Контейнер 2. Венец Пожирателей

Глава 1. Хозяин Гнезда

Я лежал на ложе, и Венец давил на голову. Не тяжестью металла — тяжестью чужой воли, которая просачивалась сквозь трещину, оставленную ударом меча. Голоса шептали на грани сознания, и я уже начинал различать в них отдельные слова, обрывки фраз, которые складывались в приказы и обещания. Они звучали не в ушах — в самом мозгу, как чужие мысли, которые я не мог отогнать.

*«…открой…»*

*«…пусти…»*

*«…мы дадим тебе силу…»*

*«…ты увидишь тех, кого потерял…»*

Я сжимал зубы и не слушал. Сжимал так сильно, что челюсти сводило. Я дышал через раз, глубоко, медленно, стараясь не обращать внимания на этот шёпот, который становился громче, когда я закрывал глаза. Я открыл их и уставился в потолок, где тускло мерцали руны. Их свет был болезненным, жёлто-серым, и некоторые из них мигали, как больные глаза.

Я попробовал снять Венец. Ещё вчера, после битвы, я пытался стащить его с головы — но он не поддавался. Металлический обруч сидел так плотно, будто прирос к коже. Я тянул, дёргал, даже пробовал поддеть когтями левой руки — бесполезно. Венец не двигался. Хранитель тогда сказал: *«Он признал тебя Хозяином. Снять его можно только в специальной камере на уровне -5. Или… если ты умрёшь»*. Я не умер. И камеру не нашёл. Так что Венец оставался на мне.

*«…не снимай…»*

*«…ты наш…»*

*«…останься…»*

— Заткнитесь, — прошептал я. Губы потрескались, голос сел.

Шёпот на миг затих, но я знал — это ненадолго.

Хранитель заговорил не сразу. Я лежал, глядя в потолок, считая руны, чтобы не сойти с ума. Потом он произнёс — слабым, прерывистым голосом, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их сквозь камень:

*«Венец повреждён. Трещина — не просто царапина. Это канал. Пожиратели будут пытаться пролезть в твой разум. Не поддавайся. Они не могут причинить тебе вред, пока ты им не поверишь»*.

Я повернул голову к узлу. Он пульсировал в такт моему сердцу, и чёрная трещина в полу рядом с ним казалась глубже, чем вчера. Я чувствовал, как из неё тянет холодом, даже на расстоянии. Тот холод пробирал под кожу, заставлял мышцы сжиматься.

— А если поверю? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, чужим.

«Тогда они войдут. И ты станешь таким же, как Хозяин».

Я закрыл глаз. Представил лицо Хозяина — бледное, спокойное в смерти, но каким оно было при жизни? Жёлтые глаза, шрамы, гримаса злобы. Я не хотел стать таким. Но и снять Венец не мог.

Я открыл глаз. Сел. Ложе подо мной было ещё тёплым, но каменный пол у ног — холодным, липким от запёкшейся крови. Я опустил металлическую ступню в лужу и почувствовал, как чёрная жижа растекается между пальцами-когтями. Левая рука — замещение — лежала на груди, и когда я пошевелил пальцами, когти щёлкнули, царапнув воздух. Она была в засохшей крови, чужой, чёрной. Правая рука — живая, перевязанная тряпьём, пропитавшимся кровью до красно-коричневого цвета, — болела при малейшем движении. Я попробовал сжать пальцы — они почти не шевелились. Перелом.

— Что теперь? — спросил я.

Хранитель молчал так долго, что я уже подумал, он не ответит. Потом его голос прозвучал снова:

«Восстанавливай. Убирай трупы. Чини руны. Гнездо не должно мертветь. Ты — Хозяин. Пора вести себя как Хозяин»

Я оглядел главный зал. Он был в руинах. Серые плащи — их было больше двадцати — лежали вперемешку с собаками. Они валялись там, где упали: у колонн, у ложа, у пролома в стене. Их лица — те, что я видел — застыли в гримасах страха и боли. Запах стоял такой, что к горлу подступала тошнота: сладковатая вонь разлагающейся плоти, смешанная с железным привкусом крови и горелым деревом от потухших факелов.

— Я даже не знаю, как чинить руны, — сказал я, поднимаясь на ноги. Левая рука помогла опереться, правая дёрнулась, и я зашипел от боли.

«Учись. Венец поможет. Сосредоточься».

Я начал с трупов. Не потому, что это было самым важным, — потому что они мешали. Мешали дышать, мешали думать. Их запах пропитал камень, и я чувствовал его даже во сне.

Первым я взял того, кто лежал ближе всех. Его глаза были открыты, смотрели в потолок, и в них застыл ужас. Я отвернулся, схватил его за ворот и потащил к пролому. Тело было тяжёлым, мёртвым. Левая рука справлялась, но правая ныла от каждого шага, потому что перевязанная рука раскачивалась и дёргала плечо.

Я тащил, оставляя за собой кровавый след. Потом возвращался за следующим. И так — снова и снова.

К концу второго часа я выдохся. Присел на корточки, прислонился к колонне. Венец нагрелся, и голоса зашептали громче. Я зажмурился, сосредоточился на дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Шёпот стих.

Я поднялся и продолжил.

Тело Хозяина лежало у колонны, там, где он упал. Я подошёл. Он был бледен, глаза закрыты, лицо спокойное — впервые без гримасы злобы или страдания. Венец на моей голове дёрнулся, и я почувствовал, как артефакт в груди нагрелся. Не так, как при поглощении — иначе. Будто он тянулся к чему-то внутри мёртвого, к чему-то, что ещё не ушло.

— Ты проиграл, — сказал я ему. — Но и я не выиграл.

Я присел на корточки, взял Хозяина за руку, чтобы оттащить к остальным. Кожа была холодной, твёрдой, как старая кожаная куртка. Я потянул — тело сдвинулось с места. И в этот момент артефакт вырвался.

Не я активировал — он сам. Нити эфира — тонкие, почти невидимые — впились в тело Хозяина, и меня захлестнуло видением. Я не успел отшатнуться — сознание провалилось в чужую память, как в тёмную ледяную воду. Я выпустил руку, но было поздно. Мир вокруг исчез.

Северная цитадель. Холод, от которого стынет кровь. Я стою на балконе — нет, не я. Хозяин. Я смотрю его глазами. Снег за окнами летит горизонтально, ветер воет в щелях каменных стен, и кажется, сами горы стонут.

Молодой человек — Хозяин, но молодой, без шрамов, с чистыми серыми глазами — сидит на каменном полу, прислонившись к стене. На его голове Венец — тот же самый, что сейчас на моей. Он бледен, измождён, под глазами чёрные круги.

Рядом с ним — женщина в длинном чёрном плаще, с серебряной брошью на груди в виде раскрытой ладони. Её лицо скрыто капюшоном, но голос звучит твёрдо и властно.

— Ты должен держаться, — говорит она. — Гнездо не может остаться без Хозяина. Ты — последний, кто способен носить Венец.

— Они шепчут, — отвечает он. — Всё время. Днём и ночью. Я не сплю уже много дней. Я слышу их даже в воде, которую пью.

— Что они говорят?

— Обещают, что я увижу её снова. Мою дочь. Она погибла в катастрофе. Но они говорят, что она ждёт меня в Бездне.

Он поднимает голову, и я вижу его глаза. Жёлтые. Не полностью — только радужки, тонкие жёлтые ободки вокруг серых зрачков.

— Они лгут, — говорит женщина. — Ты знаешь это.

— Знаю. Но голоса такие… настоящие.

Видение оборвалось. Меня швырнуло в другой отрывок.

Тот же человек, но старше. На десять, а может, на двадцать лет. Лицо изрезано шрамами — не от боя, от времени, от бессонницы. Глаза горят жёлтым, почти полностью. Он стоит на балконе цитадели и смотрит на горы. Ветер треплет его седые волосы, плащ хлопает за спиной.

Голоса звучат громко, как крик, как вой:

«Ты наш. Открой дверь. Освободи нас. Ты увидишь её. Она ждёт».

— Где она? — спрашивает Хозяин. Голос сел, в нём нет силы — только усталость.

«Внизу. Под Гнездом. В Бездне. Спускайся. Венец откроет путь».

Он делает шаг к краю балкона. Останавливается. На мгновение его глаза становятся человеческими — серыми, полными боли. Потом снова жёлтыми.

— Нет, — говорит он. — Не сейчас.

Видение оборвалось.

Третий отрывок. Хозяин сидит в тёмной комнате. Перед ним лежит карта. Старая, потрёпанная, с выцветшими чернилами. На ней отмечены три точки: гора на севере, болото на западе, ледник на востоке. Рядом с каждой — маленькая руна.

— Сердцевины, — шепчет он. — Если собрать их, Венец восстановится. И тогда я смогу закрыть проход.

Голоса зашептали снова: «Ты не сделаешь этого. Мы не позволим».

— Я ещё жив. Я ещё Хозяин.

«Ты наш. Ты просто не хочешь признавать».

Он поднимает руку. На пальце — кольцо, пульсирующее тёмным светом. Из кольца вырываются чёрные нити, впивающиеся в его пальцы, в запястье, в вены.

— Цитадель помнит, — говорит он, не обращая на них внимания. — Если кто-то придёт после меня, Отражение расскажет всё.

Он сжимает кулак. Кольцо гаснет. Чёрные нити исчезают.

Видение схлопывается.

Меня выбросило обратно в реальность. Я лежал на полу, на холодном камне, в луже собственной крови — из носа, из ушей, из трещин на губах. Голова раскалывалась, будто кто-то вбивал в неё гвозди. Венец гудел, и голоса теперь были не шёпотом, а воем.

[ОБНАРУЖЕНЫ ОСТАТОЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ ХОЗЯИНА]

Источник: тело (случайное поглощение)

Содержание: цитадель, сердцевины, дочь, Пожиратели, Бездна, кольцо.

Примечание: воспоминания обрывочны, неполны. Требуется более полный источник.

— Твою мать, — прошептал я.

«Ты случайно поглотил остатки эфира из тела, — сказал Хранитель. — Не стоило трогать его голыми руками. Артефакт сам потянулся к памяти».

— Я не хотел.

«Знаю. Но теперь ты знаешь больше».

Я сел, прислонившись к колонне. Кровь из носа текла по щеке, застывала на губах, стекала в ухо. Я вытер её рукавом.

— Он искал дочь? У него была дочь?

«Была. Она погибла во время катастрофы, когда Гнездо впервые треснуло. Хозяин не смог с этим смириться. Пожиратели ухватились за его боль. Они обещали вернуть её. Они всегда обещают».

— Он не открыл проход.

«Не успел. Ты убил его раньше. Но его Отражение в цитадели хранит полные знания».

— Цитадель подождёт, — сказал я. — Сначала Гнездо.

Я похоронил Хозяина. Не сжёг, как остальных, — выкопал яму за восточной стеной, в каменистой земле. Левая рука работала, правая висела и мешала. Я уложил тело, засыпал землёй, наложил сверху камней. Кольцо я снял с его пальца перед этим — надел на мизинец левой руки. Оно было тёплым, пульсировало, и на внутренней стороне я разглядел крошечную надпись на древнем языке: «Помни. Не верь. Они всегда лгут».

Следующие три дня я потратил на Гнездо.

Я заделал пролом в стене. Камни подбирал те, что уцелели, складывал обратно. Левая рука помогала — когти цеплялись за камень, подтаскивали, укладывали. Правая висела на перевязи и мешала, но я прижимал её к груди и работал одной левой. Стена получилась кривой, но ветер больше не задувал.

Я чинил руны. Хранитель подсказывал, какие из них можно восстановить, какие — нет. Я подходил к погасшим рунам, прикасался к ним левой рукой и направлял эфир из артефакта. Некоторые зажигались легко, другие — с трудом. Я чувствовал, как Гнездо отзывается, как стены становятся теплее.

Я укреплял края чёрной трещины. Направлял эфир в руны вокруг, и трещина сжималась, но не затягивалась. Хранитель говорил, что для этого нужны сердцевины.

Я исследовал нижние уровни. Нашёл механическую кисть, инструменты, дневник служителя, старую броню, несколько кристаллов. Всё это я приносил наверх, в главный зал, сортировал, чинил.

[СТАТУС ГНЕЗДА]

Мощность узла: 55% (+5% за счёт ручной починки)

Барьеры: активны, целостность 75%

Активные форпосты: 5 — пассивный доход 0.5 ед./сутки.

Эфир в узле: 2.4 ед.

Венец: стабильность 70% (требуется восстановление)

На четвёртое утро я стоял в главном зале, оглядывая дело рук своих. Стены были целы, руны горели ровно, чёрная трещина пульсировала, но не росла. Гнездо дышало спокойно.

— Хранитель, — сказал я. — Сколько ещё восстанавливать?

*«Много. Но ты сделал главное — Гнездо не умрёт. Теперь у тебя есть время»*.

— Время для чего?

«Для подготовки. Чтобы идти в цитадель. Чтобы найти сердцевины. Чтобы восстановить Венец».

Я посмотрел на свою правую руку. Она всё ещё болела, но ложе обещало вылечить её за несколько дней.

— Не сейчас, — сказал я. — Сначала я хочу понять, что здесь, в Гнезде, ещё можно найти. И как сделать его сильнее.

«Это мудрое решение».

Я кивнул. Венец нагрелся, голоса зашептали: «…ты откладываешь…», «…зря…», «…они не ждут…».

— Я сказал — не сейчас, — повторил я.

Шёпот стих.

Я подошёл к лестнице, ведущей на нижние уровни. Там, в темноте, ждали новые находки. И, возможно, новые ответы.

— Хранитель, — сказал я. — Расскажи мне о Пожирателях. Всё, что знаешь.

«Это долгая история».

— У нас есть время.

Я начал спускаться вниз, и Хранитель заговорил.

Глава закончена.

Глава 2. Чертёж в камне

Глава 2. Чертёж в камне

Утро в Гнезде встретило меня привычным серым полумраком. Руны на стенах главного зала горели ровнее, чем вчера, но всё ещё с перебоями — словно Гнездо откашливалось после тяжёлой болезни. Я сидел на ступенях у ложа, перебирая в памяти обрывки видений, которые случайно поглотил из тела Хозяина. Северная цитадель. Сердцевины. Пожиратели. Бездна. Слишком много загадок и ни одного ответа. Обрывки чужих воспоминаний ворочались в голове, как камни в мешке, и каждый раз, когда я закрывал глаз, я видел лицо Хозяина — молодого, без шрамов, с чистыми серыми глазами, которые постепенно желтели. Я видел женщину в чёрном плаще, её серебряную брошь в виде раскрытой ладони. Я слышал голоса, обещавшие вернуть дочь. И я чувствовал его усталость — такую глубокую, что она, казалось, пропитала сами камни цитадели.

Венец на голове пульсировал в такт сердцу, голоса Пожирателей шептали на грани сознания. Сегодня они были особенно настойчивы. «…ты должен…», «…спуститься…», «…открыть…», «…она ждёт…». Я сжал зубы так сильно, что челюсти свело, и заставил себя сосредоточиться на другом. Гнездо было повреждено, барьеры ослабли, а эфира в узле оставалось всего 2.4 единицы. Форпосты давали 0.5 в сутки, но этого не хватало даже на малую починку. Я чувствовал, как стены нуждаются во мне, как руны мерцают в агонии. Каждый погасший символ был как крик, как мольба о помощи, которую я не мог игнорировать.

Я подошёл к узлу, прижал ладонь левой руки к тёплому камню. Металлические пальцы ощутили лёгкую вибрацию — Гнездо отзывалось на прикосновение, как живое существо. Я закрыл глаз и сосредоточился на Венце — на его тяжести, на его присутствии, на том, как он соединён с каждой руной, с каждым камнем этого комплекса. Я дышал медленно, ровно, отгоняя шёпот. Венец нагрелся, и вдруг перед внутренним взором возникло не изображение — ощущение пространства.

Гнездо развернулось передо мной, как объёмная карта, но карта живая, пульсирующая, дышащая. Камни, коридоры, узлы, пустоты — всё это проступило в моём сознании с пугающей чёткостью. Я видел каждый зал, каждую келью, каждый запечатанный проход. Я видел трещины в стенах, которые не замечал раньше, и места, где руны погасли навсегда. Я видел, как эфир течёт по невидимым каналам, как он скапливается в узле и расходится по форпостам. Это было похоже на карту кровеносной системы огромного зверя, и я был тем, кто мог управлять его сердцем. Я видел тепло в камнях, холод в углах, влагу, просачивающуюся сквозь поры. Я чувствовал, где стены тоньше, где они готовы рухнуть, где можно пробить новый проход.

[ВЕНЕЦ: МЕНТАЛЬНЫЙ ОБЗОР АКТИВИРОВАН]

Доступно: базовое восприятие структуры Гнезда.

Детализация: низкая (повреждение Венца).

Обнаружены запечатанные помещения: 4 малых, 1 среднее.

Для открытия требуется эфир: от 0.1 до 1.0 ед.

Я открыл глаз, и видение исчезло. Голова кружилась, из носа потекла кровь — тонкой струйкой, горячей, липкой. Я вытер её тыльной стороной ладони и усмехнулся. Впервые я почувствовал, что Гнездо не просто убежище, а продолжение меня. Или я — его продолжение. Это было пугающее и одновременно обнадёживающее чувство.

Решив не откладывать, я отправился к ближайшей запечатанной комнате — в восточный коридор. Путь туда я знал наизусть, но сегодня коридор казался другим. Руны здесь не горели, и я шёл почти на ощупь, касаясь стены левой рукой. Металлические пальцы скребли по камню, оставляя едва заметные царапины. Тишина была плотной, как старая ткань, и я слышал только своё дыхание и редкие капли воды, падающие где-то в глубине. Шаги отдавались глухим эхом, и мне казалось, что кто-то идёт за мной, но когда я оборачивался, никого не было.

Я остановился у того места, где через Венец чувствовал пустоту, и прижал ладонь к стене. Камень был холодным, шершавым, но под пальцами вибрировал — едва заметно, как зверь, затаившийся перед прыжком. Я закрыл глаз, снова активировал ментальный обзор. Сквозь камень я видел маленькую комнату, заваленную обломками, и в центре — что-то, что слабо светилось. Свет был тусклым, фиолетовым, пульсирующим — наверное, кристаллы. Или что-то другое.

[ОБНАРУЖЕНА ЗАПЕЧАТАННАЯ ДВЕРЬ]

Тип: малая. Требуется эфир: 0.1 ед.

Я направил эфир из артефакта в руны на стене — те самые, что видел через Венец. Нити эфира потекла из пластины в ладонь, из ладони — в камень. Каменная плита бесшумно отошла в сторону, открывая узкий проход. Изнутри пахнуло пылью и древностью — запахом, от которого щипало в носу. Запах сухого камня, истлевшего дерева и чего-то ещё — сладковатого, приторного, как старые чернила или засохшая кровь. Я подождал минуту, пока пыль осядет, и шагнул внутрь, подняв фонарь.

Свет выхватил из темноты каменный стол, заваленный битой керамикой. Осколки глиняных кувшинов и амфор хрустели под ногами. В центре стола лежали свёрнутые пергаменты. Я взял первый, развернул — и замер.

Это был план Гнезда. Не грубая карта, которой я пользовался раньше, а настоящий архитектурный чертёж, с рунами, размерами, схемами эфиропотоков. Объёмный, детальный, он проступал перед глазами, и Венец нагревался, подсказывая, как читать эти линии. Я видел каждый уровень, каждый коридор, каждую запечатанную дверь. Я видел, где можно расширить стены, где пробить новые проходы, где эфир течёт впустую. Я провёл пальцем по пергаменту, и Венец отозвался лёгкой вибрацией.

Второй пергамент оказался схемой Венца. В разрезе — руны, каналы, соединения, подписи на древнем языке. Рядом с трещиной была приписка: «Требуется сердцевина. Без неё — не восстановить». Система перевела и другие строки: «Каналы управления», «Узлы синхронизации», «Точки доступа к архитектуре». Я не всё понял, но запомнил главное: Венец можно чинить, и для этого нужны сердцевины — те самые, что искал Хозяин. Три точки на карте. Гора на севере. Болото на западе. Ледник на востоке. И Северная цитадель, где хранится полная память.

[ОБНАРУЖЕНЫ ЧЕРТЕЖИ]

План Гнезда (полный, архитектурный).

Схема Венца (повреждена, но читаема).

Доступно: изучение архитектуры. Для создания новых помещений требуется эфир (от 0.5 до 5 ед.) и восстановление Венца (стабильность 70%).

Я жадно впился взглядом в чертёж. Вот главный зал, вот лаборатория, вот келья. А вот пустоты — места, где когда-то были комнаты, а теперь лишь каменная пустота. Их можно было восстановить. Некоторые — прямо сейчас. Я отметил в памяти место за стеной лаборатории — неглубокое углубление, которое можно превратить в склад.

В углу комнаты стоял металлический ящик, покрытый слоем пыли. Я открыл его левой рукой — крышка поддалась с протяжным скрипом. Внутри, в бархатных ложементах, лежали три эфирных накопителя — пустые, но целые. Они были сделаны из того же металла, что и Венец, с мелкими рунами на корпусе. Я забрал их, надеясь зарядить позже. На полу, у стены, нашёл четыре мелких кристалла — по 0.1 ед. каждый. Они тускло мерцали в свете фонаря.

[КРИСТАЛЛЫ: +0.4 ЕД.]

Вернувшись в главный зал, я разложил чертежи на полу и принялся их изучать. Венец помогал — когда я смотрел на линии, перед глазами всплывали подсказки, не голосом, а просто знанием, будто Гнездо само учило меня. Я провёл пальцем по стене лаборатории на чертеже, и Венец показал мне пустоту — точный размер, глубину, даже примерное количество эфира, необходимое для создания ниши.

[СОЗДАНИЕ НИШИ]

Требуется эфир: 1.0 ед.

Результат: склад для кристаллов (размер 0.5x0.5x0.5 м).

Я подошёл к указанному месту, прижал ладонь к холодному камню и закрыл глаз. Венец нагрелся, и я направил эфир из узла в стену. Камень начал плавиться, менять форму — медленно, как воск под действием тепла, но это было не тепло, а воля, идущая через артефакт. Я чувствовал, как руны на стене загораются и гаснут, как камень поддаётся, перестраивается. Процесс занял около часа. Я стоял, закрыв глаз, и чувствовал, как камень течёт, как перестраивается его структура. Венец нагрелся так сильно, что начал жечь кожу, но я не отнимал руку. Когда я наконец открыл глаз, в стене аккуратно вырезанная ниша ждала меня — ровная, с оплавленными краями, готовая для хранения.

[РАСХОД ЭФИРА: 1.0 ЕД.]

[НИША СОЗДАНА]

Я перевёл дух. Правая рука болела, но терпимо. Я переработал найденные кристаллы.

[ПЕРЕРАБОТКА КРИСТАЛЛОВ]

Расход: 0.4 ед.

Эфир в узле: 2.1 ед.

На вторую ночь я спустился на уровень -2. Коридоры здесь были уже, стены — грубее, с выступами, похожими на рёбра. Руны не горели, и я шёл в полной темноте, освещая путь масляным фонарём. Свет был тусклым, жёлтым, и тени плясали на стенах, как привидения. Воздух был спёртым, с запахом сырости и гнили. Я считал шаги, чтобы не сбиться. Десять. Двадцать. Тридцать. В западном крыле я нашёл дверь — массивную, каменную, с рунами, которые не светились.

Я прижал ладонь к холодному камню. Руны были стёрты, почти не видны, но под пальцами я чувствовал лёгкое тепло — дверь была жива. Система отозвалась через несколько секунд.

[ОБНАРУЖЕНА ЗАПЕЧАТАННАЯ ДВЕРЬ]

Тип: средняя. Требуется эфир: 0.5 ед.

Я потратил эфир из узла, чувствуя, как артефакт в груди нагревается. Дверь отошла с глухим стоном, похожим на стон раненого зверя. За ней открылась огромная комната с высокими стеллажами, уходящими в темноту. Книги и свитки, покрытые слоем пыли, стояли ровными рядами. Воздух здесь был спёртым, пахло старым пергаментом и плесенью. Я поднял фонарь выше, и свет выхватил из тьмы бесконечные ряды корешков.

Я прошёл между стеллажами, читая названия. «История Гнезда», «Ритуалы запечатывания», «Эфирная архитектура», «Создание Венца», «Пожиратели: мифы и реальность». Последняя книга была толще всех, в кожаном переплёте, с медными уголками. Я взял её, открыл. Страницы были хрупкими, чернила выцвели, но текст ещё читался. Я водил пальцем по строкам, боясь повредить пергамент.

*«Пожиратели — не демоны и не боги. Они — результат ошибки древних, пытавшихся управлять Бездной. Они не злы — они голодны. Они питаются эфиром и живыми душами. Их можно запечатать, но нельзя уничтожить. Венец — ключ к их тюрьме. Не снимай его. Никогда. Ибо если Венец падёт, Бездна поглотит всё, что ты знаешь, и всё, чего ты боишься»*.

Я перечитал последнюю фразу несколько раз. Потом закрыл книгу и спрятал в сумку.

В углу архива я нашёл три эфирных кристалла — средних, по 0.3 ед. каждый. Они лежали в деревянном ящичке, обтянутом бархатом, как драгоценности.

[КРИСТАЛЛЫ: +0.9 ЕД.]

На выходе из архива на меня напал скверняк. Он выполз из-за стеллажа, зашипел и бросился на меня. Я не стал доставать револьвер — берег заряд. Левая рука сработала сама. Когти впились в тварь, разорвали её пополам с влажным хрустом, от которого заныли зубы. Чёрная жижа брызнула на стены, на пол, на моё лицо, обжигая кожу. Я вытер лицо рукавом, но жижа уже начала оставлять липкие следы, и кожа под ней зудела.

[УНИЧТОЖЕНИЕ: СКВЕРНЯК (СРЕДНИЙ)]

Эфир: +0.7 ед.

Я постоял минуту, прислушиваясь. Тишина. Больше тварей не было. Я пошёл дальше, оставив труп гнить в пыли.

Вернувшись в главный зал, я переработал кристаллы.

[ПЕРЕРАБОТКА КРИСТАЛЛОВ]

Расход: 0.9 ед.

Эфир в узле: 2.8 ед. (с учётом пассивного дохода от форпостов).

[СТАТУС ГНЕЗДА]

Мощность узла: 55%

Барьеры: целостность 80%

Эфир в узле: 2.8 ед.

Активные форпосты: 5 — пассивный доход 0.5 ед./сутки.

Венец: стабильность 74%.

Я чувствовал, что силы на исходе. Голод напоминал о себе тупыми спазмами в желудке. Последние сухари кончились ещё вчера, а похлёбка, которую я варил несколько дней назад, давно была съедена. Нужно было снова охотиться, но сегодня я слишком устал, чтобы уходить далеко.

Я спустился в подземелье, где протекал ручей. Это был тот самый источник, что питал Гнездо водой, — узкий, с быстрым течением и каменистым дном. Вода была холодной, чистой, но не сытной. Зато в ручье я заметил рыбу — мелкую, тёмную, с красноватыми плавниками. Я не обращал на неё внимания раньше, но сейчас голод сделал своё дело: рыба стала едой.

Я попробовал поймать её левой рукой — металлические пальцы с когтями оказались слишком грубыми, рыба выскальзывала. Я ругался сквозь зубы, пытался снова — без толку. Пришлось импровизировать. Я взял нож, привязал его к длинной палке (копьё, найденное в южном форпосте, осталось там) и попытался бить рыбу. С третьего раза мне удалось проткнуть одну — небольшого окуня, с ладонь размером.

[ОХОТА: РЫБА (1 ШТ.)]

Я поймал ещё двух. Рыба была мелкой, но свежей, с блестящей чешуёй и глазами, которые смотрели в никуда. Я выпотрошил их прямо у ручья, промыл в холодной воде. Кровь смылась, и мясо стало бледно-розовым.

Я вернулся в комнату с очагом. Дрова ещё тлели, я подбросил щепок, раздул огонь. Рыбу я насадил на деревянные прутья — по одной на каждый — и поставил над огнём. Кожа начала трещать, пузыриться, жир капал в угли, шипел. Запах пошёл не сразу, но через несколько минут комната наполнилась дымным, рыбным ароматом, от которого у меня потекли слюни.

[ПРИГОТОВЛЕНИЕ: РЫБА НА ВЕРТЕЛЕ (20 МИНУТ)]

Я сидел у огня, глядя, как пламя лижет рыбу, как кожа темнеет, становится золотистой, как из трещин вытекает белый сок. Я поворачивал прутья, чтобы рыба прожарка равномерно. Запах становился всё гуще, и я чувствовал, как желудок сводит спазмами. В какой-то момент мне пришлось отвернуться, чтобы не наброситься на сырую рыбу.

Первая рыба поджарилась быстрее всех. Я снял её с прута, дал остыть минуту, затем откусил. Мясо было белым, нежным, с лёгким дымным ароматом. Кожа хрустела на зубах, соль (я посолил рыбу крупной серой солью из кувшина) подчёркивала вкус. Я съел её почти целиком, оставив только хребет и мелкие кости. Потом облизал пальцы.

