Конструктор (ПВ-1)

Глава 1

Лето 1918 года

В бараке было почти пусто. Все рабочие находились на заводе. Койки с панцирными сетками, а многие и вовсе без них, застеленные лишь досками с матрасами поверх, набитыми соломой, были пусты. Из открытых окон доносился звук пения птиц, и изредка по широкой комнате пролетал теплый летний ветерок.

Некоторые части барака были отделены занавесками. Так обычно отделяли от основной части огромного помещения территорию «семейных» — две-три койки, на которых спали супруги и их дети. За одной из таких занавесок сидела женщина, одетая в серое платье в пол с белым застиранным платком на голове. Она с беспокойством и тревогой смотрела на лежащего мальчика лет семи и нервно кусала губы. И было от чего. Голова мальчика была перевязана куском оторванной холстины. Левый глаз заплыл от огромного на пол лица синяка. На руках тоже были гематомы, а если откинуть тонкую простынь и снять нательное белье, то и на теле ребенка можно было обнаружить множество синяков.

— Сереженька, кто же тебя так, — тихо прошептала женщина, сдерживая подступающие слезы.

Видимо от звука женского голоса мальчик пришел в себя. Веки задрожали, и с трудом открылся правый, не заплывший, глаз. Ребенок мутным взглядом обвел пространство, и через пару секунд его взор остановился на женщине.

— Хде. я?..

***

Болело все тело. Первой моей мыслью было «и как я сумел так нажраться?» Последнее что помню — отмечали успешную защиту диплома. Начали еще сразу после выхода из здания университета. Потом плавно переместились на квартиру к Леньке одногруппнику. Там и девчонки наши подтянулись. А потом — все как в тумане. И ведь не любитель я выпить, а поди ж ты!

С трудом разлепив почему-то лишь один глаз, я кое-как сумел осмотреться, и второй мыслью стало «ну здравствуй, белочка». Что за женщина передо мной, да еще и одетая так странно? Да и выглядит она как-то уж очень большой. Великанша блин.

— Хде. я?.. — с трудом смог я задать свой вопрос.

Горло пересохло и саднило. Слова проталкивались с трудом.

— Сереженька! Очнулся! — кинулась ко мне незнакомка и с нежностью провела рукой по моей голове.

«Сереженька?! Меня же Алексеем зовут!»

Странности множились, а ответов пока не было. Горло не давало о себе забыть и сильно отвлекало от мыслительного процесса. Собрав последние силы, я сумел попросить воды. Хоть тут проблем не возникло. Женщина после моей просьбы засуетилась и исчезла из моего поля зрения, позволив осмотреться более внимательно. Увиденное не обрадовало. Более того — я решил, что брежу и сошел с ума. А все руки. Мои руки. Мои ли? Слишком маленькие, тощие, какие-то… детские?

— Держи, Сережа, — вернулась женщина, протянув мне жестяную кружку.

Тут же помогла мне приподняться и я наконец утолил свою жажду. Стало гораздо легче. Даже голова закружилась, после чего сознание плавно покинуло меня. Снова.

Через сколько времени я пришел в себя, не знаю. Мне снился какой-то странный и донельзя реалистичный сон. Будто я мальчик лет шести. У меня есть родители: отец — рабочий, слесарь на заводе. Мама — кухарка на том же заводе. Снился какой-то переезд на допотопном поезде. Он жутко трясся в пути, вместо нормальных привычных вагонов — тихий ужас с деревянными лавками, маленькими окошками и печкой посередине. Духота, курят прямо в вагоне, воняло потом, птичьим пометом и дешевым самосадом. Рядом родители радостно обсуждают переезд в Москву из Тулы. Отца перевели на новый завод. Партия направила, в которой папа — Федор Романович — состоял аж с тысяча девятьсот десятого года! Это запомнилось из его горделивой речи попутчику. А тот лишь уважительно охал, да кивал. Странный сон. И опять же — очень реалистичный.

Но когда я пришел в себя, то понял, что может и не сон. Воспоминания Сережи Огнева накатили на меня разом. И лишь добавили вопросов. Самый главный — что за бред вокруг творится? Почему я вдруг оказался в теле семилетнего (первая моя оценка своего возраста оказалась неверной) пацана в тысяча девятьсот восемнадцатом году? Это такие дикие галлюцинации? Неужели я все же поддался уговорам Лизы и попробовал ту дрянь, которой она упорно пыталась меня угостить, обещая неземное блаженство? Да ну нафиг! Я наркотики никогда ни в каком состоянии не употреблял. Но что тогда происходит?

