"Консул Горский. Тайна пропавшего медальона"

Глава 1

ПИСЬМО ИЗ ПРОШЛОГО

«Моя дорогая, моя любимая, моя единственная на всю жизнь, Клаудия!

Я не нахожу слов, как признаться тебе в том, что мы можем никогда больше не увидеться. Сегодня на рассвете я уйду из лагеря на задание, которое имеет чрезвычайную важность. Я понимаю, что обманул твое доверие. Я не имел права любить тебя. Но чувство к тебе настолько мощное, настолько глубокое, что у меня не было сил противостоять ему. Ты всегда будешь в моем сердце. Только ты. Я клянусь!

Твой, Адриано»

На модном, но крайне неудобном письменном столе лежала миниатюрная женская сумочка без ручки. Содержимое ее было небрежно вывернуто на столешницу. Небольшой кошелек, паспорт, помада, пудреница, ключи, блистер с таблетками от головной боли, авторучка, мобильник. С раздражением глядя на нехитрый набор, Николай Николаевич Дорофеев мысленно пытался засунуть весь этот хлам обратно. Было очевидно, что сумочка слишком мала. Как эта операция удавалась хозяйке — непонятно. Бесполезное и бессмысленное на первый взгляд занятие помогало ему не сорваться на помощника, который, изо всех сил стараясь быть незаметным, стоял слева от стола.

«Ах да, еще и письмо! Ради этой никому не нужной, сентиментальной бумажки отправили к праотцам случайную женщину. Вот же гадкий старик, уже сколько лет развлекает чертей в аду, а продолжает дергать за ниточки», — на Николая Николаевича накатила тоска.

Дорофеев старался избегать любой немотивированной жестокости, исходил из принципа, что, при желании, договориться можно с любым. Убийство, как инструмент, отсутствовало в арсенале его методов. И вот, это произошло. Глафира Сергеевна Соколова стала «случайной» жертвой действий его порученца — Всеволода Жука. Или неслучайной?

— Скажи мне, Сева, зачем? — Дорофеев, с трудом сдерживая ярость, обратился к молодому человеку. — Твой подопечный не видел, что в эту сумку не то что дневник, пачку сигарет не вопрешь? А даже если бы он там и был, зачем убивать женщину?

— Николай Николаевич, виноват, — Сева решил не сдаваться ни при каких обстоятельствах. — Задача исполнителя делать то, на что его подписали, а не думать.

— И на что ты его подписал? На мокруху?

— Проследить за теткой, забрать дневник, отдать мне.

— Тогда почему он ее убил?

— Так получилось.

— Так получилось? — Дорофеев изо всех сил старался не сорваться на крик. — Предположим. В сухом остатке: дневник про… моргали, женщины больше нет, спросить у нее уже ничего не спросишь. Ты на ровном месте подставил все наше предприятие!.. Где она остановилась, выяснил?

— Найдем, Николай Николаевич! Обязательно найдем! — Сева не стал говорить шефу, что знает адрес, по которому убитая проживала в Триесте.

— Тебе сутки! Свободен.

Николай Николаевич Дорофеев подождал, пока за парнем закроется дверь. Впервые с тех пор, как он взял на работу Жука младшего, стойкое ощущение допущенной ошибки переросло в уверенность.

ГЛАВА 1. СМЕРТЬ В МУЗЕЕ

Дмитрий Алексеевич Горский, генеральный консул Российской Федерации в Милане, подводил промежуточные итоги своих первых шести месяцев в должности. На старте командировки ему пришлось разбираться с громким уголовным делом, в котором оказались замешаны российские граждане Илья Бельцов и Вадим Астафьев. Перед лицом серьезных обвинений Горскому удалось склонить мужчин к сотрудничеству со следствием. В результате Илья Бельцов поменял статус с обвиняемого на свидетеля, а Вадим Астафьев мог рассчитывать на снисхождение суда.

Консул был доволен. Не только и не столько потому, что отработал по максимуму, что его профессионализм был высоко отмечен на родине, но прежде всего из-за того, что у него получилось переломить враждебное отношение итальянской прессы по отношению к россиянам.

Как только полиция сообщила об аресте банды торговцев людьми, в составе которой были выходцы из России, итальянские массмедиа в буквальном смысле сошли с ума. Создавалось впечатление, что какие-то неизвестные силы невидимой, но от этого не менее крепкой рукой, целенаправленно переносили акцент с основных криминальных персонажей на россиян, которые, как выяснилось в последствии, оказались случайно вовлеченными в преступную деятельность людьми. Илью Бельцова Горский и вовсе считал классическим примером жертвы обстоятельств, что, впрочем, не снимало с него ответственности.

«Русская мафия хозяйничает на территории Италии», «Кто ответит за преступления русских?», «Раненный полицейский скончался», «Русский след», «Кто виновен в гибели детей?», «Кто ответит за сержанта Герра?», «Пора закрыть Италию для нелегалов», «Раскрыта банда по перевозке людей с Ближнего Востока», «Русский бандит покончил с собой в тюрьме «Эрнесто Мари». Такими были заголовки накануне Рождества.

И это не могло не волновать российского консула, который не только по долгу службы, но и на основании личных симпатий призван был защищать отношения дружбы и сотрудничества, сложившиеся между Россией и Италией. Влиять на прессу Горский, конечно же, не мог, да и не хотел. Но донести до публики всю правду об этом деле ему было необходимо.

Для человека, который был в должности пару месяцев и так же мало находился в стране пребывания, это было сложной, возможно, даже невыполнимой задачей. Но сейчас, как, впрочем, и в прошлом, Дмитрия выручил его принципиальный и ответственный характер, способность находить и сходиться с такими же людьми.

Изменить отношение итальянцев к Илье и Вадиму помогла его новая знакомая — журналистка из Триеста Наташа Боски. Своими взвешенными, фактологически выверенными статьями она задала новый тренд, который ни в коем случае не оправдывал российских фигурантов, но и не вешал на них ответственность за все проделки албанской банды. Это сработало!

Казалось, можно закрыть эту папку и вернуться к текущим делам, но один вопрос оставался незавершенным — слово, которое он дал начальнику полиции Триеста полковнику Дзиани.

В процессе расследования бандиты, стремясь закрыть рот опасному свидетелю, похитили сына Ильи Бельцова. Полковник, приложивший максимум усилий, чтобы спасти мальчика, дал себе клятву: если парнишка выживет, он попросит Горского найти своего двоюродного русского деда. Дмитрий согласился.

Теперь пришла очередь Горского помочь новому другу и выполнить обещание, которое он дал ему в рождественский вечер.

* * *

Горский набрал полковника Дзиани:

— Умберто! День добрый! Как поживаешь?

— Дима, привет! Рад тебя слышать! Все хорошо?

— Да! Спасибо! Звоню тебе, сообщить, что я начал поиск твоего деда.

— Дима, я ждал, когда ты мне это скажешь!

— Если честно, я в самом начале пути и пока не имею четкого плана, но слово есть слово. Скажи пожалуйста, что ты знаешь о нем?

— Несмотря на то, что моя бабуля Клаудия любила его всю свою жизнь и после войны так и не вышла замуж, мне кроме его партизанского позывного Адриано и того факта, что он отец моего дяди Адриана, неизвестно ничего.

— Ты мог бы поговорить с Клаудией? Собрать все, что она вспомнит? Возможно, остались фото, письма, записки, хоть какие-то материальные свидетельства?

— Конечно! А ты не хочешь составить мне компанию? Приезжай вместе с женой, она запала в сердце моей маме.

— Я подумаю, как это лучше сделать, а ты спроси у бабули, готова ли она разговаривать со мной.

— Договорились! Жду вас. Галочке огромный привет от нашей большой семьи.

— Передам. Семья у тебя большая, а ты сам жениться когда собираешься?

— Тебе скажу первому, — Умберто перевел разговор в шутку.

Вот что было известно Горскому к этому моменту: бабуля Умберто вступила в партизанский отряд имени Гарибальди осенью 1943 года. В ее обязанности входило обеспечение связи с местным подпольем, а также сбор информации об узниках концентрационного лагеря Ризиера ди Сан-Сабба. Там нацисты удерживали евреев, военнопленных и политических. Время от времени не без помощи партизан кому-то из заключенных удавалось бежать.

Так в жизни Клаудии и ее партизанской ячейки появился русский военнопленный Адриано. Она так и не разобралась, было ли это его собственное имя, переиначенное на итальянский манер, или всего лишь позывной. Молодой человек легко вписался в отряд, принимал участие в операциях, а через пять месяцев пропал без вести. Спустя некоторое время Клаудия родила сына, которого назвала Адрианом в честь отца.

Прошло три четверти века. «Задача так задача», - подумал Горский. Он не знал, с чего начать, поэтому решил поехать в Триест, город, в окрестностях которого случилась эта история. Во-первых, нужно поговорить с Клаудией, во-вторых, обратиться в архив лагеря, в-третьих, найти других выживших членов партизанского отряда, если такие еще есть.

В кабинет вошла Галина. Она принесла мужу чашку чая с домашней выпечкой.

— Митенька, минуточку! Я тут испекла твои любимые пирожки с яблоками и изюмом. Будешь?

— То-то я не мог понять, что меня отвлекает от работы. А это, оказывается, ароматы твоей волшебной выпечки! Конечно, буду! — ответил он.

— Тогда, пробуй! — засмеялась Галочка.

Дмитрий надломил пирожок. Пахло яблоками, корицей и чем-то еще, он не мог понять, чем, но ему нравилось.

— Галя, Галя, и как тебе это удается?

— Даже если я расскажу тебе рецепт и дам пошаговую инструкцию, у тебя вряд ли получится, — отшутилась она. — Так что ешь и не думай о том, о чем тебе точно не стоит думать.

— Дорогая, как ты смотришь на то, чтобы снова съездить в Триест?

— Опять кто-то из наших накуролесил?

— Нет, что ты. Просто пришло время вернуть долг.

— Долг? — искренне удивилась жена.

— Да. Когда мы праздновали Рождество у Умберто, я дал ему слово, что помогу найти возлюбленного Клаудии.

— Того русского солдата, который бежал из концлагеря?

— Да. Того русского солдата, — ответил Дмитрий и в очередной раз отметил, какая отличная память у его супруги.

— И как ты собираешься это сделать? Прошло более семидесяти лет. Ты, может, знаешь, как его звали?

— Нет, к сожалению…

— Вот, Митенька, ты такой серьезный и важный человек, а порой совсем не думаешь и обещаешь невозможное. Это же как у Чехова — «на деревню дедушке», — расстроилась она. — А теперь тебе не будет покоя, пока не решишь этот неразрешимый вопрос.

Жена знала Горского, как облупленного.

— Мне кажется, дав такое обещание, ты поступил опрометчиво и теперь будешь страдать от того, что не можешь его выполнить, — продолжала она.

— Галина, — Горский строго посмотрел на жену, — неужели ты думаешь, что я не справлюсь?

— Что ты, Митенька, я просто не понимаю, с какой стороны подобраться к этому делу, — она поняла, что лучше сбавить обороты.

— Тогда собирайся. Выезжаем завтра утром. Умберто ждет нас. Кстати, он передавал тебе привет от своей огромной, как он говорит, семьи и особенно от его мамы.

— Надолго мы едем?

— Думаю, дня на три-четыре.

— Что тебе приготовить в дорогу?

— На твое усмотрение. Посмотри прогноз и обязательно возьми ботинки для гор. Апрельская погода переменчива, так что захвати, пожалуйста, легкие пуховики. Я не сильно нарушил твои планы?

— Да нет, что ты. Эта поездка очень даже кстати.

* * *

Рано утром Дмитрий и Галина загрузили свои вещи в багажник консульского автомобиля и выехали в Триест. В прошлый раз Галочка добиралась туда на поезде, поэтому сегодня все было ей внове. Горский рассказывал жене о населенных пунктах, которые они проезжали, об их истории и знаменитостях, которые вышли из этих мест.

Галину особенно впечатлила история венецианского профессора Елены Корнаро. Незаконнорожденная! Женщина! Она проявила свою волю перед влиятельным отцом, а он ни много, ни мало был прокуратором Венеции. Елена Корнаро не просто получила прекрасное образование, но официально стала доктором философии, свободно говорила на семи языках, изучала математику, физику, астрономию и теософию, прекрасно играла на клавесине. Для женщины в семнадцатом веке такая судьба казалась невозможной, но случилась. В этом смысле она стала символом эпохи Реформации.

— Митенька, скажи мне, пожалуйста, как ей это удалось? Ведь в школе нас учили тому, что место женщины в те времена было исключительно в семье. Кто ей разрешил?

— Знаешь, дорогая, если бы ее отец не был прокуратором Венеции, может, ничего бы и не вышло.

— Но он ведь мог ей запретить. Выдать замуж, в конце концов?

— Несомненно — мог. Но, очевидно, любил и не смог отказать. А может, просто думал, пусть попробует, разочаруется, а потом и свадебку сыграем. Не знаю, мне сложно что-то сказать однозначно, я не жил тогда, но в последнее время я начинаю все больше подозревать, что наши представления о глубине веков и нравах в них несколько искажены.

— Как сложилась ее дальнейшая жизнь?

— Она стала первой женщиной — доктором философии в Падуанском университете. К сожалению, синьора Корнаро рано покинула этот мир.

— Почему?

— Туберкулез. Довольно распространенная причина смерти… Ей было всего сорок…

— Как жалко! Слушай, Митя, а ведь ты прав, мы, и правда, живем в плену исторических стереотипов. Ведь и в России эпоха Просвещения открыла возможности для женщин. Одна только княгиня Дашкова чего стоит.

— Спасибо, что напомнила. Как же, как же! Екатерина Романовна! Директор Императорской Академии наук, филолог, писательница, составительница первого словаря. Вот же выпустил из головы?!

Некоторое время они ехали молча.

— Митя, ты уже знаешь, с чего начнешь свое расследование?

— Скорее — да, — на мгновение задумавшись, — ответил он. — Не заезжая к родителям Умберто, давай первым делом посетим бывший концентрационный лагерь Ризиера ди Сан-Сабба. Там началась эта историю. Теперь это музей. Осмотримся, постараемся почувствовать энергию места, узнаем, как обстоят дела с архивом. Ты не против? Или хотела бы сначала навестить усадьбу?

— … Как скажешь! В музей, так в музей!

* * *

Чрез два часа они подъехали к Триесту. Бывший нацистский лагерь находился прямо в городе. Уродливое индустриальное здание из красного кирпича, построенное на рубеже веков, изначально имело самое мирное сельскохозяйственное предназначение. Некоторое время здесь шелушили рис. Рис, Ризиера — этимология понятна.

Однако по неизвестной причине рисовая мельница просуществовала недолго. Строение оставалось заброшеннным до той поры, пока немецкие фашисты, оккупировавшие в 1943 году пол Италии, не конфисковали комплекс и не организовали там полицейский лагерь для перемещенных лиц. Врагов Рейха оказалось так много, что вскоре он стал полноценным транзитным местом сбора для людей, которых свозили сюда со всей подмятой немцами части Италии. Потом их отправляли в Аушвиц, Маутхаузен и другие фабрики массовых убийств. Ризиера ди Сан-Сабба был единственным в Италии концентрационным лагерем, в котором нацисты построили крематорий. И он работал!

Дмитрий без труда нашел место на парковке около музея. Они вышли из машины и направились ко входу. С каждым шагом Галочка мрачнела. Ей не нравилась архитектура, она испытывала противоречивые чувства: это была адская смесь из страха, сожаления, ярости, гнева и сочувствия. Они остановились во внутреннем дворике, в котором в жуткие времена Второй мировой войны проводилась селекция узников: самых слабых отправляли на смерть немедленно, остальным давали шанс пожить еще некоторое время на принудительных работах в каменоломнях.