Вторая рыба была чуть крупнее. Я обжигал пальцы, но не мог ждать. Голод заглушал боль. Третью я съел медленнее, смакуя, запивая холодной водой из кружки. В животе разливалось тепло, и я чувствовал, как силы понемногу возвращаются.

[ПИТАНИЕ]

Калорийность: около 400 ккал (3 рыбы).

Эффект: +5% функционала (текущий 73%).

Я облизал пальцы, вытер их о штанину. Сытость была не такой, как от наваристой похлёбки, но достаточной, чтобы мысли прояснились. Венец, казалось, стал легче.

Я сел на ступени у ложа, раскрыл книгу о Пожирателях и читал, пока глаза не начали слипаться. Голоса шептали, но я не слушал. Я думал о том, что Гнездо медленно, но верно оживает. Каждая новая ниша, каждая открытая комната приближали момент, когда я смогу отправиться в цитадель. Но не сейчас. Сначала — восстановить Венец. Найти сердцевины. Запечатать трещину.

Я отложил книгу, поднялся. Подошёл к чёрной трещине в полу, присел на корточки. Она пульсировала, как рана, и из неё тянуло холодом. Я прижал ладонь к рунам вокруг, направил остатки эфира — 0.3 ед. Края трещины чуть сжались, но не затянулись. Хранитель говорил, что для этого нужны сердцевины.

— Хранитель, — сказал я в пустоту. — Сколько ещё эфира нужно, чтобы закрыть её?

«Не в эфире дело. Нужны сердцевины. И восстановленный Венец»

Я кивнул, хотя он не видел. Венец нагрелся, голоса зашептали: «…цитадель…», «…север…», «…она ждёт…». Я отмахнулся, как от назойливых мух.

[ЗАДАНИЕ ОБНОВЛЕНО]

Основная цель: восстановить Венец.

Краткосрочная цель: накопить эфир, изучить чертежи, подготовить Гнездо к расширению.

Угрозы: искажённые (появятся позже).

Я лёг на лежанку, закрыл глаз. Гнездо дышало вокруг меня, и я чувствовал, как оно становится сильнее с каждым часом. Завтра — новый день. Новые находки. Новая готовка. Но сегодня я был сыт, и это уже было победой.

Глава 3. Искажённые

Утро в Гнезде встретило меня холодом. Не тем, от которого стынут пальцы, — тем, от которого стынет душа. Руны на стенах главного зала горели ровнее, чем вчера, но я чувствовал, что это ненадолго — их свет был болезненным, жёлто-серым, и некоторые из них мигали, как больные глаза. Венец на голове пульсировал в такт сердцу, и голоса Пожирателей шептали на грани сознания. Сегодня они были тревожнее обычного: «…идут…», «…близко…», «…ты не готов…». Я сжал зубы и заставил себя сосредоточиться на другом. Шёпот не стихал, но я научился отключаться от него, как от назойливого шума за стеной.

Я сел на лежанке, опустил ноги на пол. Металлическая ступня коснулась камня, и я ощутил холод, который пробирал даже через подошву. Правая рука всё ещё болела, но я мог сжать пальцы в кулак — с трудом, но мог. Ложе сделало своё дело: кость срослась, осталось только долечить мышцы. Я провёл правой рукой по левой — металлической, холодной, но послушной. Когти щёлкнули, царапнув воздух. Я пошевелил пальцами левой руки — они слушались идеально, каждый сустав двигался плавно, без скрежета.

[СОСТОЯНИЕ ПОСЛЕ СНА]

Функционал: 76% (+3% за ночь)

Правая рука: перелом сросся (требуется ещё 2-3 дня на полное восстановление)

Замещения: левая рука (стабильность 100%), правая нога (стабильность 100%)

Эфир в артефакте: 0.7 ед.

Венец: стабильность 76% (+2% за ночь)

Я поднялся, прошёлся по главному залу. Нога слушалась, левая рука тоже. Я подошёл к узлу, прижал ладонь к тёплому камню. Металлические пальцы ощутили лёгкую вибрацию — Гнездо отзывалось на прикосновение. Эфира в узле было 2.8 ед. — всё ещё мало, но больше, чем вчера. Форпосты работали, капало по 0.5 в сутки. Я решил не тратить эфир сегодня — накопить. Вдруг понадобится для серьёзной починки или для создания новых помещений.

[СТАТУС ГНЕЗДА]

Мощность узла: 55%

Барьеры: целостность 80%

Эфир в узле: 2.8 ед.

Активные форпосты: 5 — пассивный доход 0.5 ед./сутки.

В лаборатории я разложил чертежи, провёл пальцем по линиям. План Гнезда был подробным, но некоторые обозначения я всё ещё не понимал. Венец нагревался, когда я смотрел на них, но не давал подсказок — только ощущение, что это важно. Я отметил на чертеже место за северной стеной, где чертежи показывали пустоту — можно было сделать небольшую кузницу. Не для плавки металла, а для ремонта оружия и замещений. Я решил, что займусь этим позже, когда будет больше эфира.

В углу лаборатории я нашёл металлический ящик, который раньше не замечал. Я открыл его левой рукой. Внутри лежали инструменты — не обычные, а с рунами, похожими на те, что на артефакте. Маленькие ключи, пинцеты, какие-то странные приспособления из воронёной стали. Я взял один из ключей, повертел в пальцах — он был тяжёлым, с мелкими рунами на поверхности.

[ОБНАРУЖЕНЫ ИНСТРУМЕНТЫ ДЛЯ РАБОТЫ С ЗАМЕЩЕНИЯМИ]

Состояние: отличное.

Примечание: позволяют ремонтировать и улучшать замещения.

Я забрал их. Может, пригодятся, когда я найду новые детали.

После завтрака — вчерашняя рыба, поджаренная на углях, с щепоткой соли и сушёного тимьяна — я решил выйти на поверхность. Не за охотой — проверить, что происходит в лесу. Венец в последние дни становился беспокойным, и я чувствовал, что что-то изменилось. Голоса сегодня были тревожнее обычного, и я хотел понять, откуда идёт угроза. Может, это просто моя паранойя. А может, нет.

Я оделся. Плащ «Молчаливый», перчатки «Схватка», револьвер с одним зарядом (второй я берёг), арбалет «Шепот» — болтов десять. Меч на бедре, нож и кинжал на поясе. Бурдюк с водой. Левая рука сжимала арбалет, правая висела на перевязи, но я мог держать кинжал. Я проверил, как сидит глушитель на револьвере — плотно, надёжно. Потом натянул капюшон, затянул пояс и вышел через восточную штольню.

Лес встретил меня тишиной. Не той, что бывает в здоровом лесу, когда птицы поют и ветер шумит в кронах, — а мёртвой, ватной, давящей. Ни птиц, ни ветра. Даже листья не шевелились. Воздух был тяжёлым, пахло гнилью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, от чего к горлу подступала рвота. Скверна. Я чувствовал её каждой клеткой, и Венец нагревался, будто пытался защитить меня. Я натянул капюшон глубже, стараясь слиться с тенями.

Я пошёл к оврагу, где раньше находил сгустков. Там было пусто. Трава была примята, но следов не было. Я пошёл дальше, к ручью, где вчера ловил рыбу. Тоже пусто. Вода текла, но в ней не было жизни — ни рыб, ни насекомых. Я присел, зачерпнул ладонью, попробовал. Вода была холодной, но с привкусом металла, и на языке оставался неприятный осадок. Я сплюнул.

И вдруг я услышал шаги.

Не звериные — человеческие. Много шагов. Тяжёлые, шаркающие, с хрустом сухих веток и шорохом прошлогодней листвы. Я пригнулся, спрятался за стволом старого дуба, сжимая арбалет. Сердце колотилось где-то в горле. Я замер, не дыша.

Из леса вышли трое.

Люди? Нет. Когда-то они были людьми, но Скверна исказила их тела. Кожа была серой, с чёрными прожилками, как трещины на старой коже. Прожилки пульсировали, будто под ними текла какая-то жидкость. Глаза — пустыми, белыми, без зрачков. Они шли медленно, шаркая ногами, и их рты были открыты, будто они хотели что-то сказать, но не могли. Изо ртов сочилась чёрная слизь, капала на траву, оставляя дымящиеся следы. Запах от них был удушающим — гниль, смешанная с кислым потом и чем-то ещё, сладковатым, от чего к горлу подступала тошнота. Я зажал нос рукавом, но запах всё равно проникал.

[ОБНАРУЖЕНЫ ИСКАЖЁННЫЕ (3 ШТ.)]

Класс: низшая сущность (заражённые люди).

Опасность: средняя.

Эфир: по 0.5-0.7 ед.

Они повернули головы в мою сторону. Их белые глаза смотрели прямо на меня — пустые, голодные. Один зашипел — низко, гортанно, и они бросились вперёд, ломая сухие ветки и топча папоротник. Земля под их ногами чавкала.

Я выстрелил из арбалета. Болт вошёл первому в грудь. Он упал, забился в конвульсиях, чёрная жижа брызнула из раны, зашипела на траве. Второй подбежал, я отбросил арбалет, встретил его левой рукой. Когти впились ему в горло, разорвали. Хруст, чавканье, чёрная жижа залила мою руку, обжигая кожу. Искажённый ещё дёргался, пытаясь схватить меня, но я отшвырнул его, и он рухнул на землю, заливая всё вокруг чёрной слизью. Я почувствовал, как его когти скользнули по плащу, но не пробили — ткань выдержала.

Третий попытался обойти меня сбоку. Я почувствовал его дыхание — влажное, липкое, — и едва успел развернуться. Его когти полоснули по плащу, сила удара заставила меня отшатнуться. Я ударил его ногой — металлической ступнёй в колено. Кость хрустнула с сухим треском, искажённый завалился на бок, но не перестал тянуть ко мне руки. Я наступил ему на грудь, придавил к земле. Он хрипел, изо рта текла чёрная жижа. Я добил его ножом, всадив лезвие в глазницу. Тело дёрнулось и затихло.

[УНИЧТОЖЕНИЕ: ИСКАЖЁННЫЕ (3 ШТ.)]

Эфир: +1.8 ед.

Текущий запас в артефакте: 2.5 ед.

Я вытер левую руку о плащ. Металл был чист. Я подошёл к телам, обыскал их. Ничего. Ни оружия, ни кристаллов. Только гнилая одежда и чёрная кровь. Я перевернул одного ногой — на поясе болталась пустая фляга. Бесполезно.

Но когда я коснулся одного из них, артефакт нагрелся. Нити эфира впились в тело, и меня захлестнуло видением. Я не успел отшатнуться — сознание провалилось в чужую память, как в тёмную ледяную воду.

Тёмная комната. Хозяин стоит на коленях перед кем-то в чёрном плаще. Капюшон скрывает лицо, но голос — низкий, вибрирующий, с металлическим призвуком: «Ты не справился. Мы найдём другого. Венец не должен достаться ему». Хозяин поднимает голову, его глаза жёлтые, полные боли и отчаяния. «Я пытался. Они слишком сильны». Голос: «Ты был слаб. Следующий будет сильнее».

Видение оборвалось. Я стоял, тяжело дыша.

[ПОГЛОЩЕНЫ ВОСПОМИНАНИЯ ИСКАЖЁННОГО]

Содержание: разговор Хозяина с кем-то в чёрном плаще. Упоминание Венца.

Я замер. Так за Хозяином стоял кто-то ещё. Кто-то, кто посылал искажённых. Кто-то, кто хотел Венец. И он теперь знает, что я его ношу. Холод пробежал по спине. Это был не просто враг. Это был тот, кто создал Хозяина. Кто направлял его. Кто теперь будет направлять других.

— Хранитель, — сказал я. — Кто это был?

«Не знаю. Но они ищут Венец. Ты должен быть осторожен».

— Они уже нашли, — сказал я. — Я здесь.

«Значит, будут приходить снова. И каждый раз — их будет больше».

Я посмотрел на тела. Чёрная жижа медленно впитывалась в землю, трава вокруг почернела и съёжилась, будто её сожгли кислотой. Я пошёл обратно.

Вернувшись в Гнездо, я запер дверь. Венец нагрелся, голоса зашептали громче. Я сел на ступени у ложа, закрыл глаз. Фигура в чёрном плаще. Она стояла за Хозяином. Она посылала искажённых. И теперь она знает, где я. Я вспомнил её голос — холодный, властный, без намёка на сомнение. Она не простит поражения Хозяина. Она пошлёт новых.

— Хранитель, что мне делать?

*«Укрепляй Гнездо. Готовься. Они будут приходить снова. И каждый раз — их будет больше. А когда они поймут, что ты здесь, придут с силой»*.

— А сердцевины? Цитадель?

*«Пока не время. Ты слишком слаб. Венец не восстановлен. Правая рука не зажила. Нужно ждать»*.

Я не любил ждать. Но выбора не было.

Я подошёл к узлу, прижал ладонь. Эфир в узле был 2.0 ед. Я перевёл 1.0 ед. в артефакт, чтобы зарядить револьвер.

[ПЕРЕДАЧА ЭФИРА ИЗ УЗЛА В АРТЕФАКТ]

Расход: 1.0 ед.

Эфир в узле: 1.0 ед.

Эфир в артефакте: 3.5 ед.

[ЗАРЯДКА РЕВОЛЬВЕРА]

Расход: 0.8 ед.

Заряд: 2/2 (два выстрела)

Эфир в артефакте: 2.7 ед.

Теперь у меня было два выстрела. Я чувствовал себя увереннее. Револьвер с глушителем давал мне преимущество: тихий выстрел не привлекал других тварей.

Вечером я снова поел — рыба, оставшаяся с утра. Я подогрел её на углях, добавил соли и сушёных трав. Вкус был пресным, но я жевал, не чувствуя вкуса. Голова была занята другим — фигурой в чёрном плаще, её голосом, её угрозой.

После еды я спустился к северной стене главного зала, где чертежи показывали пустоту. Я решил, что пора создать кузницу. Не для плавки металла — для ремонта оружия и замещений. Я прижал ладонь к холодному камню, закрыл глаз. Венец нагрелся, и я направил эфир — 0.8 ед. — в стену.

[СОЗДАНИЕ КУЗНИЦЫ]

Требуется эфир: 0.8 ед.

Результат: небольшая кузница (наковальня, горн, инструменты).

Камень начал плавиться. Не от тепла — от воли, идущей через Венец. Я чувствовал, как эфир перетекает из узла в мою руку, из руки — в стену. Венец нагрелся так сильно, что начал жечь кожу на висках. Голоса зашептали одобрительно, но я не слушал. Я чувствовал, как камень течёт, как перестраивается его структура, как появляются ниши, полки, углубление для горна. Это было похоже на лепку из глины, но глина была каменной, а инструментом — моя воля.

[РАСХОД ЭФИРА: 0.8 ЕД.]

[КУЗНИЦА СОЗДАНА]

Эфир в узле: 1.0 ед.

Процесс занял около часа. Я стоял, закрыв глаз, и чувствовал, как силы покидают меня. Эфир утекал, и с ним утекала моя энергия. К концу я дрожал от усталости, но не отнимал руку. Венец пульсировал, и я чувствовал, как он вбирает в себя остатки эфира, чтобы завершить работу. Когда я наконец открыл глаз, в стене аккуратно вырезанная кузница ждала меня — с каменной наковальней, углублением для угля, полками для инструментов.

Я перевёл дух. Правая рука болела, но терпимо. Я осмотрел кузницу — горн был холодным, но я мог разжечь его, когда найду уголь. Инструменты, которые я нашёл в лаборатории, я разложил на полках. Наковальня была ровной, и я провёл по ней пальцем — холодный, гладкий камень.

Вернувшись в главный зал, я подошёл к чёрной трещине. Она пульсировала, и из неё тянуло холодом. Когда я приблизился, голоса стали громче — «…открой…», «…спустись…», «…она ждёт…». Я отогнал их, сосредоточился на рунах. Я прижал ладонь к камню, направил остатки эфира — 0.2 ед. Края трещины чуть сжались, но не затянулись. Я почувствовал, как холод отступил на мгновение, но потом вернулся.

[СТАБИЛЬНОСТЬ ТРЕЩИНЫ: 52% (+2%)]

Эфир израсходован: 0.2 ед.

Эфир в узле: 0.8 ед.

— Хранитель, — сказал я. — Они придут снова?

«Да. И скоро. Ты должен быть готов».

Я посмотрел на свою правую руку. Она всё ещё болела, но я мог сжать кулак.

— Я готов, — сказал я. — Не полностью. Но выбора нет.

Я лёг на лежанку, закрыл глаз. Гнездо дышало вокруг меня, и я чувствовал, как оно становится сильнее. Завтра — новый день. Новая охота. Новые искажённые. И, возможно, новые ответы о том, кто стоит за всем этим.

Глава 4. Ноша

Она лежала в грязи у корней старого дуба, свернувшись калачиком, как раненый зверёк. Я увидел её случайно — возвращался с охоты, нёс в мешке двух тощих зайцев и уже думал о том, как буду разделывать их у очага. Левая рука гудела от усталости, правая ныла — я снова перенапряг её, когда карабкался по склону оврага. Венец нагрелся, голоса зашептали: «…кровь…», «…свежая…», «…близко…». Я поднял голову и увидел её.

Сначала я подумал, что это труп. Она не двигалась, лицо было скрыто спутанными тёмными волосами, одежда — рваная стёганая куртка, некогда зелёная, а теперь бурая от грязи и крови — прилипла к телу. Я подошёл ближе, присел на корточки. Дыхание. Слабое, прерывистое, но было. Я перевернул её левой рукой — металлические пальцы осторожно, чтобы не причинить лишней боли. Она застонала, но не открыла глаз.

Девушка. Лет девятнадцати, не больше. Лицо бледное, губы синие, под глазами чёрные круги. На левой щеке — свежий шрам, от скулы до подбородка, ещё не заживший, края покраснели. Но главное — рана в боку. Когти. Глубокие, рваные, с чёрными краями. Скверна. Я узнал этот запах — кислый, сладковатый, тошнотворный. Такая рана не заживёт сама. Она убьёт её через день, может, через два.

Я осмотрелся. Вокруг — никого. Следы — её, мои и ещё чьи-то, свежие, уходящие в лес. Трое, может, четверо. Они гнались за ней. Потом потеряли след или решили, что она умрёт сама. Дураки. Я бы добил.

«Оставь», — шепнул Венец. «Умрёт — меньше забот». Голос был настойчивее обычного, почти ласковый. Так Пожиратели уговаривали, когда хотели, чтобы я сделал что-то жестокое.

Голоса стали громче за последние дни. Они требовали, угрожали, обещали. Я научился не слушать, но иногда они звучали убедительно. Особенно когда я был голоден или устал. Сейчас я был и голоден, и устал. И всё же что-то внутри, не в Венце, а глубже, там, где ещё оставалась живая плоть, не согласно.

Я перехватил её левой рукой, закинул на плечо. Она была лёгкой — слишком лёгкой, будто внутри не осталось ничего, кроме костей и кожи. Правая рука дёрнулась от боли, когда я поднимался, но я зашипел сквозь зубы и пошёл. Венец раздражённо загудел.

В Гнездо я ввалился под вечер. Уложил её на циновку в главном зале, рядом с узлом — там теплее. Снял с неё куртку — пришлось разрезать застёжки, пальцы не слушались. Разрезал рубаху. Рана была хуже, чем я думал. Когти прошли глубоко, задели ребро, может, и внутренности. Края почернели, из глубины сочился мутный гной. Чёрные прожилки поднимались от раны к груди, к шее.

Я промыл рану водой из фляги — последней, пришлось потом идти к ручью за новой. Она застонала, дёрнулась, но не открыла глаз. Я приложил горький лист — те самые, что когда-то спасли мою культю. Лист почернел через час. Я сменил. Снова. И снова.

К ночи у меня кончились листья. Я сидел у стены, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрел на неё. Венец пульсировал, голоса не замолкали: «…тратишь силы…», «…она не выживет…», «…брось…». Я пытался отмахнуться, но они лезли в голову, как черви в гнилое мясо.

— Заткнитесь, — сказал я тихо. Голоса стихли на миг, потом зашептали снова, обиженно.

Она не приходила в себя всю ночь. Я менял повязки, поил водой, стирал пот с её лица. Правая рука болела, левая тяжелела от усталости. К утру я почувствовал, что и сам начинаю валиться. Голова кружилась, перед глазами плыли пятна. Я не спал третьи сутки — до этого были охота, потом поиски угля, потом стычка с серыми плащами у пепелища. Тело требовало отдыха, но я не мог оставить её одну.

На рассвете я задремал, сидя на полу. Прислонился к стене, закрыл глаз на минуту — и провалился в тяжёлую, липкую темноту. Без сновидений, без голосов. Просто пустота.

Очнулся я от того, что кто-то трогал мою правую руку. Я дёрнулся, схватил нарушителя левой — металлические пальцы сжали тонкое запястье. Девушка вскрикнула, но не вырвалась. Её глаза — серые, с красными прожилками, мутные от боли — смотрели на меня с ужасом.

— Не трогай, — сказал я. Голос сел, хрипел.

— Я… я хотела помочь, — прошептала она. — У тебя кровь.

Я посмотрел на правую руку. Повязка пропиталась кровью — рана открылась, пока я спал. Я не заметил. Девушка держала в руке кусок чистой тряпки — откуда взяла, не знаю. Может, оторвала от своей рубахи, пока я спал.

Я отпустил её. Но сжал револьвер другой рукой — на всякий случай.

— Не надо, — сказал я. — Сам.

Она не стала спорить. Отползла к стене, прижимая руку к боку. Её лицо было бледным, но глаза уже не блуждали — смотрели осмысленно. Я поймал себя на том, что проверяю, не тянется ли она к ножу. Паранойя. Или осторожность. В этом мире они были одним и тем же.

— Ты спас меня, — сказала она. — Зачем?

— Не знаю, — честно ответил я. — Глупость. Может, пожалел. Может, просто устал быть один.

Она не обиделась. Только кивнула.

День тянулся медленно. Я перевязал правую руку — кровь остановил, но рана была глубокой. Когти искажённого, когда я дрался с серыми плащами у пепелища, полоснули по предплечью. Я тогда не заметил — адреналин заглушил боль. Теперь она напоминала о себе тупым, ноющим гулом.

Девушка сидела у стены, прислонившись к камню, и смотрела на руны. Она почти не двигалась — каждое движение причиняло ей боль. Я дал ей воды, она выпила жадно, расплёскивая. Я дал кусок вяленого мяса — она откусила маленький кусочек, пожевала и чуть не вырвала. Желудок отвык от еды.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Лина, — сказала она. — Меня зовут Лина.

— Кто тебя ранил?

— Искажённые. Мы шли из южного леса, хотели добраться до старых пещер. Там, говорят, можно спрятаться. Но они напали ночью. Всех убили. Я побежала. Не знаю, куда. Просто бежала.

— Кто был с тобой?

— Мать. Отец. Брат. — Она замолчала, сглотнула. — Все.

Она не плакала. Глаза были сухими, лицо — каменным. Я знал такое состояние. Когда боль слишком велика, слёзы не приходят. Они приходят потом, когда становится немного легче. Или не приходят никогда.

— Ты одна осталась? — спросил я.

— Да.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

Она замолчала. Я не стал расспрашивать дальше. Но через несколько минут, когда я переворачивал рыбу на вертеле (последнюю, из вчерашнего улова), она заговорила сама. Тихим, ровным голосом, будто читала чужую историю, не свою.

— Я не сразу убежала. После того, как их убили, я пряталась в лесу. Несколько дней. Ела коренья, пила из ручья. А потом меня нашли.

Я поднял голову. Она смотрела в огонь.

— Не искажённые. Люди. Двое. Они сказали, что отведут меня в безопасное место. Я была глупая. Поверила.

Она замолчала, сглотнула. Её руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Они привели меня в старую землянку. Заперли. Я поняла, зачем, когда один из них начал снимать пояс. Я ударила его камнем, который спрятала в рукаве. Попала в висок. Он упал. Второй побежал за мной, но я выскочила в окно — доски были гнилые. Бежала, пока не упала. А потом… потом ты меня нашёл.

Она говорила сухо, без слёз. Только голос чуть дрожал на последних словах. После этого она замолчала надолго. Отодвинулась от меня подальше — не резко, но заметно. Будто сам рассказ заставил её снова почувствовать ту грязь, тот страх. Я не стал приближаться.

Венец нагрелся, голоса зашептали: «…использовать её слабость…», «…она сломана…», «…незачем держать…», «…может, она врёт…». Я приказал им замолчать, но они не слушались. Тогда я сосредоточился на треске огня, на запахе рыбы, на том, чтобы не смотреть на неё слишком долго.

— Их имена? — спросил я наконец.

— Не знаю. Я не спрашивала.

— Если встречу — убью.

Она посмотрела на меня. В её глазах не было благодарности — только тупая, выжженная пустота. Но что-то дрогнуло в глубине, как искра в мокрых углях.

— Ты не такой, как они, — сказала она.

— Я хуже, — ответил я. — Я убиваю не забавы ради. Я убиваю, потому что выживаю.

Она не стала спорить. Но и не отодвинулась дальше.

На второй день она попыталась встать. Я сидел у узла, проверял эфир — 3.2 единицы, маловато, — и вдруг услышал шорох. Обернулся — она стояла на четвереньках, пытаясь подняться. Лицо белое, губы закушены до крови.

— Лежи, — сказал я.

— Не могу, — ответила она, тяжело дыша. — Если я буду лежать, я умру. Я знаю. Отец говорил: движение — жизнь.

Отец у неё был умный. Или дурак. Я не знал.

Я подошёл, подхватил её под локоть — левой рукой, металлической. Она вздрогнула от холода, но не отстранилась. И тогда я почувствовал — тепло её кожи даже сквозь грязную рубаху. Живое, настоящее, почти обжигающее после моей стальной хватки. Я на миг замер, удивлённый тем, как сильно хочется сжать пальцы не сильнее, а бережнее. Это была глупая, ненужная мысль. Я отогнал её.

— Медленно, — сказал я. — Не торопись.

Она сделала шаг. Второй. Остановилась, закашлялась. Из-под повязки выступила чёрная жидкость. Я усадил её обратно.

— Хватит, — сказал я.

— Завтра, — прошептала она. — Завтра ещё.

Я кивнул.

Когда я помогал ей сесть, моя рубаха коснулась её плеча, и я уловил запах — не гнили, не пота, которым пропахла её одежда, а что-то другое, глубинное. Трава, которую она собирала в лесу? Или сам лес, въевшийся в кожу за годы скитаний? Но была и ещё одна нота — сладковатая, тёплая, как мёд или сухие цветы. Я не знал, что это. Может, она пользовалась какими-то кореньями. А может, просто так пахла её кожа, живая и молодая, несмотря на грязь и кровь.

Я отвернулся и отошёл к узлу, чтобы не думать об этом. Венец тут же подал голос: *«Она использует чары? Травы? Будь осторожен»*. Я не ответил. В голове и без того было тесно.

На третий день я рассказал ей о Гнезде. Не всё — только то, что она могла понять. Что это древний комплекс, построенный для защиты от Скверны. Что я — Хозяин, но это ничего не значит, потому что Гнездо разрушено и еле дышит. Что я ищу сердцевины, чтобы восстановить Венец и запечатать Бездну.

Она слушала внимательно, не перебивая. Потом спросила:

— А ты? Ты кто до этого был?

— Не помню, — сказал я. — Ничего не помню.

Она посмотрела на меня странно — не с жалостью, с пониманием.

— Я тоже многого не помню, — сказала она. — Детство. Лица. Иногда мне кажется, что я никогда не была ребёнком. Просто проснулась однажды в лесу и пошла.

Она замолчала, глядя в огонь очага. Я жарил зайца — того самого, которого принёс перед тем, как найти её. Мясо шипело, жир капал в угли.

— Ты умеешь что-нибудь? — спросил я. — Кроме того, чтобы выживать в лесу?

Она подумала.

— Отец учил меня травам. Какие лечат, какие убивают. Какие снимают боль. Мать — рунам. Не сложным — простым. Охранительным.

Она говорила тихо, будто боялась, что кто-то услышит.

— Покажи, — сказал я.

Она протянула руку — левую, дрожащую — и начертила пальцем в воздухе символ. Я узнал его. Охранительная руна. Такие были на стенах Гнезда, но я не знал, как их активировать без Венца. Её жест был неуверенным, линия получилась кривой, но рисунок был узнаваем.

— Это охранительная, — сказала она. — Её можно нарисовать золой или кровью. Она держит Скверну, если нанести на дверь или на окно.

— Откуда ты знаешь?

— Мать показывала. Она говорила, что её мать была служительницей в Гнезде. Давно. Ещё до катастрофы.

Я замер.

— Твоя бабка служила здесь?

— Да. Мать рассказывала. Они жили в восточном крыле. Потом катастрофа, и они бежали.

Я смотрел на неё и думал. Если это правда, она — потомок служителей. Может, она могла помочь восстановить руны. Может, её знания были полезны. А может, она научилась этой истории, чтобы втереться в доверие. Серые плащи подсылали детей-шпионов. Я сам убивал таких — они приходили с ранами, с мольбами, а потом вонзали нож в спину.

«Она может врать», — шепнул Венец. «Серые плащи подсылают детей-шпионов». На этот раз я не стал с ним спорить. Просто запомнил.