Спустя два дня я покинул койку и смог выйти впервые на улицу. Прошел до ближайшей лавочки, уселся на нее и, болтая ногами, так как в моем нынешнем теле достать до земли не получалось, принялся раскладывать «по полочкам» все, что узнал за последнее время.

Во-первых — мой «глюк» так и не прошел. Как я оказался в теле семилетки я так и не понял, но три дня подряд просыпаясь в окружении рабочих завода «Дукс» на панцирной сетке с болями от синяков во всем теле заставили меня поверить в факт моего «переноса». Так что хочешь или нет, но теперь я не Алексей Котельников, а Сережа Огнев.

Во-вторых — сейчас на дворе 1918 год и во всю все еще идет гражданская война. Ее обсуждают все взрослые, с тревогой и надеждой делясь новостями о том, как «наши» красные бьют «белых».

В-третьих — вернулись воспоминания Сережи о том, как он вообще оказался в такой ситуации. Все банально и в чем-то страшно. «Детская» драка с пацаном двенадцати лет. Сережа обозвал того «белополяком», узнав, что паренек сын поляка. О том, что тот поляк к белым не имеет никакого отношения, семилетке было невдомек. А подросток обиделся. Да так, что силы своей не сдерживал и отмудохал Сережу почти до смерти. Повезло, что взрослые заметили и оттащили подростка, а то бы забил насмерть. И что интересно — тому подростку кроме ремня от отца больше никакого наказания не было. Надо запомнить. И при случае — вернуть должок.

В-четвертых, нужно понять — а как мне дальше то жить? Все планы из прошлого теперь… в прошлом. Или будущем — тут уж как посмотреть. Как все вернуть назад я понятия не имею. Так что жить мне Сергеем, сыном рабочего, попрощавшись со всем, что знал. И с родными в том числе.

На последней мысли подкатила такая грусть и отчаяние, что глаза помимо воли наполнились слезами, а к горлу подкатил предательский ком. Зашмыгав носом, я минут пять пытался успокоиться, пока проходящая мимо тетка Настасья не заметила моего состояния и не угостила пирожком. С луком и яйцом.

Поблагодарив сердобольную соседку по нашему бараку, я умял угощение и сам не заметил, как грусть отошла на второй план. Похоже детское тело само включило «механизм адаптации», решив смыть все плохое банальным плачем.

— Ладно, Леха, — прошептал я себе под нос, стряхивая крошки с губ. — Теперь ты — Серега. Надо переучиваться. И думать — что делать. Кто виноват — оставим на потом. А сейчас… — тут я огляделся и решительно двинулся по улице вниз.

Знакомыми и друзьями прошлый Сережа обзавестись не успел. Надо исправлять. После чего готовить «ответку» тому гаду «поляку». Оставлять просто так его побои я не собирался. А в одиночку я с ним не справлюсь — не те у нас пока весовые категории.

Как все же изменилась (точнее изменится) Россия за сто лет. Разница культур ощущается буквально во всем. Тут нет ни телевизора, ни интернета, да даже машин — и тех почти нет! Из игрушек — палки, камни да самоделки от родителей. Деревянная лошадка — предмет личной гордости любого пацана, даже более старшего, чем я сейчас, возраста. О выточенном из доски маузере и говорить нечего. Такой пацан на районе сразу становится персоной номер один.

Когда я пошел знакомиться с местной пацанвой, сразу встал вопрос — а о чем мне с ними говорить? Дети обсуждали не марку авто, а породу лошадей да их норов. Какая кобыла смирная, а какая может и лягнуть, если близко подойти. Чем их кормить, да у кого есть такой полезный транспорт.

Выручил уже известный мне «заход» с игрой в «красных-белых». Вот тут все дети проявили редкостное единодушие в желании поучаствовать в такой игре. Но опять пошел спор — а кому быть «белым»? Играть за врага не хотел никто. Мне тоже быть «беляком» не хотелось — репутацию надо нарабатывать, а как ее сделаешь, если изначально будешь за «врага» играть?

Выручила детская считалочка. Постепенно мне все же удалось познакомиться с детьми из своего двора. Многие мои «косяки» и незнание элементарных вещей списывались на малый возраст и то, что я приезжий.

Кроме знакомства с местной детворой, по вечерам я впитывал все, о чем говорили взрослые. Хотелось понять, что творится в мире. Историю я конечно знал, но хорошо также помнил, как в будущем эту самую историю старательно «правили», а иногда откровенно переписывали. И чем больше времени проходило с момента события, тем сильнее были «правки». Потому я считал, что опираться на свои знания по истории двадцатого века не стоит. Да и мало ли — а вдруг я вообще в какой-то параллельный мир попал?

