу двух многообещающих архистратигов. К менее значимым относились дамы таких фамилий как Контостефана, Кодина и даже Комнина — из тех самых Комнинов, к одной из ветвей которых принадлежала предыдущая правящая династия, но которые проиграли битву за власть и влияние Самуилу Первому, основателю нынешней династии.

Признаться, то, что многие эти фамилии начинались на букву «К», доставляло мне немалую головную боль. Отчего бы знатным предкам всех этих благородных родов не сговориться между собой и не распределиться по алфавиту как-нибудь более равномерно? Мне и так трудно было отличить Евгению Кодину от Евстихии Контостефаны, ибо одевались все эти дамы так, как будто позировали для фрески, где нужно изобразить святых великомучениц в одинаковых нарядах — а тут еще похожие имена и фамили! Я даже испытывала к госпоже Агиостефаниде смутную благодарность, совершенно ею незаслуженную: из всех дам она выделялась не только именем, но и нарядами. Ее гардероб мог бы яркостью поспорить с гардеробом женщины вдвое моложе, и то же самое казалось жеманности в ее поведении. По словам дамы Пселлы, в молодости эта госпожа отличалась ослепительной красотой — чему я вполне могла поверить, ибо ее черты до сих пор поражали редкостной тонкостью и соразмерностью. Однако Зое Агиостефаниде не хватило самообладания постареть с достоинством. Правда, она действительно выглядела моложе своих лет благодаря гладкой белой коже и почти нетронутым сединой (или искусно подкрашеным) волосам — но узловатые подагрические пальцы и морщинистая шея все же мешали суетному омоложению.

Однако, несмотря на спорный выбор одежды, госпожа Агиостефанида умела отпустить умный комментарий, а ее осведомленность в политических вопросах поражала. Если судить по должности ее сына, семейство Басилакес как раз переживало взлет, и, вероятно, госпожа Зоя также приложила к этому свою изящно наманикюренную руку.

Летиция Ксира, напротив, вела себя и одевалась чрезвычайно скромно, казалась пухлой, смешливой и хлопотливой — тип доброй бабушки, которая не помышляет ни о чем, кроме здоровья внуков, церкви да домашних лекарств от прострела. До чего же странно, что именно она оказалась замешана в скандал деликатного свойства!

Но — обо всем по порядку.

Итак, первый раз, когда мне довелось присутствовать во время неспешного разговора между госпожой Пселлой и ее подругами, я почти все время молчала и старалась вести себя правильно: правильно наливать неизменный евкрат (глаза бы мои его не видели, а нос не нюхал) и разбавленное вино гостям, правильно подавать им фрукты, отдавать распоряжения служанкам — словом, играть роль услужливой и внимательной компаньонки, которая как бы и не служанка, но обязана демонстрировать подобострастие, слабо замаскированное под почтение. Госпожа Пселла сказала всего несколько слов, чтобы представить меня: я, мол, двоюродная внучка госпожи Дукини, жены Арсения Аналактия, приехала из провинции, милая и умная девочка, госпожа Пселла давно хотела себе такую, чтобы та скрасила ее одиночество — и всякое подобное.

Кто-то из ее подруг шутливо пожурил ее за то, что, оказывается, их, подруг, недостаточно, кто-то осведомился о здоровье «этой молодой невестки Аналактиев» — то есть моей тетушки Елены — но на сем обсуждение моей скромной персоны и закончилось.

Но в другой раз речь все-таки зашла обо мне, и какая-то из кумушек вспомнила:

— А с какой стороны эта девочка — внучка младшей дочери Лукреции Дукини? Что-то я не припомню. У самого Аналактия родни в провинции нет, а у его жены как будто была сестра, но умерла молодой, так?

— Не сестра, а племянница, — поправила другая кумушка.

— Нина — дочь брата Елены Аналактии, господина Виктора Дука, знаменитого звездочета и астролога, — сказала госпожа Пселла. — Долгое время господин Дук странствовал вместе с дочерью вдалеке от родных ларов и пенатов, затем его дочь вышла замуж за провинциального фемакратора… Или как это у вас называется, девочка? — тут она обратилась ко мне.

— Князя, — сказала я. — Мой отец, Ховар Бесстрашный, носит титул князя.

— Фемакратор как-то привычнее… — недовольно произнесла одна из собеседниц.

— Да уж, голубушка! Фемы-то когда были упразднены, а с ними и чиновники, которые ими управляли! — фыркнула другая. — Ты, наверное, еще девочкой была.

Фемами назывались когда-то военные округа, если я верно помнила.

Они уже включились в спор насчет того, как и когда упразднены были фемы (у кого-то из них выходило, что вообще чуть ли не пару столетий назад), когда Зоя Агиостефанида вдруг сказала:

— Виктор Дук, ученый-астролог… я что-то такое помню. Он был женат на купчихе и написал довольно известный трактат лет тридцать назад, но потом его имя было связано с каким-то заговором и его вроде бы сослали?

Госпожа Пселла поймала мой взгляд и спокойно сказала:

— Не на купчихе — а на дочери семейства Халколитис, получивших статус нобилей благодаря большим заработкам и уплаченным в казну налогам. Что касается заговора — о всевышней, кто из столичных нобилей никогда не участвовал ни в каком заговоре? Их тут плетут, как крестьянки пряжу…

— Это все и впрямь второстепенно, — отмахнулась госпожа Агиостефанида, после чего уставилась на меня многозначительным взором очень внимательных черных глаз. — Мне вот интересно: а не учил ли дед и эту девочку астрологии?