— Ты знаешь, как выглядят эти руны? — спросил я, показывая на стену.

Она посмотрела, покачала головой.

— Нет. Я знаю только те, что показывала мать. Охранительные. Целительные. Ещё — зажигательные, для костра. И то не все. Мать говорила, что я бездарность. — Она усмехнулась горько. — Может, она была права.

— Этого мало.

— Я могу научиться, — сказала она. — Я быстро учусь. Если дашь мне время.

Я не ответил.

На четвёртый день я решил, что хватит сидеть в Гнезде. Эфир копился медленно — 3.5 единицы в узле. Правая рука болела, но я мог держать нож. Венец стабилизировался — 76%. Голоса стихли, выжидали.

— Мне нужно в лес, — сказал я Лине. — За углём. И за травами. Твои листья кончились.

— Я с тобой, — сказала она.

— Ты едва стоишь.

— Я буду сидеть на поляне. Собирать травы. Я знаю, какие нужны для твоей раны. И для моей.

Я хотел отказать, но увидел её лицо — бледное, уставшее, но упрямое. Такое же, как у меня, когда я не слушал голоса и шёл вперёд. И ещё одно: в её глазах мелькнул страх, когда я сказал «один». Она боялась остаться. Боялась, что я не вернусь. Или что вернусь не один.

— Хорошо, — сказал я. — Но если начнётся кровотечение — ты говоришь сразу. Я не хочу тащить тебя на себе.

Она кивнула.

Лес встретил нас сыростью и холодом. Небо было серым, низким, моросил мелкий дождь. Я натянул капюшон, Лина накинула свой потрёпанный плащ — поверх куртки, которую я не стал снимать, чтобы не холодала. Плащ был слишком большим, волочился по земле, но она не жаловалась.

Мы пошли к южному оврагу — там, где я находил пепелища и уголь. Дорога заняла больше обычного — Лина шла медленно, останавливалась каждые сто шагов. Я не торопил. Она держалась за бок, тяжело дышала, но не жаловалась. Только один раз, когда я обернулся, я увидел, как она прикусила губу и закрыла глаза. Ей было больно. Но она шла.

Пепелище было на месте. Чёрное пятно среди серой травы, обгоревшие брёвна, рассыпающиеся в труху. Я ссыпал уголь в мешок. Лина сидела на поваленном стволе, прижимая руку к боку, и смотрела на лес. Дождь моросил, и её волосы слиплись, по лицу стекала вода. Она не обращала внимания.

— Здесь много черники, — сказала она вдруг. — И кислицы. Мы собирали их, когда я была маленькой.

Она замолчала, будто что-то вспомнила. Потом покачала головой.

— Давно это было. Мать ещё была жива.

Я не знал, что сказать. Утешать я не умел.

— Собирай, что нужно, — сказал я. — Но не уходи далеко.

Она кивнула и, шатаясь, побрела к кустам. Я смотрел ей вслед, проверяя, не крадётся ли кто следом. Венец молчал — ни предупреждений, ни шёпота. Это было почти страшно.

Я уже завязал мешок, когда услышал крик. Короткий, резкий, оборвавшийся. Я бросил мешок, выхватил револьвер — один заряд, осталось только два кристалла в запасе — и побежал на звук.

Лина лежала на земле, прижав руки к лицу. Над ней стоял искажённый. Не такой, как те, что нападали на меня раньше — этот был крупнее, с длинными, тонкими руками, с чёрной, блестящей кожей и тремя рядами зубов в разинутой пасти. Его глаза — жёлтые, без зрачков — смотрели на меня. Он уже занёс руку с когтями, чтобы ударить.

Я выстрелил. Пуля вошла ему в плечо, он пошатнулся, но не упал. Я отбросил револьвер, выхватил нож, бросился вперёд. Левая рука сжалась в кулак, когти впились в его горло. Он зарычал, схватил меня за правую руку — ту самую, раненую — и сжал. Я закричал от боли. Кость хрустнула. Я ударил его левой в голову — раз, другой, третий. Череп треснул, чёрная жижа брызнула мне в лицо. Он разжал пальцы и рухнул.

Я упал на колени. Правая рука горела огнём, пальцы не шевелились. Кровь текла по рукаву, капала на траву. Я посмотрел на кисть — она была вывернута под неестественным углом. Перелом. Хороший, полный.

— Шестой! — Лина подползла ко мне, схватила мою руку. — Что с тобой?

— Перелом, — прошипел я. — Чёрт.

Она разорвала свою рубаху, быстро замотала предплечье. Туго, как могла. Я зашипел от боли, но не оттолкнул её. Глаза её были полны ужаса, но руки двигались уверенно, будто она делала это много раз.

— Откуда умеешь? — спросил я, когда она закончила.

— Отец часто возвращался с охоты раненый, — сказала она. — Я помогала. Мать говорила, что из меня выйдет хорошая костоправка, если я не сдохну в лесу.

Пока она перевязывала меня, я заметил, что её взгляд то и дело уходит к ножу, который лежал на земле в трёх шагах — мой, выпал, когда искажённый схватил меня за руку. Она не бросилась к нему. Но и не отвернулась. Я запомнил это.

Она помогла мне встать. Я опёрся на неё — левая рука была цела, но правая висела плетью. Лина шаталась под моим весом, но не отпускала.

— Ты спас меня, — сказала она. — Теперь я спасаю тебя.

— Не равняй, — сказал я. — Я убил тварь. Ты перевязала руку.

— Этого достаточно, — сказала она.

Мы побрели к Гнезду. На полпути я снова почувствовал её тепло — она прижималась ко мне плечом, помогая удерживать равновесие. Её рука обхватывала мой пояс, и сквозь грязную ткань я чувствовал, какая она мягкая и живая. Мне хотелось опереться на неё сильнее, и это пугало. Я не привык нуждаться в ком-то. Не привык, чтобы кто-то держал меня, когда я падаю.

— Держись, — сказала она тихо, будто чувствуя мою слабость.

— Держусь, — ответил я.

И всю дорогу обратно я краем глаза следил за её руками. Не потому, что ждал удара. Потому что Венец требовал этого. «Проверяй. Никогда не расслабляйся. Она может ждать момента». Я слушался, но внутри было тошно.

Обратный путь был длиннее. Я почти не помню его — только боль, пульсирующую в правой руке, и тяжесть левой, которая тащила мешок с углём. Лина молчала, только иногда, когда я спотыкался, подхватывала меня под локоть. Её силы были на исходе — я чувствовал, как она дрожит.

В Гнездо мы ввалились под вечер. Я опустился на пол у узла, прислонился спиной к тёплому камню. Лина села рядом, тяжело дыша.

— Ты как? — спросила она.

— Жить буду, — ответил я. — А ты?

— Тоже.

Она улыбнулась. Первый раз за всё время. Улыбка была слабой, болезненной, но в глазах появился свет. Что-то дрогнуло у меня внутри — не сердце, нет, что-то другое, глубже и холоднее. Я не стал разбираться. Венец тут же зашипел: «Она улыбается, потому что рада, что ты ранен. Ты слабее — она сильнее».

Я мысленно послал его куда подальше.

— Помоги мне сесть ровнее, — сказал я. — Ложе далеко, а пол жёсткий.

Она пододвинулась, подложила мне под спину свёрнутую куртку. Её пальцы случайно коснулись моей шеи — тёплые, шершавые, живые. Я не отодвинулся.

Я отвернулся. Венец нагрелся, голоса зашептали снова: «…опасна…», «…не доверяй…», «…обуза…».

— Она спасла мне руку, — сказал я тихо.

«Она может притворяться. Это мог быть заговорённый искажённый. Она могла навести его».

— Тогда зачем ей было меня спасать? Она могла просто не перевязывать.

«Чтобы войти в доверие».

— Слишком сложно для девчонки, которая едва стоит на ногах. И слишком рискованно. Если бы я умер, кто бы её лечил?

Венец замолчал, обиженно. Я почти услышал его недовольное ворчание.

— Может, я ошибаюсь, — сказал я уже себе. — Но пока она здесь.

Я закрыл глаз и провалился в сон. В темноте мне почудился её запах — трав, леса и того сладкого, тёплого, что я не умел назвать. И тут же Венец влез: «Или это запах предательства. Некоторые яды пахнут сладко». Я не стал спорить. Устал.

Я подумал, что схожу с ума. Или становлюсь человеком. Одно другого не лучше.

Утром я проснулся от того, что кто-то возился у очага. Лина сидела на корточках, раздувала огонь. Руки её дрожали, но она упрямо подкладывала щепки. Пламя лизнуло сухие ветки, затрещало.

— Ты чего встала? — спросил я, садясь. Правая рука висела на перевязи, которую она же и соорудила — из обрывка её рубахи и моего пояса.

— Хочу есть, — сказала она. — И ты тоже. Ты не ел вчера.

Она была права. Я взял зайца — того, что остался, — насадил на прут и поставил над огнём. Лина смотрела, как мясо шипит, и облизывала губы. Глаза её в свете пламени казались почти чёрными, но в них горел живой, голодный огонь.

— Научишь меня охотиться? — спросила она.

— Ты ранена, — сказал я.

— Я быстро заживаю. И ты тоже. Вдвоём мы сможем больше, чем один.

Я посмотрел на неё. Девчонка, почти ребёнок, с перевязанным боком и огромными усталыми глазами. Но в её взгляде было что-то, что напоминало меня самого. Упрямство. Желание жить, несмотря ни на что. Злость на мир, который пытался её сломать.

— Научу, — сказал я. — Когда поправишься.

Она кивнула.

Мы ели молча. Заяц был жёстким, жилистым, но мы жевали, давились, запивали водой из подземного ручья. Когда еда кончилась, я сказал:

— Ты знаешь охранительные руны. Сможешь нанести их на главную дверь?

— Попробую, — сказала она. — Мне нужна зола и вода. И тишина. Я плохо рисую, когда кто-то смотрит.

— Если получится — останешься.

— А если нет?

Я посмотрел на неё.

— Если нет — останешься всё равно. Куда ты пойдёшь? В лесу тебя сожрут. Или найдут те двое. А здесь хотя бы крыша над головой.

Она не ответила. Только поджала губы и кивнула.

Мы работали весь день. Лина рисовала руны на двери — золой, смешанной с водой из ручья. Получалось криво, линии дрожали, местами расплывались, но символы были узнаваемы. Она то и дело останавливалась, прижимала руку к боку, переводила дух. Я не торопил. Сидел в стороне, чинил арбалет, поглядывал на неё украдкой.

Она работала сосредоточенно, кусала губы, когда линия не слушалась. Её пальцы — тонкие, с обломанными ногтями — дрожали от напряжения. Волосы упали на лицо, она сдула их, но они упали снова. В какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю на неё слишком долго.

Я отвернулся.

Когда она закончила, я подошёл к двери, прижал левую ладонь к рунам. Венец нагрелся, я направил эфир — совсем чуть-чуть, 0.2 единицы. Руны засветились тусклым, оранжевым светом. Не ярко, но стабильно.

— Сработало, — сказал я.

Лина выдохнула, прислонилась к стене. Бледная, потная, но довольная.

— Я боялась, что не получится.

— Получилось. Значит, ты не бесполезна.

Она улыбнулась — слабо, но искренне. В улыбке мелькнуло что-то детское, почти беззащитное. Я снова отвернулся.

— Это комплимент? — спросила она.

— Констатация факта.

Она покачала головой и пошла к своей циновке. Я смотрел ей вслед. Она шаталась, но шла прямо. Её рука касалась стены, пальцы скользили по камню, будто искали опору. Я поймал себя на том, что запоминаю, как падает свет на её волосы, как блестят глаза в полумраке, как бледно розовеет щека, когда она улыбается.

Злость на себя за эту слабость пришла сразу, как удар под дых.

«Ты становишься мягким», — сказал Венец.

— Нет, — ответил я мысленно. — Я становлюсь умным. Один я долго не протяну. А она знает руны. И травы. И не боится крови.

«Ты сам себе не веришь».

— Может быть. Но выбора у меня нет.

Ночью я лежал на лежанке, глядя в потолок. Руны на потолке мерцали ровно, без перебоев. Лина спала в соседней келье — я слышал её дыхание, ровное, спокойное. Она не кричала во сне, не металась. Может, ей снилось что-то хорошее. А может, ничего не снилось.

Я прикрыл глаз и снова почувствовал её тепло — там, на тропе, когда она прижималась ко мне плечом, помогая идти. Обычное прикосновение, ничего больше. Но от него заныло что-то глубоко внутри, там, где сталь не достала. Я не знал, что это. Может, усталость. Может, голод. Может, просто память о том, что когда-то, в другой жизни, ко мне тоже прикасались не затем, чтобы убить.

Венец пытался что-то шептать, но я отгородился от него усталостью, как стеной. Завтра нужно будет заделывать трещину в северной стене. И проверять западный коридор — там, по словам Хранителя, мог быть ещё один склад с инструментами. И эфирное сердце требовало подзарядки. И нужно было сходить за водой.

И она будет рядом. Будет дышать, двигаться, пахнуть лесом и мёдом. Будет смотреть на меня своими серыми, усталыми глазами. Будет рисовать кривые руны и улыбаться, когда они загораются.

Я не знал, рад этому или нет. Но что-то в груди, не там, где артефакт, а глубже, в самом низу, где ещё оставалось живое, не тронутое сталью, — это что-то согласно гудело.

Я закрыл глаз и уснул. В последний момент перед сном я подумал: если она шпионка — чёрт с ней. Убью потом. Но сейчас, в темноте, с её ровным дыханием за стеной, мне было почти хорошо. Почти.

Глава 5

Утро в Гнезде было серым, как и все предыдущие. Руны на стенах главного зала горели ровно, без перебоев — в последние дни Гнездо словно набиралось сил, чувствуя, что я собираюсь в путь. Венец пульсировал в такт сердцу, голоса Пожирателей молчали — выжидали. Или просто устали. Последние дни они были настойчивее, требовали, чтобы я вышвырнул Лину, чтобы не тратил на неё эфир и время. Я не слушал, но их шёпот въедался в голову, как гниль в дерево.

Я сидел на лежанке, перебирал снаряжение. Правая рука — живая, зажившая — слушалась хорошо, только иногда ныла при резких движениях. Левая, металлическая, лежала на колене, и я пошевелил пальцами — когти щёлкнули, царапнув воздух. Месяц назад я бы не поверил, что сталь может быть продолжением тела. Теперь это казалось естественным. Страшным, но естественным.

Лина возилась у очага в соседней комнате. Я слышал, как звенят котелки, как она тихо ругается, когда дрова не хотят разгораться. Обычные звуки. Почти домашние. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к ним, ловлю каждый шорох, и одёрнул себя. Нельзя привязываться. Нельзя расслабляться. В этом мире каждый тёплый угол рано или поздно становится могилой.

Сегодня я уходил. На запад. В болота. За сердцевиной.

Я не знал, сколько дней займёт дорога — может, три, может, пять, может, неделя. Карта, которую я нашёл в архиве, показывала путь через старый лес, потом через низины, потом через топи. На сердцевине был отмечен крест — где-то глубоко в болоте, в месте, которое древние называли «Гнилое озеро». Хранитель сказал, что это место силы — и опасности. Там, где эфир скапливается в кристаллы, всегда водятся твари. Крупные. Голодные.

«Останься», — шепнул Венец, нарушив молчание. — «Пусть другие идут. Ты нужен здесь».

— Некому идти, — ответил я вслух.

«Тогда подожди. Накопи сил. Восстанови руны».

— Ждать больше нельзя. Серые плащи знают о Гнезде. Они вернутся. С большим отрядом. И с теми, кто сильнее искажённых.

Венец замолчал, недовольно загудел.

Лина вошла с кружкой дымящегося отвара. Пахло мятой и чем-то горьким — может, кореньями, может, сушёной корой. Она поставила кружку на стол, села напротив. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — она плохо спала последние ночи. Я заметил это ещё вчера: она ворочалась на лежанке, иногда вскрикивала во сне. Я не спрашивал, что ей снилось. Боялся услышать ответ.

Она была близко — локти почти касались. Я ощутил тепло её тела, слабый запах дыма и сухих трав, въевшихся в волосы. Не навязчивый, не сладкий — просто живой. Так пахнет лес после дождя, когда солнце только начинает пробиваться сквозь тучи. Я отодвинулся незаметно, чтобы не думать об этом. Но запах остался — въелся в память, как те руны в камень.

— Ты говоришь сам с собой, — сказала она, отпивая из своей кружки.

— Голоса, — ответил я. — Иногда отвечаю им, чтобы не сойти с ума.

— Помогает?

— Не знаю. Но они замолкают на время.

Она кивнула. Её пальцы — тонкие, с обломанными ногтями, с мелкими шрамами от порезов — обхватили глиняную кружку. Я смотрел, как она подносит кружку к губам, как дёргается кадык при глотке. Она пила медленно, маленькими глотками, будто боялась обжечься. В свете рун её кожа казалась почти прозрачной — я видел голубоватые вены на висках, тонкую линию челюсти, родинку над левой бровью. Отвёл взгляд.

Мы сидели молча, глядя на пламя очага. Дрова потрескивали, угли шипели, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Я думал о том, что, может, не вернусь. Что она останется одна — или не останется, если что-то случится с Гнездом. Надо было сказать ей что-то важное. Но слова не шли.

— Ты боишься? — спросила она вдруг.

— Чего?

— Идти туда. Один.

Я задумался.

— Не знаю. Бояться бесполезно. Это не отменяет опасности.

— Но ты всё равно идёшь.

— Потому что если не я, то никто.

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. В её серых глазах отражалось пламя, и мне показалось, что я вижу там что-то ещё — страх? Надежду? Я не умел читать чужие мысли.

— Я хотела бы пойти с тобой, — сказала она тихо.

— Не можешь. Ты ещё слаба.

— Я знаю. Поэтому и говорю: хотела бы. Не могу.

Её голос дрогнул на последнем слове. Она отвела взгляд, уставилась в огонь. Я заметил, как её пальцы сжали кружку сильнее, до белых костяшек.

— Ты справишься здесь, — сказал я. — Ты справлялась и раньше.

— Когда была одна. А теперь я не одна. Теперь я боюсь не за себя.

Она замолчала, будто сказала лишнее. Я не стал расспрашивать. Но слова застряли в голове, как заноза. Боится не за себя. Значит, за меня. Странно было думать, что кто-то обо мне боится. Я привык, что люди хотят меня убить, обмануть, использовать. А бояться — это другое.

До полудня я собирался. Проверил оружие: револьвер — два заряда, один в барабане, один в кармане; арбалет — десять болтов; меч, нож, кинжал. Всё наточено, всё смазано. Плащ «Молчаливый» висел на стене — я снял его, встряхнул, накинул на плечи. Тяжёлый, плотный, пахнущий дымом и старой кожей. Перчатки «Схватка» — на руки, сапог — на здоровую ногу, на металлическую — только ремни, чтобы не скользила.

Лина помогала — подавала сухари, завязывала тряпицы с травами, укладывала фляги в мешок. Один раз, когда она протягивала мне узелок с мазью, наши пальцы встретились. Её — тёплые, живые, с мягкой кожей. Мои — металлические, холодные, с острыми когтями, которые я втянул, чтобы не поранить её. Она не отдёрнула руку сразу. Замерла на секунду — я почувствовал, как её пальцы дрогнули, будто она хотела сжать мои, но не решилась. Потом отпустила узелок и отошла.

— Спасибо, — сказал я, убирая мазь за пазуху.

Она не ответила. Только кивнула, не глядя на меня.

Я заметил, что её щеки чуть порозовели — от тепла очага или от чего-то ещё. Не стал думать.

Перед выходом я подошёл к узлу. Эфира было 4.8 единицы — достаточно, чтобы барьеры держались неделю. Я перевёл 0.5 в артефакт — про запас, на случай, если придётся подпитывать замещения в пути. Венец довольно загудел, голоса одобрительно зашептали: *«…хорошо…», «…сила…», «…ещё…»*.

Я прижал ладонь к узлу, закрыл глаз. Хранитель отозвался — слабым, усталым теплом.

«Ты уверен, Шестой?»

— Нет. Но выбора нет.

«Береги себя. И возвращайся».

— Постараюсь.

Я убрал руку. Узел пульсировал ровно, прощаясь.

Я повернулся к Лине. Она стояла у двери, кутаясь в свой потрёпанный плащ. Свет рун падал на её лицо, делая его ещё бледнее, почти призрачным. Волосы выбились из-под капюшона, упали на лоб. Она не поправила их.

Я подошёл ближе, чем нужно было. На шаг. Ещё на шаг. Она не отступила. Её дыхание — ровное, спокойное — коснулось моей щеки. Я снова почувствовал тот запах — дым, сухие травы, чуть сладковатый привкус лесного воздуха. Запах, который останется в памяти, даже если она уйдёт. Или я не вернусь.

— Если через шесть дней меня не будет, — сказал я, — забирай кристалл, еду и уходи. На восток. Там, за лесом, есть старые пещеры. Спрячешься.

— А если ты вернёшься на седьмой?

— Тогда я тебя найду.

Она покачала головой. Медленно, будто нехотя.

— Я не уйду.

— Придётся.

— Никто не может меня заставить, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ни ты, ни голоса в твоей голове. Я не брошу Гнездо.

— Оно не твоё.

— А твоё. Значит, и моё, пока ты здесь.

Её глаза смотрели прямо в мои. В них не было страха — только упрямство. Такое же, как у меня. Я хотел сказать что-то ещё — может, приказать, может, попросить, — но слова застряли в горле. Глупо. Бесполезно. Она не послушает.

— Делай как знаешь, — сказал я вместо этого. — Но если умрёшь, я рассержусь.

Она усмехнулась — слабо, одними уголками губ. На секунду мне показалось, что она хочет коснуться моей руки — её пальцы дрогнули, приподнялись, будто потянулись к моим. Но нет — просто поправила плащ на плече и отвернулась.

— Постараюсь не умирать, — сказала она.

Я смотрел на её профиль — тонкий нос, прикушенную губу, прядь волос, упавшую на щёку. И чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не боль. Не страх. Что-то другое, для чего у меня не было названия.

— Закрывай, — сказал я, отворачиваясь.

Я вышел за дверь. Холодный воздух ударил в лицо, сырой, с запахом приближающегося дождя. Небо было серым, низким, будто нависало над землёй. Я натянул капюшон, поправил лямки мешка.

— Закрывай, — повторил я.

Лина прижала ладонь к руне. Дверь начала медленно сдвигаться. Я стоял, не оборачиваясь, и смотрел в серую даль. Но краем глаза видел, как щель сужается, как её лицо исчезает за камнем.

Последнее, что я увидел, — её глаза. Серые, усталые, но живые. И губы, шевельнувшиеся беззвучно. Может, «возвращайся». Может, просто «прощай».

Плита встала на место. Я остался один.

«Мудрое решение», — сказал Венец.

— Не уверен, — ответил я.

Я повернулся и пошёл на запад. В ушах всё ещё звучало её дыхание. На губах — призрак чужого тепла. В ноздрях — запах дыма и трав, который не выветривался, даже когда я отошёл на сотню шагов. Я знал, что это обман. Просто память. Но ничего не мог с собой поделать.

Лес встретил меня тишиной. Не той, что бывает в здоровом лесу, когда птицы поют и ветер шумит в кронах, — мёртвой, ватной, давящей. Даже мои шаги тонули во мху, не отдаваясь эхом. Венец нагрелся, голоса зашептали: «…опасность…», «…кровь…», «…поворачивай…». Я не слушал. Я шёл вперёд.

Тропа была знакомой — я ходил здесь, когда искал уголь и травы. Но сегодня лес казался другим. Более тёмным, более плотным. Ветви низко нависали, цеплялись за плащ, будто пытались удержать. Несколько раз я останавливался, прислушиваясь — за каждым деревом чудилась тень. Но никого не было. Только я, моя тень и голоса.

Я думал о Лине. О том, как она сидела у очага, сжимая кружку тонкими пальцами. О том, как её дыхание коснулось моего лица — тёплое, живое. О том, как её губы шевельнулись беззвучно, когда дверь закрывалась. Я не знал, что она сказала. Но придумывал варианты, один глупее другого.

«Ты становишься слабым», — прошептал Венец.

— Нет, — ответил я. — Я становлюсь человеком.

«Это одно и то же».

Я не стал спорить.

К вечеру я вышел на край леса. Дальше начиналась открытая местность — болота. Я остановился у последнего дерева, присел на корень, достал сухарь и воду. Жевал медленно, глядя на серую даль. Ветер дул в лицо, холодный, сырой. Запах — кисловатый, сладковатый, тошнотворный — уже чувствовался даже здесь.

Воды оставалось на два глотка. Я выпил один, спрятал флягу.

«Ты думаешь о ней», — сказал Венец.

— Я думаю о Гнезде.

«Ты врёшь. Я чувствую. Твоё сердце бьётся чаще, когда ты вспоминаешь её лицо».

— Сердце бьётся чаще от страха. Я оставил её одну. Она умрёт.

«Или выживет. Не тебе решать. Но ты думаешь не о её смерти — ты думаешь о её улыбке».

Я не ответил. Потому что Венец был прав.

Я закрыл глаз. Представил Лину у очага — грызёт сухарь, наклонив голову, волосы падают на лицо, и она сдувает их, не глядя. Представил, как она смотрит на меня — серьёзно, настороженно, но без страха. Как её губы кривятся в редкой улыбке. Как она поправляет плащ, когда думает, что я не вижу.

Я вдохнул — и почудился её запах, дым и сухие травы, хотя вокруг болото воняло гнилью и тиной. Я открыл глаз. Пусто. Только туман, чёрная вода и чахлые деревья.

— Ты становишься слабым, — сказал я себе.

«Нет, — поправил Венец. — Ты становишься человеком. Это хуже».

Я не стал спорить. Встал, отряхнулся и шагнул в болото.

Нога провалилась в чёрную жижу. Холод обжёг даже через металл — казалось, вода просачивается сквозь сталь, добирается до культи, заставляет мышцы сжиматься. Я вытащил ногу, пошёл дальше. Кочки, вода, редкие кусты. Туман стелился по земле, скрывая ямы и корни. Я шёл медленно, проверяя каждый шаг левой рукой — когти впивались в кочки, помогали удерживать равновесие. Правая сжимала арбалет.

Через час болото стало глубже. Вода доходила до колена здоровой ноги, до щиколотки металлической. Я проваливался, выбирался, снова шёл. Венец гудел, голоса шептали: «…не туда…», «…разворачивайся…», «…смерть впереди…». Я не слушал. Я шёл туда, куда указывала карта — на запад, к Гнилому озеру.

На ночлег я остановился на небольшом островке — сухом клочке земли среди чёрной воды, поросшем жёсткой, колючей травой. Костер разжигать не стал — боялся привлечь тварей. Достал сухарь, вяленое мясо, жевал в темноте, глядя на редкие звёзды. Туман рассеялся, и небо открылось — чёрное, бесконечное, с мигающими точками света. Где-то там, за лесом, было Гнездо. И Лина.

Я представил, что она сейчас делает. Спит? Сидит у очага? Смотрит на дверь, ждёт, когда она откроется? Я не знал. И это было хуже всего — не знать. Не контролировать.

«Ты не можешь её защитить, — сказал Венец. — Ты даже себя защитить не можешь».

— Я знаю.

«И всё равно идёшь».

— И всё равно.

Я закрыл глаз. В голове всплыло лицо Лины — не то, каким я видел его в последний момент, а другое, с утра, когда она подавала мне отвар. Уставшее, но спокойное. С тенью улыбки в уголках губ. С тёплым светом в глазах.

Мне показалось, что я чувствую её запах — дым, травы, немного мёда. Но это был просто ветер, донёсший гниль из болота. Я знал это. Но всё равно вдохнул глубже.

Утром я проснулся от того, что замёрз. Плащ промок от росы, ноги затекли. Я встал, размялся — левая рука слушалась, правая ныла, но терпимо. Небо было серым, как и вчера. Дождь перестал, но туман стал гуще — белая стена в двух шагах от меня.

Я двинулся дальше.

Болото не кончалось. Кочки становились всё реже, вода — глубже. Несколько раз я проваливался по пояс, выбирался, цепляясь когтями за корни мёртвых деревьев. Один раз чуть не утонул — нога застряла между корнями, вода сомкнулась над головой. Я захлебнулся, забил руками, вырвался. Вылез на кочку, кашляя, выплёвывая чёрную жижу.

«Ты умрёшь здесь», — сказал Венец. — «Никто не найдёт твоё тело».

— Заткнись, — прохрипел я.

Я лёг на живот, отдышался. Вода стекала с плаща, смешиваясь с грязью. Левая рука дрожала — не от холода, от напряжения. Я поднял её, посмотрел. Металл был в чёрной слизи, но не пострадал. Руны на предплечье тускло светились — работали.

Я встал. Пошёл дальше.

К полудню я нашёл сухой островок побольше. Несколько кривых деревьев, жёсткая трава, камни. Я присел отдохнуть, достал воду. Фляга была почти пуста — оставалось на один глоток. Я выпил, спрятал. Сухари кончились. Мясо тоже. Оставались только горсть сушёных ягод и коренья, которые Лина дала мне на дорогу. Я пожевал корень — горький, вяжущий, но желудок принял.