Быт у рабочих, в среде которых я оказался, был незатейлив и скуд. Днем работа, вечером — недолгие посиделки в общем бараке. Отдыхать можно было лишь в воскресенье, и то — работа не заканчивалась. Матери нужно было заниматься стиркой, походом за продуктами, да починкой одежды. Особенно моей — пусть ткань, из которой были сшиты мои штаны и рубашка, была крепкой, но при активном образе жизни рвалась на раз. А «неактивно» тут и не поживешь. То кто-нибудь из взрослых попросит помочь воды натаскать в общий чан в бараке. То дров бабе Мане помочь принести. И плевать, что мне только семь — остальные то на работе. Да и на улице с мальчишками мы не на лавочках мирно сидели.

Отец тоже постоянно занят. Как я понял, его не просто так перевели из Тулы в Москву. Он слесарь, причем аж шестого разряда. Ценный специалист. Завод «Дукс», на который его устроили, расширялся. Более того — там менялось производство. Изначально завод занимался производством велосипедов и автомобилей. Причем велосипедов делали в разы больше, чем мотоколясок. Так их здесь сейчас называют. С 1905 года владельцы завода решили попробовать себя в качестве авиапроизводителей. И уже с 1910 года принялись выпускать аэропланы и даже дирижабли. Авиационное направление в это время — самое высокотехнологичное. Примерно как космическая отрасль в наше время. О велосипедах и автомобилях на заводе не забыли, но теперь этим занимаются лишь отдельные цеха, а не весь комплекс завода.

В апреле этого года один из владельцев завода умер. Второй эмигрировал во Францию. И в «высоких кругах» по словам отца ходят упорные слухи, что скоро завод национализируют. Вот уж не удивлюсь! Насколько помню, в СССР частных заводов не было в природе. Так что если я не в параллельном мире, быть «Дуксу» государственным.

Собственно именно новость о скорой национализации завода в основном и обсасывалась взрослыми по вечерам. Кто встанет «у руля»? Как изменится оплата? И изменится ли? Сократят ли рабочий день, как обещала партия? И все в таком духе.

Свою месть обидчику прошлого «Сережи», в тело которого я попал, я смог осуществить только через две недели.

— Идет! — шепнул Ванька Никифоров.

Я, Мишка Егоров и подбежавший Ванька затаились между стволов лип, почти припав к земле. По плану четвертый наш товарищ — Димка Новиков, должен был привести моего обидчика как раз к этим стволам. «Легенда» проста. Как я узнал, Яник — так звали того подростка — не гнушался и мелким рекетом. Вот Димка и должен был изобразить на все согласного отдать простачка и рассказать про свой «клад». И у него все получилось.

Мы находились в конце одной из улиц, небольшой тупичок. Москва этих годов — удивительно зеленый город, без выхлопов автомобилей, с большим количеством деревьев по улицам. Спрятаться в кустах здесь вообще не проблема.

Вот тощий Димка вышел из-за поворота, растирая кулаком что-то по лицу. Его за плечо цепко держал долговязый почти на две головы выше нас Яник. Подросток обшарил улочку взглядом, а мы замерли, чтобы не выдать себя ни звуком, ни шорохом. Успокоившись, он подтолкнул Димку в спину и, искривив рот в усмешке, что-то тому сказал. От нас было плохо слышно. Димка махнул рукой в нашу сторону и тут же сорвался на бег. Яник ощерился и кинулся следом. Догнал Димку он уже в шаге от нашей лежки.

— Куда, кур-рва? Ты мне точно все покажи, а то лишь юшкой из носа не отделаешься!

Вот тут мы и повскакивали. Яник сначала испугался, но увидев, что перед ним лишь трое семилеток, успокоился и готовился что-то сказать… Не успел. Я добежал до него и без затей пнул между ног.

— Уых. — согнулся тот от боли.

— Н-на! — тут же добавил сбоку стоящий Димка, врезав Янику по уху. Удар у пацана не сильный, силы в наших кулаках пока нет, но бил Димка от души.

Яника повело в сторону, а тут и Мишка добежал. Он из нас был самый рослый, и ему хватило размаха ног, чтобы пнуть согнувшегося Яника прямо в нос. Удачно попал. Глаза у подростка закатились, и он рухнул нам под ноги. Мы еще попинали его для острастки, после чего дали деру из переулка.

Домой возвращались мы гоголями, гордо смотря по сторонам.

— Пусть только еще раз сунется — так напинаем, мамка родная не узнает! — вальяжно заявлял Димка.

— Как бы он нам не напинал, — попытался быть голосом разума осторожный Ванька. — Хотя да, просто так уже не сунется. Вот уж мы ему!

Радость наша длилась ровно до вечера, пока не вернулись с работы родители.