Мне очень захотелось сказать, что астрологии учить кого-то бесполезно, потому что это не наука, а набор бессмысленных, порожденных древними суевериями «правил», по которым можно за уши притянуть любое истолкование, подгоняя ее про судьбу, внешность и характер. Но я, конечно, промолчала. Во-первых, по этикету мне не полагалось говорить, если ко мне не обращались, а во-вторых, мне показалось, что где-то вдали едва слышно зазвенело серебро (метафорически выражаясь, естественно). Кто знает, может быть, матушка протопоэдра решила сделать заказ?!

— Нина, что скажете? — обратилась ко мне дама Пселла.

— Астрология — благородная наука, ныне одобряемая церковью, — тихо произнесла я. — Еще Аристотель записал откровения древних, что звезды являются разумными творениями сродни ангелам… А может быть, и вовсе представляют собой видимый нами свет ангельских тел. Естественно, что они по самой природе своей глубже проникли в замысел Творца, чем мы, а потому в их великом танце мы можем прочитать его веления[3]… — чушь собачья: не знаю, как насчет так называемых «неподвижных» звезд, которые тоже движутся, но более медленно, а вот планеты, включая Луну и Солнце, безусловно, представляют собой каменные тела, вроде нашей Земли! Только Солнце раскалено сильнее, Луна — слабее, так что тепла нам не достается, только свет, а Венера, Марс, Меркурий и Юпитер, вероятно, холодны… Однако ложь об ангельской природе звезд широко распространена, одобряема церковью и хорошо продается. Если же я начну говорить о том, что звезды и планеты — суть другие Земли, просто очень далеко отстоящие от нас в небесах, меня сочтут невежественной фантазеркой (деда называли помешанным или дураком, но у женского пола есть свои неочевидные преимущества).

Думая об этом, я продолжала рассказывать:

— В варварских краях трудно жить, и дед порой зарабатывал тем, что составлял космограммы…

— Что такое космограмма? — перебила одна из дам, слушавшая меня с явным вниманием.

— О, это всего лишь схема расположения наиболее значимых звезд и планет в час вашего рождения, — скромно пояснила я. — От слов «космос» и «писать». Рисуется вот такой круг, — я изобразила в воздухе круг, — на нем отмечаются зодиакальные созвездия, затем вторым поясом расписываются индивидуальные дома, смещенные относительно зодиакальных, и положения главных светил в этих домах, — на этом месте я, как выражалась иногда матушка, «потеряла слушателей»: было видно, что дамы ничего не поняли. Ну, оно и неудивительно: для доходчивости тут нужно рисовать, и все равно без хотя бы общего представления о геометрии и проекциях (небесная сфера проецируется на земную) не разберешься — а девочек даже в благородных домах редко обучают математике… и уж подавно не обучали в те годы, на которые пришлась юность этих матрон!

Чтобы не вызвать у своих слушательниц отторжения, я быстро добавила:

— Нужны специальные знания, чтобы разобраться хотя бы в одном только принципе, а сами вычисления очень сложны. Дедушке долго пришлось натаскивать меня, прежде чем начало получаться. Но сына или внука у него не было, а помощники в его нелегком труде требовались.

Про сложность — чистая правда, по крайней мере, для меня; до сих пор с трудом через них продираюсь. А насчет деда я соврала. Он сначала вообще не хотел меня этому учить, а вот мама взялась и долго натаскивала, пока у меня не начало получаться. «Пусть астрология и чушь, — сказала мне тогда матушка, — но это верный кусок хлеба! Чтобы не мучила совесть, просто никогда не составляй и не толкуй гороскопы для людей, которые в отчаянии хотят выложить за них последние деньги, или для тех, кто ищет выход из воистину тяжелого положения, в котором выхода быть не может!»

Ну что ж, сидящих передо мною дам никак нельзя было отнести к первой категории. Да и ко второй, пожалуй, тоже. Наверное. Во всяком случае, я не слышала, чтобы у кого-то из них были дети в тюрьме и тяжело больные родственники.

— То есть по этой космограмме можно понять судьбу и удачу человека? — спросила госпожа Агиостефанида этаким снисходительным тоном пожилой кокетки.

— Нет, по космограмме можно только определить влияния планет на эту судьбу, — объяснила я. — Потом начинается толкование, а это скорее искусство, чем наука! Слишком много переменчивых и сложных факторов нужно учитывать. Часто люди не знают своего точного времени рождения, не всегда знают и точное место, особенно в варварских землях… Компетентный астролог, конечно, может уточнить время и место рождения, исходя из уже свершившейся судьбы человека, но это долгий и кропотливый труд. А вот уже истолкованную и расписанную карту мы и называем личным гороскопом. Бывают и гороскопы другого рода, например, хорарные и мунданные.

Дамы переглянулись.

— Это любопытно, — сказала госпожа Ксира. — Что это за другие виды гороскопов? Или это тоже слишком сложно для наших ушей?

— Что вы, нобилиссы, тут как раз ничего сложного. Хорарный гороскоп составляется для определенного события, например, битвы или богослужения — нужно понять, насколько они будут удачны в тот или иной день. Мунданный — для какой-либо местности, в этих расчетах не нужно знать дату, только положение на лике Земли.