В бывшей рисовой сушилке они увидели экспозицию личных вещей узников. Галя смотрела на одежду людей, на туфли и сумочки, расчески и чулки, часы, очки, перчатки, рисунки, записки, обрывки документов. Она не могла сдержать слез.

Стена памяти разговаривала с посетителями посредством табличек с именами жертв этого отвратительного лагеря. Она вглядывалась в каждое, пыталась представить тех, кто скрывался за этими буквами, искала того, кого полюбила и с кем так коротко была счастлива Клаудия и кому она сохранила верность на всю жизнь.

Галина посмотрела на мужа. Также как и она, Дмитрий не мог отвести взгляда от имен.

— Надеешься на чудо? — спросила она.

— Не знаю. Стараюсь довериться ощущениям, - ответил он.

Они внимательно изучали экспозицию. В одной из маленьких темных и унылых камер с низким потолком, изначально предназначенных, скорее всего, для хранения мешков с рисом, Галина обратила внимание на целый ряд вертикальных засечек на стене. Так какой-то незнакомый человек отмечал дни, проведенные здесь в ожидании следующего этапа. Или дни, оставшиеся до казни? Она не знала. Она не знала, был ли это мужчина? Или женщина? А может быть подросток? Или старик? Ни она, ни кто-либо другой никогда не узнают, что в конечном итоге случилось с человеком, который отмерял черточкой еще один прожитый день.

— Дима, стой! Знаешь, о чем я подумала, эти звери не только издевались над людьми, они сделали все возможное, чтобы жертвы остались анонимными, чтобы от них не осталось ничего, кроме горстки пепла.

— К сожалению, когда не перед кем отвечать, то кажется, что можно избежать ответственности.

— Митенька, теперь уже я прошу тебя, найди этого Адриано. Обещаешь?

«Вот так номер», — подумал Горский. Благодаря просьбе жены, слово, данное Умберто, приобрело двойной вес.

— Галя, давай-ка потревожим администрацию.

Они направились в служебную часть музейного комплекса.

Внезапно торжественную тишину и скорбь нарушила несвойственная этому месту суета.

— Скорую! Скорую! Скорее! Кто-нибудь, вызовите скорую! Синьоре стало плохо! — прямо на них, не видя перед собой ничего и никого, неслась до смерти напуганная сотрудница музея.

— Галочка, посторонись, — Дмитрий прижал жену к стене. — Что-то определенно произошло.

Они осторожно пошли в ту сторону, откуда прибежала смотрительница. На полу около одной из тумб, на которой демонстрировались личные вещи узников, неподвижно лежала женщина лет семидесяти. В руках она крепко сжимала ручку от дамской сумочки. Горскому хватило нескольких мгновений, чтобы понять, надо вызывать и скорую, и полицию.

— Галя, пожалуйста, не волнуйся! Не смотри в ту сторону! Буду звонить в полицию. Скорее всего, синьору ограбили, — он не стал говорить жене о том, что дама мертва.

Галина ничего не ответила. Она стояла около тумбы с экспонатами и сосредоточенно разглядывала обрывок какого-то рисунка.

— Галя, что с тобой? Очнись!

Галина обернулась, выглядело, что она еще не осознала, какая трагедия произошла в музее, что ее ум был занят чем-то другим.

— Митя, взгляни на этот рисунок, — она показала на лежавший под стеклом пожелтевший от времени обрывок бумаги.

Дмитрий осторожно подошел поближе, стараясь не нарушить картину преступления. Под стеклом, защищавшем предметы экспозиции, он увидел знакомый профиль.

Глава 2

ГЛАВА 2. МЕДАЛЬОН КЛАУДИИ

Сирены разрывали пространство. Первыми приехали медики. Им понадобилось совсем немного времени для того, чтобы констатировать смерть женщины. Следом примчалась полиция.

— Дима, а ты что здесь делаешь? — раздался знакомый голос. — Галя, здравствуй!

Горский обернулся, прямо на него шел полковник Дзиани.

— Здравствуй, дружище! Сегодня медики вас опередили! — беззлобно поддел товарища Горский. — Да вот, понимаешь, решили начать поиски твоего русского деда с музея. А тут такое… Трагедия случилась, когда мы направлялись в администрацию. Хотели попросить разрешения поработать в архиве.

— Привет, Умберто! Тебе лучше расспросить вон ту служащую, — Галочка указала на женщину в шелковой блузке в горошек. — Это она выскочила на нас с криком о помощи.

— Спасибо! Пожалуйста дождитесь, пока я закончу, поедем домой вместе. Как ты, Галя, сильно испугалась?

— Не беспокойся. Справлюсь… Хотя, конечно, не каждый день на моих глазах умирают люди…

— Постой! Умберто, это еще не все, — Дмитрий подвел друга к заинтересовавшему их с Галочкой экспонату, — я должен тебе кое-что показать

— Не может быть! Это же Клаудия! — полковник в недоумении разглядывал потемневший от времени портрет. — Только очень, очень молодая! Какой же я болван!

— Сколько раз ты здесь бывал?

— Не спрашивай — не раз и не два, смотрел и ничего не видел, — с досадой ответил Умберто. Он был очень недоволен собой.

— А Клаудия разве не приходила сюда? — спросила Галочка.

— Нет. Она не могла… И не хотела. Свой мемориал моя отважная бабуля хранила глубоко в душе.

— Ты же понимаешь, что этот набросок мог сделать только один человек? — уверенно произнес консул.

— Вопрос — только когда? До побега или после? Господи, что за чушь я несу. Как он мог нарисовать ее до? Ведь до побега он не имел представления о ее существовании. Тогда из этого следует, что он повторно попал в лагерь. И вообще не факт, что это его рук дело, — Дзиани злился на себя. Как он мог не увидеть того, что находилось у него под самым носом на протяжении многих лет, и от этого допускал ошибки в рассуждениях.

— С последним я не согласен, — заметил конул. — Нарисовать так талантливо, что и через три четверти века твоя бабуля выглядит совершенно и абсолютно узнаваемой, мог только любящий человек. Мы с Галей никогда не видели ее молодой. Мы в принципе видели ее только раз, а узнали на портрете с первого взгляда. И вообще, странно, что партизаны пропустили то, что он снова попал в лагерь. Или это ты забыл?

— Да нет! Клаудия действительно никогда не упоминала об этом. Она всегда подчеркивала, что он пропал без вести во время выполнения боевого задания…

— Не знаешь, какого?

— Положа руку на сердце, — нет. Что-то они там то ли искали, то ли перевозили. Какие-то документы. Или что-то еще… Тайна за семью печатями. Нам ведь толком ничего не известно о его прошлом. О том, как и зачем он появился в Италии. Не знаю… Мне кажется, Клаудия и сама не знает.

— Вопросы, вопросы…

Они помолчали.

— Понимаешь, Дима, бабуля подозревала, что в отряде был предатель. Похоже, она была права, — тихо произнес полковник. — Если Адриано снова попал в лагерь, и это удалось скрыть, значит и его, и следы его секретной миссии, скорее всего, надо искать здесь.

— Знать бы, что искать? Да и это неизвестное «что-то» могло уже много раз поменять хозяина. Имеет смысл составить список партизан, так или иначе связанных с этим делом, в частности, и с отрядом, в целом. Не исключено, что кто-то из них еще жив и сможет пролить свет на эту историю.

— Галя, Дима, поговорим об этом позже. А пока подождите немного.

— Конечно, не беспокойся о нас, делай все, что нужно! — Галочка поддержала Умберто.

— Я постараюсь ускориться. Клаудия сегодня будет у родителей. Вот и спросим, — ответил Дзиани.

* * *

Полковник Дзиани отдавал необходимые распоряжения подчиненным, беседовал с медиками.

— Что скажете? Отчего умерла синьора?

— Повреждений, которые позволили бы дать однозначный ответ, нет. Сильный ушиб на затылке, — отчитывался доктор «скорой». — Кожа рассечена. Возможно, она скончалась от удара. Но я ставлю на то, что не выдержало сердце. Точно можно будет сказать только после аутопсии. Сами понимаете, место производит очень тяжелое впечатление, а синьора была немолода.

— Нужно как-то сообщить родственникам.

— К сожалению, это пока невозможно. При ней нет никаких документов. Да и сумочки тоже нет.

— Странно, женщины, как правило, не выходят из дома с пустыми руками.

— Верно, не выходят. Поскольку ручка от сумочки зажата у нее в руке, то выходит, что остальное украли, - глубокомысленно заметил врач.

«Что за чертовщина, — подумал полковник. — Документов нет. Сумочку вырвали из рук. Что там было, неизвестно. Судя по внешности и одежде, она не местная, да и не итальянка вовсе. Тип лица славянский». Он направился к детективу Марио Сальвини.

— Марио, постарайся как можно быстрее установить личность и место жительства погибшей. Проверьте отели, хостелы, квартиры под сдачу, опросите сотрудников музея, возможно, она с кем-то общалась, может, обращалась в администрацию. — Отдавая распоряжения, полковник исходил из того, что погибшая синьора пришла сюда не случайно. — поторопи патологоанатома.

— Так точно! — ответил коллега.

— Что ты сам думаешь по этому поводу?

— На первый взгляд, ничего особенного. Похоже, не выдержало сердце. Если бы не ручка от сумочки и отсутствие самой сумочки.

— Не нравится мне это. Что дало видеонаблюдение?

— Отсматриваем. Пока ничего, что стоило бы нашего внимания.

— Как ты думаешь, откуда эта женщина? — Дзиани хотел ясности.

— Не знаю, может быть, русская?

— Может быть! Может быть!

— Есть! — к ним подбежал молодой Оретти. — Есть!

— Спокойнее, капрал, — сказал полковник. — Что вы там нашли?

— Камеры показали, что за синьорой следили…

— Следили? — переспросил полковник. — Я не ослышался?

— Нет, нет! На записи видно, как какой-то «задохлик» в худи и с надвинутой на глаза бейсболкой, стараясь быть незаметным, сопровождает даму по всей экспозиции. Когда она задержалась на том месте, где ее впоследствии нашли, он отправил какое-то сообщение, и, судя по всему, получил ответ. Только после этого неизвестный ударил синьору рукояткой пистолета по голове. Выхватил сумочку из рук.

— Почему он напал на нее именно в этом месте?

— Не знаю, — ответил капрал не по форме.

— Были ли у него попытки напасть на нее раньше? — Дзиани не стал акцентировать внимание на оплошности подчиненного.

— Нет.

— Что произошло после того, как он выхватил сумочку?

— Синьора упала, несколько раз дернулась и замерла. Очевидно, как раз в этот момент она и умерла. Рядом никого не было.

— А что злодей?

— Как в воду канул. Он побежал в сторону администрации и растворился.

— Ищите, где она остановилась, тогда и узнаем, кто эта женщина и откуда. Землю ройте! — подвел итог полковник.

* * *

— Умберто, — Дмитрий обратился к другу, — можно я сделаю фотографию этого наброска?

— Ты имеешь в виду портрет Клаудии?

— Да.

— Конечно. Я и сам хотел. Покажем бабуле.

Умберто отдал последние распоряжения, приказав держать его в курсе всего, что касается этого дела. Наконец они смогли покинуть помещение музея. Несмотря на яркое солнце и уже во всю проявившую себя весну — цвела мимоза, глициния, распустились магнолия, азалия и рододендрон, — настроение у всех троих было на нуле. С одной стороны, давал о себе знать груз трагической военной истории, с другой, угнетала внезапная смерть незнакомки.

Друзья решили ехать в горы на двух машинах. Полковник тронулся первым, Дмитрий — за ним.

— Митя, что ты думаешь? — осторожно спросила Галочка.

— Что тебя интересует?

— Про эту женщину. И про портрет. И про ее внезапную смерть?

— Не знаю пока, что тебе сказать. Не хотелось бы делать преждевременные выводы, но мне кажется, что это не случайная смерть.

— Мне тоже. А вдруг она как-то связана с нашим Адриано?

— С какой такой стати? Пока не вижу никаких оснований, — ответил Дмитрий.

— Знаешь, Дима, все-таки это не может быть простым совпадением. Мы приехали в музей и буквально на наших глазах умерла дама. Она явно не из тех, кто проводит свое свободное время на экскурсиях по бывшим концлагерям.

— Согласен. Скорее всего, она что-то искала.

— Меня смущает тот факт, что она остановилась и упала замертво как раз около стенда с портретом Клаудии.

— Галя, не преувеличивай!

Впереди замаячила агроусадьба родителей Умберто! Они еще только парковались, а мама полковника уже выбежала навстречу.

— Дима, здравствуй! Галочка, дорогая, пойдем со мной, что я тебе покажу, — она закружила жену консула в объятиях радости и заботы.

Женщины ушли по своим делам.

— Дима, подожди, — обратился к другу Умберто. — У меня есть новости. Странные новости, должен сказать.

— Слушаю тебя.

— Только что звонили мои ребята. В процессе осмотра тела в кармане у погибшей женщины нашли справку из Государственного архива Триеста, выданную Глафире Сергеевне Соколовой.

— Так она русская? — Горский не ожидал такого поворота.

— Не знаю. Я пока даже не могу сказать, что погибшая синьора и Глафира Сергеевна Соколова — одно и то же лицо, — Дзиани поделился своими сомнениями.

— Что было в справке?

— А вот это самое интересное, — полковник интригующе посмотрел на друга. — В справке указан адрес Клаудии.

— Адрес Клаудии? — не поверил своим ушам Дмитрий.

— Да.

— Вот это номер. Все-таки у женщин есть шестое чувство. Галочка мне всю дорогу твердила, что погибшая синьора как-то связана с нашими поисками.

— Выходит, что связана, а если она еще и окажется той самой Глафирой Сергеевной, ждет тебя, консул, еще одно непростое дело в Триесте.

— Время покажет.

— Ладно, пойдем в дом, пора подкрепиться. Выпьем по бокалу вина. А там и Клаудия с дядей подъедут.

Мужчины зашли в дом. На огромном обеденном столе для них уже приготовили графин домашнего вина, прошутто и хлеб. Голоса женщин раздавались из кухни. Умберто наполнил бокалы.

— За встречу!

— За встречу!

— Знаешь, — сказал Дмитрий, — нравится это кому-то или не нравится, но время неумолимо, тема последней мировой войны постепенно отходит на второй план. Все-таки почти восемьдесят лет прошло. Да и мир меняется скорее, чем мы могли себе это представить, когда были студентами. Но в вашем музее я внезапно ощутил себя современником тех людей, для которых Ризиера ди Сан-Сабба стала последней станцией в жизни.

— У нас не принято много говорить на эту тему, - с горечью ответил полковник. - Возможно потому, что с самого начала Италия находилась в союзе с Гитлером, и в нас срабатывает комплекс побежденных, не желающих ворошить прошлое. Но последние два года той войны в этих краях оказались страшно кровавыми и героическими.

— Не знал, если честно.

— До осени сорок третьего Италия была союзником Гитлера и, что такое оккупация, знала преимущественно с точки зрения оккупанта, — продолжил рассказ Умберто. — К счастью, наши собственные фашисты, хотя и находились на коротком поводке у немцев, но умудрялись избегать массовых казней и депортаций. Люди, в том числе и многие из тех, кто был на службе у Муссолини, старались помогать своим еврейским соседям, многие состояли в смешанных браках. И вполне возможно, что Италии удалось бы спасти своих евреев, как это произошло в Дании, но… Но не хватило времени.

— Не хватило времени? Что ты имеешь ввиду?

— Нетерпение. Не хватило времени. К осени сорок третьего наши дела на фронтах оказались хуже некуда. Мы потеряли все свои колонии в Северной Африке. Мы помахали ручкой даже Сицилии. Шестидесятитысячный итальянский корпус был уничтожен под Сталинградом. Слава Богу, на этом наша восточная компания бесславно закончилась. Сам понимаешь, на таком фоне возникло брожение не только среди граждан, но, прежде всего, среди элит. Множились заговоры, пока, наконец, у графа Гранди при поддержке короля Виктора Эммануила Третьего не получилось свергнуть Муссолини. 25 июля диктатор был арестован.