И тут я увидел следы.

Человеческие. Свежие. Сапоги, глубокие отпечатки, ведущие на запад. Четверо, может, пятеро. Они прошли здесь недавно — может, вчера, может, сегодня утром. Трава вокруг следов была примята, но не засохла, края отпечатков не осыпались.

Я выпрямился, сжал арбалет. Венец загудел.

«Серые плащи», — сказал он.

— Возможно.

«Поворачивай. Ты не готов».

— У меня нет выбора. Сердцевина там. Они тоже идут за ней — или за мной.

Я посмотрел на следы. Они уходили в туман, терялись в серой дымке. Где-то там, впереди, была цель. Или засада. Или смерть.

Я вздохнул. Вспомнил лицо Лины. Её запах. Тепло её пальцев на мгновение.

— Прости, — сказал я тихо.

Кому — ей, Гнезду или себе — я не знал.

Я шагнул в туман, по следам.

Глава 6. Гнилое озеро

Следы привели меня к чёрной воде, которая не кончалась.

Я шёл уже второй час, проваливаясь по колено, по пояс, цепляясь когтями левой руки за коряги и кочки. Туман сгустился настолько, что я не видел дальше вытянутой руки. Только серую пелену, чавканье под ногами и запах — кислый, сладковатый, въедающийся в лёгкие. Венец гудел, голоса шептали, сливаясь в один сплошной гул, но я давно перестал разбирать слова. Металлические пальцы левой руки то сжимались, то разжимались — когти выдвигались и втягивались, царапая воздух. Я заметил это ещё час назад: рука жила своей жизнью, будто чувствовала приближение чего-то. Я не пытался её успокоить — пусть готовится.

[ОКРУЖЕНИЕ: ГНИЛОЕ ОЗЕРО]

Признаки Скверны: критический уровень.

Эфирный фон: аномально высокий.

Видимость: 15–20 метров (туман).

Следы серых плащей то появлялись, то исчезали. Они тоже брели наугад — отпечатки петляли, люди кружили на одном месте. Я не знал, заблудились они или наткнулись на то, от чего убежать не смогли. Я просто шёл.

В полдень туман начал редеть. Не потому, что рассеялся — потому что воздух стал другим. Более плотным, более тяжёлым. Он давил на плечи, на грудь, на голову. Каждый вдох давался с трудом, будто я дышал не воздухом, а жидкой грязью. Венец нагрелся, но голоса затихли — выжидали. Я вышел на открытое пространство. Туман расступился, и я увидел озеро.

Оно было чёрным. Абсолютно чёрным — как трещина в полу Гнезда, только огромное. Вода не двигалась — стоячая, маслянистая, без единой ряби. Берега не было — просто чёрная гладь, уходящая в серую дымку. И в центре, метрах в пятидесяти от меня, пульсировало свечение.

Фиолетовое. Яркое. Живое.

Сердцевина.

Она торчала из воды, как клык. Металлический стержень, покрытый рунами, с кристаллом внутри. Кристалл пульсировал в такт моему сердцу, и Венец на голове отзывался — тянулся, требовал.

[ОБНАРУЖЕНА СЕРДЦЕВИНА: ПЕРВАЯ]**

Статус: активна.

Расстояние: около 50 метров.

Но между мной и сердцевиной лежала чёрная вода. И в ней, на поверхности, я заметил движение. Круги. Кто-то плавал под водой. Большой. Очень большой. Круги расширялись, сужались, снова расширялись — тварь описывала дуги под поверхностью, будто выжидала.

Следы серых плащей обрывались у самой воды. Они стояли здесь, смотрели на озеро, потом развернулись и ушли. Я проверил оружие. Револьвер — один заряд. Арбалет — четыре болта. Нож, кинжал, меч. Левая рука — стальная, с когтями. Я выдвинул их — металлические лезвия длиной с палец щёлкнули, выскользнув из суставов. Я сжал кулак, разжал. Когти двигались плавно, без задержки.

[СОСТОЯНИЕ ПЕРЕД БОЕМ]

Функционал: 78%.

Револьвер: 1 заряд.

Арбалет: 4 болта.

Замещения: левая рука — 100%, правая нога — 100%.

Я шагнул в воду. Холод обжёг даже через металл. Вода была густой, липкой, как старая кровь. Я шёл медленно, переставляя ноги, стараясь не создавать волн. Левая рука, стальная, с когтями, была готова — пальцы чуть согнуты, когти смотрят вперёд. Правая сжимала арбалет.

Десять шагов — вода по колено. Двадцать — по пояс. Тридцать — почти по грудь. Сердцевина была уже близко — метрах в пятнадцати. Я видел руны на стержне, пульсацию кристалла. Тишина стояла такая, что я слышал собственный пульс. И ещё что-то — глухой, низкий гул, который шёл из глубины. Не от сердцевины.

Я остановился. Гул прекратился.

И тут вода взорвалась.

Тварь вырвалась из глубины без звука — просто появилась, как чёрная молния. Я успел только отшатнуться. Вода поднялась стеной, ударила меня в грудь, сбила с ног. Я упал, захлебнулся, но успел заметить её силуэт — огромный, извивающийся, чешуйчатый.

Я встал, кашляя, выплёвывая чёрную жижу. Тварь уже разворачивалась. Она была длиной метра четыре, может, пять. Тело — как у гигантского угря, покрытое чёрной чешуёй, которая блестела маслянисто, переливалась фиолетовым в свете сердцевины. Чешуя была неровной — местами вздутой, местами треснувшей, из трещин сочилась чёрная слизь. Головы не было — только пасть. Круглая, как у миноги, с несколькими рядами зубов, которые вращались в разные стороны, втягивались и выдвигались. Зубы были жёлтыми, длинными. По бокам от пасти — два глаза, маленьких, тусклых, почти невидимых. Они светились слабым жёлтым светом и смотрели прямо на меня.

[ОБНАРУЖЕН ПРОТИВНИК: ДРЕВНИЙ СТРАЖ]

Класс: высшая сущность.

Опасность: критическая.

Эфир: 4.5–5.5 ед.

Тварь ударила хвостом. Я не увидел — только почувствовал, как вода поднимается стеной, и меня отбрасывает назад. Я перевернулся в воздухе, упал в воду, захлебнулся снова. Чёрная жижа залила рот, нос, глаза. Я вынырнул, вытирая лицо рукавом. Левая рука, стальная, с когтями, рванулась вперёд сама — будто хотела атаковать. Я едва удержал её.

— Не сейчас, — прохрипел я.

Я выстрелил из арбалета. Болт вошёл в чешую — и выпал. Просто выпал, оставив только белую царапину. Тварь даже не заметила. Я выстрелил второй раз — то же самое. Третий болт угодил в трещину между чешуями, вошёл на палец, но тварь только дёрнулась.

Я отбросил арбалет. Бесполезно.

Тварь развернулась и пошла на меня. Медленно, уверенно. Я выхватил револьвер. Один заряд. Я ждал, подпуская её ближе. Десять метров. Пять. Пасть раскрылась, и я увидел вращающиеся ряды зубов.

Я выстрелил. Пуля вошла в нёбо. Тварь взвыла — низко, протяжно, — дёрнулась, но не остановилась. Глаза её вспыхнули ярче. Она бросилась на меня.

Я нырнул под воду. Её тело пронеслось надо мной, и я почувствовал, как чешуя задела плечо — даже через плащ боль была острой. Я вынырнул, кашляя. Тварь уже развернулась и плыла обратно.

[ПОЛУЧЕНЫ ПОВРЕЖДЕНИЯ]

Правое плечо: глубокая рваная рана.

Кровопотеря: умеренная.

Функционал: –10% (текущий 68%).

Кровь потекла по руке, смешиваясь с чёрной водой. Левая рука дёрнулась, когти выдвинулись до упора.

Тварь атаковала снова. Я не стал нырять. Я ждал, стоя по пояс в воде, сжимая в правой руке нож, левую выставив вперёд — когти готовы. Когда пасть раскрылась, я прыгнул вперёд — прямо на неё.

Левая рука вцепилась в край пасти. Когти вошли в мягкую ткань десны. Тварь забилась, замотала головой. Я держался. Пальцы левой руки, стальные, не чувствовали усталости, но плечо горело огнём.

Я подтянулся, нащупал правой рукой край пасти и вонзил нож в десну. Тварь взвыла громче. Я вырвал нож, вонзил снова. Из пасти хлынула фиолетовая жидкость — горячая, густая. Она обожгла руку, но я не отпускал.

[КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ СТРАЖА]

Пасть: разорвана.

Тварь дёрнулась так сильно, что меня оторвало и швырнуло в сторону. Я упал в воду. Нож выпал. Я встал, шатаясь. Тварь билась в конвульсиях, взбивая чёрную воду в фиолетовую пену.

Я поплыл к ней. Левая рука грести не могла — когти цеплялись за воду. Я просто молотил ногами, пока не добрался до её тела.

Вцепился левой рукой в чешую. Когти оставляли глубокие царапины, но не пробивали броню. Я подтянулся. Тварь замерла на секунду. Я перебрался на голову, обхватил её левой рукой, нашарил правую глазницу.

Кинжал выпал где-то в воде, нащупать не успевал — тварь уже заносила пасть для удара. Я сунул левую руку прямо в глазницу.

Я разжал пальцы, выдвинул когти до предела и вонзил их в мягкое, влажное — глубоко, по самую ладонь. Я сжал кулак. Когти сомкнулись внутри черепа. Тварь закричала — не взвыла, закричала, как человек. Я рванул на себя.

Глаз вышел вместе с когтями. Фиолетовая жидкость хлынула из пустой глазницы, залила мою левую руку, обожгла металл. Я отбросил глаз — он упал в воду и зашипел, растворяясь.

[КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ СТРАЖА]

Левый глаз: уничтожен.

Тварь билась в агонии, сбросила меня. Я упал в воду, но успел ухватиться за чешую на шее — левой рукой, всё ещё мокрой от фиолетовой слизи. Когти впились в трещину между пластинами. Я повис на ней. Тварь металась, но я держался.

Второй глаз. Я перебрался на другую сторону, обхватил голову твари левой рукой, вонзил когти во второй глаз — и вырвал. Движение было резким, грубым. Металлические пальцы сжали глазное яблоко, когти пронзили его насквозь, и я рванул. Ещё один хлюп, ещё один фонтан фиолетовой жижи.

Тварь замерла на секунду. Потом рухнула в воду, подняв фонтан чёрных брызг. Я упал с неё, больно ударившись спиной о корягу. Вода вокруг окрасилась в фиолетовое.

[УНИЧТОЖЕНИЕ: ДРЕВНИЙ СТРАЖ]

Эфир: +5.2 ед. (поглощён артефактом).

Я лежал в воде, тяжело дыша. Плечо горело, левая рука была в фиолетовой слизи — по локоть. Когти вымазались липкой дрянью. Я выдвинул их, стряхнул — слизь упала в воду и зашипела. Когти остались чистыми.

Я поднялся. Нога — живая — слушалась, металлическая тоже. Я побрёл к сердцевине. Обхватил стержень левой рукой. Когти впились в металл. Он был горячим, почти обжигающим. Вибрировал. Венец нагрелся.

Я дёрнул. Стержень не поддавался. Я дёрнул сильнее — чуть сдвинулся. Упёрся ногой в камень под водой, перехватил стержень двумя руками и рванул всем телом.

Сердцевина вышла с влажным, чавкающим звуком. Кристалл внутри пульсировал ярко, почти ослепительно.

[СЕРДЦЕВИНА ПОЛУЧЕНА]

Тип: первая (болотная).

Эфир: 10.0 ед. (в кристалле).

Я хотел уже повернуть обратно, но что-то ударило меня сзади.

Тварь не умерла. Она билась в агонии — последние конвульсии, последний удар. Хвост обмотал мою правую ногу и дёрнул. Меня развернуло, бросило на спину, и я услышал хруст металла.

[ПОВРЕЖДЕНИЯ ЗАМЕЩЕНИЯ]

Правая нога: коленный сустав разрушен.

Подвижность: –95%.

Я упал в воду, захлебнулся. Сердцевина выпала. Я нашарил её на дне, поднял. Попытался встать — нога не держала. Колено было вывернуто, стальные пластины треснули.

[СОСТОЯНИЕ ПОСЛЕ БОЯ]

Функционал: 22%.

Кровопотеря: значительная.

Шанс потери сознания: 60%.

Я не мог стоять. Пришлось ползти. Левая рука цеплялась за камни и коряги. Когти впивались в дерево, в камень, в грязь — держали мёртвой хваткой. Правая прижимала сердцевину к груди. Нога волочилась сзади, как мёртвый груз.

Я полз час. Два. Время потеряло смысл. Левая рука гудела от работы, но не сдавалась. Вокруг был только туман, чёрная вода и фиолетовое свечение сердцевины.

К вечеру я добрался до сухого островка. Лёг на спину. Левая рука расслабилась — когти втянулись, пальцы разжались. Я перевязал плечо. Ночь прошла в забытьи.

Утром я поднялся. Сердцевина лежала рядом — я сунул её за пазуху. Левая рука, стальная, стала единственной опорой. Я опёрся на неё, как на костыль, и пошёл. Шаг на здоровую ногу, волочение металлической. Обратный путь занял два дня. Я падал, вставал, снова шёл. Левая рука помогала при каждом шаге — когти втянуты, чтобы не цеплялись.

На второй день я вышел из болота. Лес встретил сыростью. К вечеру я увидел дым — тонкую струйку над деревьями. Гнездо.

Я вышел к восточной штольне. Дверь была закрыта. Я постучал — три удара, пауза, ещё три.

Тишина. Потом скрежет — задвижка отодвинулась. Дверь приоткрылась. В щели показалось лицо Лины — бледное, с красными глазами, с тенью ужаса и облегчения. Волосы спутаны, на щеке грязное пятно.

— Ты жив, — сказала она. Голос сел, хрипел.

Я шагнул внутрь. Нога подкосилась. Я упал на колени. Сердцевина выпала из-за пазухи, покатилась по каменному полу, пульсируя фиолетовым светом. Лина охнула, прижала ладонь ко рту.

— Что это? — прошептала она, но не дожидаясь ответа, бросилась ко мне, подхватила под плечи. Её руки — тёплые, живые — обхватили меня, пытаясь удержать.

— Шестой? — Её голос дрогнул. — Ты меня слышишь?

Я поднял левую руку, стальную, в чёрной грязи и фиолетовых разводах. Когти были втянуты. Ладонь дрожала. Я хотел сказать, что всё хорошо, что я вернулся, но темнота навалилась, и я провалился в неё, чувствуя только, как её пальцы сжимают моё плечо.

Глава 7. Тишина после бури

Глава 7. Тишина после бури

Сознание возвращалось медленно, будто выныривал из чёрной, липкой смолы. Первое, что пробилось сквозь муть, — запах. Травяной, горьковатый, с нотками мяты и сушёной коры. Он обволакивал, заставлял ноздри трепетать, но при этом успокаивал, словно кто-то накрыл голову влажной, прохладной тканью. Я попытался вдохнуть глубже — и закашлялся. Горло саднило, будто его драли железными скребками.

Второе — тепло. Оно разливалось по правому плечу, по культе правой ноги, по левой руке. Металлическая, воронёная сталь отзывалась привычным гулом, почти мурлыканьем, будто зверь, который рад, что хозяин очнулся. Ложе под спиной было жёстким, но тёплым. Камень дышал, пульсировал в такт моему сердцу.

Третье — боль. Тупая, ноющая в плече. Острая, режущая в колене. И ещё где-то глубоко, в позвоночнике, — тупая, давящая, как будто кто-то вбил в спину раскалённый гвоздь и забыл его там.

Я лежал на спине и не мог пошевелиться. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали свинцовые грузила. Я попробовал поджать левую руку — металлические пальцы сжались в кулак, когти щёлкнули, царапнув воздух. Рука слушалась. Правая — нет. Она висела вдоль тела, прижатая к боку какой-то тряпкой, и при малейшей попытке пошевелить ею отзывалась вспышкой боли.

Я открыл глаз. Один, правый. Левый по-прежнему не видел — только тени, размытые пятна света и тьмы.

Потолок главного зала — высокий, каменный, с рунами, которые тускло мерцали в полумраке. Я узнал их. Некоторые я чинил сам, вкладывая эфир, выводя линии золой и водой. Они горели ровно, без перебоев. Гнездо жило своей жизнью, пока я спал.

«Шестой», — голос Хранителя. Далёкий, как эхо в горах, но тёплый, почти живой. «Ты вернулся».

Я попытался ответить, но из горла вырвался только хрип.

«Не напрягайся. Ложе лечит. Ты был без сознания два дня».

Два дня. Я закрыл глаз. Два дня, пока Гнездо тратило эфир, чтобы залатать моё тело. Два дня, пока я лежал как бревно.

Повернул голову — медленно, чтобы не потревожить плечо. В правую сторону. И увидел Лину.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к колонне. Голова свесилась на грудь, руки безвольно лежали на коленях. Плащ сполз с плеча, открывая худую шею, ключицы, выступающие под бледной кожей. Волосы спутались, на щеке — грязное пятно, под глазами — чёрные круги. Рядом с ней стояла глиняная миска с какой-то мутной жидкостью и стопка чистых, выстиранных тряпок. Она спала. Дышала ровно, но тяжело, будто сама болела.

Я смотрел на неё несколько секунд. Она не двигалась. Только веки вздрагивали — снилось что-то. Я не знал, что ей снится. Может, кошмары. Может, ничего.

Я попытался сесть. Боль взорвалась в правом плече — острая, режущая, как будто кто-то вонзил туда нож и провернул его. Я зашипел сквозь зубы, зажмурился, сжал левую руку в кулак, впиваясь когтями в собственную ладонь. Сталь не чувствует боли. Плоть — да.

Лина дёрнулась, открыла глаза. Сначала испуг — зрачки расширены, дыхание прервалось. Потом узнавание. Она вскочила, чуть не опрокинув миску, и оказалась рядом раньше, чем я успел выдохнуть.

— Не двигайся, — сказала она, прижимая ладонь к моему здоровому левому плечу. — Ты ранен.

— Вижу, — прохрипел я. — Но встать надо.

Она не убрала руку. Сильная, тёплая, живая. Её пальцы дрожали — от холода или от страха.

— Ты был без сознания два дня. Я меняла повязки, поила отваром. Ложе помогало, но ты всё равно метался, кричал. Голоса в твоей голове. Ты звал кого-то.

— Кого?

— Не разобрала. Может, «Хранителя». Может, ещё кого.

Я не ответил. Я не знал, кого я мог звать. У меня не было никого, кроме Гнезда и этой девчонки.

[СОСТОЯНИЕ ПОСЛЕ ВОССТАНОВЛЕНИЯ]

Функционал: 45% (+23% за два дня на ложе).

Правое плечо: рана затянута, но мышцы не восстановлены. Активность — 20%.

Правая нога (замещение): коленный сустав разрушен (функционал 5%).

Левая рука: 100%.

Эфир в узле: 3.1 ед. (израсходовано 2.5 на восстановление).

Я опустил взгляд на правую ногу. Она лежала на ложе, неестественно вывернутая. Колено было развёрнуто наружу, стальные пластины треснули, из трещин сочилась чёрная смазка, смешанная с сукровицей. Осколки металла впивались в культю — я чувствовал каждый из них при малейшем движении. Плоть вокруг креплений опухла, покраснела, лоснилась.

— Нога, — сказал я. — Плохо дело.

— Починишь? — спросила Лина. Она говорила спокойно, но я видел, как она сжимает край ложа, побелев пальцами.

— Не знаю. Я не механик. Всё, что я умею с замещениями — это воткнуть иглу и молиться, чтобы контуры совпали.

«Ложе восстановит механику, если повреждение не критическое», — сказал Хранитель. «Но одна деталь сломана полностью. Система подскажет, что именно. Сосредоточься на ноге».

Я закрыл глаз и сосредоточился. Венец нагрелся, голоса зашептали было, но я отогнал их. Я направил внимание на правую ногу, на колено, на то место, где сталь встречалась с плотью.

Перед внутренним взором вспыхнула подсветка. Система развернула передо мной схему замещения — деталь за деталью, узел за узлом.

[ДИАГНОСТИКА: ЗАМЕЩЕНИЕ (ПРАВАЯ НОГА)]

Общее состояние: критическое.

Повреждения:

Шестерёнки коленного сустава (2 шт.): деформированы, частично разрушены. Подлежат восстановлению на ложе. Расход эфира: 1.0 ед.Смазка эфирная: уровень ниже минимального. Восстанавливается автоматически при работе ложа.Руническая пластина синхронизации (тип «Мост», артикул РП-7): треснута, один из рунических контуров разомкнут. Не подлежит восстановлению. Требуется замена.Инструкция по замене рунической пластины:

Открыть внешнюю панель коленного сустава (винты: 3 шт., ключ №3).Извлечь сломанную пластину. Использовать пинцет (лежит на столе в мастерской). Осторожно: остаточный эфир в пластине может разрядиться искрой.Установить новую пластину из ящика стола в мастерской (второй слева, бархатный ложемент). Соблюдать ориентацию: рунами к механизму.Закрыть панель, затянуть винты с усилием 0.3 Н·м (не переусердствовать).Калибровка на ложе Гнезда (автоматическая, после установки).Примечание: демонтаж замещения не требуется. Нервные окончания не затрагиваются. Операция может выполняться без анестезии, но рекомендуется фиксация конечности и наличие помощника.

Я открыл глаз. Поморщился — от напряжения заломило в висках.

— Понял, — сказал я. — Нужно заменить пластину в колене. Она сломана. Остальное ложе вылечит.

— Где взять новую? — спросила Лина.

— В мастерской. На уровне -2. В ящике стола.

— Я принесу.

— Нет. Ты не знаешь, какую. Идём вместе.

Спуск на уровень -2 занял полчаса. Я опирался на левую руку и здоровую ногу. Металлическая волочилась, и каждый шаг отдавался глухой болью в культе. Лина поддерживала меня, обхватив за пояс. Её рука была тёплой, а сам запах — дым, сушёные травы, немного мёда — смешивался с кислой вонью пота и крови, которые пропитали мою рубаху.

Коридоры встретили полумраком. Руны горели тускло, но достаточно, чтобы различать стены и пол. Тишина стояла такая, что я слышал собственное дыхание — хриплое, прерывистое — и её дыхание — ровное, спокойное.

В мастерской я сел на табурет, вытянул правую ногу на подставку — металлическую, специально приваренную к полу для таких случаев. Скинул штанину до колена, оголив сустав.

Панель была на месте, но вокруг неё засохла чёрная смазка, смешанная с кровью. Винты забились грязью.

[ПОДСКАЗКА: ОТКРЫТИЕ ПАНЕЛИ]

Инструмент: ключ №3 (в ящике стола, слева).

Я протянул левую руку к ящику. Стальные пальцы открыли его, перебрали инструменты. Ключ нашёлся сразу — система подсвечивала его слабым голубоватым контуром. Я взял его, приложил к первому винту.

Винт не поддавался. Я нажал сильнее — он не двигался. Грязь засохла, въелась в резьбу. Я чертыхнулся, взял плоскую отвёртку, поддел корку. Грязь отвалилась кусками, обнажив металл.

— Дай тряпку, — сказал я Лине.

Она протянула чистую тряпку. Я вытер винт, смазал маслом из маленькой банки.

Второй подход. Ключ вошёл в шлиц, я повернул. Винт щёлкнул, сдвинулся. Пол-оборота, оборот, ещё. Выкрутил до конца, положил на стол — маленький, блестящий, с капелькой масла на резьбе.

Второй винт. Третий.

Панель отошла, и я снял её. Внутренность коленного сустава открылась взгляду — шестерёнки, жгуты проводов, рунические дорожки. Всё было залито чёрной смазкой, в которой плавали мелкие металлические осколки.

[ОБНАРУЖЕНА НЕИСПРАВНОСТЬ]

Руническая пластина синхронизации: треснута. Левый край отслоился, замыкает контакты №4 и №7.

Рекомендация: немедленная замена.

Пластина была тонкой, почти прозрачной, с рунами, вытравленными на поверхности. Трещина шла от края до края, и один из углов болтался, касаясь соседних контактов. Каждый раз, когда я дёргал ногой, пластина искрила — я видел крошечные фиолетовые вспышки.

— Новая — в ящике, — сказал я Лине. — Второй слева. Бархатный ложемент.

Она открыла ящик, достала новую пластину. Такая же, как сломанная — тёмная сталь, пульсирующие руны, холодная на ощупь.

— Что делать?

— Дай пинцет.

Лина протянула пинцет. Я взял его левой рукой — стальные пальцы держали мёртвой хваткой. Поддел край сломанной пластины. Она не поддавалась.

— Чёрт.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ОСТАТОЧНЫЙ ЭФИР]

Пластина: не разряжена. Возможен разряд при извлечении. Рекомендуется заземление.

— Лина, отойди на шаг.

Она отошла. Я взял пластину двумя пальцами — стальными, через пинцет — и дёрнул. Она вышла из гнезда с влажным, чавкающим звуком. Фиолетовая искра ударила в пинцет, обожгла пальцы даже сквозь металл. Запахло горелой сталью и озоном.

Я бросил сломанную пластину в железную миску, стоящую в углу. Звякнуло, покатилось.

Новую пластину я вставил в гнездо. Она вошла легко, с тихим щелчком. Руны на её поверхности засветились ярко-синим — один за другим, как зажигаются лампы в старом механизме.

[ПЛАСТИНА УСТАНОВЛЕНА]

Синхронизация: 15% (требуется калибровка на ложе).

— Закрывай, — сказал я Лине.

Она подала панель. Я приложил её к колену, совместил отверстия. Винты закрутил левой рукой — осторожно, не переусердствуя. Последний поворот — и панель встала на место.

Я выдохнул. Пот заливал лицо, капал с подбородка на стол, на инструменты.

— Готово, — сказал я.

В главном зале я снова лёг на камень. Лина села рядом, взяла меня за правую руку — живую, слабую, перевязанную.

— Терпи, — сказала она.

— Привык, — ответил я.

Я закрыл глаз. Ложе нагрелось, эфир пошёл по телу.

[ЛОЖЕ: РЕЖИМ ВОССТАНОВЛЕНИЯ ЗАМЕЩЕНИЯ]

Калибровка: 20%… 40%… 60%…

Боль вернулась. Шестерёнки в колене проворачивались, вставая на место. Смазка заполняла пустоты. Новая пластина встраивалась в нервные контуры. Я стиснул зубы, вцепился левой рукой в край ложа. Когти оставляли царапины на камне.

Лина не отпускала мою правую руку. Её пальцы сжимали мои, тёплые, живые. Я чувствовал, как бьётся её пульс — часто, испуганно.

[ПРОЦЕСС: 80%… 90%… 100%]

[ЗАМЕЩЕНИЕ: ВОССТАНОВЛЕНО]

Коленный сустав: 100%.

Синхронизация: 95%.

Расход эфира: 2.5 ед.

Я открыл глаз. Сел. Свесил ноги с ложа. Правая слушалась. Я согнул колено, разогнул — плавно, без скрежета.

— Работает, — сказал я.

Лина выдохнула, отпустила мою руку. На её ладони остались красные следы от моих пальцев.

— Ты сжимал так, что я чуть не закричала, — сказала она.

— Прости.

— Ничего. Главное, что ты живой.

Я подошёл к узлу, прижал ладонь. Он пульсировал ровно, синий свет в трещинах камня разгорался и угасал. Эфира в нём было 3.1 единицы.

— Сердцевина, — сказал я.

Вытащил её из-за пазухи. Она была тёплой, почти горячей, фиолетовый кристалл внутри пульсировал ярко, будто радовался возвращению домой.

[СЕРДЦЕВИНА: ПЕРВАЯ (БОЛОТНАЯ)]

Эфир: 10.0 ед. (в кристалле).

Для активации: вставить в узел.

— Хранитель, — сказал я вслух. — Что с ней делать?

«Вставь в узел. Это усилит Гнездо».

Я приложил сердцевину к узлу. Камень втянул её, как голодный зверь. Фиолетовый свет смешался с синим, и узел дрогнул. Пульсация стала чаще, сильнее. Руны на стенах главного зала засветились ярче — некоторые из них, потухшие годами, вспыхнули впервые.

[ГЕОМАНТИЧЕСКИЙ УЗЕЛ: УСИЛЕН]

Эфир в узле: 13.1 ед.

Мощность узла: 55% → 65%.

Барьеры: целостность 85% → 90%.

Активные форпосты: 5 — пассивный доход 0.5 ед./сутки.

Я отнял руку. Узел пульсировал ровно, довольно. Гнездо вздохнуло, будто после долгой болезни. Воздух в главном зале стал чище, легче. Руны горели ровным, спокойным светом.

— Сработало, — сказал я.

Лина стояла рядом, смотрела на узел, на сердцевину, которая теперь стала частью камня, на меня. В её глазах отражался фиолетовый свет.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь — отдых, — сказал я. — Восстанавливаться. Нога ещё слабая, плечо не поднимается. Нужно время.

— Сколько?

— Неделя. Может, две. А потом… потом будет видно. Вторая сердцевина никуда не денется.