Уж не знаю, что и когда рассказал Яник своему отцу, но всю нашу компанию собрали в бараке для показательной порки.

— Ну, Сергуня, — покачал головой мрачный отец, — не ожидал.

Вокруг собрались все жители нашего барака. Наша четверка стояла в центре с понурыми лицами. Пожалуй, лишь я выделялся, с гордым и независимым видом смотря прямо в лица взрослых. Рядом с моим отцом стоял отец Яника — Валентин Казимирович. Инженер нашего завода и начальник цеха по сборке самолетов. За его спиной с огромной нашлепкой на сломанном носу зыркал в нашу сторону сам Яник.

— Мало порешь его, Федька, — заявил дед Демьян, смоля самокрутку. — Ишь чего удумали — на старших руку поднимать!

— Еще и хулу возводит на честных людей, — поддакнула ему вдова Фроська. — Яника белым называл, помните?

Взрослые тут же стали припоминать все мои «грехи» и грешки моих товарищей. Отец с каждым словом становился лишь мрачнее и уже потянулся за ремнем. Я понял, что если ничего не скажу в свою защиту — быть мне прилюдно поротым. Вон, мои товарищи похоже даже смирились с этим. Ванька уже и к штанам потянулся, чтобы их стянуть. Мишка насупился и сжал кулаки. Димка смотрел в пол, не решаясь поднять взгляда.

— А за что я должен его уважать? — вклинился мой голос в людской гомон.

На меня тут же посмотрел так, словно перед ними немой заговорил. Как же! Пацан смеет что-то возражать! Отец еще быстрее потянулся к ремню, но меня уже было не остановить.

— Он же татем растет! Вы хоть спрашивали, как он в том переулке оказался? Да он у Димки значок хотел забрать! Между прочим — не простой, а с красной звездой, которую ему дядька дал, когда проездом в городе был. Со своей пилотки лично снял и Димке вручил. А Яник забрать себе решил!

Вот тут уже все посмотрели на Яника.

— Да врет он все! — гнусаво выкрикнул подросток.

— Да? А как ты тогда в переулке оказался?

— Да я… — растерялся Яник. — Да мне Димка сказал, что ты там на дереве застрял, вот! — нашелся с ответом он.

Тут уже все снова посмотрели на меня.

— Так ты же не в первый раз чужое отнимаешь! Может посмотрим, что у тебя дома припрятано? Или где ты хранишь гильзу, которую у Ваньки забрал? А как ты пирожок у Мишки отобрал на той неделе не только мы, но и девчонки с соседней улицы видели! А тогда ты меня как избил? Чуть не помер я! Если бы не дядька Сафрон, который тебя оттащил, так и остался бы я там лежать, где ты меня пинал. Не так скажешь?

— За дело тебя пинал! — набычился Яник. — Ты меня белополяком обозвал!

— Так тогда сколько про белополяков говорили? А тут я услышал, что ты поляк. Ну и попутал, — развел я руками.

Может я сейчас и выбивался из образа семилетнего пацана, которому такие речи не свойственны, но мне было плевать. Получать ни за что у всех на глазах ремнем я не собирался.

— Вот! — вскинулся Ян. — Сам признаешь, что за дело!

— Так не до смерти же за такое бить! Ты вон какой сильный. Почти как взрослый, — Яник подбоченился, признавая мои слова. — Так выпорол бы, как дед Демьян предлагает, и дело с концом. А ты — убивать меня кинулся! И убил бы! Вон смотрите, сколько он мне синяков тогда наставил, — я тут же скинул с себя рубаху.

Синяк на лице люди и до того видели, но это — дело житейское. А вот то количество синяков по всему телу, что у меня до сих пор не сошли, удивило многих. И плевать, что мама и раньше причитала, что меня сильно побили. Списывали на то, что она мать и своего сына жалеет. А тут — сами убедились.

— Говоришь, отнимает у вас вещи, как тать? — протянул дед Демьян и посмотрел на Валентина Казимировича. — Проверить надо.

Инженер глянул на сына и с неохотой кивнул.

— Проверим.

Наше наказание временно отложили. До выяснения так сказать. А через день, когда все мои слова подтвердились, и вовсе решили, чтобы отец меня тихо «по-семейному» выпорол. Остальные мои друзья то же самое получили. Зато Янику досталось от всего общества. Еще одно отличие местной культуры от того, что было у меня «в будущем» — люди тут не замыкались в своей семье и судили всем обществом и довольно часто. Так что Яника выпороли на этот раз прилюдно. А его отцу еще и выговор по партийной линии влепили. За ненадлежащее воспитание сына. Последнее — самый суровый приговор оказался, как я понял из слов отца. После такого мы с Яником почти не пересекались. А вскоре и его отца на другой завод перевели.