— Он ведь довольно долго пробыл у власти, — заметил Дмитрий.

— Двадцать один год.

— Целая эпоха.

— Да, но, как ты, наверняка, знаешь, это еще не финал. Восьмого сентября сорок третьего года после подписания Договора о капитуляции Италии с американцами и британцами новое правительство публично объявило о перемирии. Переговоры велись в такой спешке и тайне, что от имени СССР капитуляцию нашей страны по поручению советского правительства принял, ты не поверишь, — Дзиани посмотрел на Горского, — генерал Эйзенхауэр.

— Звучит несколько… Как бы это сказать? Странно, что ли.

— Для такой спешки имелись особые основания. Союзники знали, что весть о капитуляции поставит Италию под угрозу немецкой оккупации. Со всеми вытекающими последствиями. Поэтому стороны не только торопились, но и старались сохранить договоренности в тайне. Каждый преследовал свои интересы. США и Британия планировали взять под контроль весь Апеннинский полуостров, не допустив туда СССР. Король и его новое правительство хотели выскочить из войны с наименьшими репутационными потерями и не нести ответственности за деятельность Муссолини. Советский Союз отдавал себе отчет в том, какие территории сможет эффективно контролировать после войны, а на что не хватит сил, и видел в сфере своего послевоенного влияния преимущественно Восточную Европу. Главная задача, которая стояла тогда перед Кремлем, — первыми войти в Берлин, так что гипотетическими интересами в Италии можно было пренебречь.

— Но что-то пошло не так, — Дмитрию было интересно, несмотря на то, что многое о Второй мировой войне им было прочитано и перечитано.

— Что-то не просто пошло не так, а случилось то, чего итальянская сторона опасалась больше всего. Кто-то из участников переговорного процесса слил немцам информацию о сепаратных контактах, и они немедленно приступили к захвату Италии, — продолжал Умберто. — Уже через две недели после капитуляции гитлеровцы объявили о создании на оккупированных ими наших территориях марионеточной Итальянской социальной республики, во главе которой поставили все того же Муссолини. Из королевского заточения в труднодоступном высокогорном отеле его вытащил любимчик Гитлера Отто Скорцени.

— Подожди, а что в это время делала итальянская армия? — не мог не спросить Горский.

— Итальянская армия оказалась не то, чтобы не готова защитить свои города от войск бывшего союзника, она потеряла управление. Как выяснилось впоследствии, наши части не получили ни приказа о капитуляции, ни приказа о сопротивлении немцам. Как ты понимаешь, такие вещи просто так не происходят. Возможно, это одна из основных причин, почему у нас избегают длинных разговоров на эту тему.

— И вся северная Италия оказалась под Гитлером?

— Хуже, Дима, хуже. Вместе с Римом. В руках у антигитлеровской коалиции остался лишь юг страны. Наступили страшные времена. Двадцать месяцев жестокого насилия и страха. И беспримерного героизма.

* * *

Беседу друзей прервало появление гостей. Дядя Адриан привез Клаудию. Они обменялись приветствиями, принятыми в таком случае традиционными поцелуями в щеку. Наконец все угомонились. Патрисия, так звали маму Умберто, и Галочка быстро накрыли на стол. Сегодня синьора Дзиани угощала гостей запеченной говядиной в специальном соусе с ньокками, наваристым супом из фасоли, гороха, кукурузы и других овощей под экзотическим названием манештра и разного рода выпечкой.

«Что ни говори, умеют итальянцы готовить», — подумал Дмитрий. Такой вкусной, красивой и здоровой еды он не ел нигде. Горский поймал себя на том, что здесь он слегка слукавил. Все-таки Галочкина кухня была ничуть не хуже, просто в силу привычки воспринималась как должное.

Наступило время кофе. За столом остались полковник, консул, дядя Адриан и бабуля Клаудия. Несмотря на свои девяносто «с хвостиком», выглядела она отлично. Модно подстриженные седые волосы красиво обрамляли ее смуглое лицо. Морщины, следы возраста и опыта, ничуть не портили Клаудию, а наоборот, делали ее образ еще более притягательным. Она уже не очень хорошо ходила, но во всем остальном могла дать фору молодой.

Из винтажного серебряного портсигара Клаудия вытащила мундштук и крепкую сигарету без фильтра.

— Привычка! — объяснила она. — Осталась с войны. Здоровье растеряла, красоту пережила, жизнь прожила, а привычка, вот, осталась…

Дмитрий поднес ей зажигалку. Клаудия с удовольствием затянулась.

— Знаешь, когда я закурила? — обратилась она к Горскому. — Третьего апреля сорок четвертого года. — Адриану, — она показала на сына, — еще только суждено было появиться на свет. В тот день гитлеровцы расстреляли семьдесят наших.

— Ваших товарищей по отряду? — тихо спросил Дмитрий.

— Нет. В основном, это были деревенские. Деревенские заложники. Они помогали партизанам едой, оружием, выполняли мелкие поручения. Как могли, спасали евреев. В ту весну концлагерь был переполнен. Немцы свозили сюда еврейские семьи со всей зоны оккупации. В застенках людей сортировали, как скот. Самых сильных вместе с русскими военнопленными отправляли рыть тоннели, а доходяг везли дальше. В Аушвиц и другие… места. Тех, кому предстояло ехать в Польшу, практически не кормили и, если бы не крестьяне, эти узники сразу умерли бы от голода.

— Клаудия, вам, наверное, тяжело вспоминать об этом, — произнес Дмитрий, — но я буду вам очень благодарен за все, что вы сможете рассказать.

— Тяжело, не стану спорить, — ответила женщина. — Но мне осталось не так много, и я хочу знать правду. Умберто сказал, ты обещал помочь найти Адриано.

— Обещал, — Горский посмотрел ей в глаза.

— Помоги тебе Бог! — Клаудия на некоторое время замолчала.

— Так что же случилось тогда? — Дмитрию не терпелось услышать продолжение истории.

— Фашисты использовали многочисленные карстовые пещеры в горах для складирования боеприпасов и других грузов военного назначения. Наблюдательные жители долин фиксировали любую активность врага и сообщали нам, иногда даже выступали в роли проводников. Вместе с товарищами мы не раз устраивали диверсии на подобных складах. Сельский священник Фабио Серафини был нашим связным. Сведения, которые он сообщал, не имели цены.

Умберто наполнил бокал.

— Бабуля, может, выпьешь немного вина? — предложил он.

— Да, спасибо, — Клаудия благодарно кивнула. — Накануне до нас дошла информация, что будет облава. Меня послали предупредить отца Серафини. Нам повезло, мы успели покинуть деревню в последний момент. В отместку разъяренные каратели собрали местных на площади и дали три часа: либо отец Серафини сдается, либо они убьют заложников.

— И что же пошло не так? Он не успел вернуться в деревню?

— Нет. Успел. — Клаудия замолчала. — Они казнили и его, и остальных! Там были маленькие дети, женщины и старики. Все это происходило на моих глазах. Вот тогда я закурила, и тогда я поседела. Полностью поседела. Представляешь, Дима, мне было только шестнадцать, а все волосы стали седые.

— Такие зверские акции фашисты проводили по всей оккупированной территории, — в разговор вступил обычно молчаливый дядя Адриан. — В Марцаботто за неделю они убили почти две тысячи гражданских!

— Знаешь, что я тебе скажу, Дима, — у нас был предатель. — Я все эти годы думала о том, как же так случилось, что столько людей стало жертвами карателей. И я уверена, у нас был предатель. Где-то на самом верху нашего отряда. Мы так и не вычислили его, хотя некоторые подозрения у меня есть. Мне кажется, если мы узнаем, что в конце концов случилось с Адриано, мы выясним имя гада.

Дмитрий достал мобильник. Он не был уверен в том, что сейчас самое лучшее время, чтобы показывать Клаудии набросок из лагеря. Но ведь другого может и не представиться. Умберто наблюдал за другом. Они встретились взглядами. Полковник едва заметно кивнул.

— Синьора Клуадия, — начал Горский.

— Называй меня бабуля.

— Бабуля, — испытывая определенную неловкость, продолжил Дмитрий. — Я сейчас покажу вам один рисунок. Возможно, вы знаете, при каких обстоятельствах он был сделан?

Дмитрий передал свой мобильник Клаудии. Даже многолетний загар не смог скрыть, как побледнела женщина. Руки ее задрожали. Из глаз покатились слезы. Она молча рыдала. Некоторое время спустя она расстегнула воротник нарядной блузки и сняла с шеи старинный медальон.

— Где ты нашел этот рисунок, Дима? — спросила она.

— В Ризиера ди Сан-Саббо. Он был в экспозиции, — медленно ответил консул.

— А ты не видел там такого медальона?

— Нет. Но, если честно, я не обратил на это внимания. Меня поразил рисунок. Портретное сходство. Я сразу узнал вас, как будто не было всех этих лет.

Клаудия протянула ему медальон.

— Открой его, — попросила она.

Дмитрий осторожно, стараясь не повредить старинную защелку, открыл медальон. Внутри он увидел рисунок. На нем была изображена голова молодого красивого мужчины с тонкими чертами лица.

— Это? Это Адриано? — спросил он.

— Да. Видишь, край оторван. На недостающей части он нарисовал меня. Медальон с его портретом остался со мной, а медальон с моим портретом я подарила ему незадолго до того, как он ушел на то роковое задание, после которого пропал навсегда. Видишь, как он постарался, даже годы не помешали тебе узнать меня на этом рисунке. Теперь ты понимаешь, как он меня любил!

— То есть, мы можем с уверенностью сказать, что Адриано попал в лагерь повторно, — пришел к выводу полковник Дзиани. — Бабуля, дай-ка мне медальон, я сделаю фото.

— Не факт, — Горский и хотел бы согласиться с другом, но испытывал серьезное сомнение.

Глава 3

ГЛАВА 3. ВОСПОМИНАНИЯ ДОКТОРА ДОРЕТТИ

Дмитрий разглядывал Адриана. «Странно, что я не находил никаких славянских черт в его лице», — пришло ему в голову. И только теперь, после того, как Клаудия показала портрет своего любимого русского лейтенанта, все вдруг стало на свои места. Адриан-младший был очень похож на отца. Такие же высокие скулы, узкое лицо, узкие губы, тонкий нос… А вот прическа вводила в заблуждение — в России мужчины так не носят. Длинные темные вьющиеся волосы он явно унаследовал от прекрасной Клаудии.

— Клаудия, какого цвета были ваши волосы? — позволил себе полюбопытствоватьГорский.

— Каштановые. Почти черные. Но это было так давно и так недолго, — горько усмехнулась она, — что уже и нет никого, кто бы помнил меня молодой.

— Бабуля, скажи, а остались еще живые?

— О чем ты? — удивилась Клаудия.

— Я имею в виду твоих боевых товарищей. Кто из членов вашего отряда еще жив? Кроме тебя, естественно? — спросил Умберто.

— Едва ли такие остались. Я ведь была самая молодая. Когда записалась в партизаны, мне только-только исполнилось шестнадцать, а там были в основном взрослые мужчины. Представляешь, сколько времени с тех пор утекло, — Клаудия замолчала, предавшись воспоминаниям. — Много лет мы собирались третьего апреля, чтобы вспомнить о жертвах той страшной войны, об отце Серафини. Но шли годы, люди потихоньку уходили из жизни, болели, переезжали, встречи становились все реже и реже. И как-то сами собой сошли на нет. А теперь ни случайные студенты-историки, ни журналисты — никто больше не нарушает мой покой.

— И все же, ведь бегали к вам деревенские мальчишки?

— Бегали, конечно. Да где их теперь найдешь, этих мальчишек, и найдешь ли! Тебе с этим вопросом лучше пойти в архив.

— Для этого мне нужны фамилии. Ты же помнишь своих товарищей?

— Конечно, я помню. Но ты-то должен понимать, что в подполье не принято было называть людей их собственными именами. Для безопасности у каждого был позывной.

— И у тебя?

— Да.

— Какой?

— Фанта-Джиро.

— Да ладно, бабуля!

— А ты думал! Пока я не поседела, товарищи по отряду говорили, что от пацана меня отличает только прическа. Ну а потом и этого не стало — одна сплошная седина.

Клаудия вертела в руках медальон. Она открывала, закрывала и снова открывала его. Мужчины старались не шевелиться: им было боязно спугнуть ее воспоминания. Внезапно она обернулась к сыну и произнесла:

— Адриан, твоего отца предали, и мы должны выяснить, кто это сделал. Дима, поможешь?

Горский подумал о том, что теперь он должен не только Умберто и Галочке, но и старой Клаудии и ее сыну. Только вот с какого конца подступиться к этому делу?

* * *

Мобильник полковника в буквальном смысле разрывался на части.

— Слушаю, — наконец ответил он.

— Умберто, мы установили личность погибшей, — детектив Сальвини доложил о результатах расследования.

— Молодцы! — похвалил начальник. — Быстро сработали. Рассказывай.

— В городском архиве по фотографии из музея подтвердили: скончавшаяся — действительно Глафира Сергеевна Соколова. Именно ей на предъявленный паспорт на это имя они выдали справку с адресом твоей бабушки, — продолжил Сальвини.

— Они записали ее данные? Сделали ксерокопию паспорта? Или, как обычно, техника «подвела»?

— Да нет, все по правилам. И сделали, и записали.

— Ну, наконец-то, — с удовлетворением произнес полковник. Он всегда испытывал воодушевление, когда приходили первые результаты рутинной полицейской работы.

— Глафира Сергеевна Соколова, семьдесят один год. Гражданка России. Зарегистрирована в Калининграде.

— В Калининграде? Прости, это где?

— На самом северо-западе России. Бывший прусский Кенигсберг, — пояснил Сальвини.

— Понятно, что ничего не понятно, — проворчал Дзиани. — Где она остановилась? Удалось выяснить?

— Пока нет. Разослали запросы по гостиницам. Обратились к гражданам через блогеров и по телевидению.

— Вот скажи, кому могла понадобиться эта несчастная пенсионерка? Да еще так далеко от дома, — буркнул полковник. — Не нравится мне это дело! Не нравится. Ладно, на связи.

После небольшой, но многозначительной паузы, Умберто посмотрел на Горского:

— Дима, мне кажется, без твоей помощи нам не раскрыть смерть синьоры в музее.

— Почему?

— Видишь ли, та дама оказалась русской.

— Русской? — не сдержал удивления Горский.

— Да, коллеги проследили ее путь до городского архива, и там им не только подтвердили ее личность, но и предоставили скан паспорта, — он протянул мобильник консулу.

На экране высветился хорошо знакомый разворот российского паспорта. «Глафира Сергеевна Соколова», — прочел Горский. Фото в документе не оставляло никаких сомнений в том, что погибшая и владелица документа — одно и то же лицо. После этого открытия его поездка в Триест стала обретать черты служебной командировки.

— Дима, как только соответствующие бумаги будут готовы, мы отправим в консульство официальное уведомление. Но, думаю, с этого момента можно считать, что ты на посту, — довольно улыбнулся Дзиани.

— На посту… — зачем-то повторил Горский. — Радуешься?

— Ну как тебе сказать… Не без этого, — Дзиани посмотрел в глаза другу. — Опыт нашего прошлого расследования подсказывает, что твое участие в деле приносит мне удачу!

— Все-таки права была Наташа…

— В чем именно?

— Да том, что ты — хитрый лис, — сказал Горский и рассмеялся. — В паспорте должен быть адрес Соколовой, перешли мне его, пожалуйста, попробуем побольше узнать о ней и ее семье по месту прописки.

— Уже.