Она кивнула. Села на ступени у ложа, обхватила колени руками.

— Я наварю похлёбки, — сказала она. — Ты давно не ел нормально.

— Хорошо.

Я отошёл к стене, присел, прислонившись спиной к холодному камню. Венец нагрелся, голоса зашептали было, но я отогнал их. Сегодня я никуда не уходил. Сегодня я был дома.

В мастерской — тишина. Только редкие капли воды падают где-то в глубине, да стены Гнезда дышат древним, усталым дыханием.

Глава 8. Дни в тишине

Первые три дня после возвращения я почти не выходил из главного зала. Нога требовала привыкания — колено работало, но я чувствовал каждый сустав, каждую шестерёнку, каждый миллиметр стальных пластин, сросшихся с плотью. Когда я шёл, металл издавал едва слышный шелест — смазка распределилась не до конца, и Лина обещала найти в мастерской подходящее масло.

Я ходил кругами. Десять шагов от ложа до узла, десять обратно. Потом двадцать от колонны до колонны. Потом по периметру всего зала, обходя чёрную трещину по широкой дуге. Правая рука всё ещё болела при резких движениях, но я уже мог сжать кулак и держать нож. Левая — стальная — слушалась идеально, пальцы сжимались и разжимались без задержки, когти выдвигались и втягивались по моему желанию. Я проверил их несколько раз: щёлк — выдвинулись, щёлк — спрятались. Механизм работал как часы.

Лина сидела на ступенях, перебирая травы. Разложила их на куске серой ткани — мяту, зверобой, какие-то коричневые корешки, похожие на высохших червей. Пальцы её двигались быстро, уверенно — она сортировала, отбрасывала ломкие стебли, складывала годное в тряпичные мешочки. Воздух в зале наполнился горьковатым травяным духом, смешанным с запахом старого камня и эфира. Венец пульсировал ровно, голоса сегодня молчали — выжидали. Или просто устали.

— Ты как заведённый, — сказала она, не поднимая головы. — Всё ходишь и ходишь.

— Привыкаю, — ответил я, не останавливаясь. — Нога должна стать продолжением тела. Если не буду тренировать, останется чужой.

— А она не чужая? — Она подняла голову, посмотрела на мою правую ногу. Металлическую, с когтями на ступне, покрытую чёрной грязью из болота. Я не чистил её — не было времени.

— Теперь нет, — сказал я. — Она — часть меня. Такая же, как левая рука. Как артефакт в груди.

Она отвела взгляд, снова склонилась над травами. Пальцы её замерли на мгновение, потом продолжили перебирать.

— Страшно, — сказала тихо. — Когда сталь становится частью тела.

— Страшно, — согласился я. — Но привыкаешь.

Я сделал ещё один круг. Металлическая нога ступала ровно, без скрежета — Лина смазала суставы утром, и теперь они только тихо шелестели, как листья на ветру. Я чувствовал, как смазка распределяется по механизму, как трущиеся части притираются друг к другу. Каждый шаг отдавался лёгкой вибрацией, которая уходила вверх по бедру, в позвоночник, в затылок. Не больно — странно, почти приятно.

На четвёртый день Лина решила, что мы должны нормально поесть. Не сухари и вяленое мясо — от них уже сводило желудок и горло саднило, — а горячую, свежеприготовленную пищу. Она ушла в лес рано утром, пока я ещё лежал на ложе, и вернулась через несколько часов с добычей. Несколько корней, похожих на морковь, но серых и узловатых, пучок дикого лука и горсть кислых ягод — мелких, тёмно-красных, с терпким запахом.

— Это всё, что я нашла, — сказала она, выкладывая добычу на каменный стол. — Лес бедный, зверья почти нет. Но кое-что можно сделать.

Я сидел у очага, наблюдал. Огонь в очаге она разожгла ещё до моего прихода — дрова сухие, берёста вспыхнула ярко, без дыма. Лина поставила на рогатину котёл — чугунный, тяжёлый, с чёрной копотью на боках — и налила в него воды из бурдюка. Вода была холодной, из подземного ручья, и котёл зашипел, когда пламя лизнуло его дно.

Корни она чистила ножом — срезала кожуру тонкими полосками, смывала грязь в тазу с водой. Лук перебрала, отбросила подгнившие перья, оставила только белые упругие стебли. В котёл полетели корни, лук, щепотка соли — грубой, серой, из старого мешка. Вода закипела, запахло травянистым, чуть сладковатым наваром, к которому примешивался острый запах лука.

— Рыбы нет? — спросил я.

— В ручье ничего. Может, позже.

Она добавила в похлёбку горсть сушёных трав — тимьян, можжевельник, что-то ещё, от чего пошёл дымный, пряный дух. Помешала деревянной ложкой. Варево бурлило, пузыри лопались с тихим шипением, и на поверхности выступала пена. Я взял нож, очистил ещё несколько корней — левой рукой, металлической, которая не знала усталости. Кожура сходила тонкими полосками, пальцы двигались автоматически, без моей воли — будто тело само помнило, как это делается.

— Где ты научилась готовить? — спросил я.

— Сама. Мать не успела научить — умерла рано. Приходилось экспериментировать. Иногда получалось, иногда нет.

— А когда нет?

— Травилась. Два раза. Еле выжила. — Она усмехнулась, но глаза оставались серьёзными. — Теперь знаю, что можно есть, а что нельзя.

Похлёбка варилась ещё час, и всё это время я помогал — чистил корни, резал лук тонкими кольцами. Левая рука делала всё сама, я только направлял. Пальцы с когтями — я втянул их, чтобы не повредить еду — справлялись с ножом не хуже живых. Лезвие мелькало, лук распадался на прозрачные лепестки, корни превращались в ровные кубики. Лина смотрела на мою работу, ничего не говорила. Только иногда качала головой.

Когда похлёбка была готова, она разлила её по глиняным мискам. Подала мне. Пар поднимался над миской, пахло так, что у меня потекли слюни. Я отхлебнул — горячо, наваристо, с горьковатым привкусом можжевельника. Корни разварились, стали мягкими, почти прозрачными. Лук дал сладость. Мясного не хватало, но после дней на сухарях и кореньях это казалось пиршеством.

— Хорошо, — сказал я.

— Не ври.

— Не вру. Хорошо. Для того, что есть.

Она улыбнулась — одними уголками губ, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Мы ели молча. Похлёбка обжигала рот, но я не мог остановиться — ложка ходила быстрее и быстрее, я почти не ждал, пока остынет. Лина ела медленнее, маленькими глотками, будто смакуя каждую ложку, и я заметил, как она прикрывает глаза, когда глотает.

— Завтра попробую поймать рыбу, — сказал я, отставляя пустую миску. — Добавим в похлёбку.

— Если поймаешь.

— Поймаю.

На пятый день я занялся Гнездом. Не барьерами и не рунами — самой обычной, грубой работой, от которой пахло потом и глиной. В восточном коридоре, где стена треснула от времени, сыпался мелкий камень. Ветер задувал снаружи, в щели свистело, и холод проникал даже через плащ. Я принёс глины — набрал её в овраге за восточной штольней, — нарезал глину лопатой, сложил в мешок.

Глина была тяжёлой, липкой, с комьями и мелкой галькой. Я вывалил её на каменный пол, добавил золы и толчёного камня — для крепости, как когда-то делали строители. Месил раствор левой рукой, вонзив пальцы в холодную массу. Глина чавкала, облепляла металл, заполняла промежутки между пальцами. Я месил долго, пока масса не стала однородной, не перестала крошиться.

Лина помогала — подавала глину, держала доски, которые я приставлял к стене, чтобы раствор не вытекал. Я работал левой рукой — стальные пальцы с когтями не годились для точной работы, но я втянул когти и действовал как обычной рукой. Получалось грубо, но крепко. Глина ложилась на трещину, я размазывал её, вдавливал в щели, заглаживал края.

Каждый слой приходилось ждать, пока подсохнет — влага выступала на поверхности, глина темнела, потом светлела. Мы сидели рядом, ждали. Лина перебирала травы, я чистил ногти — свои и металлические. В тишине было слышно, как капает вода где-то в глубине и как гудит узел в главном зале.

— Ты когда-нибудь строил? — спросила она.

— Не помню. Но тело помнит. Пальцы знают, что делать.

— Странно, — сказала она. — Не знать своего прошлого, но чувствовать его в мышцах.

— Привык.

Заделав трещину, я отошёл на несколько шагов, осмотрел работу. Криво, бугристо, но ветер не дул. Глина держалась, не осыпалась. Потом я подошёл к пролому в южной стене — тому самому, который пробили серые плащи во время битвы. Камни лежали неровно, кое-где зияли пустоты размером с кулак.

Я разобрал завал, переложил камни заново. Лина подавала тяжёлые валуны — поднимала их с пола, передавала мне. Я укладывал их на место, подгонял левой рукой. Когти пришлось выдвинуть — ими было удобнее захватывать камень, впиваться в шершавую поверхность. Металлические пальцы не знали усталости. Вес камней я почти не чувствовал — рука держала мёртвой хваткой.

К вечеру стена была цела. Я стоял, смотрел на свою работу, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Пот заливал лицо, смешивался с каменной крошкой и глиной, щипал глаза. Левая рука была в грязи по локоть, правая — перевязанная — болела, но терпимо.

— Хорошо получилось, — сказала Лина.

— Криво.

— Зато не продувает.

— Это да.

Она принесла воды в тазу, и я вымыл руки. Металлическая рука очистилась сразу — глина отвалилась кусками, сталь засверкала, руны на предплечье тускло засветились. Правую пришлось тереть тряпкой, осторожно, чтобы не разбередить рану.

На шестой день мы чистили кузницу. Я спустился на уровень -2, Лина за мной, неся масляную лампу. Свет выхватил из темноты наковальню, горн, стеллажи с инструментами, покрытые слоем вековой пыли. Воздух здесь был сухим, пахло ржавчиной и старым углём.

Горн был холодным, меха сломаны — кожа порвалась в двух местах, деревянные планки рассохлись. Инструменты валялись вперемешку — молотки, клещи, зубила. Но наковальня стояла ровно, не шаталась, и в углу нашёлся мешок с древесным углём — чёрным, крупным, ещё не рассыпавшимся в труху.

— Зачем тебе кузница? — спросила Лина, когда мы выгребали оттуда вековую пыль и паутину.

— Чинить оружие. И, может, сделать новые болты для арбалета. Старые кончаются.

— Ты умеешь ковать?

— Нет. Но система подскажет.

Я осмотрел горн. Меха были порваны, но кожа — старая, дублёная, почти чёрная — ещё держалась, не рассыпалась в пальцах. Я снял их, отдал Лине.

— Зашей. Дыры маленькие, справишься.

Она взяла меха, посмотрела с сомнением, повертела в руках.

— Я не портной.

— Ты умеешь шить. Плащ починила — и это сможешь.

Она вздохнула, села у стены на перевёрнутый ящик, достала иглу с ниткой. Я занялся наковальней. Скребком — широким, с деревянной ручкой — счищал ржавчину. Она сыпалась рыжими хлопьями, смешиваясь с пылью. Потом протёр наковальню масляной тряпкой — масло было старым, густым, с запахом орехов. Металл под слоем грязи оказался гладким, почти зеркальным. В его поверхности отражались тусклые руны на стенах и моё лицо — усталое, заросшее, с одним глазом.

К вечеру меха были готовы — Лина зашила их грубыми, но крепкими стежками. Нитка проходила сквозь кожу с трудом, пальцы её покраснели, но она не жаловалась. Я установил меха на место, закрепил деревянные планки, проверил. Воздух шёл, хотя и со свистом — слышалось, как сипит в зашитых дырах.

— Пока сойдёт, — сказал я.

— А когда не сойдёт?

— Тогда будем искать новые.

Я взял в руки молот — тяжёлый, с длинной рукоятью, обмотанной верёвкой. Подбросил, поймал. Вес чувствовался, но левая рука держала легко, без напряжения.

— Завтра попробую что-нибудь выковать, — сказал я.

— Что именно?

— Не знаю. Может, болт. Может, заплатку для стены.

Она покачала головой, но ничего не сказала.

На седьмой день я решил попробовать выплавить металл. В сундуке в углу кузницы нашлись куски старой брони — проржавевшей, покрытой вмятинами, но железо можно было переплавить. Я выбрал несколько пластин, сложил рядом с горном.

[ПОДСКАЗКА: КОВКА]

Необходимая температура: каление докрасна.

Инструменты: меха, клещи, молот, наковальня.

Я разжёг горн. Уголь разгорался медленно — дым повалил густой, едкий, забивал лёгкие. Я закашлялся, но продолжал раздувать меха. Лина помогала — качала мехи, сначала слабо, потом сильнее, когда я сказал ей не бояться. Пламя взметнулось, стало горячим, почти белым. Жар был таким, что я отступил на шаг — обожгло лицо, даже через втянутый капюшон.

— Держи, — сказал я, протягивая ей кузнечные клещи. — Если что упадёт — подхватывай.

Она кивнула, сжала клещи. Пальцы побелели от напряжения.

Я положил кусок брони в горн. Ждал, пока металл раскалится докрасна. Угли шипели, пламя лизало железо. Через несколько минут я достал пластину клещами, положил на наковальню и начал бить молотком. Левой рукой. Правая ещё болела, но могла держать клещи.

Удары были неточными. Молоток скользил, отскакивал, металл гнулся не туда — вместо того чтобы сплющиваться, он загибался краями. Я выругался, бросил молоток, вытер пот со лба.

— Температура? — спросил я.

[ПОДСКАЗКА: КОВКА]

Температура металла: недостаточная.

Требуется более сильный нагрев (каление до жёлто-белого).

Я засунул железо обратно в горн. Лина качала мехи быстрее, пот капал с её лица на грудь, на руки. Пламя стало белым, почти невидимым. Через несколько минут я снова достал металл — он светился ослепительно, как маленькое солнце. Капли пота шипели, падая на раскалённую сталь.

На этот раз получилось лучше. Молоток ложился ровно, металл поддавался, растягивался, становился тоньше. Я бил снова и снова, пока железо не остыло до тёмно-красного. Потом снова нагрел. И снова. Выковал полосу — кривую, неровную, с заусенцами, но цельную. Кромки были рваными, но для заплатки сойдёт.

— Болт? — спросила Лина, вытирая лицо рукавом.

— Нет. Заплатка для стены. Туда, где камень выкрошился.

— Ты хочешь заделать дыру железом?

— А почему нет? Камня у нас мало. Железа — сколько угодно, если переплавить старьё.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Я положил полосу на наковальню, остудил в ведре с водой. Шипение, пар, запах горячего металла. Железо потемнело, покрылось окалиной, но не треснуло.

— Готово, — сказал я.

Опустил заплатку в мешок — потом прибью к стене. Работа на сегодня закончена.

На восьмой день я готовил еду сам. Лина лежала — у неё разболелась голова, и я отправил её отдыхать. Утром я сходил к ручью, поймал двух небольших окуней. Рыба билась в руках, скользкая, с колючими плавниками. Я ударил их о камень, чтобы затихли, и принялся чистить.

Левая рука делала всё быстро, аккуратно. Когтями я поддевал чешую — она слетала серебристыми блёстками, падала на траву. Потом надрезал брюхо, вытащил внутренности — кишки и пузыри — выбросил в ручей. Жабры вырезал ножом. Промыл рыбу в холодной воде, пока она не перестала скользить.

Вернулся в Гнездо, разжёг очаг. Дрова сухие, берёста вспыхнула сразу. Поставил на рогатину сковороду — чугунную, тяжёлую, с толстым дном. Бросил кусок жира, растопил. Жир зашипел, пошёл дымок. Рыбу я обсушил тряпкой, посолил крупной серой солью — по две щепотки на каждую.

Положил рыбу на сковороду. Она зашипела, запахло дымом и поджаристой кожей. Жир потрескивал, брызги летели во все стороны. Я перевернул рыбу через минуту — кожа стала золотистой, хрустящей, мясо побелело по краям.

Лина вышла из кельи, села у стены, укутавшись в плащ. Лицо бледное, глаза красные, но она улыбнулась, когда запах рыбы дошёл до неё.

— Пахнет хорошо, — сказала она, прикрывая глаза.

— Садись.

Она подошла, села у очага на скамью, протянула руки к огню. Я снял рыбу со сковороды — сначала одну, положил ей в миску, потом вторую — себе. Посыпал сверху щепоткой сушёного укропа — нашёл в кладовой, завалялся в углу в глиняном горшочке.

— Когда ты научился готовить? — спросила она, отщипывая кусочек рыбы пальцами.

— Не знаю. Тело помнит. Или это просто — рыбу жарить умеет каждый.

— Не каждый. Я видела людей, которые сжигали мясо до углей.

— Это не умели. А я умел всегда. Или научился здесь.

Она откусила маленький кусочек, пожевала. Глаза закрыла от удовольствия, на лице появилось что-то похожее на покой — редкое для неё выражение.

— Вкусно, — сказала она. — Правда.

— Не ври.

— Не вру. Правда вкусно.

Мы ели молча. Рыба была горячей, жирной, с хрустящей кожей. Мясо отслаивалось от костей, таяло на языке. Я обгладывал хребты, высасывал мясо из голов — в глазах и мозгах была горечь, но я любил её. Лина смотрела на меня, потом отвернулась.

— Что? — спросил я, вытирая пальцы о штанину.

— Ничего. Просто смотрю.

— Не смотри. Ешь.

Она улыбнулась, но послушалась. После еды я заварил ей отвар из мяты и ромашки — залил кипятком в кружке, дал настояться пять минут. Она выпила, сжимая кружку обеими руками, потом уснула прямо у очага, свернувшись калачиком, подложив под голову плащ. Я накрыл её своим плащом, собрал миски и пошёл к ручью — мыть посуду.

День седьмой. Ремонт оружия

На девятый день я чинил арбалет. Механизм заклинивало — пружина ослабла, смазка высохла, превратилась в белую липкую массу, похожую на старый воск. Я разобрал арбалет на столе в главном зале, разложил детали на куске кожи в строгом порядке: ложе, спусковой механизм, тетива, пружина, винты.

Лина сидела рядом, подшивала мой второй плащ — тот, что был старым, с дырами на плече и боку. Она работала иглой быстро, стежок за стежком, иногда останавливалась, откусывала нитку, вдевала новую. Пальцы у неё болели — я видел, как она морщится, когда прокалывает толстую ткань.

— Дай ножницы, — сказал я.

— Вот.

Она протянула ножницы. Я обрезал растянувшуюся тетиву — старая, из жил, местами истёрлась, — и заменил новой. Новую нашёл в мастерской — моток сухих жил, свёрнутый в кольцо. Жилы были жёсткими, пришлось смачивать их водой, чтобы стали эластичными. Я сматывал их, заплетал в косичку, завязывал узлы.

[ОБСЛУЖИВАНИЕ: АРБАЛЕТ «ШЕПОТ»]

Тетива: заменена.

Смазка: обновлена (масло льняное).

Пружина: подтянута.

Состояние: отличное.

Я взвёл арбалет — механизм щёлкнул ровно, без задержки. Спусковой крючок ходил плавно, с лёгким усилием. Я прицелился в стену, не стреляя, — приклад лёг в плечо как влитой.

— Готов, — сказал я.

— Выстрелишь? — спросила Лина, не поднимая головы от шитья.

— Не в кого. Мишень во дворе. Когда дождь кончится.

Она кивнула, снова склонилась над плащом.

Я взял нож — тот, что всегда носил с собой. Лезвие затупилось после последней вылазки — на нём остались зазубрины от чешуи болотной твари. Я правил его о камень — сначала крупнозернистый, потом мелкий. Левая рука держала клинок, правая водила бруском, прижимая под правильным углом. Движения были отработанными, как будто я делал это тысячи раз. Металл засверкал, лезвие стало острым — я провёл пальцем, порезался, не заметив. Хорошо.

— Научишь меня? — спросила Лина, отрываясь от шитья и глядя на мои руки.

— Чему?

— Точить нож.

— Возьми. Попробуй.

Я протянул ей нож и брусок — мелкозернистый, чтобы не снять лишнего металла. Она взяла, повторила мои движения. Плохо, неуверенно — брусок скользил, нож ходил ходуном.

— Не так сильно дави. Брусок должен скользить, а не скрести. И угол держи — примерно двадцать градусов.

Она попробовала снова — лучше. Брусок пошёл ровно, металл засверкал под его поверхностью. Через десять минут лезвие блестело в свете рун.

— Готово, — сказала она.

— Не совсем, но уже неплохо. Потренируешься — будет как у меня.

Она улыбнулась, положила нож на стол. Потом взяла свой кинжал и принялась точить его, подражая моим движениям. Я смотрел на неё, на её сосредоточенное лицо, на язык, высунутый от усердия, и в груди шевельнулось что-то тёплое. Я отвернулся, чтобы не думать об этом.

На десятый день мы разбирали кладовые. На уровне -1, в боковой комнате, куда я раньше не заглядывал, я нашёл завал из бочек и ящиков. Дерево истлело, рассыпалось в труху при малейшем прикосновении, но содержимое сохранилось — руны на стенах комнаты работали, поддерживали холод и сухость.

В бочках была вода — мутная, с осадком на дне, но пить можно. Я попробовал — холодная, с привкусом железа и старого дерева, не кислая, не горькая. Годная. В ящиках — крупа. Серая, похожая на гречку, но с более мелким зерном, почти как песок. Я зачерпнул горсть, понюхал — пахло сухим, чуть сладковатым. Раздавил зерно зубами — твердое, не гнилое.

— Отлично, — сказал я. — Будет чем питаться зимой.

— А соль? — спросила Лина, перебирая крупу руками и отсеивая мелкие камешки.

— Соль есть. В главной кладовой, запас. Я проверял.

Она кивнула, принялась перебирать крупу, отсеивая камешки и труху. Я занялся бочками — перекатывал их к выходу, ставил в ряд у стены. Левая рука справлялась, металлическая нога упиралась в каменный пол, не скользила. Бочки были тяжёлыми, но я перекатывал их по одной, не торопясь.

К вечеру кладовая была пуста — всё, что можно было спасти, мы перенесли в главный зал. Крупа в мешках — три полных, по десять килограммов. Вода во флягах и бурдюках — около двадцати литров. И несколько кусков засохшего, но ещё съедобного мяса — вяленое, тёмное, пахнет дымом и перцем.

— Хватит на месяц, — сказал я, оглядывая запасы.

— Если будем экономить.

— Будем.

Ночь я провёл в главном зале. Лёжа на ложе, смотрел на руны на потолке. Они мерцали ровно, без перебоев — я чинил их все эти дни, вкладывал эфир, и теперь они работали как часы. Лина спала в келье — я слышал её дыхание сквозь стену: ровное, спокойное, иногда со вздохом.

Венец пульсировал, голоса шептали что-то на грани слышимости, но я не разбирал слов. Я думал о завтрашнем дне. О том, что ещё нужно сделать: проверить барьеры, пополнить запасы воды, собрать мешок в горы. И о ней — о том, что придётся оставить её одну.

«Барьеры держатся. Расход эфира в норме. Форпосты работают», — голос Хранителя прозвучал сухо, как отчёт. Я не ответил.

Где-то за стеной капала вода — монотонно, успокаивающе. Я закрыл глаз. Представил, как завтра встану, затяну пояс, проверю оружие. Как выйду за дверь и пойду на север, в горы. Как снег будет хрустеть под ногами, а ветер свистеть в ушах. И вторая сердцевина будет ждать.

Я уснул под мерный стук капель. И снилась мне не свалка, не болото, не тварь с вращающимися зубами. Снилась кузница, огонь и железо, которое плавится, течёт, принимает новую форму. И Лина, стоящая рядом, с клещами в руках, и её улыбка — слабая, редкая, но искренняя.

Глава 9. В горы

Серый свет сочился сквозь щели в каменной плите, когда я открыл глаз. Главный зал Гнезда встретил меня привычным полумраком и тихим гулом узла. Лина уже не спала — я слышал, как она возится у очага, звенят котелки, шуршат сухие травы. Венец пульсировал ровно, голоса сегодня молчали.

Я сел на лежанке, свесил ноги. Правая, металлическая, коснулась пола — холод камня отозвался лёгкой вибрацией в колене. Я согнул ногу, разогнул. Сустав двигался плавно, без скрежета. За неделю привыкания нога почти перестала напоминать о себе. Левая рука, стальная, лежала на груди — я пошевелил пальцами, когти выдвинулись, царапнув воздух.

[СОСТОЯНИЕ ПЕРЕД УХОДОМ]

Функционал: 85%.

Правое плечо: восстановлено на 90%.

Правая нога (замещение): стабильность 100%.

Левая рука: 100%.

Эфир в артефакте: 0.2 ед.

Я встал, накинул плащ. Плащ «Молчаливый» был тяжёлым, плотным, с металлическими накладками на плечах. Он надёжно прикрывал от ветра и холода. Я затянул все застёжки, поправил капюшон. Лина вышла из-за колонны с кружкой отвара. Пахло мятой и душицей. Она протянула кружку молча, и я взял. Глина обжигала пальцы, но я терпел. Отхлебнул — горько, тепло разлилось по пищеводу, согрело грудь.

— Сегодня уходишь? — спросила она, не глядя на меня.

— Да. Через час.

Она кивнула и ушла к очагу. Я остался стоять у колонны, допивая отвар. В главном зале было тихо. Только узел пульсировал да капала вода где-то в глубине коридоров. Я смотрел на чёрную трещину в полу — она пульсировала в такт узлу, но не росла. Барьеры держались.

Сборы заняли меньше времени, чем я думал. Мешок из толстой кожи, пропитанной маслом, — сухари, вяленое мясо (Лина засолила его вчера), две фляги с водой по литру каждая. Кремень, трут, запасные кремни в кожаном мешочке. Арбалет «Шепот» — десять болтов в колчане, ещё пять в мешке. Револьвер — два заряда: один в барабане, один в кармане плаща. Меч на бедре, нож на поясе, кинжал за голенищем здоровой ноги.

Лина положила в отдельный тряпичный мешочек горсть сушёных трав — от лихорадки, от гниения ран, от боли. Каждый пучок был перевязан цветной ниткой: красная — для ран, зелёная — для живота, жёлтая — для жара.

— Возьми, — сказала она, протягивая мешочек. — Пригодится.

— Спасибо.

— Ты будешь далеко. Я не смогу помочь.

— Знаю.

Она отвернулась и отошла к стене. Я затянул ремень, закинул мешок за спину. Левая рука легла на рукоять меча, правая проверила застёжку на фляге.

— Через две недели, — сказал я. — Если меня не будет…

— Ты вернёшься, — перебила она. — Не смей умирать.

Я не ответил. Подошёл к выходу, прижал ладонь к руне. Плита дрогнула и начала открываться. Сквозь щель потянуло холодным, сырым воздухом. Я шагнул за порог, и дверь закрылась за мной, отсекая тепло и свет.

За порогом меня встретил холодный, сырой воздух. Небо было серым, низким, тяжёлым. Мелкий дождь моросил, смешиваясь с туманом, который стелился по земле. Я натянул капюшон глубже, поправил лямки мешка и пошёл на север.

Лес был знакомым — я ходил здесь за дровами и углём. Но сегодня он казался другим. Более тёмным, более плотным. Деревья стояли реже, между ними виднелись прогалы, заросшие жёсткой травой. Ветки не цеплялись за плащ — они были голыми, ободранными ветром. Земля стала каменистой, корни уходили глубоко, не вылезая на поверхность. Под ногами хрустел мелкий щебень.

Я шёл быстро, не останавливаясь. Правая нога ступала ровно, левая — живая — тоже не подводила. Левая рука помогала раздвигать кусты, когда они становились слишком густыми. Когти я втянул, чтобы не царапать кору, но оставлял на всякий случай выдвинутыми — суставы слушались, механизм работал безотказно.

К полудню лес кончился. Я вышел на открытую местность — каменистую пустошь, поросшую редкой, жёсткой травой, похожей на щетину. Вдали виднелись холмы, покрытые серым мхом. А за ними — горы. Тёмные, с острыми пиками, с белыми шапками на вершинах. Они нависали над горизонтом, закрывая половину неба.

[ОКРУЖЕНИЕ: ПРЕДГОРЬЯ]

Температура: около нуля.

Ветер: северный, умеренный.

Видимость: хорошая (туман рассеялся).

Признаки Скверны: не обнаружены.

Я остановился, достал сухарь и воду. Жевал медленно, глядя на горы. По карте, которую я взял из архива, храм с сердцевиной находился в ущелье между двумя пиками — примерно в трёх днях пути. Дорога шла через каменистые пустоши, потом через перевал, потом вниз, в расщелину. Старая дорога, вымощенная древними, должна была привести меня к самой башне.

Ветер дул в лицо, холодный, сухой. Он обжигал щёки, заставлял слезиться правый глаз — единственный, который видел. Я натянул капюшон глубже, застегнул плащ на все застёжки. Левая рука сжала посох — не для опоры, для боя. Я пошёл дальше.

К вечеру я нашёл место для ночлега — нагромождение камней у подножия холма, защищённое от ветра с трёх сторон. Внутри было сухо, на полу лежал слой мелкой каменной крошки. Я разгрёб её ногой, освобождая место для сидения.