— Ужасно интересно! — сказала третья дама. — Для места тоже бывает гороскоп? А я и не знала! Наверное, такой город, как столица, особенно благословен!

— Или, наоборот, проклят! — заметил кто-то шутливым тоном.

Дамы засмеялись.

— Видите, Зоя, вы угадали, — так же размеренно произнесла дама Пселла, когда смех утих. — Моя протеже — знающий и, видимо, довольно умелый астролог, прошедший хорошую выучку у настоящего ученого… Но пусть то, что происходило среди диких скал и лесов, там и останется. Все же девушке из благородной семьи не вполне прилично заниматься наукой. Буду всем вам благодарна, дамы, если эта страница биографии юной Дукини не пойдет дальше этой комнаты.

Дикие скалы и леса! Как, интересно, дама Пселла представляет себе территорию Империи за стенами столицы?!

Очевидно, много хуже, чем нравы своего круга: к следующему собранию у моей патронессы, похоже, все ее знакомые знали о том, что я умею составлять гороскопы, так как через слуг мне передали не два, не три, а десять заказов!

Внутренне ухмыляясь, я приняла их все. Дама Пселла предупредила меня, что рассчитывает на одну десятую прибыли — а уж способ проверить, обсчитаю я ее или нет, она найдет. И это, кстати, она взяла очень по-божески за такую отличную рекламу: моя патронесса оказалась благородной дамой не по одному лишь титулу.

Но для того, чтобы заработать, мне пришлось сначала немало потратить, пустив в ход все то, чему я научилась у матери — и на сей раз я имею в виду не математику.

Дед часто говорил, что невежи постоянно путают «астрономию» и «астрологию», настолько, что бесполезно даже пытаться отделить древнюю науку от дремучих суеверий (тем более, что давным-давно, у истока, одно и впрямь было тождественно другому). Когда-то в молодости он пытался перевоспитать окружающих, но кончилось тем, что его научный трактат неверно поняли. И уже это едва не кончилось для него большими неприятностями: иные почтенные астрологи, приближенные ко двору и состоявшие в соответствующей гильдии, увидели в нем конкурента и написали донос в церковь, что якобы дед является последователем иконоборческой ереси. Заодно они также подали жалобу в суд эпарха, что дед практикует незаконно и уклоняется от гильдейских взносов.

К счастью, в церковном суде нашлись образованные люди — а может, бабушка заплатила, кому надо — и получилось оправдаться. С гильдейскими взносами было труднее, но деду тогда удалось доказать, что он ни одному клиенту не составлял гороскопа за плату (на тот момент это было чистой правдой!), после чего стервятники отпали.

В странствиях, однако, деду пришлось временно забыть и о своих принципах, и о возможных неприятностях с гильдией астрологов: заработать ничем иным он просто не мог. Переписчик из него так себе, на роль учителя его не пускал темперамент, в медицине он не разбирался… Впрочем, и астрология деду не давалась: описать положение звезд на небе в тот или иной момент он мог легко, будучи истинным знатоком, но вот сделать из этого выводы, да еще такие, чтобы понравились клиенту — это было уже гораздо сложнее. Первые разы дед за свои натальные карты[4] бывал даже бит!

Тогда за дело взялась моя матушка. В астрономии она в те времена понимала гораздо хуже (дед не учил ее так, как меня, потому что бабушка этого не одобряла), однако она куда лучше разбиралась в людях. Дед описывал звезды — а матушка с помощью подкупов и распросов узнавала о новом клиенте и его обстоятельствах все, что следует знать, после чего давала сухому описанию из дедовых таблиц самое выгодное толкование. То есть такое, которое не просто было бы созвучно обстоятельствам клиента, но и нравилось ему.

При этом она никогда не забывала добавить и еще какое-нибудь условие или соображение, которые должны были обезопасить их с дедом от гнева заказчика, если бы прогноз не сбылся. Чаще всего заранее уточняла, что не точно указанное даже на секунду время рождения может привести к огромным неточностям в предсказании судьбы и характера. А поди найди человека, который действительно точно, до секунды знает время своего рождения!

Но были и другие трюки. Например, если нужно было выбрать благоприятный день для некого события, — скажем, свадьбы или торговой сделки — мама обычно предлагала две-три даты на выбор и сообщала, что положение звезд делает их всех равно благоприятными, однако при выборе первой даты никто из участников действа не должен носить одежду черного цвета, потому что властителем главного дома для этой даты является Меркурий, а он не любит черный цвет; при выборе второй необходимо за три дня не есть никакой мясной пищи и не касаться ничего грязного, ибо это не по нраву Венере, властительнице дома этой даты; а третья дата выпадает на праздник некоего святого, который, разумеется, таким образом становится ее главным управителем — соответственно, для успеха предприятия необходимо в первую очередь совершить искренний молебен этому святому. Разумеется, любой клиент тогда выбирал третью дату, потому что это условие казалось ему самым простым и благочестивым. Тогда в случае, если дело, о котором хлопотал клиент, постигала неудача, можно было легко отпереться, свалив все на святого — или, точнее, на самого заказчика, сказав, что его молитва была недостаточно искренней!