Этот случай не прошел для меня даром. В том смысле, что в конце лета отец позвал меня на «серьезный разговор», который закончился для меня…

— В школу пойдешь, Сергуня, — ошарашил меня отец. — Смышлен ты стал уже. Я думал, на следующий год лишь хлопотать об этом, но раз ты сумел и за себя постоять, да вон других детей на дело подговорить — значит, и смекалка есть и силы. Вот и направим их в правильное дело. Глядишь, потом инженерОм станешь, — чуть замечтался он. — В люди выйдешь.

Вот так я снова пошел в первый класс. И думал, что ничего нового там для себя не открою. Как же я ошибался!

Глава 2

Осень — зима 1918 года

Школа. В моем представлении это — линейка, цветы, нарядные дети и праздничная музыка из колонок. Учитывая, что я попал в прошлое и вроде как в ранний СССР, думал, что увижу пионеров с красными галстуками, о которых мне рассказывала бабушка, красные флаги и гимн будет соответствующий. С пионерами промахнулся полностью. Не было их. Вообще. Что заставило меня сильно задуматься над версией, что я попал не в то прошлое. А уж когда я на первых уроках услышал, что мы живем в Российской Федерации… Шок — это по-нашему. В тот момент я просто раскрыл рот и не закрывал, пока меня не одернул учитель, сказав, что это невежливо так проявлять свое удивление.

— Успокойтесь, Огнев, что вас так удивило? — нахмурился худой учитель в круглых очках и сером костюме.

— Нет, Виталий Евгеньевич, ничего. Просто… — вот как ему сказать, что Российская Федерация — это название нашего государства в будущем и в прошлом его просто не было? — Просто я думал, наша страна по-другому называется.

— Ты наверное имеешь в виду полное название, — чуть смягчившись, кивнул учитель. — Да, полное название нашей страны — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Но сможешь ли ты ее так постоянно называть не сбившись? — с хитринкой посмотрел он на меня.

— Нет, — честно признал я свое поражение.

— Вот потому обычно все и называют ее более кратко — Российская Федерация. Итак, продолжим.

Сейчас у нас шел урок обществоведения, на котором нам в общих чертах и рассказывали о нашей стране и что она из себя представляет.

В целом, как я и думал, уроки мне давались легко. Да и было их немного. Из самых сложных — история революции и русский язык. Нет, азбуку и сложение слогов я «выучил» быстро. Учитель меня даже гением стал называть. Но ох уж эти «яти» и твердые знаки в конце слов! Первое время я постоянно о них забывал, за что получал замечания от преподавателя о моем нежелании «учиться правильно» и сокрушенное покачивание головой. В то же время с математикой я был первым по школе! И это было трудно. Трудно не показать свой гораздо более высокий, чем нас учили, уровень знаний.

Но продлились мои мучения с русским недолго. Ровно до вызова к директору после очередного моего «залета», после которого Яков Моисеевич, наш классный руководитель, не выдержал и решил применить ко мне «административные меры». Но вместо меня эти меры были применены к самому учителю.

Кабинет директора был просторный, с большим столом и монументальным шкафом. Сам директор — Семен Валерьевич — человеком оказался молодым, не старше тридцати, и больше походил на отставного военного, чем на интеллигента. И когда мы с Яковом Моисеевичем пришли к нему, тот с радостью оторвался от кипы бумаг на столе и с интересом уставился на меня.

— По какому вопросу? — спросил Семен Валерьевич, откинувшись на спинку стула.

Яков Моисеевич чуть поморщился, уж не знаю от чего, и пожаловался на мою успеваемость и не желание исправлять ошибки. После чего передал мою тетрадь директору.

— Кхм, а в чем тут ошибка? — с удивлением посмотрел на учителя директор.

— Ну как же! — всплеснул тот руками. — Вот! Я же подчеркнул! Опять пропущен твердый знак в конце слова «волк»! Я понимаю, первый класс еще не изучает слова, но Сергей — талант! — воскликнул учитель. — Схватывает буквально на лету! И мне больно видеть, что он делает такие элементарные орфографические ошибки!

— Яков Моисеевич, — вкрадчиво начал директор, даже встав из своего кресла и нависнув над столом. — А вы разве с декретом Наркома по просвещению не знакомы? Газет не читаете?

— Вы о чем, Семен Валерьевич? — растерялся учитель.

— О реформе русского языка! Она, между прочим, с одиннадцатого года готовилась! Пусть и царским режимом, но наше правительство сочло ее полезной и вот уже почти год как подтвердило писать по-новому. Без всяких «ятей», «фит» и твердых знаков. Парень пишет правильно, согласно новой реформе, а вы его чему учите?! Так ведь и не его одного, я полагаю? Жду вас сегодня после уроков. Будете объяснять свое поведение секретарю парткома нашей школы.