Развёл костёр — сухой мох и мелкие ветки вспыхнули сразу. Дрова я собрал ещё в лесу, набрал целый мешок, теперь подкладывал понемногу. Пламя трещало, отбрасывая пляшущие тени на камни. Жёлтый свет боролся с темнотой, но не мог победить — тьма сгущалась за пределами небольшого круга.

Я поел — вяленое мясо, сухарь, запил водой. Мясо было жёстким, волокнистым, но сытным. Сухарь крошился, приходилось подбирать крошки с колена. Вода — холодной, с лёгким привкусом железа из фляги. Потом сел, прислонившись спиной к большому валуну, и смотрел на звёзды. Они были яркими, холодными, чужими. Не такими, как над Гнездом — там небо всегда затянуто тучами. Здесь, в горах, оно открывалось во всю свою глубину.

Венец пульсировал, голоса шептали что-то неразборчивое, но я не слушал. Я думал о том, что ждёт меня в храме. О загадках, о механических стражах, о сердцевине. И о том, кто или что может быть заточено в нижних уровнях — если верить свитку из библиотеки Гнезда.

Хранитель молчал — мы были слишком далеко. Только ветер выл в расщелинах да редкие камни падали с гор.

На рассвете я двинулся дальше. Костер давно погас, угли покрылись серым пеплом. Я затушил их остатками воды из фляги, чтобы не раздуло ветром. Каменистая пустошь сменилась более ровной местностью — серые плиты, кое-где поросшие мхом и лишайником. Я заметил, что камни лежат не хаотично, а ровными рядами — будто когда-то здесь была вымощена дорога. Плиты треснули от времени, края обломались, но общее направление угадывалось: на север, прямо к горам.

[ОБНАРУЖЕНА ДРЕВНЯЯ ДОРОГА]

Состояние: частично разрушена (60% целостности).

Направление: север-северо-запад.

Предположительное назначение: путь к храму.

Я пошёл по дороге. Плиты были неровными, кое-где торчали краями, цепляясь за подошвы. Но идти по ним было легче, чем по каменистой пустоши — нога не проваливалась в щебень, не скользила. Левая нога ступала уверенно, металлическая — тоже. Иногда я сбивался с дороги, когда плиты уходили под землю или были засыпаны осыпью, но потом снова находил их.

К полудню я увидел горы вблизи. Они нависали надо мной, тёмные, с белыми прожилками снега на вершинах. Ветер дул сильнее, холод пробирал даже через плащ, заставлял щурить глаз. Я натянул капюшон глубже, застегнул ворот до самого подбородка.

Дорога привела меня к ущелью — узкому, каменистому, с отвесными стенами высотой в несколько человеческих ростов. Между стенами тянулась тропа, засыпанная мелким щебнем и сухой глиной. Сверху, с краёв ущелья, свисали сосульки — длинные, острые, как копья. Я остановился, прислушался. Тишина. Только ветер свистел в расщелинах, разнося мелкую каменную крошку.

Я шагнул в ущелье.

Ущелье петляло, поворачивая то влево, то вправо. Стены сужались, потолок — небо — превращался в узкую полосу. Я шёл медленно, осторожно, стараясь не шуметь. Левая рука сжимала арбалет, правая — нож. Плащ приглушал шаги, но эхо всё равно разносило их по каменному коридору, преломляя и искажая.

Иногда я останавливался и слушал. Ничего. Только капала вода — редкие, мерные удары по камню. Где-то высоко над головой шевелились летучие мыши — я слышал их писк, похожий на скрип несмазанной петли.

Через час ущелье расширилось, и я увидел её. Башню. Она была вросшей в скалу — серая, почти сливающаяся с камнем. Стены её были сложены из тёмного, грубо обтёсанного камня, покрытого трещинами и мхом. Крыши не было — только обломки стен и огромная арка входа, заваленная снегом и камнями. Над аркой тускло мерцали руны — древние, почти стёртые временем. Некоторые символы я узнал — охранительные. Такие же были на дверях Гнезда.

Венец нагрелся, голоса зашептали тревожно.

[ОБНАРУЖЕНА БАШНЯ: ДРЕВНИЙ ХРАМ]

Предположительное назначение: место хранения сердцевины.

Состояние: полуразрушена (примерно 40% целостности).

Признаки жизни: не обнаружены.

Аномалии: слабый эфирный фон.

Я подошёл ближе. Снег перед входом был глубоким — по колено здоровой ноге, выше щиколотки металлической. Я начал разгребать его левой рукой. Когти выдвинул — ими было удобнее цеплять камень, лёд и спрессованный снег. Снег летел в стороны, смешиваясь с мелкой каменной крошкой. Пот заливал лицо, смешивался с холодной влагой, стекал за воротник.

Расчистив вход, я шагнул внутрь.

Темнота ударила в лицо — густая, плотная, почти осязаемая. Она давила на глаза, заставляла напрягать зрение, хотя толку от этого было мало. Я достал масляную лампу — маленькую, с фитилём и жестяным отражателем, — зажёг её от кремня. Фитиль зашипел, вспыхнул, и жёлтый свет выхватил из темноты каменный пол, стены, сводчатый потолок.

Зал был круглым, диаметром метров десять. В центре стоял каменный постамент, пустой — на нём лежал только слой пыли. Вокруг постамента — три колонны, покрытые рунами. Колонны были массивными, с каннелюрами, которые время сделало почти плоскими. Резьба на них сохранилась плохо — острые грани стёрлись, но символы ещё можно было разобрать.

Я подошёл к ближайшей колонне, провёл пальцами по рунам. Они были холодными, шершавыми. Некоторые потускнели, другие — стёрлись до гладкости, превратились в едва заметные вмятины. Металлические пальцы ощутили вибрацию — слабую, едва уловимую. Камень был жив.

[РУНЫ: СОСТОЯНИЕ]

Колонна 1 (восточная): символы «Путь», «Вход», «Эфир». Состояние — удовлетворительное.

Колонна 2 (южная): символы «Испытание», «Достоинство», «Жертва». Состояние — плохое, требуется реставрация.

Колонна 3 (западная): символы «Выход», «Награда», «Покой». Состояние — удовлетворительное.

— Что это значит? — спросил я вслух.

[ПОДСКАЗКА: СИСТЕМА]

Интерпретация: Храм создан для испытания достойных. Чтобы пройти дальше, нужно активировать руны в определённой последовательности. Ключ — на стенах зала.

Я осмотрел стены. На них, между колоннами, были высечены сцены — люди в длинных одеждах, тянущие эфир из узла, строящие что-то, пишущие свитки. В одной из сцен я узнал Гнездо — узел, ложе, колонны. Древние мастера изобразили их с пугающей точностью: каждый элемент был узнаваем.

В другой сцене были изображены три фигуры, стоящие вокруг сердцевины. Одна держала в руке свиток, вторая — кинжал, третья — эфирный кристалл. Над ними — руны, складывающиеся в фразу: «От начала к концу, через излом».

[ОБНАРУЖЕНА СХЕМА]

Изображение: последовательность активации эфиропотоков — узел → ложе → выход → возврат.

Ключевая фраза: «От начала к концу, через излом».

Я задумался. От начала к концу — значит, нужно пройти по кругу. Через излом — может быть, вернуться к началу не по прямой, а через одну из колонн. Я вспомнил, как работает эфир в Гнезде: от узла к ложу, от ложа к барьерам, от барьеров обратно к узлу. Замкнутый круг.

Я подошёл к первой колонне — «Путь». Прижал левую ладонь к руне, активировал Венец. Эфир потек из артефакта в камень — тонкой, почти невидимой струёй. Руна засветилась тусклым голубоватым светом, пульсирующим в такт моему сердцу.

[РУНА: «ПУТЬ» АКТИВИРОВАНА]

Статус: 100%.

Вторая — «Испытание». Я активировал её следом. Свет стал ярче, перелился в синеву. Третья — «Выход». И четвёртой не было. Нужно было вернуться к первой, но через «излом».

Я отошёл к центру зала, закрыл глаз. Венец нагрелся, голоса зашептали: «…замкни…», «…круг…», «…начало и конец…». Я отогнал их, сосредоточился на своих ощущениях. Эфир тек от колонны к колонне, образуя треугольник. Но треугольник был разомкнут — не хватало одной связи.

Я подошёл к первой колонне снова. Прижал ладонь. Венец нагрелся сильнее, и я направил эфир не от себя, а от колонны к колонне — от «Пути» к «Выходу», от «Выхода» к «Испытанию», от «Испытания» обратно к «Пути». Круг замкнулся.

[ГОЛОВОЛОМКА: РЕШЕНА]

Статус: полная активация.

Дверь на второй уровень: открыта.

Из пола в центре зала поднялась каменная плита, открывая винтовую лестницу, уходящую вниз. Из темноты потянуло холодом — сухим, вымораживающим, как из подвала старого дома. Венец довольно загудел.

Я взял лампу, повесил на пояс, и шагнул вниз.

Лестница была крутой, ступени вытерты до блеска — по ним ходили много лет, может, веков. Кое-где ступени треснули, и я переступал через трещины, осторожно переставляя ноги. Левая рука держалась за стену, металлические пальцы скользили по камню, оставляя едва заметные царапины.

Я спускался в тишине. Только мои шаги и редкие капли воды, падающие с потолка, нарушали её. С каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее, холоднее. Запах менялся — от сырой земли к сухой древней пыли и чем-то ещё, сладковатом, приторном. Эфир. Чистый, древний эфир.

Через несколько минут лестница кончилась, и я оказался в длинном коридоре. По бокам — ниши, в которых когда-то стояли статуи. Теперь от них остались только каменные пьедесталы, покрытые слоем пыли и паутины. Стены были гладкими, без рун, из тёмного, почти чёрного камня, поглощающего свет.

Коридор привёл меня в огромный зал. Высокий потолок терялся в темноте — лампа не могла его достать. Полки — каменные стеллажи — уходили вверх, на высоту трёх или четырёх человеческих ростов. На полках лежали свитки и книги, покрытые вековой пылью. Кожаные переплёты растрескались, пергамент пожелтел.

Воздух пах старым пергаментом, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как старые чернила или засохшая смола.

[ОБНАРУЖЕНА БИБЛИОТЕКА]

Состояние: частично сохранилась (около 30% документов пригодны к чтению).

Документы: свитки, книги, карты, схемы.

Примечание: некоторые тексты могут содержать полезную информацию об испытаниях и истории храма.

Я подошёл к ближайшему стеллажу, взял свиток. Развернул — бумага рассыпалась в прах при малейшем прикосновении. Второй — то же самое. Третий был на пергаменте — толстом, жёлтом, но ещё прочном. Я развернул его осторожно, боясь повредить.

[СВИТОК: ИСТОРИЯ ХРАМА]

Содержание: «Храм построен для очищения сердцевин и испытания претендентов. Здесь, в недрах горы, заточен тот, кто пытался переписать судьбу — алхимик, преданный забвению. Он спит в нижней камере. Не буди его, если не готов взять на себя бремя его вины».

Я нахмурился. Алхимик. Значит, он мог создавать эликсиры, зелья, возможно, даже работать с эфиром на уровне растворов и реактивов. Это могло быть полезно — или смертельно опасно.

Я свернул свиток, сунул за пазуху. Взял ещё несколько — большинство рассыпалось, но один уцелел. На нём была карта храма. Три уровня: библиотека, лабиринт, камера заточения. И башня с сердцевиной — на самом верху, над всеми уровнями.

[КАРТА ХРАМА ПОЛУЧЕНА]

Добавлена в базу знаний.

Я уже собирался идти дальше, когда услышал щелчок. Металлический, сухой. Он донёсся из глубины зала, из-за стеллажей, откуда не доставал свет лампы. Я замер, выхватив арбалет. Венец нагрелся, голоса зашептали тревожно.

Из-за стеллажа вышла фигура. Высокая, почти два метра, металлическая. Голем — похожий на тех, что я встречал в Гнезде. Воронёная сталь, руны на груди, пустые глазницы, в которых мерцал тусклый фиолетовый свет. Но этот был выше и массивнее. В правой руке он держал длинный меч, левая — свободная — сжималась и разжималась с хрустом пружин, будто разминаясь после долгого сна.

[ОБНАРУЖЕН ПРОТИВНИК: МЕХАНИЧЕСКИЙ СТРАЖ (ТЯЖЁЛЫЙ)]

Класс: конструкт.

Опасность: средняя.

Эфир: 2.0–2.5 ед.

Уязвимость: руна на груди (незащищена броней).

Голем повернул голову в мою сторону. Фиолетовый свет в глазницах вспыхнул ярче. Он сделал шаг — металлическая ступня с грохотом опустилась на каменный пол, подняв облако вековой пыли. За ним — второй шаг, третий. Он шёл медленно, но неумолимо.

Я выстрелил из арбалета. Болт вонзился в броню на плече — и выпал, оставив только белую царапину. Голем даже не замедлился. Второй выстрел — в грудь, в руну. Болт попал точно, но руна лишь мигнула и продолжала гореть, питаемая эфиром из глубины механизма.

— Чёрт, — выругался я.

Я отбросил арбалет, выхватил меч и кинжал. Голем занёс меч для удара. Лезвие, длинное и узкое, со свистом рассекло воздух. Я нырнул под руку, уходя с линии атаки, и рубанул левой рукой по его плечевому суставу. Когти впились в металл, заскрежетали. Я рванул на себя. Сустав треснул, рука с мечом повисла на проводах, искря и дымя.

[КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ СТРАЖА]

Правая рука: отключена (50%).

Голем замер на секунду, будто переваривая повреждение. Потом ударил левой рукой. Кулак с железным скрежетом врезался мне в бок. Я отлетел к стене, боль пронзила рёбра, перехватила дыхание.

[ПОЛУЧЕНЫ ПОВРЕЖДЕНИЯ]

Левые рёбра (8–10): ушиб (не перелом).

Функционал: –5% (текущий 80%).

Рекомендация: избегать резких движений.

Я встал, шатаясь, прижав левую руку к боку. Голем шёл на меня, размахивая оставшейся рукой. Его движения стали хаотичнее, но сила ударов не уменьшилась. Я поднырнул под замах, вскочил на его туловище, вцепился когтями в руну на груди. Левая рука — стальная, сильная — держала мёртвой хваткой.

Левой рукой я выдвинул когти до предела и вонзил их прямо в центр руны. Металл поддался — не сразу, с противным скрежетом, но я продавил. Когти вошли вглубь, замкнули контакты. Фиолетовый свет вспыхнул ослепительно. Голем взвыл — низко, механически, — и замер. Его глаза погасли, руки повисли плетьми. Он рухнул на колени, а потом на пол, подняв облако пыли.

[УНИЧТОЖЕНИЕ: МЕХАНИЧЕСКИЙ СТРАЖ (ТЯЖЁЛЫЙ)]

Эфир: +2.2 ед. (поглощён артефактом).

Текущий запас: 2.4 ед.

Я сполз с голема, тяжело дыша. Бок болел, но дышать было не больно — рёбра целы, только синяк, который будет ныть ещё несколько дней. Я прислонился к стеллажу, перевёл дух. Венец пульсировал, голоса одобрительно зашептали.

Больше стражей не было. Я прошёл через библиотеку, нашёл дверь в дальнем конце зала. Она была запечатана рунами, но после моего успеха в первом зале и уничтожения стража они открылись без сопротивления — потускнели и погасли.

[ДВЕРЬ ОТКРЫТА]

Путь на следующий уровень: доступен.

Я шагнул за дверь. Коридор вёл вниз, под уклон. Стены здесь были не гладкими, как в библиотеке, а грубыми, с выступами, похожими на рёбра. Камень стал темнее, почти чёрным, с прожилками какого-то блестящего минерала. Воздух сделался тяжелее, холоднее, и я чувствовал, как он давит на грудь. Влага выступала на стенах — мелкие капли собирались в ручейки, стекали на пол. Местами на камне росла плесень — серая, пушистая, с чёрными прожилками. Я обходил её стороной.

Где-то впереди мерцал слабый фиолетовый свет — не от моей лампы, от эфира. Я шёл на него, как на маяк.

Спуск занял ещё час. Я считал шаги, чтобы не потерять ориентацию. Триста сорок семь ступеней — я запомнил. Внизу был ещё один зал, поменьше, с каменным алтарём в центре. На алтаре лежал свёрток — кожаный, перетянутый ремнями. Рядом — пустой глиняный кувшин и истлевший плащ.

Я подошёл, развернул свёрток. Внутри оказались дневник и несколько стеклянных флаконов с мутной жидкостью. Жидкость была тёмной, маслянистой, с пузырьками воздуха внутри. Я понюхал один — пахло эфиром, травами и чем-то кислым. Яд? Лекарство? Без алхимика не разобрать.

[ОБНАРУЖЕНЫ АРТЕФАКТЫ: ДНЕВНИК АЛХИМИКА, ЭЛИКСИРЫ (3 ШТ.)]

Эликсир 1: состав неизвестен. Предположительно — лечебный.

Эликсир 2: состав неизвестен. Предположительно — стимулирующий.

Эликсир 3: состав неизвестен. Предположительно — ядовитый.

Я убрал флаконы в мешок — потом, если найду этого алхимика живым, он объяснит, что к чему. Если не найду — придётся разбираться самому, рисковать. Дневник открыл. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком, чернила выцвели, но ещё читались.

[ДНЕВНИК АЛХИМИКА]

«День 134. Эфирные растворы стабильны. Скверна не проникает в камеру. Но голоса всё равно слышны — они шепчут через стены. Я не знаю, сколько ещё продержусь».

«День 289. Хранители Гнезда оставили меня. Они сказали, что я предатель. Но я пытался спасти их. Эликсир «Отсвет» может блокировать влияние Скверны. Я почти закончил рецепт».

«День 501. Еда кончилась месяц назад. Я живу на эфирных растворах. Они поддерживают тело, но разум мутится. Я забываю лица. Я забываю своё имя».

Последняя запись была почти неразборчивой, чернила расплылись от влаги:

«Если кто-то читает это — заберите эликсиры. Они могут помочь. А меня… оставьте. Я слишком стар, чтобы начинать заново».

Я закрыл дневник. Алхимик был здесь. Он ждал спасения — или смерти. Я сунул дневник за пазуху и пошёл дальше.

Коридор за алтарём сузился, потолок опустился так низко, что мне пришлось пригнуться. Стены сближались, и я чувствовал, как камень трёт плечи. Металлическая левая рука скребла по стене, оставляя царапины. Лампу пришлось держать перед собой, почти у самого лица. Свет выхватывал из темноты только следующие несколько шагов.

За поворотом коридор расширился, и я вышел к массивной металлической двери. Она была не такой, как те, что я встречал раньше — выше, шире, с рунами, пульсирующими в такт моему сердцу. Руны горели тусклым фиолетовым светом — древним, усталым, но ещё живым. Вокруг двери на камне были вырезаны цепи — не настоящие, символические. Печать. Тюрьма.

Венец нагрелся, и система отозвалась:

[ОБНАРУЖЕНА ЗАПЕЧАТАННАЯ ДВЕРЬ]

Тип: камера заточения.

Требуется эфир для открытия: 0.5 ед.

Примечание: за дверью — слабый биологический сигнал.

У меня было 2.4 ед. в артефакте. Я прижал ладонь к рунам, направил эфир. Дверь дрогнула, заскрежетала и начала открываться — медленно, с протяжным стоном, будто не открывалась веками. Из щели потянуло застоявшимся, спёртым воздухом — сухим, тёплым, с кисловатым запахом эфира и ещё чего-то, напоминающего старую аптеку.

За ней была темнота. И запах — кислый, сладковатый, не Скверна, что-то другое. Я поднял лампу, шагнул внутрь.

В центре камеры, на каменном ложе, лежал человек. Старик. Бледный, худой, с длинной седой бородой и закрытыми глазами. Одежда истлела, превратилась в лохмотья, под которыми угадывались кости — рёбра, ключицы, тазовые кости. Кожа была серой, почти прозрачной. Он не двигался. Я подумал, что он мёртв, но система показывала пульс — слабый, едва уловимый, но был. Раз в несколько секунд его грудь поднималась — едва заметно.

[ОБНАРУЖЕН ВЫЖИВШИЙ: НЕИЗВЕСТНЫЙ]

Состояние: критическое (истощение, обезвоживание, гипотермия).

Рекомендация: немедленное введение жидкости и эфирного раствора.

Я подошёл ближе. На груди старика лежал медальон — серебряный, с выгравированной руной, похожей на те, что я видел в Гнезде. Я поднял его осторожно, боясь повредить цепочку. На обратной стороне была надпись на древнем языке.

Система перевела:

«Северин, алхимик первого круга. Да не прервётся его дело».

Северин. Имя незнакомое, но древнее, из тех времён, когда Гнездо только строилось. «Первый круг» — может, высший ранг? Или просто обозначение. Я не знал.

Я присел на корточки, коснулся его шеи — кожа была холодной, как у мёртвого, но пульс прощупывался. Я достал флягу, отвинтил крышку, осторожно влил несколько капель воды ему в рот. Старик не глотнул. Я приподнял его голову, влил ещё — вода потекла по подбородку, смешиваясь с грязью, но часть попала в горло. Адамсово яблоко дёрнулось — глоток.

— Эй, — сказал я, похлопывая его по щеке. — Ты меня слышишь?

Веки дрогнули. Потом открылись глаза — серые, мутные, с красными прожилками. Они смотрели в потолок, не фокусируясь, потом медленно повернулись ко мне. В них не было страха — только пустота и усталость.

— Ты пришёл, — прошептал он. Голос был хриплым, едва слышным, как скрип старой двери. — Я ждал… так долго…

— Кто ты? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Северин. Я создавал… эликсиры. Чтобы бороться со Скверной. Они заточили меня… за то, что я пытался спасти их.

Он закашлялся, забился в конвульсиях. Я придержал его левой рукой за плечо, не давая упасть, и снова влил воды. На этот раз он глотнул сам.

— Не умирай, — сказал я.

— Не собираюсь, — ответил он. — Слишком долго ждал.

Я убрал флягу. Старик — Северин — смотрел на меня. В его глазах появилась искра осмысленности, но тело не слушалось — руки дрожали, губы тряслись.

— Ты не похож на стражей, — сказал он. — Ты живой. Откуда ты?

— Из Гнезда. Я — Шестой, Хозяин.

— Хозяин? — Он усмехнулся — слабо, одними уголками губ, но в усмешке была горечь. — В Гнезде есть Хозяин? Тогда ты должен знать… сердцевина… она наверху, в башне. Но сначала… забери меня. Я помогу тебе. Я знаю, как… активировать… алхимию Гнезда. Эликсиры… усилители… я всё помню.

Я посмотрел на него. Старик едва дышал, весил, наверное, килограммов сорок, не больше. Тащить его на себе через все уровни обратно было безумием. Но оставлять здесь — значит, обречь на смерть. Гнездо не вылечит его — ложе работает только для меня. Выживет он или нет, зависело только от того, как быстро я доставлю его в тепло и дам нормальной еды.

— Если я вытащу тебя, ты будешь работать на Гнездо, — сказал я. — Варить эликсиры, учить Лину, помогать с рунами. Сделаешь всё, что скажу.

— Я и так работал на него всю жизнь, — ответил он. — Даже в заточении.

Я решился. Подхватил его левой рукой, закинул на плечо. Северин был лёгким — кожа да кости. От него пахло старым телом, эфиром и сухой пылью. Он не сопротивлялся, только застонал, когда я тронулся с места, и его голова безвольно свесилась вниз.

— Держись, — сказал я.

— Куда же я денусь, — прошептал он.

Мы двинулись обратно. Через библиотеку — я шагал быстро, стараясь не задеть стеллажи и не споткнуться о разбитые плиты. Северин висел на моём плече, и я чувствовал, как слабо бьётся его сердце — часто, неровно, как загнанный зверь. Через винтовую лестницу — ступени были скользкими, я поднимался медленно, держась левой рукой за стену, правая придерживала старика. Металлическая нога упиралась в камень, не скользила.

В зале с колоннами я остановился, чтобы перевести дух. Бок болел — ушиб напоминал о себе, но я терпел. Северин застонал, открыл глаза.

— Мы вышли? — спросил он.

— Не совсем, — ответил я. — Ещё есть путь.

— Я ничего не вижу… темнота…

— Не смотри. Просто держись.

Он не ответил. Я пошёл дальше.

Через час мы были у выхода. Я ногой отодвинул камни, которыми завалил вход, и вышел наружу. Холодный воздух ударил в лицо, снег скрипел под ногами. Я поднял голову к небу — оно было серым, низким, но свет казался ослепительным после храмовой тьмы.

Северин закашлял, зажмурился.

— Свет… я забыл, какой он…

— Привыкай, — сказал я. — Тебе ещё жить при свете.

Я подхватил старика поудобнее и пошёл вниз по склону, к дороге, которая вела обратно в Гнездо. Впереди было три дня пути. Еды — в обрез. Но он был жив. И это было главным.

Глава 10. Лабиринт древних

Мы не пошли обратно в Гнездо. Северин был слишком слаб, чтобы тащить его через горы, а я не мог бросить сердцевину. Оставалось одно: оставить старика в безопасном месте храма, подняться на верхний уровень за кристаллом, потом вернуться за ним и идти домой.

— Ты не выживешь, если мы пойдём обратно сейчас, — сказал я, опуская его на пол в библиотеке. — Ты едва дышишь.

— Я знаю, — ответил он, не открывая глаз. — Оставь меня здесь. Я подожду.

— Не один. В храме есть стражи.

— Они не тронут меня. Я — свой для них. Пленник.

Я сомневался. Но другого выхода не было. Я отвёл его в дальний угол библиотеки, за стеллаж, где было сухо и не дуло. Оставил ему флягу с водой, горсть сухарей, свой запасной нож.

— Если что — кричи, — сказал я. — Но громко. Я услышу.

— Не буду я кричать, — прошептал он. — Силы нет. Иди. Сердцевина ждёт.

Я проверил оружие. Арбалет — семь болтов. Револьвер — два заряда. Меч, нож, кинжал. Левая рука — стальная, с когтями. Венец пульсировал, голоса шептали что-то неразборчивое. Я не слушал.

[СОСТОЯНИЕ ПЕРЕД ПОДЪЁМОМ]

Функционал: 80% (ушиб рёбер — лёгкое ограничение подвижности).

Эфир в артефакте: 2.4 ед.

Припасы: вода — 1 фляга, еда — на два дня.

— Где сердцевина? — спросил я.

— Наверху, — ответил Северин, указав дрожащей рукой в потолок. — Но путь идёт не прямо. Через лабиринт. Древние создали испытание… для недостойных. Там ловушки… и стражи.

— Ты был там?

— Нет. Но слышал… от тех, кто строил. Лабиринт меняется. Стены движутся. Пол проваливается. И есть… хранитель. Не механический. Другой.

— Какой?

— Не знаю. Проходи. Удачи.

Я кивнул, поднялся и пошёл к лестнице, ведущей наверх.

Лестница была не винтовой, как та, по которой я спускался, а прямой, широкой, вырубленной прямо в скале. Ступени были высокими — по колено здоровой ноге. Я поднимался медленно, цепляясь левой рукой за выступы. Металлическая нога упиралась в камень, не скользила, но каждый шаг отдавался болью в ушибленных рёбрах. Воздух с каждым десятком ступеней становился холоднее, суше. Венец нагрелся, голоса зашептали громче, но я отогнал их.

Я считал ступени, чтобы не потерять счёт времени. Двадцать. Сорок. Шестьдесят. Лестница не кончалась. Сто. Сто двадцать. Сто пятьдесят. На сто пятьдесят третьей ступени лестница кончилась. Я оказался перед массивной каменной дверью — гладкой, без рун, без видимых швов. Ни ручек, ни замков. Она была просто стеной с едва заметными очертаниями проёма.

Я толкнул — не поддалась. Потянул — тоже. Пробовал сдвинуть в сторону — бесполезно. Камень был мёртвым, холодным, не отзывался ни на эфир, ни на физическую силу.

[ПРЕПЯТСТВИЕ: ЗАКРЫТАЯ ДВЕРЬ]

Тип: механическая, руническая.

Требуется: найти способ открытия.

Я осмотрел стены вокруг. Слева и справа — гладкий камень. Ни щелей, ни рычагов. Ступени лестницы — обычные, без намёка на тайные механизмы. Я приложил ладонь к двери — холодная, без вибрации. Тогда я сосредоточился, активировал Венец на полную мощность, вложив 0.1 ед. эфира в сканирование.

[МЕНТАЛЬНЫЙ ОБЗОР]

Обнаружены скрытые руны (за слоем камня толщиной 2 см).

Требуется эфир для активации: 0.2 ед.

Я направил эфир в камень. Руны проступили сквозь поверхность — тусклые, древние, но ещё работающие. Они были вырезаны глубоко, почти на полпальца, а потом залиты чем-то, что затвердело и стало прозрачным. Символы складывались в фразу: «Путь открыт только тому, кто принёс жертву».

— Жертву? — прошептал я.

Я уже принёс — кровь, боль, время. Но дверь не открывалась. Я ударил по ней кулаком — бесполезно. Тогда я вспомнил: древние часто требовали кровь как плату за проход. Живую, текучую кровь, а не старые шрамы. Левая рука — металлическая — не годилась. Сталь не кровоточит.