Ну и был еще способ, которым мама пользовалась, если ей не удавалось ничего толком разузнать: она просто формулировала толкование космограммы максимально обтекаемо, так, чтобы всяки й увидел в ее фразах свое. Тоже не такое простое искусство. Мама показывала мне принцип, но я все-таки опасалась, что у меня так складно не выйдет — по крайней мере, не с первого раза. Надежнее все-таки разузнать побольше.

Короче говоря, приняв эти заказы, я отправилась отнюдь не во двор и не на крышу особняка госпожи Пселлы, наблюдать за движениями светил — если бы! Признаться, я скучала по тихим, созерцательным ночам, которые так любила проводить в компании деда и хорошей подзорной трубы[5]. (Свои трубы он делал сам, ибо одни только линзы стоили целое состояние). Разглядывая кольцевые горы на Луне, подобные кратерам для вина, я всегда чувствовалась, что немного прикасаюсь к вечности — страшно подумать, какие битвы разыгрывались на заре времен в Небесах, какие удары обрушивались на нашу Землю, если Луна — бедный ее щит! — покрылась столь страшными ранами.

Но траектории планет над Константинополем был еще в молодости переписаны дедом из таблиц, составленных астрономами предыдущих поколений, уточнены кропотливыми ночными наблюдениями и затвержены чуть ли не наизусть — так что он легко воспроизводил их где угодно. Что же касается движения так называемых «неподвижных» звезд, то дед, разумеется, уже давно уточнил и их, вписав в соответствующие таблицы — и куда точнее и аккуратнее, чем могла бы я. Поэтому я поехала именно к деду: просить у него эти записи.

Вопреки своему обещанию, я не посещала деда каждые выходные — и вовсе не потому, что я такая уж непочтительная внучка! Я заходила к нему первые два воскресенья, потом дед велел мне отсыпаться и не приходить к нему на следующей неделе, потому что я, мол, выгляжу совсем замученной. На четвертое воскресенье дед через слугу прислал мне записку, что мой двоюродный дядя подхватил в своей гимназии какую-то заразную болезнь и чтобы я не появлялась у них дома и это длилось недели две, потом дама Пселла простудилась (и как умудрилась в летнюю жару!), потом было еще что-то… Короче, я не видела деда больше месяца, даже ближе к двум.

И не узнала дом тетушки Аналактии!

Нет, это, разумеется, преувеличение: дом был тот же самый. Просто тетушка, очевидно, распорядилась проделать еще один вход с улицы, по другую сторону от привратницкого окошка, под которым появилось объявление: «Малая школа астрономии Виктора Дука», выведенное крупными каллиграфически ровными буквами — хорошего писца наняли, без сомнений.

«Ого! — подумала я. — Малая школа астрономии! У эпарха-то разрешение получили?»

Тут же из дверей вылетел Архип. За те пару месяцев, что я его не видела, он мало изменился, но заметно вытянулся ввысь, как вытягиваются иногда мальчишки его возраста, и приобрел нечто неуловимо ромейское, даже столичное в движениях.

— Архипка! — воскликнула я, высовываясь из паланкина без ведома для себя переходя на суржик родной крепости, где без всякого стеснения для себя мешалось с десяток наречий. — Надо же, что тут творится!

— Молодая хозяйка! — обрадовался мне мальчишка. — Ух, хозяин-то прыгать от счастья будет!

В этом я слегка усомнилась — кажется, дедушка даже в юности все же такой эксцентричности такого не позволял. А если и позволял, то Архипу об этом знать неоткуда.

— Что это тут творится? — спросила я, принимая его помощь при выходе из паланкина. Руки мальчишка тоже успел накачать: видно, в особняке тетушки ему без дела сидеть не приходилось.

— О! — воскликнул Архипка. — Это вы еще в неурочный час пришли, а вы бы видели, какие тут очереди выстраиваются

И он рассказал мне вот что.

Дед, оказывается, тоже не сидел без дела, а стал читать лекции по астрономии! Тетушка Аналактия, как ни странно, ему не воспрепятствовала, а даже поощрила: отвела кабинет с выходом на внутреннюю галерею и с окном на улицу и позволила вывесить в этом окне объявление. А потом даже вызвала каменщиков, чтобы сделали еще одну дверь — ей, дескать, не нравилось, что дедовы студенты толклись у нее во внутреннем дворике.

На этот рассказ Архипу хватило того очень небольшого времени, что он вел меня от входного портика до кабинета деда во внутреннем дворе — а все благодаря настоящей столичной скорости! В его речи окончательнор исчез акцент, появились характерные константинопольские обороты и сокращения: тут простонародье всегда частило, экономя каждую секунду.

— Разве дед не собирался дописать и обнародовать свой труд? — спросила я, сбитая с толку. — Почему же взялся за обучение?

— Так ведь из-за вас, молодая госпожа! Особенно как выздоровел от той болячки, которую молодой господин Аналактий принес, ну, от которой весь дом неделю прокашляться не мог, а дед ваш вообще пластом лежал…

— Пластом?! — воскликнула я с тревогой. — Почему же мне никто не сказал?!

— А зачем говорить — чтобы вы пришли и заразились? Сиделок тут хватает, умирать он не умирал, уж будьте уверены! Если бы причащаться время пришло, конечно, я б не только за священником побежал, но и за вами, да только господин — крепкая порода, еще нас с вами переживет… Ну вот, господин, когда выздоровел, сказал, что ему не пристало сидеть и заниматься высокой ученостью, которая непонятно когда принесет плоды, когда даже его невинная внучка отправилась на заработки собственного приданого. Это его слова, не мои.