* * *

Тем временем Патрисия показывала Галине свое впечатляющее хозяйство. Женщины миновали живописный сад, где росли сливы, яблони, груши, айва и миндаль. Цветение уже началось, и воздух наполняли чарующие ароматы итальянской весны. Больше всего Галочку поразило фиговое дерево. Она никогда раньше не задумывалась о том, как цветет инжир. Ее впечатлила скрытая красота внутри сикония: крошечные нежные волоски с зернышками на концах. В процессе созревания все это великолепие окажется внутри плода, придавая ему ни с чем не сравнимый вкус.

Женщины вышли на хозяйственный двор.

— В прошлый раз ты была здесь зимой, — сказала Патрисия, — и я не показывала тебе наших животных. А теперь — самое время.

— Ой, какой красивый петух! — Галочка замерла около вольера для домашней птицы.

Перед ней важно вышагивал дивной красоты куриный царь. Горделиво посаженная голова, огромный ярко-красный гребень и такие же насыщенные сережки. Длинная шея до самой груди была покрыта золотисто-серыми перьями, которые колебались при каждом движении. Казалось, какой-то искусный парикмахер сделал ему сложное мелирование. Черная, как вороново крыло, грудь, бока, украшенные изумрудными и янтарными перьями, и хвост, напоминавший плюмаж гвардейца кардинала. Увидев хозяйку, он поприветствовал ее своим звонким «ку-ка-ре-ку!». Или «Сhicchirichi», если уж быть совсем точным. Все-таки петух был итальянским.

— Это наш дорогой галлетто Кикки! Ты представляешь, он такой умный: узнает каждого члена семьи, но особенно любит моего мужа, который его кормит и заботится о нем, — сказала Патрисия.

Любопытные курочки собрались вокруг хозяина вольера. К ним, переваливаясь на оранжевых лапах, важно подошли белая уточка и нарядный селезень. Пернатые ожидали угощения.

Женщины покормили птиц и пошли дальше. Патрисия обратила внимание гостьи на загон для козочек. Но больше всего Галине понравился ослик.

— Мой свекр всю жизнь работал на земле, и никто из нашей большой семьи не знал, что у него была мечта — такая вполне себе детская мечта, — сказала Патрисия. — Подумай только, он хотел завести ослика. Но за работой и другими обязанностями так и не собрался с силами, чтобы осуществить ее.

— Тогда откуда же у вас ослик? — удивилась Галина.

— После смерти старика сыновья решили, что лучше поздно, чем никогда, и купили нашего Пеппино. Можно сказать, ослику крупно повезло: никаких обязанностей, только любовь и обожание всей семьи. Если хочешь, можешь его погладить!

— Пеппо, Пеппино… — Галочка осторожно подошла к животному.

— Подожди минутку, — Патрисия достала из лотка морковку и протянула ее Галине. — На, дай ему. Он ее обожает.

Галина осторожно протянула угощение.

— Мама! Галя! — откуда-то со стороны дома раздался крик Умберто, — мы с Дмитрием на некоторое время оставим вас и вернемся в город.

— Конечно, сынок! — откликнулась Патрисия.

— Хорошей дороги! — пожелала Галочка. Атмосфера агроусадьбы и сердечность хозяйки наилучшим образом повлияли на состояние женщины.

* * *

Мужчины аккуратно выехали со двора.

— Куда мы направляемся? — спросил Горский.

— Сначала поедем в музей, поищем медальон, — ответил Умберто. — Я, конечно, мог бы поручить это коллегам, но… Дело все-таки семейное. Давай сами попробуем!

— Давай! — согласился консул.

— Как думаешь, найдем?

— Не знаю. Трудно поверить, что удача может улыбнуться дважды за один день. Но всякое бывает.

— Слушай, Дима, а ведь смерть русской дамы напрямую связана с историей Клаудии.

— Едва ли это совпадение. Только вот как?

— Узнаем рано или поздно.

«Зачем она приехала сюда из далекого Калининграда? Зачем пошла в музей? Что осталось в сумочке, которую украли?» — консул задавал вопросы самому себе.

Он решил подключить к расследованию свою секретаршу Ниночку Демидову. Она немедленно отозвалась на его звонок, будто только и ждала у телефона.

— Дмитрий Алексеевич, добрый день! Как вы устроились? Как поездка? Могу я что-то сделать? — Ниночка была на редкость толковой и исполнительной помощницей.

— Добрый день! Спасибо, Ниночка, все прекрасно. Вот только по всему выходит, что уик-энд с друзьями превратился в деловую командировку.

— Что-то случилось?

— Да. Несколько часов назад в Триесте, в музее Ризиера ди Сан-Сабба, при странных обстоятельствах скончалась женщина. Глафира Сергеевна Соколова. Наша гражданка, из Калининграда. Через некоторое время вы получите официальный запрос. А пока начинайте работать. Сейчас отправлю скан ее паспорта.

— Хорошо, сделаю все возможное. Есть еще какая-то информация об умершей? — уточнила Нина.

— К сожалению, на данный момент мы почти ничего не знаем об этой женщине. Неизвестно даже, где она остановилась, приехала ли в Италию с кем-либо или одна. Постарайтесь не только найти семью, но и узнать побольше о ее жизни и цели ее визита в Италию.

— Дмитрий Алексеевич, не беспокойтесь, я быстро во всем разберусь.

* * *

Они подъехали к музею. Полиция уже закончила свою работу на месте происшествия и покинула его. Однако в связи с чрезвычайными обстоятельствами комплекс был закрыт для посетителей. Умберто и Дмитрия это ограничение не касалось. Они подошли к демонстрационному стенду, около которого раньше нашли погибшую синьору, еще раз внимательно осмотрели экспозицию. Ничего похожего на медальон или его фрагменты мужчины не обнаружили.

В административной части царило оживление. Несмотря на растерянность и скорбь, вызванные трагедией, человеческая природа брала свое. Люди обсуждали смерть, строили версии, высказывали догадки, спорили и сопереживали неизвестным родственникам покойной. Завидев полковника, они сначала примолкли, а потом забросали его вопросами. Дзиани, как всегда, был на высоте. Перво-наперво всех успокоил, так ничего и не рассказав по существу дела, а потом показал фото медальона.

Сотрудники музея внимательно рассматривали изображение. Дмитрий отметил, что фотография не вызывает у них никакого отклика. Неужели мимо? Когда друзья уже смирились с тем, что в этом месте им уже ничего не светит, один из старожилов музея — судя по возрасту и внешнему виду — попросил еще раз показать ему снимок.

— Синьор полковник, я немного сомневаюсь, но мне кажется… Да, мне кажется, что я уже видел этот предмет, — несмело начал эффектный седовласый мужчина в очках с толстенными линзами.

— Где? — спросил Умберто, боясь спугнуть удачу. Он еще раз представился, — Умберто Дзиани. Простите, а вас как зовут?

— Доктор Доретти. Научный сотрудник музея, — собеседник пожал руку полицейскому, подслеповато щурясь сквозь свои мощные стекла.

— Так что же вы видели? При каких обстоятельствах? — задал вопрос полковник.

— Я работаю в музее с первого дня, — доктор Доретти начал свой рассказ издалека. — Сначала я был молодым специалистом. Как всегда в таких случаях младшему приходилось не только выполнять свои непосредственные обязанности, но и варить кофе, наводить элементарный порядок и делать любую другую работу, от которой отказывались старшие коллеги. Так вот, однажды мне поручили разобрать и систематизировать заброшенный стеллаж, на который в спешке перед открытием экспозиции сложили то, что до поры не нашло места в выставочном зале.

Ученый закашлялся. Симпатичная девушка с розовой прядью в волосах протянула ему стакан воды.

— Я пошел в хранилище, — он сделал глоток и продолжил. — Мне не хватало опыта, кроме того, я не отличался особой сноровкой, поэтому нечаянно перевернул две коробки. Их содержимое выпало на пол и перемешалось. Мне хотелось как можно точнее восстановить порядок вещей, поэтому я довольно внимательно разглядывал каждый предмет и каждый документ. Среди прочего мое внимание привлек точно такой же медальон, как у вас на фотографии, синьор полковник. Может быть, даже этот самый. Не знаю. Слишком давно это было.

— Вы держали его в руках? — с надеждой в голосе спросил полковник.

— Да и не только держал, — ответил историк. — Я открыл его и нашел набросок невероятно привлекательной и характерной женской головки. Работа неизвестного автора мне настолько понравилась, что я побежал к директору и предложил ему выставить этот портрет на обозрение посетителей.

— И что же было дальше? — спросил Умберто.

— Директор долго рассматривал мою находку. В какой-то момент мне даже показалось, что он узнал девушку, изображенную на клочке бумаги.

— Узнал? Он что-то сказал по этому поводу?

— Нет. Ничего. Поэтому позже я подумал, что мне все-таки почудилось.

Директор забрал медальон и сообщил, что передаст сотрудникам, которые занимались непосредственно экспозицией.

— Скажите, доктор Доретти, в медальоне был только портрет или?..

— Там был портрет и странная записка на тонкой, почти прозрачной папиросной бумаге.

— Вы помните содержание записки? — уточнил полицейский.

— Помню. Но это ничего не скажет ни вам, ни кому-либо из присутствующих здесь.

— Почему?

— На этом скрученном листке были цифры. Группы цифр. Я сначала растерялся и не придал этому особого значения, но через пару месяцев предположил, что эти цифры могут быть каким-то кодом или шифром, — профессор неуверенно посмотрел на собеседника.

— И что в конце концов случилось с медальоном? — Умберто почувствовал азарт.

— Портрет выставили в зале. А что случилось с медальоном и запиской, я не знаю. После того как меня осенило по поводу шифра, я снова обратился к директору, попросил разрешить мне поработать с реликвией. К сожалению, это оказалось невозможным.

— Почему?

— Директор сказал, что передал медальон и записку в военный архив. Позже я сходил туда, но, как выяснилось, ни вещицу, ни документ, если его можно так назвать, им никто не приносил.

— И вы махнули на это рукой? — расстроился полковник.

— Нет. Я хотел спросить у директора Тревеса, куда он все-таки дел мою находку, но не успел.

— Не успели? Почему?

— Вскоре после нашего разговора он попал в аварию и в результате скончался.

— Доктор Доретти, когда это произошло? — полковнику все меньше нравилась эта история.

— Столько лет минуло, мне трудно сказать точно. Но, я полагаю, месяца через три-четыре, может, через полгода после открытия музея. В любом случае прошло не больше года.

Дмитрий был впечатлен рассказом историка. Оставшиеся неразрешенными вопросы из прошлого накатывали лавиной. Ему казалось, что он попал в эпицентр триллера, не имея шансов свести концы с концами и разобраться в хитросплетении событий давно минувших дней.

За день, который он провел в Триесте, поиск возлюбленного Клаудии превратился в настоящий квест. То, что им с Умберто удалось узнать, не только не пролило свет на обстоятельства исчезновения советского лейтенанта, но и стало источником новых «почему» и «как».

Как минимум два человека погибли — это загадочная Глафира Сергеевна Соколова и директор Тревес. У Дмитрия не было оснований не доверять Доретти, поэтому он воспринял слова об отсутствии находок в архиве, как аксиому. Непонятно было другое: Тревес солгал или просто не успел дойти до архива? Так или иначе в свете сегодняшних событий его гибель в автокатастрофе вызывала серьезные подозрения.

Глава 4

ГЛАВА 4. ЛИЧНЫЕ СВЯЗИ

Тем временем Ниночка — верный секретарь Горского — размышляла, как лучше выполнить поручение консула. Нина Валентиновна Демидова (хотя коллеги называли ее исключительно «Ниночка») умела искать и находить. Тринадцать лет назад она с отличием окончила факультет архивного дела. В поисках работы, которая нравится и доставляет эмоциональное удовлетворение, после окончания вуза ее даже занесло стажером в бюро, занимавшееся поиском далеких предков и составлением генеалогий. Их клиентами в основном были люди, семейная история которых так или иначе оказалась связана с Российской империей. Рост популярности генетических тестов и последовавшие за этим поиски дальних родственников, следы которых вели в Россию, прибавили фирме дел. Кроме умения разбираться в древних записях, Нина Демидова отлично владела английским, итальянским и польским языками, умела выстраивать отношения и, что очень важно, располагать к себе собеседника.

Она любила свою работу и относилась к ней неформально. Заказчики это чувствовали и старались доверить свои изыскания именно ей. Наблюдательная девушка заметила, что вступив на этот путь, люди руководствовались совершенно разными мотивами — от высоких до меркантильных, — но всех их объединяло одно: любопытство! Не исключено, что Нина так и осталась бы в бюро до пенсии, если бы не конфликт с начальником, который перепутал служебные отношения с личными. Такой поворот вынудил Нину уволиться.

Она сделала это тихо, без скандала. Никто так и не понял, почему молодая, успешная, отличавшаяся завидным энтузиазмом девушка внезапно ушла с работы. Сначала Демидова сильно переживала, а потом радовалась тому, что все сложилось так, как сложилось. В противном случае она никак не попала бы в МИД и не увидела бы мир изнутри.

Часть дипломатической службы, связанная с зарубежными командировками, особенно нравилась Ниночке, удовлетворяла ее любознательный характер, огромный интерес к тому, как живут люди в других местах, отвечала на вопрос, чем они отличаются от соотечественников и в чем схожи с ними.

Единственным человеком, который знал правду о Нином увольнении, была ее подруга и коллега по бюро генеалогических изысканий Алина Бессель. Несмотря на то, что девушки выглядели полными антиподами, Алина была высокой спортивной брюнеткой, которая все время куда-то торопилась, а Нина — хрупкой Дюймовочкой, глядя на которую, хотелось защитить ее от всех превратностей мира, — девушки подружились на всю жизнь.

Алина Бессель очень любила свою подругу и не хотела, чтобы та уходила из бюро. Она настаивала на том, чтобы Ниночка боролась за свое место в компании, как поступила бы в подобном случае сама, но Нина решила по-своему. Это стало причиной, пожалуй, единственной за все время ссоры, произошедшей между ними.

Алина родилась и выросла в Калининграде в семье медиков, обладала твердым и независимым характером. В отличие от мягкой и дипломатичной Ниночки, она никогда не держала в себе собственное отношение к происходящему. Подруге было важно выговориться громко и сразу. Прошло уже довольно много лет, а молодые женщины оставались на связи почти каждый день. К тому же брат Алины Михаил очень кстати служил прокурором в их родном городе.

«Вот кто мне поможет лучше всех и наверняка», — Ниночка подумала о Михаиле, но набрала номер его сестры.

— Ниночка, привет, — Алина отозвалась немедленно. — Что-то случилось? У тебя неприятности? Ты ведь никогда не звонишь в рабочее время…

— И да, и нет, — спокойно ответила Нина. — Привет, дорогая подружка! Не беспокойся, у меня все нормально. Возник один срочный вопрос по службе.

— По службе? Но я-то чем могу тебе помочь? — удивилась Алина.

— Как раз ты и сможешь, — уверенно ответила Нина. — Дело касается твоего родного Калининграда.

— Где Милан, и где Калинингра-а-ад… — задумчиво протянула подруга. — Но ты меня заинтриговала!

— Слушай, здесь вот какое дело: только что мы получили запрос из итальянской полиции по поводу одной нашей соотечественницы, которая скоропостижно скончалась в Триесте.

— Очень жаль. Но я здесь каким боком? — Алина не понимала, куда клонит подруга.

— Алинка, ты здесь при том, — не сдержалась Нина, — что твой Миша — прокурор в Калининграде. А скончавшаяся женщина зарегистрирована именно там.

— Горе-то какое! Как ее зовут? Сколько ей лет? Может, я ее знаю — город у нас не такой уж большой.

— Ее звали Глафира Сергеевна Соколова. Семьдесят один год. Жила на Каштановой Аллее.

— О, так мы почти соседи! Наша семья живет в Амалиенау уже второй век.