Я достал нож, полоснул по правой ладони — по живой, здоровой. Лезвие скользнуло по коже, выступила кровь — горячая, алая. Боль была резкой, но терпимой. Я сжал ладонь в кулак, выдавливая больше крови, и прижал её к двери.

Камень втянул кровь мгновенно — она впиталась в руны, окрашивая их в алый цвет. Символы засветились ярче, загудели. Дверь дрогнула и начала открываться — бесшумно, плавно, будто скользила по маслу.

[ДВЕРЬ ОТКРЫТА]

Потеря крови: минимальная.

Правая ладонь: поверхностная царапина (требуется перевязка).

Я вытер ладонь о штанину, замотал тряпкой, оторванной от рубахи, и шагнул внутрь. За дверью было темно. Лампу пришлось держать перед собой, вытянув руку.

За дверью был лабиринт.

Коридоры — узкие, высокие, с гладкими стенами из тёмного камня, поглощающего свет. Лампы едва хватало, чтобы осветить следующие несколько шагов. Пол был ровным, без пыли — будто его только что подмели. Но воздух был спёртым, старым, с запахом сухой древности и чего-то металлического. Венец гудел, голоса замолчали — выжидали.

Я пошёл вперёд, держась левой рукой за стену. Металлические пальцы скользили по камню, оставляя едва заметные царапины. Тишина стояла такая, что я слышал собственное дыхание — хриплое, прерывистое, и стук сердца, отдающийся в висках.

Первый поворот — направо. Коридор сузился, стены сблизились, лампа задела камень. Второй поворот — налево. Коридор расширился, потолок ушёл вверх. Третий поворот — тупик. Гладкая стена, без намёка на проход. Я развернулся, пошёл обратно, попробовал другой путь.

Ещё один тупик. И ещё. Лабиринт был запутанным, и я начал терять направление. Коридоры петляли, иногда раздваивались, иногда сходились в одном месте. Я кружил, возвращался, снова кружил.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ОРИЕНТАЦИЯ ПОТЕРЯНА]

Рекомендация: использовать метки.

Я остановился, достал нож, вырезал на стене крест — глубоко, чтобы видно было в полумраке. Дальше — через каждые десять шагов — ещё метки. Так я не заблужусь. Или хотя бы смогу найти обратный путь.

Через час блужданий, когда я начал сомневаться, что вообще найду выход, коридор расширился, и я вышел в небольшой зал. Круглый, метров пять в диаметре, с низким сводчатым потолком. В центре стоял каменный стол, на котором лежал свёрток — кожаный, перетянутый ремнями, похожий на тот, что я нашёл в камере Северина. Но этот был новее, кожа не истлела, ремни не рассохлись.

Я подошёл, развернул свёрток. Внутри оказалась перчатка. Левая. Из той же воронёной стали, что и моя рука, но тоньше, изящнее, с филигранной гравировкой по краям. На костяшках — руны, пульсирующие слабым голубым светом. Внутри — мягкая подкладка из чёрного меха, не истлевшего за века. Металл был холодным, но когда я взял перчатку, она сразу начала нагреваться, подстраиваясь под температуру моего тела.

[ОБНАРУЖЕНА ЭКИПИРОВКА: ПЕРЧАТКА «ЛЕДЯНАЯ ХВАТКА»]

Класс: артефакт-усилитель (надевается поверх замещения).

Эффекты:

Усиление хвата: +50%.Защита от холода: высокая (позволяет касаться раскалённого или ледяного металла без повреждений).Дополнительная способность: раз в час может создать ледяную корку на поверхности (для заморозки механизмов или врагов).Совместимость: 100% (артефакт создан для носителей замещений).Я надел перчатку поверх левой руки. Она села идеально, будто сшитая по моей мерке — пальцы попали в пальцы, суставы совпали. Металлические пальцы шевельнулись — перчатка не мешала, наоборот, усиливала каждое движение. Руны на костяшках засветились ярче, потом потускнели до ровного рабочего свечения.

[ЭКИПИРОВКА: АКТИВИРОВАНА]

Перчатка «Ледяная хватка»: функционал 100%.

Я сжал кулак, разжал. Перчатка отзывалась мгновенно, без задержки. Я почувствовал, как холодный металл нагревается от моего тела. Хорошая находка — пригодится в бою. Я ударил кулаком по каменному столу — перчатка поглотила удар, руны мигнули. Стол не треснул, но я почти не почувствовал отдачи.

Я уже хотел идти дальше, когда заметил на стене надпись, высеченную прямо в камне. Древний язык, но система перевела:

«Тот, кто носит сталь, должен помнить: сталь не чувствует боли. Но тот, кто под сталью — чувствует. Не становись машиной».

Я провёл пальцами по буквам. Предупреждение. Или совет. Я не знал. Но запомнил.

Из зала вели три коридора. Правый — узкий, с низким потолком. Левый — широкий, с высоким. Средний — средний. Я выбрал левый — самый широкий. Перчатка гудела, усиливая хват, и я чувствовал, как эфир перетекает из артефакта в неё — капля за каплей. Расход был минимальным — 0.05 ед. в час, но я заметил.

Коридор петлял, поворачивал, снова уходил в сторону. Стены здесь были не гладкими, а с выступами, похожими на рёбра. Пол стал неровным, с выщербленными плитами. Я шёл осторожно, проверяя каждый шаг.

Через несколько минут я вышел в ещё один зал — больше предыдущего, метров десять в диаметре. В центре возвышался каменный алтарь, а на алтаре лежал меч.

Не такой, как мой — короткий, грубый, для ближнего боя. Этот был длинным, с широким лезвием, покрытым рунами, которые шли от гарды до самого острия. Рукоять обмотана серебряной проволокой, на гарде — красный камень, пульсирующий тёмным светом. Меч был красивый — и страшный. От него веяло древней силой.

[ОБНАРУЖЕНА ЭКИПИРОВКА: МЕЧ «ПОЖИРАТЕЛЬ ЭФИРА»]

Класс: артефакт-оружие.

Эффекты:

Поглощает остаточный эфир из убитых врагов (3% от поглощённого эфира идёт в артефакт, остальное — мечу на подзарядку).При попадании разряжает защитные руны противника.Урон: высокий (зависит от заряда эфира).Текущий заряд: 0% (требуется подзарядка).

Я взял меч. Он был тяжёлым — тяжелее моего, — но левая рука держала легко. Перчатка «Ледяная хватка» усилила хват, меч не скользил. Я сделал несколько пробных выпадов в воздухе. Лезвие со свистом рассекало воздух, руны на нём тускло мигнули — меч требовал эфира.

[МЕЧ «ПОЖИРАТЕЛЬ ЭФИРА»: ЭКИПИРОВАН]

Заряд: 0%.

Совместимость с перчаткой: 100% (усиление хвата).

Я повесил свой старый меч на пояс — пригодится как запасной. Новый взял в правую руку — живую, здоровую. Перчатка была только на левой, так что хват правой не усиливался, но меч и так лежал в руке удобно.

Дальше пошёл правый коридор — единственный, который я не исследовал.

Он привёл меня к комнате с ловушками. Пол был выложен нажимными плитами — квадратными, тёмно-серыми, с едва заметными швами. Некоторые плиты были темнее других — на них я заметил следы древней крови, чёрные, въевшиеся в камень. Другие блестели — на них никто не наступал.

Я присел на корточки, осмотрел пол. Плиты располагались в шахматном порядке. На стенах — едва заметные отверстия для дротиков, прикрытые тонкими каменными пластинками. В потолке — прорези, откуда могло что-то выпасть или вылиться.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЗОНА ЛОВУШЕК]

Тип: механические (нажимные).

Уровень опасности: средний.

Рекомендация: использовать перчатку для заморозки механизмов.

Я вспомнил, как проходил подобное в южном форпосте — тогда я запоминал путь по следам на стенах. Здесь следов не было. Но была перчатка.

Я выдвинул левую руку вперёд, активировал способность. Холод вырвался из рун — белый, плотный туман, который мгновенно покрыл ближайшую плиту тонкой ледяной коркой. Механизмы под плитой заскрежетали и затихли — замёрзли. Я наступил на плиту — она держала, не провалилась, не выстрелила.

[СПОСОБНОСТЬ: ЛЕДЯНАЯ КОРКА]

Заряд способности: 1 из 1 (восстановление через час).

Эффект: заморозка механизма (время действия — 10 минут).

Я заморозил вторую плиту, третью, четвёртую. Шаг за шагом продвигался вперёд. Ледяная корка скользила под ногами, но металлические ступни цеплялись, не давая упасть. На пятой плите я оступился — нога соскользнула с корки, наступила на соседнюю плиту. Та не была заморожена.

Плита дрогнула, из стены вылетели дротики — три штуки, со свистом разрезали воздух. Я едва успел пригнуться, один дротик чиркнул по плечу, разорвав плащ. Не глубоко, но кожу задело.

[ПОЛУЧЕНЫ ПОВРЕЖДЕНИЯ]

Левое плечо: поверхностная царапина.

— Чёрт, — выругался я.

Я заморозил плиту, на которую наступил, и продолжил путь. Способность кончилась через десять замороженных плит — заряд иссяк. Остаток пути пришлось проходить осторожно, перепрыгивая через опасные участки. Я запоминал, какие плиты тёмные, какие светлые, и перескакивал с одной безопасной на другую. Сердце колотилось, пот заливал лицо.

В конце комнаты была дверь — деревянная, обитая железом, без замка, с руной на притолоке. Руна была простой — открытая дверь. Я толкнул — она открылась.

За дверью оказался последний зал. Высокий, круглый, с колоннами по краям — восемь колонн, массивных, с каннелюрами. Потолок терялся в темноте. В центре, на постаменте из чёрного полированного камня, пульсировало свечение — фиолетовое, яркое, живое. Оно отражалось от колонн, от стен, от потолка.

Сердцевина.

Она была не такой, как первая — та была металлическим стержнем с кристаллом внутри. Эта была просто кристаллом — огромным, размером с мою голову, с острыми гранями, пульсирующими холодным синим светом. Внутри кристалла, глубоко в его недрах, мерцало что-то тёмное — может, включение, может, ещё одна загадка. Кристалл был вморожен в постамент — вокруг него нарос лёд, прозрачный, голубоватый, пульсирующий в такт свечению.

[ОБНАРУЖЕНА СЕРДЦЕВИНА: ВТОРАЯ (ГОРНАЯ)]

Эфир: 10.0 ед.

Особенность: требует заморозки перед извлечением (кристалл нестабилен, при нагревании может взорваться).

Я подошёл ближе. Кристалл был холодным — даже на расстоянии я чувствовал, как он вымораживает воздух. Дыхание превращалось в пар, оседал инеем на плаще. Венец нагрелся, голоса закричали, но я отогнал их.

Я протянул левую руку, активировал перчатку. Ледяная корка, которую создала перчатка, покрыла кристалл тонким слоем, стабилизируя его. Температура выровнялась. Я обхватил кристалл пальцами — перчатка защитила от холода, но холод всё равно пробирал руку выше запястья.

Дёрнул. Кристалл не поддавался. Я дёрнул сильнее — он сдвинулся, но не выходил из постамента. Лёд вокруг него треснул, но не развалился.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: КРИСТАЛЛ ЗАФИКСИРОВАН]

Требуется: разрушить фиксацию (удар по основанию).

Я отступил на шаг, выхватил новый меч. «Пожиратель эфира» был тяжёлым, но левая рука держала его уверенно — перчатка давала дополнительную силу. Я размахнулся и ударил по каменному основанию.

Меч вошёл в камень, как в масло. Руны на лезвии засветились ярко-синим, поглощая остаточный эфир из постамента. Камень затрещал, пошли трещины.

[ФИКСАЦИЯ: ПОВРЕЖДЕНА]

Я ударил ещё раз — сильнее, вложив в удар вес всего тела. Основание раскололось надвое, лёд вокруг кристалла треснул окончательно. Кристалл выпал из гнезда, и я поймал его левой рукой — тяжёлый, холодный, но перчатка держала. Холод пробил даже неё — пальцы заныли, но я не выпустил.

[СЕРДЦЕВИНА ПОЛУЧЕНА]

Эфир: 10.0 ед.

Статус: стабильна (заморожена).

Я спрятал кристалл за пазуху, в специальный мешок, который Лина сшила для первой сердцевины. Мешок был слишком мал — пришлось замотать кристалл в плащ, свернув его в несколько слоёв. Кристалл пульсировал, и через ткань пробивался холод.

И тут я услышал шаги.

Тяжёлые, металлические, сотрясающие пол. Они приближались из глубины зала, из-за колонн. Я выхватил меч, приготовился. Левая рука была занята — придерживала свёрток с кристаллом. Пришлось перехватить его левой же, но под мышкой, чтобы освободить правую для меча.

Из темноты вышел страж. Не такой, как те, что я встречал раньше. Этот был выше — метра три, не меньше. Тело — из чёрного, блестящего металла, покрытого рунами, которые пульсировали красным светом. Руны были крупными, в палец толщиной, вырезанными глубоко. Вместо рук — длинные клинки, похожие на серпы, каждый длиной с человеческую руку. Лица не было — только гладкая маска с одной светящейся щелью, из которой вырывался пар. Ноги — массивные, с сочленениями, которые скрежетали при каждом шаге.

[ОБНАРУЖЕН ПРОТИВНИК: ДРЕВНИЙ СТРАЖ (ЭЛИТНЫЙ)]

Класс: конструкт-хранитель.

Опасность: высокая.

Эфир: 4.0–5.0 ед.

Уязвимость: руна на спине (за броней), суставы.

Страж сделал шаг. Пол дрогнул, пошли трещины от его ног. Он поднял правую руку-клинок и занёс для удара. Я отпрыгнул в сторону — лезвие рассекло воздух с гудением, ударило в колонну. Каменные осколки брызнули в стороны, один из них чиркнул по щеке, оставив кровавую полосу.

[ПОЛУЧЕНЫ ПОВРЕЖДЕНИЯ]

Щека: поверхностная царапина.

Я не стал ждать второго удара. Бросился вперёд, поднырнул под руку и рубанул мечом по корпусу. «Пожиратель эфира» скрежетнул по броне, оставив глубокую царапину, но не пробил. Руны на мече мигнули — заряд был слишком мал.

Страж развернулся с неожиданной быстротой, ударил второй рукой. Я едва успел уклониться — клинок прошёл в сантиметре от головы, срезав прядь волос. Они упали на пол серыми прядями.

— Сильная тварь, — прохрипел я.

Я отступил к колонне, перевёл дух. Страж шёл на меня, переставляя ноги с грохотом. Его руны на груди пульсировали ярче — он набирал силу. Я заметил, что его движения стали быстрее — механизмы разогрелись.

Перчатка. Ледяная корка. Я выставил левую руку, активировал способность — она ещё не восстановилась после заморозки плит. Из рун вырвался только лёгкий иней, покрыл броню стража тонким слоем, но не заморозил её. Только на секунду его правый сустав замедлился — иней попал в щель.

[СПОСОБНОСТЬ: НЕ ГОТОВА]

Время восстановления: 15 минут.

— Чёрт, — выругался я.

Страж занёс обе руки для удара — перекрёстный удар, от которого не уйти. Я ждал, сжимая меч. В последний момент я нырнул вперёд, прямо между клинками, и вонзил меч в щель между броневыми пластинами на груди. Меч вошёл глубоко, руны засветились ярко-синим, поглощая эфир из стража.

[КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ СТРАЖА]

Грудная броня: пробита.

Стабильность: –40%.

Страж взвыл — низко, механически, с искажениями, будто ломались динамики. Он отбросил меня ударом свободной руки. Я отлетел к стене, ударился спиной, потерял дыхание. Меч остался торчать в груди стража.

[ПОЛУЧЕНЫ ПОВРЕЖДЕНИЯ]

Спина: ушиб.

Функционал: –5% (текущий 70%).

Я встал, шатаясь, опираясь на стену. Страж шатался тоже — его руны мигали тускло, движения стали хаотичными, запредельно быстрыми, но беспорядочными. Он пытался вытащить меч, но не мог — «Пожиратель эфира» поглощал его энергию, разряжал механизмы. Из груди стража вылетали искры.

Я подбежал, вскочил на него сзади — схватился за плечевые пластины, вцепился когтями левой руки в спину. Перчатка усилила хват — я пробил броню, смял её, добрался до руны, которая пульсировала в центре спины. Руна была большой, в ладонь, вырезана в углублении. Я вонзил когти в руну, вырвал её вместе с куском металла.

Страж замер на секунду. Потом рухнул на колени, а потом на пол. Из его сочленений повалил густой дым, запахло горелой сталью и озоном. Руны погасли.

[УНИЧТОЖЕНИЕ: ДРЕВНИЙ СТРАЖ (ЭЛИТНЫЙ)]

Эфир: +4.8 ед. (поглощён артефактом).

Текущий запас: 7.2 ед.

Я сполз с него, тяжело дыша. Выдернул меч из груди стража — лезвие было тёплым, почти горячим, руны на нём горели ровным фиолетовым светом. Меч зарядился от эфира стража.

[МЕЧ «ПОЖИРАТЕЛЬ ЭФИРА»]

Заряд: 25%.

Я вытер меч о плащ, повесил на пояс. Перчатка была в чёрной смазке и фиолетовых разводах — я вытер её о броню стража, снял остатки. Когти левой руки — стальные, не пострадали, даже не затупились.

Выход из лабиринта нашёлся быстрее, чем я ожидал — я просто пошёл по своим меткам обратно. Кресты на стенах вели меня от поворота к повороту. Через полчаса я был у двери, которая вела к лестнице. Дверь была открыта — жертва крови сработала, и она не закрылась.

Я спускался, перескакивая через ступени, и через час был в библиотеке. Ноги гудели, спина болела, правая ладонь саднила.

Северин лежал там же, где я его оставил — за стеллажом, на куске плаща. Он не двигался, и я испугался, что он умер за время моего отсутствия. Я присел, приложил пальцы к его шее — пульс был, слабый, но ровный. Дыхание — поверхностное, но регулярное.

— Эй, — позвал я, похлопав его по щеке. — Мы уходим.

Он открыл глаза — мутные, красные, с трудом фокусирующиеся на моём лице.

— Ты… живой, — прошептал он. — Сердцевина… взял?

— Взял.

— Не разбил?

— Нет. Теперь идём домой.

Он попытался сесть, но не смог — руки подогнулись. Я подхватил его левой рукой, закинул на плечо. Старик был всё так же лёгок — кожа да кости. Он пах старостью, болезнью и эфиром.

— Держись, — сказал я.

— Куда же я денусь, — прошептал он.

Я вышел из храма, шагнул в холодный воздух. Снег скрипел под ногами. Ветер ударил в лицо, заставил зажмуриться. Впереди было три дня пути до Гнезда. Еды — на два дня. Воды — на один. Я перекинул старика поудобнее и пошёл.

Глава 11. Возвращение в тепло

Обратный путь занял три дня. Три дня холода, снега, камней под ногами и тяжёлой ноши на плече. Северин был лёгким — кожа да кости, — но после лабиринта и боя со стражем мои силы были на исходе. Правая рука, порезанная у двери, саднила при каждом шаге, повязка пропиталась потом и грязью, натирала воспалённую кожу. Левая держала старика, вцепившись когтями в его истлевший плащ. Перчатка «Ледяная хватка» гудела ровно, защищая металл от мороза, но не отбирала эфир — просто работала, как и положено артефакту.

Сердцевина была замотана в плащ и прижата к груди. Она пульсировала в такт моему сердцу — холодная, живая, тяжёлая. Через ткань я чувствовал её биение, и иногда мне казалось, что бьются два сердца: моё и кристалла. Венец гудел, голоса шептали что-то неразборчивое, но я не слушал. Я просто шёл, переставляя ноги, и смотрел на серое небо. Снег скрипел под подошвами, ветер бросал в лицо мелкую ледяную крупу, забивалась под капюшон, таяла на щеках. Иногда я останавливался, чтобы вытряхнуть снег из сапог — он набивался между металлическими пальцами правой ноги, замерзал, мешал сгибать суставы.

Мысли возвращались к храму. К загадкам, к стражу, к тому, как я вырвал руну из его спины. Меч «Пожиратель эфира» висел на поясе, тяжёлый, тёмный, с пульсирующими рунами. Он зарядился от стража на четверть — этого хватило бы на пару ударов, но не больше. Перчатка на левой руке грела металл, и я чувствовал, как эфир перетекает из артефакта в неё — капля за каплей, едва заметно.

Мы вышли из храма рано утром. Солнце ещё не поднялось из-за гор, небо было тёмно-синим, почти чёрным, с редкими тусклыми звёздами. Воздух обжигал лёгкие, каждый вдох отдавался болью в груди. Перед выходом я срезал ровную ветку орешника — на случай, если придётся опираться, или если старику понадобится помощь. Ветка пригодилась: я использовал её как посох, перекладывая из правой руки в левую, когда правая уставала.

Я спустился по каменным ступеням, держась левой рукой за стену, Северин висел на правом плече. Он был без сознания — или спал, я не знал. Голова его безвольно моталась, борода касалась моего плеча, воняло от него старостью, застоявшимся телом и кислым эфиром. Иногда он стонал — тихо, сквозь зубы, — и я тогда останавливался, ждал, пока стихнет.

Склон был крутым, осыпающимся. Мелкие камни выскальзывали из-под ног, я то и дело останавливался, чтобы перевести дыхание и не упасть. Левая рука — металлическая, с перчаткой — помогала: я вонзал когти в скалу, когда подошва скользила. Правая — живая, перевязанная — болела при каждом рывке, и я старался не нагружать её лишний раз. Когти левой руки оставляли глубокие царапины на камне — белые полосы на сером фоне. Я запоминал эти метки, чтобы потом, если придётся возвращаться, узнать дорогу.

Через час я добрался до подножия горы, где начиналась каменистая пустошь. Здесь я остановился, опустил Северина на землю, прислонил к валуну. Старик не открывал глаз, но дышал — тяжело, с присвистом, хрипло. Изо рта шёл пар, редкий, слабый. Я дал ему глоток воды из фляги — он глотнул рефлекторно, не просыпаясь, вода потекла по подбородку, смешиваясь с грязью.

Я огляделся. Пустошь тянулась на север, серо-коричневая, с редкими пятнами мха и жёсткой травы. Вдали чернел лес. До него было часа четыре ходу, не меньше. Ветер дул в спину — попутный, холодный, сухой. Он гнал позёмку, мелкие снежинки кружились у самой земли, наметали маленькие сугробы.

Я подхватил Северина, закинул на плечо, и пошёл дальше. Правая рука болела, но я терпел.

Через два часа пустошь кончилась. Начался лес — редкий, с низкими корявыми соснами, с жёсткой, колючей травой. Здесь ветер стихал, но холод проникал под плащ, забирался под рубаху, леденил спину. Я остановился, прислонился к дереву, перевязал правую руку. Повязка совсем промокла, насквозь, тряпка стала тёмной от пота и грязи. Я снял её, промыл рану остатками воды из фляги. Порез был неглубоким, но грязным — в храме я набрал пыли и каменной крошки. Я выдавил из раны немного жидкости — мутной, с розовым оттенком, — присыпал горьким порошком, который Лина дала «на случай», и замотал свежей тряпкой, оторванной от рубахи. Пальцы правой руки дрожали от холода и усталости, узлы затягивал зубами.

[СОСТОЯНИЕ ПОСЛЕ ПЕРЕВЯЗКИ]

Правая рука: воспаление, риск заражения — низкий (благодаря порошку).

Рекомендация: сменить повязку через 12 часов.

Северин застонал, заворочался. Я опустил его на землю, сел рядом на корточки. Старик открыл глаза — мутные, красные, с трудом сфокусированные на моём лице. Зрачки блуждали, не могли ухватиться за одну точку.

— Где мы? — прошептал он.

— В лесу. Идём в Гнездо.

— Далеко?

— Два дня, если повезёт. Три — если нет.

— Я не дойду, — сказал он. — Оставь меня.

— Я уже говорил. Не оставлю.

Я подхватил его, поднял. Он шатался, держался за меня, но стоял. Я дал ему ещё глотнуть воды — на этот раз он пил сам, хотя руки тряслись.

— Пошли, — сказал я.

Мы пошли. Я поддерживал его левой рукой, правая сжимала посох. Ветка орешника была скользкой от влаги, но я держал крепко.

К вечеру мы добрались до места, где лес встречался с холмами. Я выбрал место для ночлега — нагромождение камней у подножия холма, защищённое от ветра с трёх сторон. Внутри было сухо, на земле лежал слой сухой хвои и листьев. Пахло прелой листвой и смолой.

Я опустил Северина на подстилку из плаща, развёл костёр. Дрова я собрал ещё в лесу — сухие ветки, бересту, мох. Огонь вспыхнул не сразу: кремень дал искру, трут затлел, я подул, и пламя лизнуло бересту. Через несколько минут костёр разгорелся, отбрасывая пляшущие тени на камни. Жёлтый свет боролся с темнотой, но не мог победить — тьма сгущалась за пределами небольшого круга.

Я сел у огня, протянул руки к теплу. Металлические пальцы левой руки не чувствовали жара, но перчатка нагрелась, и я ощутил приятное тепло. Правая рука ныла — повязка высохла и затвердела, стягивала кожу. Я осторожно пошевелил пальцами — они слушались, слава эфиру.

Северин пришёл в себя, сел, прислонившись спиной к валуну. Он смотрел на огонь, не мигая. Глаза его блестели — не от слёз, от отблесков пламени. Его лицо было бледным, но в нём появилось что-то живое — первый раз за всё время.

— Я и забыл, как выглядит огонь, — сказал он. — В храме была только тьма. И эфирное свечение. Фиолетовое, холодное, немигающее.

— Привыкай, — сказал я. — Теперь огня будет много.

Я достал из мешка сухари и вяленое мясо. Сухари были жёсткими, разламывались с треском, крошились. Мясо — тёмное, с белыми прожилками соли, пахло дымом и перцем. Я размочил сухарь в кружке с водой, дал Северину. Он взял дрожащими руками, отхлебнул, пожевал. Ел медленно, маленькими глотками, будто боялся, что еда кончится.

— Ты не ешь, — сказал он, заметив, что я не прикасаюсь к своей порции.

— Я сыт, — соврал я.

— Ты врёшь. У тебя глаза голодные.

— Зато у тебя — мёртвые. Ешь.

Он не поверил, но ничего не сказал.

После еды я подбросил в костёр веток, придвинулся ближе к огню. Северин задремал — голова свесилась на грудь, руки упали на колени. Я сидел, смотрел на огонь, и слушал, как ветер воет в расщелинах скал. Время от времени я вставал, подходил к краю освещённого круга, вглядывался в темноту. Никого. Только деревья, снег и тишина.

Ночью я проснулся от того, что Северин бредил. Он кричал, метался, звал кого-то — не разобрать, какие-то древние имена, титулы, цифры. Я подошёл, придержал его за плечи, влил в рот воды. Он затих, но не проснулся. Дышал тяжело, с присвистом.

Я сел рядом, прислонившись к валуну, и не спал до утра. Венец гудел, голоса шептали, но я не слушал. Я думал о Гнезде, о Лине, о том, как обрадуется она, увидев нас живыми. И о третьей сердцевине — ледник, холод, неизвестность.

На рассвете мы двинулись дальше. Северин оклемался немного — смог сидеть сам, даже сделал несколько шагов, опираясь на меня. Но через каждые сто шагов он падал на колени, терял сознание на минуту-другую. Я поднимал его, отряхивал, вливал в рот воду. Мы шли медленно, останавливаясь всё чаще.

Лес становился гуще, выше. Стволы сосен сменялись берёзами и осинами, земля — мягкой, с прелыми листьями. Трава уже не колола, а стелилась под ногами, пружинила. Я шёл, опираясь на посох левой рукой, правая висела на перевязи — я сделал её из ремня, чтобы не дёргать руку. Северин держался за мою левую руку, иногда опирался на моё плечо. Его дыхание было тяжёлым, но ровным.

Мы остановились у ручья. Вода была мутной, со льдом по краям, но пить можно. Я наполнил флягу, дал Северину. Он пил долго, жадно. Я сам отпил немного — ледяная вода обожгла горло, но я терпел.

К полудню я подстрелил зайца. Арбалетный болт вошёл точно в шею — зверёк даже не пискнул. Я освежевал его, выпотрошил, насадил на прут и зажарил на костре, разведённом прямо на лесной поляне. Мясо шипело, жир капал в огонь, запах разносился по округе. Я вращал прут, чтобы заяц прожарился равномерно. Кожа лопнула, из трещин вытекал сок.

Северин смотрел на мясо голодными глазами, облизывал потрескавшиеся губы.

— Ешь, — сказал я, протягивая ему половину.

— Ты опять отдаёшь мне свою еду, — заметил он.

— Я привык к голоду. Ты — нет.

Он не стал спорить. Заяц был жилистым, но после дней на сухарях казался пиршеством. Я отрезал себе маленький кусок, остальное отдал ему.

Мы прошли ещё немного. Северин закашлялся, остановился, опёрся на дерево. Кора была шершавой, он вцепился в неё побелевшими пальцами.