Яков Моисеевич побледнел и, скомкано попрощавшись, вышел за дверь. Даже меня «забыл». А Семен Валерьевич похвалил за четкое следование линии партии и его реформ, пожелал также старательно и прилежно учиться дальше, после чего отпустил продолжать грызть гранит науки.

После этого случая моя успеваемость резко улучшилась, что стало поводом для гордости родителей и язвительных шуточек среди прежних друзей. Они-то в школу не поступили. В основном потому, что школ пока была мало и, несмотря на постановление правительства об обязательном начальном образовании, всех обучить «прямо сейчас» в России было невозможно физически. Брали или самых талантливых, или по спецраспределению, или «по знакомству». Я изначально попал не как талантливый, а именно по спецраспределению — как сын рабочего.

Из-за низкой, для меня, школьной нагрузки и того, что с летними друзьями я виделся все реже, и мы отдалялись, на меня начала давить скука. Вот что делать на уроке, пока остальные дети старательно выводят слоги, учась чистописанию, а я давно уже написал и чуть ли не на парте сплю? Нет, учитель все это видел и давал мне дополнительные задания, однако и с ними я расправлялся на удивление для него легко.

Занятие я нашел себе сам. Мысли о том, чем мне заняться не только в школе, но и после ее окончания, не выходили у меня из головы. К тому же я с каждым днем ощущал, как мне не хватает интернета и простых развлечений. В итоге это вылилось в то, что я сначала стал гораздо чаще ходить в библиотеку и брать литературу по радиотехнике и электрике. Это было найти неожиданно легко. Тут и профильные журналы выписывались школой, и даже можно было договориться о посещении университета. Но последнее — для учеников старших классов. А пока я с интересом листал «Радиотехник» и «Вестник народной связи», мечтая однажды превзойти Джобса и прочих заокеанских создателей гаджетов и компьютеров. Имена первых создателей компьютеров в США я не помнил, но мечтать их опередить это мне не мешало.

Это произошло за месяц до нового года. Читая новый выпуск «Радиотехника» я наткнулся на заметку о разработке нового вида связи для кораблей. И пусть подробных деталей в журнале не было описано, зато само упоминание кораблей неожиданно натолкнуло меня на воспоминание об игре в морской бой. А ведь я не видел, чтобы кто-то здесь азартно резался на переменах в эту интереснейшую даже в будущем игру! И ничего такого, чего бы не было в этом времени, для нее не надо! Лишь два листка и пара карандашей.

Журнал тут же был забыт, а я полез в портфель на поиски нужного «инвентаря». Два листка были вырваны из тетради быстро и безжалостно. Конечно это была не белая бумага, как из моего «прошло-будущего», а желтовато-коричневая, да еще и без клеточек, но не беда. Взял линейку, карандаш и быстро начертил на каждом листке по два поля нужного размера. Затем и цифры с буквами расставил. После чего пошел искать себе «напарника» для игры.

— Чет сложно, Серега, — почесал макушку мой одноклассник Олег. — Вроде и понятно все, но ты же знаешь, я еще в буквах путаюсь немного. А тут сразу и буквы и цифры… Да и Яков Моисеевич мне сказал слоги подтянуть. Из-за тебя ведь теперь по-новому учиться надо, — с обвинением посмотрел он мне в лицо.

— Не из-за меня, а потому что Яков Моисеевич газеты не читает. Партия давно тот декрет приняла, — тут же отверг я все обвинения. — Ладно, еще кого-нибудь найду.

Увы, из мальчишек мало кто из моего класса смог осилить морской бой, что для меня было странно. Однако интересно было всем, и многие попросили пустить их посмотреть игру, когда я найду себе соперника. Девчонки же просто отказывались, хихикая в кулачок. Да и стеснялись они. Оказывается, мы чуть ли не первый поток были, когда девочки и мальчики вместе учатся. До этого было строго раздельное обучение. «Буржуазное», как иногда это называл наш учитель истории революции. Кстати именно так — «истории революции». Простой истории в школе не преподавали и все, что мы знали о мире, нам рассказывали как раз на этой истории и на уроках обществознания.

Обломавшись с одноклассниками, я пошел к «старшакам». Увы, там меня просто слушать не стали. Чтобы их чему-то учил малолетка? Тем более первоклашка? Фе! Зато мои «хождения» заметил Семен Валерьевич, по какой-то надобности проходивший по коридору и услышавший смех и подтрунивания учеников второго года.