— Ну вот! Только были соседями, — уточнила Демидова. — А Миша — тоже там? До сих пор?

— Нет, Миша с женой и сыном переехали в новый современный жилой комплекс, но он часто бывает у родителей, не теряет связей с местом, где вырос. Все-таки родовое гнездо! — в голосе Алины послышалась ностальгия.

— Алинка, ты не могла бы замолвить за меня словечко перед ним? — попросила Нина.

— Ниночка, ну ты даешь! Ты что, сама не можешь позвонить моему брату? Мне кажется, он даже был влюблен в тебя. Ой, что я говорю. Мне кажется, он до сих пор по тебе сохнет!

— Тем более как-то неудобно, — стушевалась Ниночка.

— Демидова! Опять за старое… Что значит, «неудобно»? Друзья нам для чего даны? Чтобы поддержали, когда надо, чтобы можно было обратиться при необходимости, кроме всего прочего.

— Алинка, пожалуйста, позвони ему сама. Скажи, что у меня есть срочная просьба, — не сдавалась Нина.

— Ладно, подружка, уговорила. Дай мне пятнадцать минут, а потом набирай его. А так-то, у тебя все хорошо? Может закружила с каким-нибудь неотразимым итальянцем? — не преминула поинтересоваться Алина.

— Алина, опять ты за свое! Не начинай, пожалуйста!

— Так я и знала, все еще не можешь забыть своего драгоценного Георгия? Вот, Нина, правда, было бы о ком сожалеть!

— Да забыла бы, если бы ты каждый раз не напоминала! — огрызнулась Ниночка. Она не любила вспоминать ту короткую, но яркую историю своих отношений с одногруппником, которая закончилась предательством вселенского масштаба.

— Ну прошу тебя, Ниночка, не обижайся. Я же просто хочу, чтобы ты, наконец, открыла свои прекрасные глаза и посмотрела по сторонам. Кругом полно мужчин, которым ты нравишься, и которые с удовольствием разделят свое время и жизнь с тобой. Не все же такие козлы, как твой Жорка.

— Ты не хуже меня знаешь, что моим он был недолго. И вообще, давай не будем больше возвращаться к этой ошибке… Ты-то сама как? Как твой Андрюша? — Ниночка постаралась перевести разговор на другую тему.

— Разводиться пока передумали, если ты об этом. А там, как пойдет, — Алина не изменяла себе. К самым сложным и болезненным вопросам она относилась философски.

Подруги попрощались.

* * *

Выждав обещанные пятнадцать минут, Ниночка набрала Михаила.

— Миша, привет. Это Нина Демидова. Алинка предупредила тебя, что я буду звонить? — неуверенно начала она.

— Ниночка, ты же знаешь, я рад тебя слышать и днем, и ночью! Правда, очень рад, а ты так редко звонишь, что я уже начал забывать твой голос! И вообще, тебе посредник не нужен, ты можешь набирать меня напрямую.

— Миша, спасибо. Мне так приятно, что слышать это от тебя! — Ниночка не льстила собеседнику, ей действительно было важно понять, что он не обижается из-за их несостоявшегося романа.

— Как ты? Как Милан? Я там был однажды, лет десять назад и то проездом. Помню только, что город — невероятной красоты, — спросил Бессель.

— Я — хорошо! А что касается красоты… Знаешь, к ней со временем привыкаешь, и она становится неотъемлемой частью твоей повседневной жизни. Как сам?

— Работаю, продвигаюсь по службе. Сын в следующем году пойдет в школу.

— Поздравляю, это отличные новости! — Ниночка попыталась представить Мишиного сына, которого никогда не видела.

— Ниночка, Алина сказала, тебе нужна помощь? — Михаил был рад воспользоваться поводом, чтобы возобновить старые отношения.

— Да, очень. Я буду тебе крайне признательна, если ты поможешь найти родственников одной женщины, жительницы Калининграда — Глафиры Сергеевны Соколовой. Она умерла сегодня в Триесте, в музее Ризиера ди Сан-Сабба… Не по своей воле…

— То есть, несчастный случай или?..

— Я не знаю деталей, но, похоже, смерть неслучайная…

— Понял. Можешь прислать скан ее документов?

— Да, конечно.

— Отлично. Я поручу ребятам. Наберу, как только они отчитаются.

— Миша, спасибо тебе большое.

— Да ладно, Ниночка! Мы же друзья! На связи, — Михаил Бессель закончил разговор.

* * *

В ожидании ответа от Михаила Ниночка серфила интернет. Ей хотелось побольше узнать о музее, в котором погибла россиянка.

В публичных источниках сообщалось о том, что Ризиера ди Сан-Сабба был единственным на территории оккупированной Италии лагерем, в котором нацисты не только формировали составы для отправки людей в лагеря смерти, но и проводили казни. Жертвами становились интернированные граждане: прежде всего еврейские семьи и местные из числа помощников партизан, заложники и советские военнопленные. Итальянское Сопротивление с первых дней оккупации стало серьезной проблемой для вермахта, поэтому немцы лютовали во всю.

Нина не верила своим глазам: массовые расстрелы в Италии стали причиной гибели тысяч людей. За неполных два года гитлеровцы уничтожили более ста пятидесяти тысяч гражданских. «Карательные операции на севере Италии по своей сути и жестокости были похожи на то, что нацисты творили в Беларуси», — с удивлением подумала Ниночка.

Жестокие репрессии начались сразу после капитуляции Италии и продолжались почти два года. 29 июня 1944 года в городке Чивителла-ин-Валь-ди-Кьяна были казнены более ста пятидесяти человек, через пару месяцев в Марцаботто нацисты убили, по разным данным, свыше полутора тысяч гражданских, преимущественно женщин и маленьких детей. Не щадили никого, даже священников. Особыми зверствами отличались отряды казачьих коллаборантов, которыми из Берлина руководил генерал Краснов. Эти предатели при содействии Рейха рассчитывали создать на землях Фриули-Венеция-Джулия свое собственное государство и зачищали деревни под себя.

О французском Сопротивлении Нина хорошо знала еще со школы, видела в кино. А вот то, что во время войны происходило в Италии, осталось за границами ее внимания. К ее немалому удивлению оказалось, что в 1943–1945 годах в партизанских отрядах Северной и Центральной Италии сражалось около полумиллиона человек. Многие из них заплатили за свободу своей страны собственной жизнью и жизнью своих близких.

Бок о бок с итальянцами в Сопротивлении воевало около пяти тысяч советских военнопленных. Бились они с такой яростью и отчаянием, что фашисты даже выдумали историю о том, что против них действует специально обученная для борьбы в тылу врага десантная «бригада товарища Сталина».

* * *

Ниночка посмотрела на часы. Половина седьмого. Скорее всего, Миша сегодня уже не позвонит. Однако она ошиблась — прокурор Бессель не подвел.

— Нина, это я, — он явно торопился.

— Миша, привет еще раз! — с облегчением выдохнула Нина. — Удалось что-то узнать?

— Кое-что уже есть. Лейтенант Козлов, которому я поручил твое дело, подготовил справку о Соколовой. Я тебе перешлю ее, но если коротко, он выяснил следующее: Глафира Сергеевна Соколова прописана на Каштановой Аллее в квартире ее старшей сестры Анны Сергеевны Богомоловой. Квартира эта досталась Анне Сергеевне в наследство от мужа, полковника КГБ СССР в отставке — Ивана Георгиевича Богомолова. Он, кстати, ветеран войны, орденоносец…

— Вот ка-а-ак… — Ниночка не знала, как отнестись к этой информации.

— По поводу отставника ничего сказать не могу. Данные о его профессиональной деятельности до сих пор находятся под грифом «Совершенно секретно», — сообщил Бессель.

— Ничего себе! — удивилась Нина. — Чем же он таким занимался?.. А что же вдова? Удалось с ней поговорить?

— Не то чтобы очень. Когда Козлов сообщил ей о смерти сестры, Анне Сергеевне стало плохо. Гипертонический криз. Пришлось вызывать скорую. Врачи попросили сегодня ее больше не беспокоить.

— Жаль. Сколько ей лет? — решила уточнить Нина.

— Восемьдесят. Она на девять лет старше своей погибшей сестры.

— Миша, спасибо огромное! Теперь мне есть что доложить шефу. Очень надеюсь увидеть тебя в ближайшее время.

— Взаимно! Хорошего вечера! А то взяла бы да приехала к нам, вспомнили бы молодость, — предложил Михаил.

— Я как-тот не думала об этом, но, мне кажется, — отличная идея! — искренне отреагировала Нина.

Нине нужно было срочно связаться с консулом, однако Горский не отвечал. Она подумала о том, что Дмитрий Алексеевич, как всегда, захочет разобраться во всем этом сам. Наконец завибрировал мобильный. Нина посмотрела на дисплей — «Горский».

— Дмитрий Алексеевич! Не могла до вас дозвониться, — Нине не терпелось поделиться наработками.

— Ниночка, простите, был очень занят, — извинился Дмитрий. — Слушаю вас внимательно.

— Дмитрий Алексеевич… Я не стала использовать официальные каналы, это заняло бы слишком много времени.

— И вы, как всегда, решили действовать по-своему, — в голосе консула послышалась усмешка.

— Зато быстро и эффективно! Вы ведь не против? — сказала Нина. — У меня есть подруга Алина, Алина Бессель, мы вместе работали над созданием родословных. Вы только не подумайте, — она внезапно смутилась, — не собачьих. На моей предыдущей работе. С тех пор дружим. Очень дружим! Алинка сама из калининградских немцев, ее семья живет там уже не первую сотню лет. Правда, сейчас она работает в Москве, но ее родной брат Михаил служит прокурором в Калининграде.

— Ниночка, я не перестаю вам удивляться, — в голосе Горского послышалось искреннее уважение. В нужный момент у вас находятся связи именно там, где требуется. Вы обладаете настоящим талантом!

— Дмитрий Алексеевич, вы меня смущаете! — Нина предательски покраснела.

— Ну что вы, я просто констатирую факт. Так что же удалось выяснить вашему прокурору?

— Миша отправил по адресу Глафиры Сергеевны своего сотрудника. Квартира, в которой она зарегистрирована, принадлежит ее старшей сестре Анне Сергеевне Богомоловой.

— Вот как?! И что же она поведала по поводу своей родственницы? — в голосе консула звучало нетерпение.

— К сожалению, толком поговорить с ней не удалось, — ответила Демидова. — Услышав о гибели родственницы, женщина почувствовала себя плохо. Гипертонический криз. Поэтому беседу пришлось перенести на завтра.

— Это вся информация? — Горский ожидал большего.

— Нет. Муж Анны Сергеевны, оставивший ей в наследство эту квартиру, был участником войны, полковником КГБ в отставке. Но данные о его профессиональной деятельности до сих пор значатся под грифом «Совершенно секретно». Вот теперь — все, — Ниночка завершила свой отчет.

— Очень интересно, — Горский на мгновение задумался. — Вот что, Ниночка, запросите посольство о срочной командировке в Калининград.

— Хорошо, сделаю!

— Поедем вместе. Так что сделайте заявку и на себя. Заодно навестите старых друзей. Хотелось бы вылететь так быстро, как это возможно.

— Вот Миша обрадуется! Он как раз приглашал меня приехать, — не сдержалась Нина. — Простите…

— Ниночка, не волнуйтесь вы так. Это большая удача, что в Калининграде у вас есть такой товарищ, — успокоил помощницу консул. — Так что без вас я никак!

Дмитрий положил трубку. Несмотря на расследование, которое провела его помощница, вопросов меньше не стало. Наоборот, он чувствовал, что дело засекреченного полковника таит в себе немало сюрпризов. И не был уверен в том, что ему понравится все, что удастся выяснить.

Глава 5

ГЛАВА 5. КОМАНДИРОВКА В КАЛИНИНГРАД

За ужином Дмитрий поделился с полковником всем, что ему удалось узнать, и с сожалением сообщил, что прекрасный — даже несмотря на трагедию в музее — уик-энд придется прервать, поскольку он должен срочно вылететь в Калининград. Жена расстроилась, но Патрисия быстро расставила все точки над «i»:

— Ты, Дима, как хочешь! Нужно в командировку — езжай. А Галочка останется с нами. Галя, ты ведь не против? — Патрисия обернулась к супруге консула.

— Конечно, не против. Я с удовольствием проведу время с тобой.

— Ну вот и порешали, — удовлетворенно кивнула Патрисия.

— Дима, я подброшу тебя на шестичасовой до Милана, — предложил Умберто. — В десять утра будешь на месте.

Ниночка прислала подтверждение командировки из посольства в Риме, билеты на поезд и на самолет. Вылет в 14:25 с пересадкой в Минске. «Впритык», — подумал Горский. Если поезд придет вовремя и в пути не случится ничего непредвиденного, у него останется минут сорок, чтобы заскочить домой и собраться.

* * *

В Калининграде они оказались вечером следующего дня. В аэропорту Храброво Горского и Демидову встретил консул представительства МИД. Можно было не беспокоить коллегу, но служебная этика обязывала. Он отвез их в гостиницу. Ниночка забронировала два номера в отеле «Рэдиссон».

Каково же было удивление Горского, когда в лобби к ним подошел подтянутый мужчина лет сорока. Он поцеловал Нину в щеку и представился:

— Михаил Бессель, прокурор, но прежде всего — друг Ниночки.

— Дмитрий Горский. Консул. Непосредственный начальник Ниночки, — пошутил Горский.

Мужчины обменялись рукопожатием. Михаил поделился с гостями последними новостями. Утром лейтенант Козлов повторно наведался к Анне Сергеевне. Женщина была крайне расстроена и постоянно твердила, что это именно она виновна в смерти своей сестры. Козлов толком ничего не добился, поскольку Анна Сергеевна плакала и никак не могла сообразить, чего же от нее хочет представитель правопорядка. Единственное, что ее по-настоящему волновало, — как забрать тело для похорон.

Лейтенант уже собирался уходить, как в квартиру ворвалась дочь Анны Сергеевны — энергичная дама лет пятидесяти пяти — шестидесяти. Он сразу понял, что Клавдия Ивановна Богомолова относится к тому типу людей, которые привыкли контролировать все и всегда. Она быстро представилась и учинила молодому оперу настоящий допрос. Ее интересовало, что именно случилось с Глафирой Сергеевной, при каких обстоятельствах она скончалась, что послужило причиной смерти, как и когда можно будет забрать тело и вещи ее тети.

— Обычные вопросы, которые задают родственники в таких случаях, — заметил Михаил, — если бы не одно «но». Лейтенант Козлов обратил внимание на реплику Клавдии Ивановны: «Мама, я ведь вам обеим говорила, что это путешествие добром не кончится. Зачем ворошить прошлое? Все равно уже ничего не изменишь».

— Действительно, странно. Какое такое прошлое эти женщины могли искать в Италии? — Дмитрий невольно высказал тревожившую его мысль вслух.

— Не знаю и даже не догадываюсь, — ответил Михаил, — но поскольку Ниночка заранее предупредила меня о вашем приезде, я поручил лейтенанту договориться о встрече с женщинами. Завтра в девять утра они будут ждать вас в квартире Анны Сергеевны.

— Отличная работа! Нина упоминала, что данные о муже Богомоловой до сих пор находятся под грифом «Совершенно секретно». Это так?

— Да, — лаконично подтвердил прокурор.

— С чем это может быть связано?

— Трудно сказать однозначно. Калининград — город специфический. Он отошел к СССР по итогам Второй мировой, и здесь еще живы те, кто помнит его столицей Восточной Пруссии. Как вы понимаете, не все были довольны таким результатом. Здесь пересекались очень разные интересы, очень разные традиции и очень разные процессы. Вскоре после войны коренное немецкое население было депортировано в Германию. Из без малого четырехсот тысяч немцев в городе осталось всего двадцать. Чуть позже и этих людей, несмотря на то, что они добровольно участвовали в восстановлении народного хозяйства, отправили на родину.