— Ох, дедушка! — я не знала, смеяться или плакать. — Он же говорил, что астрономией не заработаешь на жизнь! Что он преподает?

— Небесные координаты и карты, а также как читать и составлять таблицы движущихся звезд, — сообщил Архип. — На его занятия очередь, потому что он учит не больше троих за раз.

— О Всевышний, это ведь самое скучное! Откуда же столько желающих? Неужели астрономия вошла в моду в столице?

— Ну да, среди золотой молодежи полно дураков, которые оправдываются перед родителями учебой, — пожал плечами Архип. — Будто бы они не бездельничают, а изучают то, что поможет им в карьере. Но реально-то они никуда не поступают, ни чиновниками, ни на военную службу… Таких примерно половина у господина на уроках.

— А остальные кто?

— А остальные… не говорите господину, но, по-моему, это мошенники, которые намереваются укатить отсюда в провинцию и там составлять гороскопы, как будто они столичное обучение прошли, — понизив голос, сказал Архип. — Гильдия астрологов-то таких не учит, там надо в ученики поступить, а там только по родству либо опупеть как дорого! Но хозяин, конечно, нормальные деньги берет, даже меньше, чем в школе риторов.

— А позволение-то вы от города получили?

— Обижаете, молодая госпожа, госпожа Аналактия первым делом скататься изволили… хозяин бы, конечно, про это и не подумал.

— И астрологи не возмущаются?

— Кажись, пока не возмущались… Ну, сюда не приходили, а как они там меж собой ядом плюются — один Господь да святые знают. Я так думаю, им против господина Аналактия не к лицу выходить, да и дед ваш вроде как не астрологии обучает.

Я с облегчением вздохнула: госпожа Аналактия действительно не только приняла в нас искреннее участие, но и не пожалела сил, чтобы наладить наши дела. Ибо одно дело предоставить стол и кров своему чудаковатому престарелому брату, а другое дело — делать все, для того, чтобы он преуспел на выбранном поприще, защищая от чужих нападок![6] Наверное, и знакомства мужа для этого подключила.

— Нонночка!

Я обернулась. Дед спешил ко мне через внутренний двор госпожи Аналактии, сияя глазами. Он, кажется, даже помолодел: спина распрямилась, походка стала пружинистой, голос — громче и звучнее. Я могла бы поклясться, что даже седины в его все еще густых кудрях поубавилось!

— Как ты похудела, моя девочка, — тут же начал причитать он. — Твоя хозяйка хорошо с тобой обращается? И почему ты не в воскресенье, а в будний день пришла?

Я объяснила ему, что пришла я среди недели, потому что не в гости, а по делу, и рассказала, по какому.

— Мои таблицы? — рассеянно переспросил дед. — Да-да, конечно, я как раз заказал переписчику еще три копии. Можешь одну взять.

Ну и удача! Я-то намеревалась попросить на несколько дней, переписать и в воскресенье занести — а тут мне отдают сразу же.

— Но тебе она, наверное, тоже нужна? — спросила я, не веря своему счастью. Терпеть не могу переписывать при свечах, даже очень хороших, а днем я бы вряд ли нашла время.

— Пустяки, пусть сами переписывают! — отмахнулся дед. — Или, лучше, составляют с нуля… Кстати говоря, дорогая… — дедушка замялся. — Не нужны ли тебе деньги? Я неплохо стал зарабатывать, Архип ведет мои счета — не зря я учил его грамоте и счету, не зря! — и говорит, что у нас прилично остается. А я ведь все-таки несу за тебя ответственность.

— Спасибо, дедушка! — расстрогано сказала я. — К счастью, госпожа Пселла платит мне жалованье вовремя. Так, глядишь, мы с тобой и насобираем на дом в пригороде.

— Эх, — дедушка махнул рукой. — Нам не на дом надо собирать, а на достойное приданое тебе. Но я должен был начать это делать много лет назад. Теперь даже если скоплю приличную сумму… — дед осекся.

— Я уже успею стать безнадежной старой девой? — весело спросила я. — Не волнуйся, дедушка, на муже свет клином не сошелся.

— Это ты сейчас так говоришь, потому что не знаешь, что такое быть совсем одной в жизни! — сердито сказал дед с неожиданной житейской мудростью.

Но, кстати, он всегда так. Говорить может правильные вещи, а вот ведет себя далеко не всегда в соответствии с ними.

— А вдру мне повезет, и я встречу богача, которому не нужны деньги, но зато он оценит мой разум и деловые качества? — пошутила я.

— Ветрогонка, — дед неодобрительно головой. — Ни разум, ни деловые качества богачей в женах не интересуют. А интересуют их только связи. Вот и женятся только в своем круге, чтобы семьи были хорошо знакомы. Скорее, можно рассчитывать на преуспевающего торговца… К сожалению, мы уже младшая захудалая ветвь, так что не выйдет провернуть тот же трюк, что твой прадедушка, когда сосватал за меня твою бабушку. Так что на богатую торговую семью рассчитывать не приходится. Может быть, молодой амбициозный чиновник, который еще не вошел в высокие круги, но имеет шансы в них войти… — дед задумался. — Не встречала ли ты таких у дамы Пселлы?