— А-а-а, наш гений, здравствуй, — заметил он меня. — Ты чего здесь ходишь? Уже решил во второй клас перейти? — улыбнулся он.

— Я бы и не против, но здесь по другому вопросу.

— Ты с учебой не торопись. А то еще пропустишь что важное. А что за вопрос?

— Игру придумал, а опробовать ее не с кем.

— Игру? И что же ты придумал? — заинтересовался он.

Я тут же на глазах у притихших второклассников объяснил директору правила морского боя.

— Ну, пойдем ко мне, опробуем, — глаза Семена Валерьевича загорелись. Понравилась задумка.

— Эээ, товарищ директор. Я своим одноклассникам обещал, что они смогут посмотреть, как играть, когда я себе соперника найду. Чтобы они, посмотрев, сами все поняли и научились.

— Мда? Ладно, пойдем тогда в твой класс.

Когда Яков Моисеевич зашел после перемены в класс, он застал толпу своих подопечных, собравшихся вокруг одного стола и притихших словно мыши, что-то смотревших.

— «Б» четыре! — донесся до него звонкий голос Огнева.

Тут же поняв, кто возмутитель спокойствия, мужчина уже собирался разогнать толпу школьников и напомнить всем, что звонок прозвенел, когда следующий голос оборвал его такое желание.

— Ранил.

Ведь это был голос директора! Передумав разгонять первоклашек по местам, Яков Моисеевич тихим шагом подошел поближе и, заглянув поверх голов детей, увидел сидящих друг напротив друга Огнева и Семена Валерьевича.

— «Б» пять! — азартно сказал Сережа.

— Убил, — с усмешкой ответил ему директор школы и оба начали что-то чертить на лежащих перед ними листках.

— Ой, — заметила подошедшего учителя Оля Горбунова.

На это «ой» отвлеклись и остальные, тут же скидывая с себя оцепенение от происходящего перед ними действа.

— Кхм, заигрались мы с тобой Сергей, — чуть смущенно сказал Семен Валерьевич. — Но учебу никто не отменял. Партию позже закончим, а эту твою придумку я в газету «Правда» отправлю. Пускай и другие наши товарищи смогут в нее поиграть. Ты же не против?

— Нет, Семен Валерьевич, только «за».

— Вот и хорошо.

Попрощавшись, директор ушел, а Яков Моисеевич быстро навел порядок в классе. Заодно решив поговорить с «талантом» после уроков — что там за игру он придумал и почему не сказал сперва своему учителю.

Морской бой и правда напечатали в газете уже в следующем выпуске, что меня удивило безмерно. Немного конечно пожалел, что здесь нельзя запатентовать идею и получать долю с реализации, но что уж тут. Главное и таить имя автора игры не стали, напечатав внизу мое имя. Что грело и меня самого и моих родителей и стало отдельным поводом для пересудов в бараке среди других рабочих. На какое-то время я стал «звездой» нашего дома. Почти каждый из взрослых желал обучиться новой игре и задать пару вопросов ее «создателю».

Но и совсем без награды меня не оставили. Уже через две недели Семен Валерьевич вызвал меня к себе и поздравил с получением приглашения на Новогоднюю елку для меня и моих родителей. Это событие имело еще продолжение, серьезно повлиявшее на мою дальнейшую жизнь.

В декабре, вернувшись вечером с работы, отец поделился с нами давно ожидаемой, но при этом все равно ставшей внезапной новостью.

— Вышел декрет о национализации нашего завода, — выдохнул он. — Еще и переименовать хотят.

— И как именно? — спросила мама, прибежав от печки с тарелкой перловой каши, взятой из общего чана.

— Точно пока не знаю, но что-то с авиацией связано будет, — ответил отец, принимая тарелку с ложкой и кусочек черного хлеба. — Цех по производству мотоколясок закрывают. Другие заводы ими займутся. Велосипедный цех пока оставляют. А вот цеха по строительству самолетов расширять будем.

— Сергуня, — умяв кашу, обратился ко мне отец. — Я вот что подумал. Раз уж у тебя столько времени есть, чтобы игры выдумывать, надо тебя к делу приставить. Я договорился с бригадиром. Партком тоже одобрил. С января станешь учеником в моем цеху.

— Учеба отменяется? — хмыкнул я, не особо в это веря.

— Нет конечно. После уроков будешь приходить.

— И что мне там делать?

Я сомневался, что мне доверят что-то серьезно. Собственно отец это и подтвердил.

— Старшим помогать. Что скажут, то и делать будешь.

— Принеси-подай, пошел нах не мешай, — понимающе покивал я.

— А ну цыц! — стукнул отец себе по колену, нахмурив брови. — Ишь какой. Языкастый.