— Повезло, что не в Сибирь.

— К счастью! По данным последней переписи, немцев в Калининграде осталось меньше одного процента — около двух тысяч человек.

— Простите, возможно, я буду несколько бестактен, — осторожно начал Дмитрий. — А как вашей семье удалось задержаться здесь? У вас ведь немецкая фамилия?

— Все нормально, — Михаил понимающе усмехнулся. — Мой дед был выдающимся хирургом. А перед лицом угрозы для здоровья на национальность не особо смотрели. Тем не менее дедушка с бабушкой до самой смерти жили с оглядкой, боялись, что их могут лишить советского гражданства в любой момент. Этот страх сильно отравлял им жизнь, и в старости особенно усилился. Но шло время, все потихоньку становилось не так контрастно что ли, мои родители уже не испытывали такого давления, не говоря уже о нас с сестрой.

— Как вы полагаете, Богомолов был из местных?

— Меня тоже заинтересовал этот вопрос. Скорее нет. Когда я обнаружил, что доступ к его личному делу закрыт, попробовал выяснить через Росреестр, когда он появился в Калининграде. Квартира на Каштановой Аллее находится в собственности его жены Анны Сергеевны по завещанию мужа. Сам Богомолов скончался в две тысячи третьем. Он в свою очередь получил это жилье от государства еще в семьдесят втором.

— От чего он умер?

— Сбит машиной. Водитель с места аварии скрылся, дело так и осталось нераскрытым. Я поручил поднять архив, но ответов там не нашел…

— И что — совсем никаких следов? — Дмитрий отметил, что Михаил очень неформально отнесся к просьбе Ниночки.

— Это как раз и есть самое странное, — Михаил прямо посмотрел на собеседника. — Наезд произошел среди бела дня в самом центре города, где камеры просматривают каждый сантиметр.

— Ну, может быть, в две тысячи третьем видеонаблюдение еще не было развито так, как сейчас?

— В целом, конечно, о современном уровне контроля тогда могли только мечтать, но место, где произошла трагедия, находится недалеко от городских органов власти. В общем, камеры там были. Только за некоторое время до наезда все, как по команде, вышли из строя.

— Какое «удачное» стечение обстоятельств, — усмехнулся Горский.

— Более чем. У меня сложилось подспудное впечатление, что это было похоже на устранение неудобного игрока, что ли. Свидетели тоже ничего толком не дали. Запомнили только, что это был черный иностранный внедорожник.

— А его хотя бы искали?

— Чисто теоретически — да, но без успеха и, судя по всему, без особого рвения. Во всяком случае, «сверху» никто не давил и результата не требовал.

— И родная контора ветерана не вмешивалась? — удивился Горский.

— Нет. Ничего подобного я не увидел. Следователь, который вел это дело, уже лет семь как на пенсии. Но мы договорились встретиться на днях.

— Что еще вам удалось узнать?

— Если верить записям о прописке, Иван Георгиевич Богомолов приехал к нам из Ленинграда в 1958 году. Тогда же ему выделили двухкомнатную ведомственную квартиру на улице Полковника Сафронова. Бывал ли он здесь раньше, не знаю.

— Михаил, вы оказали мне огромную услугу, я ваш должник, — Дмитрий поднялся. — А теперь, коллеги, я вас оставлю. Уверен, вам есть о чем поговорить, да и мне пора отдохнуть. Ниночка, завтра в восемь встретимся за завтраком!

* * *

Они попрощались. Горский поднялся к себе в номер, а Нина с Михаилом решили прогуляться по вечернему городу и направились в сторону Рыбной деревни. Несмотря на то что в этих местах весна еще только вступала в права, уличные музыканты уже заняли свои позиции на набережной. Ниночка прислушалась к старинной мелодии: этот средневековый мотив казался ей знакомым, но вспомнить, где она его слышала, никак не удавалось.

Михаил пригласил ее на ужин. Выбрали небольшой ресторанчик, где, по заверениям Михаила, готовили лучшие клопсы из оленины. Блюдо оказалось отменным: чем-то было похоже на отварные тефтели, готовилось из оленьего фарша с добавлением анчоусов и подавалось под особым сливочным соусом с каперсами. Эта архаичная еда вошла в меню местных жителей еще в шестнадцатом веке. По преданию, сам Кант любил клопсы. На закуску принесли строганину из пеламиды. Если на остальном балтийском взморье ее делают преимущественно из сиговых, то калинградцы предпочитают пеламиду. Все это кулинарное великолепие друзья запили местным крафтовым пивом.

Девушка любовалась рекой с красивым — она бы даже сказала, итальянским — названием Прегола.

— Нина, можно задать тебе профессиональный вопрос? — спросил Михаил.

— Конечно.

— Не странно ли, что генеральный консул лично сорвался в Калининград из-за внезапной смерти соотечественницы? В этой истории есть какой-то скрытый смысл?

— Я и сама не знаю. Дмитрий Алексеевич мне пока не говорил ничего сверх того, что тебе уже известно.

— Странно все это…

— Мне кажется, что это как-то связано с прошлогодней историей, когда в Италии накрыли банду торговцев людьми. Там оказались замешаны наши граждане. Это было громкое дело. Оно и до сих пор не закончено. Еще предстоит судебное разбирательство. Представляешь, россияне вляпались в такое! Мало того что сам факт вызвает ощущение досады и стыда, так еще и пресса сорвалась с цепи. «Русская мафия» стала ключевым персонажем на страницах газет и в выпусках новостей. Хотя все основные злодеи — албанцы.

— Этим ты меня не удивила. По долгу службы мне приходится сталкиваться с вещами и пострашнее. Вплоть до каннибализма. Так что опыт подсказывает: у преступности нет национальности, и некоторые наши соплеменники в этом смысле мало чем отличаются от заграничных «коллег».

— Понимаю. Но мы, дипломаты, смотрим на это иначе. Наша задача — помогать всем соотечественникам, независимо от того, чем они занимаются. Дмитрию Алексеевичу тогда удалось почти невозможное: он вызволил похищенного русского ребенка, добился для его отца статуса свидетеля и обеспечил семье госзащиту. В итоге ему удалось переломить даже настрой прессы, а это, поверь, было чертовски непросто.

— Интересная у вас работа, — задумчиво произнес Михаил.

— Не то слово. В процессе встречаешь массу удивительных людей — и это лучшая компенсация за тех, с кем приходится общаться по необходимости. Тогда, кстати, наш консул подружился с начальником полиции Триеста, в котором, собственно, все и произошло. Вот и сейчас: поехали с женой в Триест на выходные, а оказались в эпицентре нового расследования.

— Ниночка, что мы все о работе и о работе… Как ты сама поживаешь?

— В общем, хорошо. Третий год в Италии, служу в консульстве, ну, ты уже знаешь. Мне нравится. Нравится страна, люди, история, архитектура, природа, культура, еда, климат… Все вокруг невероятно красиво. Пожалуй, это единственное, к чему я никак не могу привыкнуть. Каждый раз, когда вижу обычный крючок для сумки или электрический чайник, сделанный с безупречным вкусом, не перестаю удивляться. Порой кажется, что для итальянцев красота предмета — это такой же обязательный элемент функциональности, как и его прямое назначение.

— А в личном плане?

— Все по-прежнему. Живу одна, да Алина тебе, наверняка, говорила.

— Говорила.

— Миша, а ты как? У тебя ведь сын уже без пяти минут школьник.

— Сын — прекрасно. Любопытный, неунывающий мальчишка. Правда, склонен к неоправданному риску, но тут уж ничего не поделаешь. Такой характер, — Михаил на мгновение задумался. — А вот с женой не сложилось. Разводимся.

— Может еще все срастется?

— Нет. Это не спонтанное решение. Мы уже несколько раз пробовали, в том числе и ради сына, но, когда сердце не лежит, разбитую вазу не склеишь. Так что я снова свободен, — Михаил посмотрел на Нину так, будто всех этих лет и не было, а его чувства никуда не исчезли.

— Миша, не начинай, — она ощутила, что в их отношениях что-то изменилось.

— Да ладно тебе, Нина. Ты же знаешь: я влюбился в тебя с первого взгляда. Помнишь наше знакомство?

— Еще бы не помнить. Мы с Алинкой прилетели в Калининград на Новый год, а мой чемодан пропал. Вот было горе!

— Да… — мечтательно усмехнулся Михаил. — А потом ты вышла к столу в Алинином платье как оперная дива. И я пропал…

— Да уж, помню я это платье! — Нина рассмеялась. — Что мы только ни делали, чтобы приподнять подол — Алина ведь выше меня на целую голову. Ничего не вышло.

— А мне понравилось. Из-за того что платье было длинным, ты выглядела самой нарядной.

— Возможно, — Нина засмеялась, — только чувствовала я себя совершенно не в своей тарелке.

После ужина они решили продолжить прогулку. Ночной Калининград очаровал Нину еще больше. По Медовому мосту они перешли на остров Канта и замерли перед Кафедральным собором. Грандиозное сооружение в стиле балтийской готики было главным символом города. Михаил рассказал, что с четырнадцатого века и до самой Реформации собор был католическим, а позже стал главным лютеранским храмом Пруссии.

— В сорок четвертом, после британских бомбежек, от него остались почти одни руины, — негромко заметил Михаил. — Город тогда сильно выгорел, погибло много мирных жителей.

Нина знала, что собор восстановили, и теперь здесь музей и концертный зал. Она слышала об уникальном органе, который воссоздали немецкие мастера — его звучание до сих пор считалось непревзойденным.

Они дошли до Профессорского склепа у северо-восточной стены, где покоился Иммануил Кант. Удивительно, но в этом здании, ставшем светским, мирно соседствовали две действующие часовни: православная и протестантская.

Холодало, но расходиться не хотелось. Они направились в Амалиенау — побродить среди вилл и кварталов типичной немецкой застройки рубежа веков. Остановились возле дома, где семья Бесселей жила с 1872 года и где они когда-то праздновали тот самый Новый год. Только если до войны Бесселям принадлежал весь особняк, то теперь — лишь небольшая квартира на втором этаже. Михаил попытался пригласить Нину зайти к родителям, но она засмущалась и, сославшись на поздний час, отказалась.

* * *

Горский решил собрать воедино известные на данный момент факты. Он открыл ноутбук, создал новую папку, долго думал, как ее назвать, и остановился на нейтральном «Тайна пропавшего медальона».

«Объект поиска, — написал он, — русский лейтенант, позывной Адриано. Имя и фамилия неизвестны. Впервые появился в лагере Ризиера ди Сан-Сабба осенью 1943 года. Бежал, примкнул к ячейке отряда „Гарибальди“, в которой сражалась Клаудия Дзиани.

Был на хорошем счету у итальянских партизан, отличался особой дерзостью и бесстрашием. Влюбился в Клаудию, которая ответила ему взаимностью. Весной 1944-го загадочно исчез. С тех пор никто ничего не слышал о нем, никто не видел тело, никто не знал, что и при каких обстоятельствах с ним на самом деле произошло».

«Свидетель — Клаудия Дзиани. Партизанка, связная, возлюбленная Адриано и мать его сына Адриана. Убеждена, что в отряде был предатель».

«Жертва — Глафира Сергеевна Соколова. Жительница Калининграда, скоропостижно скончалась в музее Ризиера ди Сан-Сабба. Сумочка с документами и, возможно, с чем-то еще, была похищена в момент смерти или непосредственно перед ней. Накануне обращалась в Городской архив Триеста за адресом Клаудии Дзиани. Вопросы:

1. Как связано похищение сумочки с гибелью женщины?

2. Какова была цель её встречи с Клаудией?»

«? — Анна Сергеевна Богомолова. Вдова засекреченного отставного комитетчика, фронтовика Ивана Георгиевича Богомолова. Старшая сестра Глафиры Сергеевны Соколовой. Ответ на какие вопросы хотела найти в Италии?»

«? — Клавдия Ивановна Богомолова. Дочь Анны Сергеевны и Ивана Георгиевича. Была категорически против поездки тетки в Италию. Почему?»

«? — Иван Георгиевич Богомолов. Полковник госбезопасности в отставке. Личное дело засекречено. Прибыл в Калининград в 1958 году. Служебные обязанности неизвестны. Погиб в 2003 году в результате наезда (!) автомобиля. Виновник скрылся, дело не раскрыто. В момент ДТП все камеры наружного наблюдения в округе вышли из строя. Убийство?»

«? — Доктор Тревес, бывший директор музея Ризиера-ди-Сан-Сабба. Погиб в 1976 году — сбит машиной (!). Снова наезд? Убийство? Почему он солгал доктору Доретти, будто передал медальон с шифровкой в городской архив? Или же солгали в самом архиве?»

«Медальон Адриано. Вещь с портретом Клаудии и шифровкой (?) оказалась в концлагере Ризиера-ди-Сан-Сабба уже после исчезновения русского лейтенанта. Значит ли это, что он попал в лагерь повторно? Или реликвия перешла к кому-то другому, кто позже оказался за колючей проволокой? Какие еще могут быть варианты?»

«? — Утраченная шифровка. Какую информацию она содержала? Кому предназначалась и кто был отправителем?»

Он пока не знал, как все эти люди связаны между собой, но теперь был уверен, что визит Глафиры Сергеевны в Италию и история Клаудии Дзиани пересекаются. И то, что их объединяет, скрыто в глубине десятилетий. Нужно попросить Умберто выяснить, нашли ли тогда человека, сбившего директора музея. Горский решил не откладывать и немедленно отправил сообщение своему итальянскому другу.

Глава 6

ГЛАВА 6. БИНГО

Утро выдалось хмурым. Накануне Горский долго не мог уснуть, крутил в голове версии, строил предположения и совсем уж невероятные догадки. Единственным результатом этих ночных «детективных упражнений» стали головная боль и желание подремать еще часок. Однако он не дал себе расслабиться. Контрастный душ завершил утреннюю рутину так, что в зал для завтраков он спустился в отличном настроении и полной «боевой» готовности.

Ниночка уже была там. Она пила кофе, в пиале, стоявшей перед ней, аппетитно переливался оранжевыми и зелеными красками фруктовый салат с йогуртом. Горский решил, что такой полезной еды ему будет явно маловато и заказал омлет.

— Как провели вечер? — поинтересовался он.

— Прекрасно, — искренне улыбнулась Ниночка. — Прогулялись по набережной, зашли в Рыбную деревню, прошлись по Амалиенау. Дмитрий Алексеевич, а вы раньше бывали в Калининграде?

— Как-то мельком, — неопределенно ответил он.

— Тогда я попрошу Михаила, чтобы он непременно показал вам город и рассказал о нем. У него это отлично получается.

— С удовольствием присоединюсь к такой эксклюзивной экскурсии, — Горский обрадовался. — Кстати, а как будем добираться до Богомоловых?

— В половине девятого нас будет ждать служебная машина Михаила, — ответила Нина, и её щеки едва заметно порозовели.

* * *

Вопрос Демидовой разбудил в нем воспоминания. Надо сказать, довольно неприятные. После окончания второго курса они с армейским другом Генкой Селивестровым решили рвануть на море. Долго выбирали, считали бюджет и пришли к выводу, что, как ни крути, самым оптимальным направлением будет Калининград.

Студенты купили билеты на фирменный поезд «Янтарь». Ехать пришлось около суток, но дорога пролетела незаметно. Их случайными попутчицами оказались студентки-исторички из МГУ. Они быстро познакомились, перепели кучу любимых песен. Да так мастерски, что к концу маршрута им подпевал весь плацкарт. Каникулы начинались лучше, чем можно было предположить.

Одна из девушек, очень симпатичная, но слегка надменная латышка Милда, с первого взгляда покорила Гену. Студент Литературного института, он обычно с ходу очаровывал московских красавиц, но при виде Милды все его красноречие куда-то испарилось. Гена смущался, заикался и внезапно умолкал на полуслове.