М-да, воистину, в моем вспыльчивом легкомысленном деде с каждой фразой открывались все новые, доселе скрытые от меня глубины. То ли столица настроила его на более разумный лад, то ли он решил, что я уже достаточно выросла, чтобы со мной можно вести взрослые речи.

Однако в ответ на его вопрос я вынуждена была только покачать головой:

— Там у нее только пожилые дамы, такая же, как она. Они все даже тебе в матери или бабушки годятся! А что твое устройство на должность библиотекаря в Магнавру?

Дед махнул рукой.

— А, там это все так долго и непрочно… Не знаю, получится ли. Да и смысл теперь? Я и без этой должности неплохо зарабатываю. А пожилые дамы — это хорошо, — деда невозможно было сбить с линии, которую он гнул. — У них почти наверняка есть внуки твоего возраста. Кто-то из них может быть дураком, которому ищут умную жену…

Я расхохоталась.

— Зря смеешься! — осадил меня дед. — Ты и правду умна и способна управлять глупым мужчиной с его делами, пожилые женщины могут это оценить.

— Ты же сам сказал, что богатые женятся только ради связей!

— Это те богатые, которые сами выбирают жен. Или если родители. А вот если юноша в семье младший, а жену ему ищет бабушка — там могут быть и другие соображения. Глупый и богатый муж намного лучше, чем никакого мужа. Это не самый плохой способ войти в могущественный род. О тебе бы позаботились…

Я не стала говорить деду, что думаю о такой заботе и о перспективе всю жизнь нянчиться с идиотом… пусть даже не с деревенским дурачком, который сам штаны переменить неспособен, а хотя бы просто с туповатым мужчиной — да не приведи Дева Мария, я же с ним рехнусь! Вместо этого сказала, по-прежнему весело и вроде бы в шутку:

— Ну уж нет, дедушка, церковь говорит, что мужчина должен быть руководителем женщины во всех ее делах — так что мне надобно найти руководителя по крайней мере не глупее меня, не то получится неблагочестиво. Да к тому же ведь глупый мужчина не согласится на такую серую мышку, как я!

— Ерунда! Будь у нас драгоценности и парча, все бы сразу увидели, как ты прелестна, а опытный глаз видит и сейчас. Я боюсь тебя выпускать на улицу — не украли бы торговцы рабами!

— Из паланкина?

— Тебе бы все хихикать, — буркнул дед, — бывали случаи, когда и нобилисс похищали…

— Городские сказки, — отмахнулась я.

— Может быть, но ты все-таки будь осторожнее, — проговорил дед. — И не доверяй мужчинам!

Дед почему-то убежден, что я редкостная красавица. Увы, это не так: внешность у меня приятная, но не более того. Однако дед пристрастен, как и положено старшему родственнику.

Мы еще немного поболтали. Деду нравилось жить у тети Аналактии, и даже с ее мужем он, как ни странно, нашел общий язык. А ведь я всерьез опасалась, что ершистый на язык дед не уживется с высокопоставленным чиновником. Но, как выяснилось, недооценивала те уроки скромности, которые дед получил в доме моего отца. Виктор Дук никогда не подольщался и ничего не выпрашивал, но при этом уже давно не задирал нос и даже научился быть приятным собеседником во время трапез. Кроме того, дедушка сам оплачивал свои расходы (в число которых входило жалованье и довольствие Архипа) и у тети денег не брал — а столом и жильем тетушка его попрекать не будет, не тот человек. То есть за мир между братом и сестрой можно было не опасаться.

Саму тетю Елену я не увидела: она отлучилась по делам, а мне нельзя было задерживаться. Вооружившись дедовыми тетрадями, я отправилась обратно в особняк госпожи Пселлы, чтобы заняться, наконец, астрологическими прогнозами. Но рисовать круговые схемы на листах пергамента, а собирать сплетни.

Чтобы сделать хороший астрологический прогноз, нужно знать, чем живет и дышит человек. Матушка именно так и очаровала отца: вызнала всю подноготную — и самого князя Ховара, и его соседей, и даже заезжих богатых купцов. Однако я столкнулась с неожиданными трудностями: мое положение в качестве компаньонки богатой дамы очень ограничивало мою свободу!

Раньше я бы без сомнений переоделась в простолюдинку — желательно, вдову, добавив себе возраста с помощью стратегически подсушенной кое-какими отварами кожи, а также полнотелости благодаря подушке-другой и одежде попросторнее (не то чтобы у нас мало любителей толстушек, но к полным дама меньше пристают на улицах — факт, который я заметила еще в Херсоне). Но дама Пселла жила в самом центре, и незамеченной выскользнуть из ее особняка не представлялось возможным. Жила она скромно, в дом не доставляли провизию на больших телегах и потому по утрам не было суматохи при приеме продуктов; служанки сами ходили на рынок. И передние, и черные ворота выходили на оживленные улицы. Если бы из дома вышла пухленькая вдова, которая в него не входила, кто-нибудь непременно это заметил бы и мог бы начать расспрошенной.

Но я все-таки нашла выход: посвятила в свои дела Никиппу и выходила из особняка в одолженной у нее одежде — и чаще всего в ее компании. Две служанки, с веселой болтовней спешащие по своим делам, — это уже маленькая стайка. К ним никто особо никто не присматривается и вопросов они не вызывают. Ну, лицо непримелькавшееся, и что? Подумаешь, из соседнего дома — да даже с соседней улицы! — забежала.