— Отдохнём, — сказал он. — Я не могу больше.

— Хорошо.

Мы сели на упавший ствол. Я достал флягу, дал ему воды. Он пил долго, жадно, расплёскивая. Я смотрел на него, на его бледное лицо, на дрожащие руки. Он был слаб, но жив. И с каждым часом возвращался к жизни — медленно, неуверенно, как больной после долгой болезни.

К вечеру мы вышли из леса. Впереди показались холмы, за ними — редкие деревья, а дальше — тёмная полоса Гнезда. Я узнал эти места — до восточной штольни оставалось часа два ходу. Я бывал здесь, когда ходил за углём и сухой травой.

— Мы почти пришли, — сказал я.

— Хорошо, — прошептал Северин.

Ночевали мы прямо на границе леса — там, где деревья расступались, открывая вид на холмы. Я разложил костёр, согрел похлёбку — остатки зайчатины, которую Лина дала с собой. Похлёбка была холодной, но на огне она быстро закипела, запахло мясом и диким луком. Я помешал её палкой, снял пену.

Северин ел с аппетитом, даже попросил добавки. Я отдал ему свою порцию — сам не хотел. Еды оставалось на один день, но до Гнезда было рукой подать.

— Ты всегда такой? — спросил он, отодвигая пустую миску.

— Какой?

— Голодный.

— Привык.

Он покачал головой, но ничего не сказал.

После еды я сменил повязку на правой руке. Рана подсохла, края стянулись, воспаление прошло. Я смазал её остатками мази Лины — пахло жиром и травами, — замотал чистой тряпкой. Теперь повязка не давила, пальцы слушались лучше.

[СОСТОЯНИЕ ПРАВОЙ РУКИ]

Порез: заживление нормальное.

Риск заражения: минимальный.

Северин смотрел на меня, пока я возился с повязкой.

— Ты заботишься о себе, — сказал он.

— А кто ещё?

Он усмехнулся — слабо, одними уголками губ.

Ночью он снова бредил — кричал, звал кого-то, бился в конвульсиях. Я держал его за плечи, пока он не затих. Потом сидел у костра, смотрел на угли и думал о третьей сердцевине. В голове крутились обрывки карты, холодный ветер, снег, ледяные пещеры. Что там, в леднике? Такой же страж? Или что-то похуже?

Утром мы пошли к Гнезду. Северин шёл сам, держась за мою руку. Холмы остались позади, начались знакомые тропы — я ходил здесь за дровами и углём. Трава была примята, кое-где виднелись мои старые следы.

— Скоро? — спросил он.

— Через час.

Он ускорил шаг — насколько мог.

Восточная штольня встретила нас темнотой и запахом сырости. Я прижал ладонь к руне у двери — плита дрогнула и начала открываться. Скрежет камня, скрип петель, шипение — дверь не открывалась несколько дней, и механизм заскрипел, будто жаловался.

— Заходи, — сказал я Северину, пропуская его вперёд.

Старик шагнул внутрь, остановился, оглядываясь. Я вошёл следом, дверь закрылась.

В главном зале было тепло. Узел пульсировал ровным фиолетово-синим светом, от него шло тепло — камень был нагрет, на нём можно было сидеть. Руны на стенах горели ярко, ровно, без мерцания. Я заметил, что некоторые из них, потухшие годами, вспыхнули — Гнездо набирало силу.

Лина сидела у очага, помешивая похлёбку. Она подняла голову, увидела меня — и замерла. Потом увидела Северина. Её лицо сначала вытянулось от удивления, потом стало напряжённым, рука легла на нож.

— Это алхимик, — сказал я, не дожидаясь вопроса. — Его зовут Северин. Он был в заточении в храме, я вытащил его. Он умеет варить эликсиры — они помогут Гнезду.

Лина не спускала глаз со старика. Северин смотрел на неё с тем же недоверием.

— Я не враг, — сказал он. — Слишком стар для вражды.

— Старость не мешает быть предателем, — ответила Лина.

— Она права, — сказал я. — Но я рискну.

Я опустил Северина на скамью у стены. Он сел, тяжело дыша, снял с плеча свой истлевший плащ. Лина принесла ему кружку с тёплым отваром — пахло мятой, душицей, чем-то ещё, сладковатым.

— Пей, — сказала она. — Это согреет.

Северин взял кружку дрожащими руками, отхлебнул. Глаза его закрылись от удовольствия.

— Хороший состав, — сказал он. — Мята, душица, немного корня солодки. Кто этим занимается?

— Я, — ответила Лина.

— Значит, ты травница.

— Да.

Она кивнула, но нож не убрала.

Я подошёл к узлу, вытащил сердцевину из-за пазухи. Кристалл был по-прежнему холодным, но не обжигал — за три дня пути он стабилизировался. Я развернул плащ, в котором нёс его, и кристалл засветился ярко, пульсируя, отбрасывая фиолетовые блики на стены.

[СЕРДЦЕВИНА: ВТОРАЯ (ГОРНАЯ)]

Эфир: 10.0 ед.

Статус: стабильна.

— Хранитель, — сказал я. — Я вернулся.

«Вижу. Вставляй», — ответил он.

Я приложил сердцевину к узлу. Камень втянул её, как голодный зверь — с влажным, чавкающим звуком. Фиолетовый свет кристалла смешался с синим свечением узла, и узел дрогнул. Пульсация стала чаще, сильнее. Руны на стенах главного зала засветились ярче — некоторые из них, потухшие годами, вспыхнули впервые.

[ГЕОМАНТИЧЕСКИЙ УЗЕЛ: УСИЛЕН]

Эфир в узле: 13.1 + 10.0 = 23.1 ед.

Мощность узла: 65% → 75%.

Барьеры: целостность 90% → 95%.

Активные форпосты: 5 — пассивный доход 0.5 ед./сутки.

Новые возможности: активирована лаборатория эликсиров (требуется алхимик).

— Лаборатория эликсиров, — сказал я вслух. — Для тебя.

Северин попытался встать, но ноги подкосились, и он снова сел.

— Завтра, — сказал он. — Сегодня я ни на что не гожусь.

Лина подошла к нему, протянула миску с похлёбкой. Он взял, понюхал, начал есть.

Я подошёл к ложу, лёг на камень. Тело гудело, каждая мышца болела. Правая рука пульсировала — порез требовал внимания. Лина подошла, осмотрела мою правую руку.

— Дай обработаю, — сказала она.

Она достала свои травы, смешала с водой, сделала пасту. Намазала мне ладонь, замотала чистой тряпкой. Я зашипел от боли, но не отстранился.

— Нужно будет менять повязку каждый день, — сказала она.

— Знаю.

Лина отошла к очагу. Северин задремал, сидя на скамье, прислонившись головой к стене. Похлёбка была съедена, кружка опустела. Я закрыл глаз.

[ВОССТАНОВЛЕНИЕ]

Функционал: +15% за ночь (текущий 70% → 85%).

Правая рука: заживление ускорено на ложе.

Я провалился в сон. Снился мне храм — лабиринт, страж, кристалл. И Лина, стоящая у двери, с ножом в руке. И Северин, пьющий отвар у очага.

Утром я проснулся от того, что кто-то разговаривал. Голоса — Лина и Северин. Они сидели у очага, пили отвар, о чём-то спорили. Я не вслушивался — встал, потянулся. Правая рука болела, но меньше. Левая слушалась, перчатка сидела плотно. Венец пульсировал ровно.

— Ты ожил, — сказал Северин, увидев меня.

— Привык вставать рано, — ответил я.

Я подошёл к ним, сел на скамью. Лина протянула кружку с отваром. Я отхлебнул — горько, но тепло.

— Расскажи, что ты умеешь, кроме трав, — спросил я Северина.

— Могу очищать эфир, создавать эликсиры, ускорять рост кристаллов. В храме я почти закончил рецепт «Отсвета» — он блокирует влияние Пожирателей на несколько часов. Полезно для носителя Венца.

— Мне бы пригодилось.

— Для него нужны компоненты, которых у тебя нет. Но я могу их создать, если ты найдёшь нужные минералы и травы.

— Где искать?

— В горах. В ледниках. В болотах. Я составлю список.

Лина слушала, не перебивая.

— Ты останешься в Гнезде, — сказал я. — Будешь работать в лаборатории. Лина будет помогать.

— А ты? — спросил Северин.

— Я пойду за третьей сердцевиной. В ледник.

Он покачал головой.

— Ледник опасен. Холод, лавины, твари. И там… что-то есть. Что-то, что древние оставили охранять кристалл.

— Я справлюсь.

— Упрямый, — сказал он.

После завтрака я повёл Северина в лабораторию. Спуск на уровень -2 был для него тяжёлым — он останавливался, хватался за стену, тяжело дышал. Лина поддерживала его с другой стороны, недовольно поджимая губы, но терпела.

Лаборатория встретила их холодом и запахом пыли. Чан для выращивания кристаллов был пуст, колбы разбиты, инструменты разбросаны. На стенах висели ржавые скобы, в углах лежали истлевшие тряпки. Северин оглядел всё, покачал головой.

— Запущено, но восстановимо, — сказал он. — Мне нужны чистые колбы, эфир, травы. И время.

— Время есть, — сказал я.

Он сел на табурет, начал перебирать инструменты. Лина помогала — подавала ему то, что он просил, задавала вопросы. Северин отвечал охотно, объяснял назначение каждой колбы, каждого реактива. Я постоял, посмотрел, как они работают, и поднялся в главный зал.

Вечером мы снова сидели у очага. Северин дремал — устал после лаборатории, — Лина шила, зашивала дыры на моём плаще. Я точил новый меч — «Пожиратель эфира» лежал на коленях, тёмный, с пульсирующими рунами. Лезвие затупилось после боя со стражем, я правил его о брусок — длинными, ровными движениями, сначала с одной стороны, потом с другой. Металл звенел, руны мигали.

— Ты ему доверяешь? — спросила Лина, не поднимая головы.

— Он нужен Гнезду.

— Это не ответ.

— Лучшего у меня нет.

Она вздохнула, откусила нитку.

Ночью я стоял у узла, смотрел на пульсацию камня. Фиолетово-синий свет разливался по полу, отражался от колонн, от стен. Венец нагрелся, голоса зашептали, но я не слушал. Я думал о третьей сердцевине — ледник, холод, опасность.

«Ты справишься», — сказал Хранитель.

— Знаю, — ответил я.

Я закрыл глаз и долго стоял в тишине, чувствуя, как Гнездо дышит вокруг меня. Где-то за стеной спала Лина. Где-то в лаборатории, наверное, спал Северин. Я был не один. И это грело сильнее огня.

Глава 12. Крепнущее Гнездо

Возвращение из храма оставило в теле странную тяжесть — не только от усталости, но и от того, что я привёз с собой чужого человека. Северин спал в келье, которую я выделил ему на время, — маленькой, каменной, с лежанкой из досок и соломы. По ночам я слышал его кашель: сухой, лающий, он пробивался сквозь толщу камня и заставлял меня просыпаться. Я лежал на своей лежанке, смотрел в потолок и считал руны, чтобы не думать о том, что будет, если алхимик окажется не тем, за кого себя выдаёт.

Первые дни после возвращения прошли в лихорадочной работе. Северин почти не выходил из лаборатории на уровне -2. Я спускался туда каждое утро и заставал его уже сидящим за столом. Спина сгорблена, руки дрожат, но пальцы двигаются с точностью, которую не дают годы безделья — только долгая практика. Он смешивал порошки в глиняной ступке, капал эфир из маленьких кристаллов, которые Лина находила в старых кладовых, записывал рецепты углём на обрывках пергамента. Пахло в лаборатории теперь не пылью и ржавчиной, а травами, кисловатым раствором и чем-то сладковатым — смолой, которую старик добывал из корней, растущих у подземного ручья.

Я стоял у двери, смотрел, как он работает. Левая рука, металлическая, лежала на рукояти меча. Перчатка «Ледяная хватка» гудела ровно, не отбирая эфир, — просто работала, как и положено артефакту. Северин не обращал на меня внимания, только иногда просил подать тот или иной инструмент — пинцет, колбу, зажим. Я подавал молча, наблюдая за его движениями.

— Ты стоишь и смотришь, как старик возится с травами, — сказал он однажды, не поднимая головы. — Не надоело?

— Привык наблюдать.

— За кем? За врагами?

— За всеми. Это помогает выжить.

Он хмыкнул, но ничего не сказал.

Через три дня он закончил первый эликсир. Я сидел на табурете, прислонившись к холодной стене, и слушал, как жидкость булькает в стеклянной колбе. Северин перелил её в маленький тёмный флакон, закупорил воском, налепил этикетку — кусочек пергамента с руной, означающей «лечение». Руна была выведена неровно, дрожащей рукой, но я узнал её.

— Держи, — сказал он, протягивая флакон. — Эликсир восстановления. Слабый, но в леднике пригодится.

Я взял. Флакон был тёплым — реакция ещё не закончилась, и сквозь тёмное стекло я видел, как внутри поднимаются мелкие пузырьки. Пахло от него эфиром, мятой и чем-то кислым, как квашеная капуста.

[СОЗДАНО: ЭЛИКСИР ВОССТАНОВЛЕНИЯ (СЛАБЫЙ)]

Эффект: ускоряет заживление ран (3 часа). Восстанавливает 10% функционала при приёме внутрь.

Количество: 1 доза.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Северин вытер руки о тряпку, посмотрел на меня устало, но довольно. — Теперь «Зимний щит». Для него нужен корень ледяной мяты. У Лины есть?

— Спрошу.

Я поднялся в главный зал. Лина сидела у очага, перебирала травы. Разложила их на куске серой ткани — мяту, зверобой, какие-то коричневые корешки. Пальцы её двигались быстро, уверенно — она сортировала, отбрасывала ломкие стебли, складывала годное в берестяные туески. Волосы выбились из-под платка, упали на лицо, и она то и дело сдувала их, не глядя. Огонь в очаге трещал, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Северину нужен корень ледяной мяты, — сказал я. — У тебя есть?

Она подняла голову, посмотрела на меня. В её серых глазах отражалось пламя.

— Есть. Но немного. Я берегла его для тебя — от простуды.

— Отдай.

— Зачем ему?

— Эликсир для ледника. Чтобы не замёрзнуть.

Она вздохнула, встала, ушла в кладовую. Вернулась через минуту с маленьким берестяным туеском, открыла крышку. Внутри, пересыпанный золой, лежал тёмно-коричневый корень с тонкими, как волосы, корешками. Она протянула его мне.

— Скажи ему, чтобы не переводил зря. Эти корни трудно найти. Они растут только в северных оврагах, под снегом.

— Скажу.

Наши пальцы встретились, когда я брал туесок. Её — тёплые, живые, с мозолями от трав и верёвок. Мои — металлические, холодные, даже через перчатку. Она не отдёрнула руку сразу. Секунда — и отпустила. Я заметил, как её щеки чуть порозовели, но отвёл взгляд.

— Когда уходишь? — спросила она, отворачиваясь к очагу.

— Через несколько дней. Нужно подготовиться.

— Я помогу собрать мешок.

— Знаю.

Я ушёл в лабораторию, отдал корень Северину. Он одобрительно кивнул, понюхал, отложил в сторону.

— Через два дня будет готово, — сказал он.

На следующее утро я занялся барьерами. Стены Гнезда дышали. Я чувствовал это спиной, когда прислонялся к камню, — лёгкую вибрацию, которая шла от узла, разбегалась по рунам, возвращалась обратно. В последние дни вибрация стала сильнее, но северные стены, те, что смотрели в сторону ледника, отзывались глухо, с задержкой. Будто у них не хватало воздуха.

Я подошёл к узлу, прижал ладонь к тёплому камню. Металлические пальцы ощутили пульсацию — ровную, как сердцебиение. Эфира было 23.1 единицы. Форпосты работали без сбоев, пассивный доход держался на уровне 0.5 в сутки. Этого хватало, чтобы поддерживать барьеры и восстанавливать мои замещения после вылазок. Но северные стены требовали большего.

— Хранитель, — сказал я. — Как усилить северные барьеры?

«Два способа. Перенаправить эфир из южного форпоста — но тогда южные стены ослабеют. Или вложить дополнительные кристаллы в северный сектор».

— Сколько?

«Две единицы эфира на неделю. Иначе руны погаснут, и барьеры там упадут. Скверна начнёт просачиваться через камень».

Я представил, как чёрная жижа сочится из трещин в стенах, как воздух становится кислым и тяжёлым. Мы видели это в южном форпосте — тогда едва успели запечатать трещину. Не хотелось повторения.

Я выделил 2 единицы из узла, направил их в северные стены. Эфир потек по невидимым каналам — я чувствовал это по вибрации камня под ладонью. Руны на северной стене главного зала засветились ярче, по камню пошли голубоватые прожилки, как вены под кожей. Барьеры уплотнились, и воздух в зале стал чуть суше, чуть теплее.

[БАРЬЕРЫ: УСИЛЕНЫ]

Северный сектор: целостность 100% (7 дней).

Расход эфира: 2.0 ед.

Лина стояла рядом, прислонившись к колонне. Она смотрела на стены, на руны, на меня.

— Ты правда думаешь, что серые плащи вернутся? — спросила она. — Не с той стороны, а с севера?

— Не вернутся — уже пришли. В прошлый раз у них был Хозяин. Теперь его нет, но есть другие. Они ищут Гнездо. И если найдут — ударят оттуда, откуда не ждёшь.

— Почему ты так уверен?

— Чувствую. Венец шепчет.

Она не переспросила, что именно он шепчет. И хорошо. Я не хотел говорить, что голоса предупреждают о движении с севера, о чём-то огромном и холодном, что просыпается в горах. Это было похоже на бред, но я не мог игнорировать.

На третье утро я взял арбалет и вышел в лес. Нужно было пополнить запасы еды. Лина хотела идти со мной, но я отказал. В ледник я пойду один, а ей лучше оставаться в Гнезде с Северином. Старик ещё не освоился до конца, и я не хотел оставлять его одного.

— Возьми меня, — сказала она, стоя у двери. — Я не буду мешать.

— Нет. Ты нужна здесь. Северин без тебя не справится.

— Он справится. Он старик, а не ребёнок.

— Спорить не буду. Всё равно не возьму.

Она отвернулась, но я заметил, как сжались её губы. Я вышел за дверь, не оглядываясь.

Лес встретил меня тишиной. Не той, спокойной, когда птицы поют и ветер шумит в кронах, — мёртвой, ватной, давящей. Снег почти сошёл — только в низинах лежали серые, грязные сугробы, в которых угадывались старые следы. Земля оттаяла, стала мягкой, хлюпала под ногами. Пахло сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё — сладковатым, как берёзовый сок, но с кислым привкусом, который я не мог узнать.

Я шёл медленно, то и дело останавливаясь, прислушиваясь. Левая рука сжимала арбалет, правая — нож. Плащ «Молчаливый» приглушал шаги, но на сырой земле они всё равно были слышны. Несколько раз мне казалось, что за мной кто-то идёт — лёгкий шорох, треск ветки. Я останавливался, замирал, вглядывался в чащу. Но когда оборачивался, никого не было.

У ручья я остановился. Вода была мутной, с желтоватым оттенком, но живой — через неё я видел тёмные силуэты рыбы. Я снял арбалет, прицелился. Рыба стояла почти неподвидно, и мне не пришлось долго ждать. Два окуня — один покрупнее, второй поменьше — оказались на берегу через минуту. Я ударил их о камень, выпотрошил, промыл в холодной воде. Внутренности выбросил в кусты — запах крови мог привлечь зверей.

Рыбу я замотал в тряпку, положил в мешок. Пошёл дальше.

Заяц выскочил из-под корней старой сосны, когда я уже решил, что сегодня ничего больше не поймаю. Серый, с белым брюхом, он замер на мгновение, повёл ушами, а потом рванул в сторону. Я выстрелил почти не глядя — болт вошёл точно в шею. Зверёк дёрнулся, пробежал ещё несколько шагов и упал в траву, забился в конвульсиях и затих.

Я подошёл, поднял его за уши. Тёплый, мягкий, с ещё живыми глазами. Я отвернулся, чтобы не видеть.

Обратно я шёл быстро, то и дело оглядываясь. Чувство, что за мной следят, не проходило — затылок холодел, по спине бежали мурашки. Я даже остановился на полпути, присел за стволом, подождал несколько минут. Ничего. Только ветер шевелил листву, да где-то далеко стучал дятел.

В Гнездо я вернулся под вечер, усталый, с полным мешком.

Лина ждала у очага. Северин ушёл в лабораторию — возиться со своими эликсирами. Я выложил добычу на стол: двух окуней, ещё тёмных, с мокрой чешуёй, и зайца — серого, с поджатыми лапами.

— Поможешь? — спросила она.

— Чем?

— Разделать. Ты это умеешь лучше.

Я кивнул, взял нож. Лина принесла миску с водой, встала рядом. Огонь в очаге трещал, отбрасывая тени. Я начал с рыбы — отрезал головы, выпотрошил, счистил чешую. Чешуя летела в стороны, блестела в свете рун. Лина собирала её в тряпку — потом выбросит.

Потом заяц. Я надрезал шкурку на задних лапах, поддел пальцами, стянул. Шкурка сходила с хрустом, обнажая розовое мясо. Лина смотрела, как я работаю, и молчала.

— Что? — спросил я.

— Смотрю. Ты делаешь это быстро.

— Привык.

Я выпотрошил тушку, промыл в воде. Лина подала миску для мяса. Наши пальцы снова встретились — её тёплые, мои холодные. Она не отдёрнула. Я замер на секунду, потом отпустил.

— Ты боишься ледника? — спросила она.

— Да.

— Я тоже.

Она отвернулась, начала резать коренья для похлёбки. Нож в её руках ходил неровно, она не смотрела на меня. Я не знал, что сказать. Глупо утешать — ни я, ни она не верили в пустые слова.

Мы готовили молча. Я нарезал мясо кусками, она бросала их в котёл с водой. Потом добавила коренья, соль, горсть сушёных трав. Запах разошёлся по всему главному залу — густой, наваристый, с нотками можжевельника и дикого лука.

Северин пришёл на запах, сел на скамью.

— Давно я не ел горячего, — сказал он.

— Ешь, — ответила Лина, не оборачиваясь. — На всех хватит.

Я стоял у очага, смотрел, как она помешивает похлёбку. Волосы её выбились из-под платка, падали на лицо. Она не поправляла — не было свободной руки. Я шагнул ближе, убрал прядь за ухо. Металлические пальцы скользнули по её щеке — нежно, случайно. Кожа была тёплой, мягкой, с лёгкой шершавостью от ветра. Она замерла на мгновение, потом кивнула, не глядя на меня. Я отошёл, сел на скамью.

Огонь трещал, угли шипели. В воздухе пахло мясом и диким луком.

Вечером мы сидели у очага втроём. Северин перебирал травы — Лина принесла ему новые, собранные утром. Сухие стебли хрустели в его пальцах, он откладывал одни в сторону, другие — в берестяной туесок. Лина шила — зашивала дыру на моём плаще, которую прожёг кислотой скверняк ещё в прошлом месяце. Игла входила в ткань с глухим стуком, нитка скрипела.

Я точил «Пожирателя эфира». Брусок скользил по лезвию длинными, ровными движениями. Сначала крупнозернистый, чтобы снять зазубрины, потом мелкий, чтобы довести кромку до зеркального блеска. Руны на мече тускло мигали при каждом касании, поглощая остаточный эфир.

— Расскажи о Гнезде, — попросил Северин. — О том, как ты его нашёл.

— Я не находил. Я очнулся на свалке, в чужом теле. Гнездо нашло меня само.

— Венец?

— Да. Он привёл меня сюда.

— Хранитель говорит с тобой?

— Когда нужно.

Северин кивнул, отложил пучок травы. Пальцы его замерли на стебле, лицо стало жёстким.

— Я работал здесь, когда оно только строилось. Лаборатория была моей гордостью. Я создавал эликсиры для укрепления барьеров, для лечения, для усиления замещений. Меня называли «алхимиком первого круга». Это был высший ранг.

— Что случилось? — спросил я. — Почему тебя заточили?

Он помолчал. В очаге лопнуло полено, выбросив сноп искр.

— Я пытался остановить катастрофу. Создал эликсир, который должен был запечатать трещину в Бездну. Но совет решил, что я рискую слишком сильно. Что мои опыты могут ускорить прорыв, а не остановить его. Меня заточили в храме, чтобы я не мешал.

— Кто был в совете?

— Старшие Хозяева. Они все мертвы теперь. — Он усмехнулся горько. — А я жив. Ирония судьбы.

Он замолчал. Лина подняла голову, посмотрела на него, но ничего не сказала. Я продолжал точить меч.

Ночью я лежал на лежанке, смотрел в потолок. Руны мерцали ровно. Лина спала в соседней келье — я слышал её дыхание сквозь стену: ровное, спокойное, иногда со вздохом. Венец пульсировал, голоса шептали что-то на грани слышимости, но я не разбирал слов.

Я думал о леднике. О холоде, о снеге, о том, что ждёт меня там. И о ней — о том, что придётся оставить её одну. Снова.

Через два дня Северин объявил, что «Зимний щит» готов. Я спустился в лабораторию, застал его у стола. Флакон с мутной голубоватой жидкостью стоял на подставке, рядом лежал кусок пергамента с руной «холод». Жидкость пузырилась, издавая едва слышный свист.

— Пей перед выходом, — сказал он. — Действует шесть часов. Этого хватит, чтобы добраться до центра ледника и вернуться.

— Если не заблужусь.

— Не заблудишься. Венец поможет.

— Ты доверяешь Венцу? — спросил я.

— Я доверяю эфиру. Венец — просто инструмент. Опасный, но полезный.

Я взял флакон. Он был холодным — холоднее, чем камень в лаборатории. Я спрятал его за пазуху.

[СОЗДАНО: ЭЛИКСИР «ЗИМНИЙ ЩИТ»]

Эффект: защита от холода (70%), снижение урона от ледяных атак.

Длительность: 6 часов.

— Хранитель, — сказал я, поднимаясь в главный зал. — Есть ли ещё что-то, что может помочь?

«Третья сердцевина — самая опасная. Ледник не прощает ошибок. Ошибся — замёрз. Упал — не встал. Возьми с собой запас еды, воды и эфира».

— Возьму.

В день ухода я встал затемно. Глаз открылся сам, будто Венец разбудил меня. Лина уже не спала — я слышал, как она возится у очага, звенят котелки, шуршат сухие травы. Северин сидел на скамье, сжимал в руках кружку с отваром. Его лицо было бледным, но глаза смотрели ясно.

Я подошёл к узлу, прижал ладонь. Эфира было 21.1 единицы. Достаточно.

Лина собрала мешок. Сухари, вяленое мясо, две фляги с водой. Эликсиры — два флакона, восстановления и «Зимний щит». Запасные кристаллы — два, по 0.2 ед. каждый. Кремень, трут. Арбалет — десять болтов. Револьвер — два заряда.

Она протянула мне ещё один мешочек — маленький, из мягкой кожи.

— Возьми. От лихорадки, от обморожения, от ран. Северин сказал, что в леднике холод сушит кожу.

— Спасибо.

Она сжала губы, отвернулась. Я видел, как дрогнули её плечи, но она быстро взяла себя в руки.

— Ты чего? — спросил я.

— Ничего.

— Врёшь.

Она повернулась ко мне. Глаза её блестели — не от слёз, от света рун.

— Ты всегда уходишь, — сказала она. — И я всегда боюсь, что не вернёшься.

— Возвращался же.

— Пока да.

Она шагнула ближе. Её рука легла на мою левую — на металлическую, в перчатке. Просто лежала, не сжимая. Я чувствовал тепло её пальцев даже сквозь сталь. Мы стояли так несколько секунд. Она смотрела на мою руку, потом подняла глаза.

— Не умирай, — сказала она.

— Постараюсь.

— Не старайся. Делай.

Она убрала руку, отошла к очагу.

Северин встал, подошёл ко мне. Он был ниже, чем казалось в лаборатории, — сутулый, сгорбленный, но его голос звучал твёрдо.

— Не умирай, — сказал он. — Ты мне нужен живым. Я не хочу снова оставаться один.

— Постараюсь.

Я подошёл к двери, прижал ладонь к руне. Плита дрогнула, начала открываться. Холодный воздух ударил в лицо, влажный, с запахом приближающегося снега. За порогом было темно — только звёзды и далёкие огни Гнезда, которые я оставлял за спиной.

Я натянул капюшон, поправил лямки мешка.

— Через неделю, — сказал я, не оборачиваясь.

— Ты говорил то же самое в прошлый раз, — ответила Лина. — Вернулся через десять дней.

— Я вернулся.

— С чужаком.

— С полезным человеком.

— В этот раз никого не привози.

— Постараюсь.

Я шагнул за порог. Дверь закрылась за мной, отсекая тепло и свет. Я остался один в темноте, под холодным небом.

Ветер дул с севера — ледяной, сухой, с мелкими кристалликами льда. Он обжигал щёки, заставлял слезиться единственный глаз. Я натянул капюшон глубже, застегнул плащ на все застёжки. Постоял минуту, привыкая к темноте. Венец нагрелся, голоса зашептали, но я не слушал.

Ледник ждал. Я повернулся на север и пошёл.