Милда, тем временем, была занята исключительно собой, а конкретнее — поисками Янтарной комнаты. Она пребывала в полной уверенности в том, что в конце войны немцы не успели вывезти это чудо света и спрятали его где-то в подземельях Кенигсберга, теперь — Калининграда. Путем упорных изысканий и сложных логических построений она даже составила карту, на которой отметила, где следует искать входы в интересующие ее подземные схроны.

Милда увлеченно доказывала, что в период оккупации Янтарная комната, хранившаяся в Королевском замке, совершенно точно не сгорела. Дмитрий подтрунивал над латышкой: дескать, целые институты десятилетиями ищут и ничего не нашли, а ты надеешься справиться в одиночку? Слово за слово, и они договорились до того, что помощь таких «рыцарей», как Гена и Дима, ей точно не помешает.

Горский понимал: друг сделает всё, что велит Милда, и программу их каникул отныне будет определять только она. Теперь, сорок лет спустя, это казалось наивным мальчишеством, но тогда они без раздумий последовали за своей новой подругой.

Вечером следующего дня студенты встретились около старого порта. На троих у них были два фонарика, моток веревки, перочинный нож, компас, бутылка воды и три бутерброда с колбасой. Одна из отмеченных на Милдиной карте точек действительно оказалась входом в подземелье. Правда, для того, чтобы туда попасть, им пришлось разгрести кучу строительного мусора, макулатуры и еще черт знает чего.

В конце концов путь был открыт. Команда новообращенных диггеров двинулась на поиски приключений, однако уже минут через двадцать они столкнулись с тем, что тоннель разветвляется на несколько направлений. Никаких подсказок у них не имелось; темнота и непривычная замкнутая среда серьезно искажали восприятие, поэтому решение принимали по наитию. Гена предложил закрепить конец веревки у входа, чтобы по ней можно было вернуться назад. Впоследствии это их и спасло.

Медленно, стараясь не оступиться, они двигались по узкому коридору. Дмитрий шел первым, Гена следом, Милда замыкала. Внезапно тоннель стал расширяться, увеличиваться в размерах, и они очутились в правильной формы прямоугольном склепе. С потолка монотонно капала вода, на полу валялись чьи-то кости, пахло сыростью, плесенью и мышами. Луч фонарика метался по помещению пока не замер на северной стене, там из обломков военной техники и оружия времен Второй мировой был сложен уродливый алтарь. Саму стену венчала пентаграмма.

Горский обернулся. Обескураженный Генка таращился на дикую инсталляцию. Что это было? Проделки оккультистов? Или чья-то глупая шутка? Вот только Милды рядом не оказалось.

— Милда? Милда? Где ты? Беги скорее сюда? — парни наперебой звали свою новую подругу.

Ответа не было.

— Кончай шутить! Мы тут такое нашли! — кричали они в пустоту.

Но Милда исчезла. Искала полиция, искали энтузиасты, они с Генкой они с Генкой еще не раз спускались в подземелье в надежде обнаружить следы девушки. Тщетно. Приехали убитые горем родители. Позже к делу подключились люди из госбезопасности, но и им не удалось пролить свет на эту историю. Таинственный алтарь бесследно исчез, по городу прокатилась волна арестов среди черных копателей, а само дело наглухо засекретили.

Дмитрий, как и его лучший друг Гена, до сих пор жил с этим чувством вины. Он годами избегал разговоров о той поездке, снова и снова прокручивая в голове бесконечные «если бы». Если бы они не были такими легкомысленными, если бы вовремя обратились к профессионалам… Возможно, тогда Милда и сегодня была бы с ними.

* * *

Как и было обещано, у входа их ждал автомобиль. Молодой водитель был не по возрасту деловит и немногословен: лишних вопросов не задавал, не суетился, держался с достоинством. «Калининградцы все-таки более сдержанные, чем жители метрополии», — подумал Горский. Ему было приятно наблюдать за тем, как молодой человек уверенно и аккуратно вел машину по городу. Было видно, что работа ему по-настоящему в радость.

Наконец они остановились у нужного дома. Это было здание с квартирами улучшенной планировки для советской номенклатуры. В таких обычно выделяли жилье партийным работниками, редакторам газет, высокопоставленным военным, артистам и сотрудникам спецслужб. Ивану Георгиевичу Богомолову в свое время досталась здесь четырехкомнатная квартира.

«Странно, — отметил Дмитрий, — даже с учетом таинственных спецзаслуг больше трех комнат ему не полагалось — семья состояла из трех человек». В Советском Союзе существовали жесткие нормы площади на каждого члена семьи и при распределении жилья их строго придерживались. Тем более в Калининграде, который очень сильно пострадал от бомбежек союзников и где катастрофически не хватало жилого фонда. Дополнительную комнату-кабинет могли выделить разве что профессору, да и то не каждому.

Квартиры для советских элит отличались не столько метрами, сколько качеством, современными планировками, высотой потолков, раздельными санузлами и инфраструктурой. Часто такие номенклатурные анклавы строились комплексно, целыми кварталами. В народе их называли «ондатровыми поселками». Местные гастрономы снабжались лучше и разнообразнее, и «слуги народа» пребывали в иллюзии, что так живут все. Справедливости ради стоит отметить, что никаких заборов и закрытых территорий тогда не было и в помине. Чем же Иван Георгиевич Богомолов заслужил такую щедрость?

Дмитрий посмотрел на часы: без пяти девять. Не спеша они с Ниной поднялись на третий этаж и остановились около квартиры номер одиннадцать. Звонок не работал. Дмитрий постучал. Наконец послышался стук каблуков, поворот замка, и дверь распахнулась. На пороге стояла темноволосая уверенная в себе женщина среднего возраста.

— Дмитрий Алексеевич Горский, генеральный консул Российской Федерации в Милане, — представился он. — Моя помощница Нина Валентиновна Демидова.

— Неожиданно! — бросила женщина. — Ладно, я — Клавдия Ивановна Богомолова. Проходите.

Они вошли. Несмотря на неизбежные следы времени, квартира была хорошо обставлена. Удобный шкаф из красного дерева и небольшой диванчик разместились в прихожей. Гостиную украшал югославский гарнитур из массива дуба — мечта каждой «продвинутой» советской женщины. Изумрудный велюровый диван стоял у стены, напротив — два кресла в скандинавском стиле с обивкой в тон дивана. В этом интерьере они выглядели чужестранцами. Оклеенные классическими обоями стены украшали картины. Хозяева отдавали предпочтение буколическим пейзажам. Что-то подсказывало Горскому, что он смотрит на оригиналы. На полу лежал дорогой шелковый ковер. Окно забрано слегка старомодной гардиной с вышивкой, по бокам — тяжелые золотисто-бронзовые портьеры с лилиями. С потолка свисала хрустальная, наверняка трофейная люстра.

— Присаживайтесь! — хозяйка указала на диван.

— Спасибо! — Ниночка не знала, как преодолеть напряжение и даже враждебность, которую младшая Богомолова демонстрировала незваным гостям. — У вас такая красивая квартира, наверное, ваши родители тщательно следили за модой и имели большие возможности.

— Давайте к делу, — Клавдия Ивановна явно не была настроена на светские любезности и хотела как можно скорее избавиться от неприятных ей визитеров. — Что привело вас сюда? Только не говорите, что это смерть моей тетки! Вот уж никогда не поверю, что целый генеральный консул сорвался из Италии, чтобы лично сообщить мне это известие.

— Клавдия Ивановна, вы ошибаетесь, — Горский сохранял абсолютное спокойствие. — Мы здесь именно поэтому. Глафира Сергеевна скончалась в музее. Личные вещи похищены, а в кармане итальянские детективы нашли справку из городского архива с адресом Клаудии Дзиани.

Дмитрию показалось, что по лицу собеседницы проскочила досада.

— Кстати, где ваша мама, мы бы хотели задать ей пару вопросов?

— Ваш сотрудник — не знаю уж, кто он там по званию, — который вчера приходил к маме, страшно расстроил ее. Пришлось даже скорую вызывать! Поэтому вечером я отвезла ее на дачу.

— Клавдия Ивановна, мы прилетели из Италии специально для того, чтобы встретиться с вашей мамой, — самым любезным тоном произнесла Ниночка.

— Боюсь, ничего не получится! Она не самый молодой человек и волноваться ей точно не стоит, — категорично отказала Богомолова.

— Что же, — Дмитрий решил сменить тактику, — в таком случае попрошу вас ответить на наши вопросы.

— Не думаю, что я хоть чем-то смогу быть вам полезной.

— И тем не менее. Давайте попробуем!

— У вас есть тридцать минут, — она посмотрела на часы. — Спрашивайте.

Богомолова не нравилась Горскому. На первый взгляд привлекательные, черты ее очень подвижного лица оставляли впечатление неприветливого и порой даже высокомерного человека. Возникало ощущение, что когда-то давно кто-то, кому она не могла противостоять, нанес ей смертельную рану, и с тех пор она не только затаила обиду на весь свет, но и хотела отомстить. Он подозревал, что за грубостью скрывается страх.

— Клавдия Ивановна, скажите, пожалуйста, с какой целью ваша тетка отправилась в Италию?

— Не имею понятия.

— Вы уверены в своих словах?

— Абсолютно.

— Наш коллега, который вам так не понравился, слышал вчера, как вы сказали своей маме, что Глафире Сергеевне не стоило никуда ехать и вы предупреждали, что добром это не кончится.

— Не берите в голову. Обычные семейные перепалки. Они не стоят и выеденного яйца.

— Полагаю, я бы с вами согласился, — голос Горского стал жестче, — но ваша тетушка мертва. И это превращает «семейные перепалки» в обстоятельства дела. Так о чем именно вы их предупреждали?

— Это наши внутренние дела. Не думаю, что они вас касаются.

— Разве вы не заинтересованы в том, чтобы узнать, что на самом деле случилось с вашей тетей? Даже после смерти, а я видел тело, она не походила на человека, который торопится в мир иной. Возможно, у нее было слабое сердце?

— Нет. Тетя Глаша никогда не жаловалась на здоровье.

— Тем более нужно докопаться до правды. Скажите, вам о чем-нибудь говорит имя Клаудия? Клаудия Дзиани? Она, кстати, ваша тезка.

— Нет. Впервые слышу.

Горский видел, что женщина лжет. Он вглядывался в ее лицо в надежде отыскать черты русского лейтенанта с рисунка, который он видел в медальоне Клаудии. Сравнивал ее с Адрианом, сыном Клаудии, и не находил ни капли сходства. «Неужели я ошибся, и Богомоловы никак не связаны с историей человека с позывным Адриано?» — размышлял Дмитрий. Он решил зайти с другой стороны.

— Клавдия Ивановна, взгляните, пожалуйста, на эти портреты, — Дмитрий открыл фото рисунков Адриано и протянул ей мобильный.

— Нет, — женщина дернулась, как от удара, — я не знаю этих людей. Какие-то древние наброски… Мне они ни о чем не говорят!

— Очень жаль, — сказал Дмитрий, протягивая ей свою визитную карточку. — Пришло время прощаться. Если вдруг что-то вспомните или ваша мама выразит готовность поговорить, пожалуйста, позвоните. Мы планируем остаться в Калининграде еще на пару дней.

— До свидания, — ответила Богомолова с явным облегчением.

— Минуточку, — Нина неожиданно вмешалась в разговор. — Дмитрий Алексеевич, пожалуйста, откройте мне портрет мужчины, который вы только что демонстрировали хозяйке дома!

Горский не понимал, что задумала Нина, но выполнил ее просьбу.

— Ну конечно! — воскликнула Ниночка. Она быстро порылась в своем телефоне и показала Богомоловой другое фото. — Клавдия Ивановна, а этот человек вам знаком?

Богомолова взглянула на фотографию.

— Да… Это мой отец, — неохотно ответила она.

— Клавдия Ивановна, — Ниночка протянула ей оба мобильника, — не кажется ли вам, что это одно и то же лицо только с разницей во времени? Вы все-таки дочь, вам виднее.

— Да! Это мой отец! И на рисунке, и на фото. Добились своего? Теперь вы оставите меня в покое?

— Едва ли, — ответил Горский. — Клавдия Ивановна, нам все-таки придется встретиться с вашей мамой. Далеко эта дача?

— Километров тридцать отсюда.

— Мы на машине. Предлагаю поехать туда прямо сейчас.

— Сейчас я не могу. У меня есть срочные дела на работе. — Богомолова понимала, что ей не удастся вот так вот просто отделаться от этих людей. — Предлагаю выехать через два часа. Вас это устроит?

— Вполне.

Клавдия Ивановна вырвала страничку из модного блокнота и быстро набросала адрес поселка.

— Найдете без проблем. Езжайте по главной, потом — налево, ищите двухэтажный белый дом с черепичной крышей. Дорога хорошая, займет не больше сорока минут. — она сверилась с часами. — Встретимся на месте в двенадцать.

— Договорились.

* * *

Дмитрий и Нина вышли из подъезда Богомоловой. Горский до сих пор не верил в такую удачу. С помощью Ниночки ему удалось найти таинственного «Адриано». К сожалению, тот был мертв уже почти пятнадцать лет, но у него наконец появились имя, фамилия, адрес и личная история, с которой, правда, еще предстояло познакомиться.

— Дмитрий Алексеевич, так вы искали человека с рисунка? — спросила Нина, когда они сели в машину.

— Да, Ниночка. Когда похитили Петю Бельцова, полковник Дзиани дал себе слово — если мальчика удастся спасти, он попросит меня найти этого русского лейтенанта. Узника лагеря Ризиера ди Сан-Сабба, партизана, отца своего дяди… Я не мог отказать. И вот — такой результат.

— Так вы поехали в Триест именно ради этого дела?

— Да. Мы с женой отправились в музей, что сейчас на месте лагеря, и стали свидетелями смерти Глафиры Сергеевны.

— Какое невероятное совпадение, — задумчиво протянула Нина. — Кто другой рассказал бы — не поверила бы.

— Я и сам нахожусь под впечатлением, — кивнул Дмитрий. — Мы с Галочкой ведь могли приехать в Триест на неделю позже или раньше, или вообще через пару месяцев.

— А как вы связали погибшую с тем лейтенантом?

— Совершенно случайно. Поскольку злодей стащил ее сумку, сначала было непонятно, кто она и откуда. Но при осмотре одежды у нее в кармане нашли справку из городского архива с адресом бабули полковника — той самой Клаудии Дзиани. Так полиция установила личность Глафиры Сергеевны. Ну а дальше вы знаете.

— Дмитрий Алексеевич, можно я позвоню Мише. Расскажу, что нам удалось выяснить.

— Обязательно. Да, кстати, а откуда у вас фотография Богомолова?

— Миша прислал, — тихо ответила Нина.

— Ну да, мог бы и сам догадаться, — Дмитрий понимающе улыбнулся.

Ниночка густо зарделась.

Глава 7

ГЛАВА 7. ТРАГЕДИЯ В ДОМЕ БОГОМОЛОВЫХ

До поездки на дачу Богомоловых оставалось около двух часов. Горский сначала хотел сообщить полковнику о том, что нашел лейтенанта его бабули, но, по некотором размышлении, решил не торопиться. Ниночка предложила подняться на смотровую площадку Маяка в Рыбной деревне. Легко преодолев сто тридцать ступеней винтовой лестницы, Дмитрий с удовольствием отметил, что находится в отличной физической форме. Нина слегка отстала. «Даже Демидову обставил, - подумал он, - а ведь она на четверть века моложе». Сверху открывался восхитительный вид на город и остров Канта.

Время пролетело незаметно. Водитель ждал их в условленном месте. Дачный поселок, в котором Клавдия Ивановна «спрятала» мать, находился в престижном районе недалеко от курортного Зеленоградска. Они подъехали к белоснежному дому с изящными коваными воротами. Оценивая открывшуюся перед ним роскошную коттеджную застройку, Горский невольно задался вопросом, откуда у скромного комитетского отставника взялись средства на все это великолепие.