Эти рискованные выходы доставляли Никиппе немало удовольствия, и скоро она стала мне настоящей наперсницей. Все чаще я поручала сбор сплетен и разговоры со слугами непосредственно ей — так было куда удобнее, чем самой куда-то ходить. Да и риска меньше: если бы меня все-таки узнали, не сомневаюсь, со службой у дамы Пселлы пришлось бы попрощаться. Несмотря на свою мудрость, граничащие с иронией, та очень строго понимала приличия, и удалила бы меня от себя не за то даже, что я их нарушала — а за то, что я на этом попалась.

Про Никиппу же я была уверена: моей тете она, может быть, и расскажет, но ни даме Пселле, ни старшей служанке Марфе и словом не обмолвится!

В общем, долго ли коротко, но мы с Никиппой наладили целую сеть осведомителей. Вот где мне пригодился кошель с серебром, который пожаловал Великий логофет!

Десяток медяков горничной в одном доме, мелкая серебрушка — кухарке в другом… Казалось бы, мелочи, но когда таких домов хотя бы десяток, тут и разориться недолго! А самая полезная взятка внезапно оказалась самой мелкой: медяк — мальчишке-помощнику разносчика воды. Эта последняя взятка, хоть самая мелкая, оказалась самой драгоценной, потому что вывела меня в богатый мир полубеспризорных городских сорванцов. Полуголодные, часто в синяках и ссадинах, но неизменно жизнелюбивые, как стая воробьев, они стали самыми ценными моими «клиентами» — так я, по старому обычаю, называла людей, которым приплачивала за поставку информации.

Вскоре мне удалось выяснить, что Зоя Агиостефанида, несмотря на свою внешность трагически рано постаревшей знойной женщины, живет почти исключительно интересами своего хозяйства и сейчас озабочена только болезнью взрослого внука. При этом, поскольку ее внук занимал важную должность в казначействе и не хотел ее оставлять (или, может быть, родичи не хотели, чтобы он ее оставлял), его болезнь скрывали, и лекари захаживали к ним только тайно.

Особую печаль госпожи Агиостефаниды составляло то, что у этого внука не было детей, несмотря на наличие жены. Сейчас она хлопотала, чтобы развести его по этой причине с женой и выдать замуж заново. А это сложно, потому что можно развестись только с бесплодным мужем, но не с бесплодной женой — а жена развода не хочет (или ее родители не хотят).

Мне рассказывали, что порой в знатных домах в таком случае идут на подлог: подкупают здоровую и красивую служанку, которая рожает от мужа, а ребенка берет жена и воспитывает как якобы своего. Или, еще случается, прямо, без всяких экивоков усыновляют ребенка любовницы — особенно если эта любовница тоже знатная женщина, какая-нибудь вдова[7]. Видно, Басилакесы или семья несчастной невестки не были согласны на такое. Или дело было все-таки в здоровье молодого человека: возможно, он не мог зачать ребенка даже рабыне, и его бабка просто хваталась за соломинку, не желая верить, что ее внук бесплоден.

Бедная его жена в таком случае! Мучительно ей, должно быть, сейчас живется.

Мне, правда, было не совсем ясно, по какому поводу нобилисса Агиостефанида просит совета у звезд в такой жизненной ситуации. Чего она хочет — ясности в делах, совета или подтверждения, что стоит на правильном пути? Какой гороскоп она не порвет в ярости, а, наобороь, возьмет на себя труд порекомендовать подругам?

Поразмыслив, я составила ей такое толкование гороскопа: «Поскольку Луна, которая является властительницей женского гороскопа, находится в третьем, нисходящем доме, где ее влияние чрезвычайно ослаблено, а Марс, отвечающий за энергию и жизненные устремления — напротив, в десятом, сильном доме, жизнь ваша всегда была подчинена больше мужским интересам, которые определяют и ваш склад мышления. К домашним делам вы подходите, как полководец. При этом Венера, владычица любви и страсти, находится в оппозиции с Луною, что еще больше снижает влияние первой и часто, к сожалению, для женщин приводит к проблемам и неурядицам с семьями и детьми. При этом сильное влияние Марса и в особенности его неблагоприятный аспект с Нептуном означает не только истинно властную, благородную натуру, но и невозможность смириться с предначертанным выше. Вы из тех людей, кто будет бороться до последнего, даже если все обстоятельства против вас. Это и благословение, поскольку таким людям часто покоряются высоты и им удается добиться исключительного положения для себя или своей семьи, однако и испытание: непреодолимые трудности могут стать источником непереносимых же страданий. Однако благоприятный тригон Луны и Юпитера, усиленный благоприятным же секстилем Юпитера и Венеры, дают ответ на возможный выход из данного положения: вы можете избавиться от источника сердечной муки, если сосредоточитесь на душевных и благонамеренных воспитании вашего потомства, поручив физические аспекты Божьему промыслу»[8].

Собственно, это был совет не пытаться исправить то, чего никак не можешь изменить, просто облеченный в звездно-планетарную мишуру. Расписывая все это, я испытывала муки совести: как могла я, юная девушка, которой не исполнилось и двадцати, давать советы женщине, годящейся мне в бабушки? Как могла я, которая не провела ни единой ночи у постели больного ребенка (сын одного из отцовских дружинников, который как-то сломал ногу, прыгнув со скалы, не в счет), советовать матери смириться с судьбой, ожидающей ее потомков? Не прыгнула ли я выше головы, не стоит ли составить гороскоп посуше, избежав явных советов?

Как всегда в трудных ситуациях я попыталась представить, что сказала бы мне матушка. Она никогда не позволяла абстрактным моральным соображениям встать на пути у выживания. Думаю, ее совет звучал бы так: «Дорогая дочь, если уж настолько глуп или отчаялся, что прибег к советам шарлатанов вроде нас с твоим дедом — хуже ты уже не сделаешь, что бы ни посоветовала! Ты, по крайней мере, искренне хочешь этой женщине добра».

Тем не менее, я чувствовала себя виноватой. Тогда я припомнила другие матушкины советы и написала куда более обтекаемый и приятный во всех отношениях вариант гороскопа, в разных выражениях воспевающий величие души и ум хозяйки, которые позволят ей преодолеть жизненные препятствия, созданные неблагоприятными аспектами. Но успокоения не почувствовала: гладкие, словно галька, слова казались фальшивыми… да и жаль было своих усилий по сбору сплетен, если уж совсем начистоту.

Вот когда я для разнообразия не дремала во время обязательных утренних и вечерних молитв с госпожой Пселлой, а молилась абсолютно искренне! Но иконы Богоматери и Спасителя лишь смотрели на меня строгими глазами сквозь дым лампады, ничего не сообщая.

Тексты святых философов немного успокоили меня: в конце концов, Иоанн Златоуст называл гордыню причиной всех пороков, а смирение — основой всякой добродетели. А значит, я не советую ничего такого, что не посоветовали бы люди, куда мудрее меня.

В итоге, промучившись дня три, я отдала первый вариант гороскопа. Мне подумалась, что, может быть, я хоть немного облегчу положение невестки госпожи Агиостефаниды… а может быть, спасу и еще какую-нибудь девушку, на которую она бы в отчаянии попробовала женить любимого внука.

Несколько недель я не то чтобы в тревоге грызла ногти, но собирала сплетни о Басилакесах с особенным вниманием. На душе моей было неспокойно: а вдруг мой гороскоп наделал там каких-нибудь неприятностей? Но все было тихо, Зоя Агиостефанида не поменяла своих привычек и по-прежнему время от времени захаживала к госпоже Пселле на кофе и сладости, и по-прежнему едва замечала меня, когда я ей прислуживала. Если она и смирилась с судьбой, то внешне это никак не выражалось.

Громкой истории о разводе и повторном браке ее внука по городу не пронеслось — и на том спасибо.

(Забегая вперед, скажу, что в итоге в той семье последовала неожиданная развязка, никак не связанная с моим гороскопом. Оный внук решил принять постриг в монастыре, разошелся с женой по этому случаю и удалился в какую-то пустынь. Его жена поначалу вернулась в свою родную семью, однако через месяц оказалась беременной. Город гудел от сплетен, за мужем послали обратно в монастырь. Он признал ребенка, который родился здоровым, мальчиком — и даже спустя год или два оказался вполне похож на своего деда по отцовской линии, сына госпожи Агиостефаниды, что вполне устроило всех. От кого на самом деле был этот ребенок, от внука госпожи Агиостефаниды или, скажем, ее сын постарался со своей невесткой, осталось за закрытыми дверями. Воистину, прав был Златоуст, что гордыня — основа всех пороков! Если бы я не вообразила в гордыне своей, что мой гороскоп тут способен на что-то повлиять, я бы не переживала так эти дни.)

А вот с госпожой Ксирой все получилось куда интереснее — и дольше.

_____

[1] Фамилии Зои Агиостефаниды и ее внука не совпадают, потому что женщины при замужестве фамилию не меняют. Вы могли это заметить на примере дамы Пселлы, которая была замужем за человеком с другой фамилией. Когда Нина величает свою тетушку Аналактией, а не Дукиней, она совершает ошибку.

[2] Мегадука — под этим впечатляющим титулом скрывается главком ВМФ.

[3] Теория «разумных звезд», которую излагает Нина, действительно была в ходу у раннехристианских и средневековых натурфилософов. Кому любопытно, нежно любимый мною Клайв Льюис в своей «Космической трилогии» непротиворечиво (в рамках заданной вселенной!) спрягает этот подход с более-менее современными научными представлениями.

[4] Гороскоп, космограмма, натальная карта — на самом деле это не совсем одно и то же, но здесь и далее будут употребляться как синонимы.

[5] Подзорная труба — сознательный анахронизм. На самом деле они появились на два-три столетия позднее, параллельно с развитием дальнего мореплавания.

[6] Будь Нина попаданкой, она бы использовала тут фразу «крышевать его бизнес». Но, к сожалению, этот легкий путь для меня закрыт.

[7] …прямо усыновляют ребенка любовницы — если верить найденным мною материалам, в Византии традиционно не считалась прелюбодейной связь женатого мужчины с незамужней или овдовевшей женщиной, хотя церковь последнее и порицала. То есть говорить, что у тебя есть любовница (незамужняя!), можно было относительно открыто, и вроде как семья жены не могла выкатывать претензии по этому поводу. Хотя думаю, что все равно выкатывали…

[8] Использован «настоящий» гороскоп для произвольно выбранной даты рождения в координатах Стамбула, толкование мое.