Судя по отсутствию какого-либо транспорта, Клавдия Ивановна еще не добралась. Дмитрий нажал на кнопку домофона. В ответ - тишина. Через пару минут он повторил попытку — с тем же результатом. Оставалось только разглядывать усадьбу сквозь ажурные створки ворот.

Мощеная камнем подъездная дорожка вела к стоянке на две машины. Широкие ступени из темно-красного гранита и массивная дубовая дверь несли на себе отпечаток времени — казалось, эта входная группа попала сюда прямиком из старинного замка или собора. Темные оконные рамы из натурального дерева тоже выглядели «иностранцами» - такие явно заказывали в Германии. Сезон цветения еще не начался, но нетрудно было представить, как преобразится этот ландшафт через месяц. Дмитрий знал, подобное благоустройство стоило целого состояния.

Внезапно Горскому показалось, что в угловой комнате с балконом кто-то отодвинул занавеску и наблюдает за ними. Это заставило его снова нажать на звонок. Никакой реакции. Неужели Анна Сергеевна одна покинула дом? Или дочь придумала еще что-то, чтобы недопустить встречу с матерью? Напряжение нарастало. Наконец с опозданием минут на пятнадцать появилась Клавдия Ивановна. Она подкатила на новеньком спортивном Рэндж Ровере. Ого!

Богомолова с пульта открыла ворота и жестом пригласила гостей заехать на территорию особняка. Назвать этот дом дачей у Горского не поворачивался язык.

- Простите, задержалась на работе, — бросила она, выходя из машины. — Впрочем, в «профессорские пятнадцать минут» я уложилась.

- Клавдия Ивановна, позвольте полюбопытствовать, чем вы занимаетесь? - поинтересовался Дмитрий.

- Подсчитываете мои доходы? - прямолинейно, даже грубо парировала она.

- Пытаюсь сопоставить, - Горский не стал лукавить. - Судя по отсутствию кольца и отцовской фамилии, вы не замужем. Во всяком случае, сейчас.

- Вы очень наблюдательны, - она дернула ручку входной двери, но та оказалась заперта. - Папа оставил кое-что, а так, все - сама. Я занимаюсь янтарем. Субподрядчик и акционер нашего янтарного комбината. Так что, все законно.

- В лихие девяностые «янтарные войны» погубили многих. Как вам удалось устоять в этом бизнесе?

- Это не имеет отношения к делу! И не забывайте: тогда я была за папиной спиной, а он имел силу... - холодно ответила она, в поисках ключей перерывая огромную дизайнерскую сумку.

Наконец внушительная связка нашлась. Она отперла дверь. В просторном холле никого не было. В доме стояла мертвая тишина.

- Мама, где ты? - крикнула Богомолова в пустоту лестничного пролета. - Я приехала. Не смущайся, у нас гости из Италии. Спускайся, пожалуйста, вниз, мы тебя ждем.

Никто не отозвался. Они прошли в просторную гостиную, оформленную в тосканском стиле. «Странно, — подумал Дмитрий, — в этих краях логичнее смотрелся бы скандинавский минимализм, а не итальянская избыточность. Впрочем, у каждого свои мотивы. И свои причины на тот или иной выбор». Богомолова предложила гостям присесть и кофе. Пока хозяйка возилась с кофемашиной, они с Ниночкой разглядывали интерьер. Все было подобрано с любовью и особой тщательностью, выглядело логичным и подчиненным определенному замыслу. Стены украшали работы маринистов. Одна из картин показалась ему смутно знакомой.

- Ой, да это же Айвазовский! - восхищенно прошептала Нина.

- Да ладно… — Дмитрий подошел ближе. — Неужели оригинал? Или мастерская копия?

- Похоже, оригинал, - сказала Нина, открывая поисковик в телефоне.

Богомолова вернулась с подносом.

- Клавдия Ивановна, это действительно Айвазовский? - спросила Ниночка.

- Да, - спокойно, как о чем-то совершенно обыденном, ответила та. - Это не единственная жемчужина в папиной коллекции. Вот, обратите внимание, - Алексей Боголюбов.

- Ваше собрание стоит больших денег, - задумчиво отметил Дмитрий.

- К сожалению, кое-что отцу пришлось продать. В девяностые не всё было гладко, - она поставила на стол элегантные чашки из тончайшего фарфора. - Мама! Да где же ты? - Клавдия Ивановна снова крикнула в сторону лестницы.

Никакой реакции. Тишина в доме стала почти осязаемой.

- На нее совсем не похоже. Спит она там, что ли? - скорее обращаясь к самой себе пробормотала Богомолова. - Извините, пойду проверю.

* * *

Клавдия Ивановна поднялась на второй этаж по широкой лестнице из красного дерева. Горский услышал, как хлопнули двери, следом раздался пронзительный крик. Консул и сам не заметил, как очутился наверху. В дверях одной из спален застыла Богомолова: она смотрела в пустоту безумными, неморгающими глазами. Он подошел к ней, в буквальном смысле отодвинул ее от проема…

Картина, открывшаяся его глазам, могла свести с ума любого. На изысканном персидском ковре лежала немолодая женщина с перерезанным горлом. Судя по тому, что кровь успела вытечь, впитаться в ворс и местами даже основательно подсохнуть, с момента убийства прошло не менее часа.

На первый взгляд ему показалось, что все предметы в спальне находились на своих местах. Ничто не свидетельствовало о том, что злоумышленник или злоумышленники что-то искали. Да и дорогостоящие картины на первом этаже не заинтересовали преступников. Пока Горский осматривал комнату, Ниночка помогла Богомоловой спуститься в гостиную, налила воды и попыталась привести её в чувство. Но тщетно: Клавдия Ивановна пребывала в состоянии запредельного ужаса.

Появился Горский, попросил помощницу набрать Михаила. Демидова протянула ему трубку:

- Михаил, это Горский! - начал он без предисловий. - У нас плохие новости. В загородном доме Богомоловых жестоко убита Анна Сергеевна. Ей перерезали горло. Видимых следов взлома, ограбления или борьбы нет.

- Вот черт! Как вы вообще там оказались? - не сдержался Бессель.

- Утром, как и договаривались, мы приехали в городскую квартиру на встречу с Анной Сергеевной. Выяснилось, что вчера вечером дочь перевезла её сюда.

- Не стану уточнять, зачем она это сделала... Дмитрий Алексеевич, ждите, ничего не трогайте, едем.

Дмитрий понимал, откладывать разговор с полковником больше нельзя. Он набрал международный номер.

- Умберто, добрый день!

- Добрый! Дима, как ты? Как долетели? Удалось что-то выяснить? - обрадовался звонку Дзиани.

- Умберто, всё гораздо серьезнее, чем мы предполагали, - Горскому было не до сантиментов. - Только что мы обнаружили еще одно тело.

- Что? Я правильно понял?

- Да. Тело Анны Сергеевны — сестры женщины, погибшей в музее. И это преднамеренное убийство.

- Что ж за нерпуха такая?! - в сердцах высказался полковник.

- Да, ей перерезали горло. Буквально перед нашим приездом. И это еще не всё, Умберто. Ее муж, погибший в 2003-м при странных обстоятельствах под колесами машины, и есть тот самый Адриано. Его настоящее имя — Иван Георгиевич Богомолов.

- Ты уверен? - у Дзиани перехватило голос.

- Дочь его опознала.

- Ничего не скажешь... Умеешь ты, Дима, находить людей, — в голосе полковника послышалось восхищение.

- Сейчас не это главное. Нужно присмотреть за Клаудией и Адрианом. Подумай, как это сделать, не привлекая внимания. В такие совпадения я не верю. Из тех, кто связан с этой историей, в живых остались только твоя бабуля, дядя и дочь Богомолова. Ее, кстати, зовут Клавдия, как и бабулю, только на русский манер. Она испытывает нечеловеческий страх, но пока молчит по существу.

- Понял. Спасибо за предупреждение, займусь этим немедленно. И ты будь осторожен! - Умберто закончил разговор.

* * *

Наконец приехала полиция, и дом заполнили люди в форме. Попытки допросить Клавдию Ивановну ни к чему не привели: она дрожала всем телом, вжималась в спинку кресла и, всхлипывая, звала маму. Женщина настойчиво твердила, что станет следующей жертвой, но чьей и почему — выяснить не удавалось.

Пока детективы занимались своим делом, Горский пытался привести ее в чувство. Нина распахнула окно, в комнату потянуло весенней свежестью. Входные двери постоянно хлопали, создавая сквозняк. Горскому самому уже стало холодно, но Богомолова никак не реагировала. Демидова безуспешно пыталась напоить хозяйку валерьянкой, найденной на кухне, даже больно щипала её за руки - всё напрасно.

Дмитрий лихорадочно вспоминал, что делали опытные люди в аналогичных случаях, свидетелем которых ему довелось быть в прошлом. Он не придумал ничего лучше кроме того, как отвесить даме звонкую оплеуху. Богомолова встрепенулась, два раза удивленно моргнула и заорала во всю мощь своего раскатистого голоса:

- Да как вы смеете?! Вы что, с ума сошли?! - она бросилась на Горского с кулаками.

- Клавдия Ивановна, слава Богу, вы снова с нами. Приношу свои глубочайшие извинения, но это был самый короткий путь для того, чтобы вернуть вас в реальность, - Дмитрий перехватил ее руки.

Богомолова потихоньку отдышалась, сделала несколько глотков воды. Помолчала.

- Ладно... проехали! — выдохнула она. — Вы же всё видели! Они убили маму. Сначала тетю, а теперь и её.

- Мне очень жаль.

- Это все он, он виноват! - Клавдия Ивановна откинулась на спинку кресла и зарыдала навзрыд.

- Возьмите себя в руки! Каждая минута дорога. Без вашей помощи полиции понадобится гораздо больше времени, чтобы найти преступника, - жестко сказал Дмитрий. - Объясните, пожалуйста, кого вы имеете в виду? Кто виноват?

- А вы не догадываетесь? — она с подозрением посмотрела на Горского. — Впрочем, снявши голову, по волосам не плачут. Правда всё равно вылезет наружу. Нина, не могли бы вы принести мою сумку? Я оставила ее в прихожей.

Богомолова встала, достала из витрины антикварную пепельницу. Когда Ниночка вернулась с сумкой, Клавдия Ивановна долго копалась в ней, пока не вытащила пачку сигарет и позолоченную зажигалку. Она умело прикурила и с видимым удовольствием затянулась.

- Я родилась в пятьдесят седьмом, - неспешно начала она свой рассказ, - без отца. Кем он был на самом деле, как его звали, жив ли он, я так никогда и не узнала и теперь уже не узнаю. Мама моя служила вольнонаемной в канцелярии управления КГБ по Ленинградской области. Полковник Иван Георгиевич Богомолов был заместителем начальника этого подразделения. Между ним и моей мамой не было никаких отношений, кроме служебных. Он отдавал приказы. Она делала свою работу. Он не скупился на похвалу, если она справлялась, был безжалостен, если мама допускала ошибки.

Богомолова докурила сигарету и сразу же взяла следующую. Было видно, что рассказ ей неприятен и дается с большим трудом.

- Так продолжалось до тех пор, пока мама не пришла к Ивану Георгиевичу с заявлением об увольнении. Он резонно заметил, что не подпишет, пока она не объяснится. По тем временам мамина работа считалась престижной. Давала статус, заработную плату выше средней, спецпаек и, что самое главное, жилье. Увольнение означало конец этих, с нашей точки зрения, нехитрых привилегий. Однако в конце пятидесятых они имели жизненно важное значение. Мама проработала еще месяц, так ничего и не сказав. Ну а дальше уже и скрывать стало невозможно. Коллеги начали шептаться - дескать «наша Анька нагуляла», мама стыдилась, работала без энтузиазма. В конце концов полковник вызвал ее к себе.

* * *

Заместитель начальника УКГБ, ветеран войны, кавалер ордена Красного Знамени полковник Иван Георгиевич Богомолов размышлял о своем намерении внести изменения в личную жизнь. Нет, он не влюбился, не встретил женщину своей мечты, он принял решение: пришло время жениться. Иван Георгиевич считал, что положенную по судьбе меру любви и страсти он уже испил до дна.

На десять пятнадцать он вызвал машинистку Соколову, тихую, исполнительную девушку из простой семьи. Анна Сергеевна, так звали Соколову, родилась в 1937 году в Волхове в семье железнодорожника. Детство ее пришлось на войну. Хоть Волхов и не был оккупирован и находился под контролем Красной армии, город регулярно бомбили и обстреливали.

Иван Георгиевич внимательно листал личное дело. Во время войны у отца Соколовой была бронь, поскольку волховский железнодорожный узел имел стратегическое значение для снабжения блокадного Ленинграда. Семья могла уехать в эвакуацию, но супруга - учительница младших классов - не захотела оставлять мужа одного в такой опасной ситуации. Младшая сестра Соколовой - Глафира - родилась вскоре после Победы.

В кабинет постучали.

- Войдите, - негромко произнес Иван Георгиевич и откинулся на спинку стула.

Медленно, со скрипом приоткрылась тяжелая деревянная дверь. На пороге стояла Анна Сергеевна Соколова.

- Анна Сергеевна, не смущайтесь, проходите, пожалуйста, присаживайтесь, - Иван Георгиевич был подчеркнуто любезен.

- Товарищ полковник, вызывали? - спросила Соколова робко.

- Вызывал. Да вы не бойтесь, ничего страшного не произошло, - сказал он, закуривая. - Анна Сергеевна, у меня к вам разговор… личного плана.

- Личного? - В глазах молодой женщины блеснули слезы. «Уже и ему донесли», - пронеслось в голове.

- Да, личного.

- Только не увольняйте меня, по статье, пожалуйста,- она с мольбой взглянула на начальника.

- Что вы, Анна Сергеевна, ни о каком увольнении нет и речи. Напротив, я хочу сделать вам предложение, от которого вы вряд ли сможете отказаться.

- Какое... предложение? — она окончательно перестала понимать происходящее.

- По управлению ходят слухи... - Богомолов говорил медленно, подбирая слова, чтобы не испортить свой план с самого начала.

- Но я же приходила к вам с заявлением по собственному желанию. Если бы вы тогда подписали его, никто бы ничего и не заметил…

- Анна Сергеевна, я не имею ничего против… Против вашего интересного положения, - несколько старомодно выразился он. - Но имею вполне себе определенное решение этого деликатного вопроса.

- Решение? - она уставилась на него в полной растерянности.

- Да, Анна Сергеевна, именно так, - он пристально посмотрел на нее. - Сейчас в этом кабинете я прошу вас выйти за меня замуж.

- Замуж? За вас? Но как… Вы шутите? - Анна Сергеевна почувствовала, что не сможет сдержать слезы. - Почему вы так?

- Анна Сергеевна, Аня… Не паникуйте и не торопитесь с ответом.

- Зачем я вам? - она подняла голову и решительно посмотрела начальнику в глаза. - Я жду ребенка от человека, который меня жестоко обманул. А вы заслуженный мужчина, орденоносец… Девчонки шепчутся, что товарищ Сталин лично благодарил вас за то, что вы совершили в тылу врага. Любая, даже самая заносчивая ленинградка пойдет за вас без раздумий.

- Анечка… Можно я буду вас так называть? Мне не нужна любая. Тем более - заносчивая. Я долго наблюдал за вами и пришел к выводу: мне нужна именно такая женщина. Такая, как вы!

- Можно мне подумать? - ошарашенная Анна оказалась не готова к такому повороту судьбы.

- Конечно, - любезно ответил полковник. - Ребенка я вашего усыновлю, дам ему свою фамилию. У меня к вам будет только одна просьба: если родится девочка, назовем ее Клавдией.