— Но ведь это правда?

— А хоть бы и так! Но уважение к старшим не теряй, понял?

— Понял-понял, — пробурчал я. И уже тише, себе под нос, — только не ко всем это применимо.

Новогодняя елка. Что о ней сказать? Ну для начала — это была первая такого рода елка, когда простые рабочие и их дети в принципе оказались приглашены здание Дворянского собрания, будущий Дом союзов. Само торжество проводилось в Колонном зале, а добираться до здания пришлось на санях. Сделали это централизованно, для начала собрав всех приглашенных за пределами главного здания страны, а уж потом и домчали до места. В одни сани влезало около десятка детей. Родители ехали отдельно. Вот в этих санях я и познакомился с человеком, о котором в прошлой жизни лишь читал да слышал краем уха.

— Боря, — протянул мне руку шестилетний мальчик.

— Сергей, — пожал я ее в ответ.

— Алексей, — это уже другой назвался.

Поперезнакомившись, мы стали делиться впечатлениями, и кто что ждет на празднике. Кратко рассказали и о себе. Боря оказался сыном служащего — его отец был бухгалтером на заводе, а мама работала медсестрой. Они тоже недавно переехали в Москву, что сразу нас сроднило. Правда сам Борис еще в школу не ходил. Его образованием занимались родители. Позже, на елке, я узнал, что он увлекается аэропланами. Когда он узнал, что я являюсь создателем морского боя, в его глазах появился восторг. Мы договорились как-нибудь встретиться и сыграть пару боев. А потом уже из разговора взрослых я узнал и его фамилию — Черток. Правда в тот момент до меня не дошло, с кем именно я познакомился. Передо мной был обычный мальчуган, имеющий схожие с моими интересы. Именно от меня и наших совместных игр он заразился увлечением радио, на пять лет раньше, чем это было в моей истории.

Сама елка навевала чувство ностальгии. Электрическое освещение зала, от чего я успел за полгода отвыкнуть. В бараке все освещалось керосиновыми лампами. В школе занятия шли в основном в дневное время. Сама елка — пушистая, нарядная. Как в моей прошлой жизни. Белый хлеб, которого я не ел с самого момента попадания в тело Сережи. И повидло — его все дети ели с наслаждением и улыбками на лицах. Когда каждый день уминаешь перловку, разбавляемую выловленной в реке рыбой в разном виде — обычное повидло воспринимается не иначе, как деликатес. Ну и музыка. Только здесь, в Дворянском собрании, я понял, как мне ее не хватало. Ну какая музыка в бараке может быть? Разве можно песни по вечерам даже без аккомпанемента назвать музыкой? Лишь в выходные на площади артисты давали «концерты», больше похожие на самодеятельность, да иногда в барак приходил баянист с соседнего завода по особому приглашению нашего коллектива.

Праздник мне понравился. И в то же время остро захотелось вернуть все те блага, которые доступны в будущем любому человеку: электричество в доме, белый хлеб на столе и музыку. Хотя бы в виде радио. Оно конечно здесь было, но далеко не у каждого. Да и работало не круглосуточно.

Когда мы вернулись домой и отец спросил меня, как мне праздник, я ему честно ответил:

— Стану конструктором! И создам такой аппарат, чтобы у каждого в кармане была своя собственная музыка.

Глава 3

Зима — лето 1919 года

Как и обещал, в январе отец привел меня на завод. Представил сначала секретарю своего цеха — седому уже дядьке лет пятидесяти. Митрофан Иванович здесь же работал начальником токарного цеха и должности совмещал. Затем уже познакомил и со своим бригадиром. Молодым инженером лет двадцати пяти, недавним выпускником Московского технического университета. После чего мне было заявлено, что первый месяц я буду при отце. Он же и обязан обучить меня основам слесарного дела. Обычно в учениках ходят год, но с учетом моего возраста, быть мне в этой «должности» не меньше трех лет. И то, если нигде не «накосячу» и покажу себя с лучшей стороны. Из хороших новостей — мне как ученику полагался оклад. Вроде и небольшой, всего пятьдесят рублей, но если учесть, что отец зарабатывал чуть больше четырех сотен, то это ого-го какие деньги!

— Половину — в семью, — веско предупредил меня отец, когда я подписал честь-по чести трудовой договор.

Я лишь кивнул на это, признавая, что действительно свой вклад должен вносить каждый. Уже успел проникнуться местным духом коллективизма. К тому же учебники то тоже были не бесплатные. Пусть не все, но их приходилось покупать. Хорошо, что для первого класса их немного нужно. Однако я помню, как отец кряхтел осенью, подсчитывая траты после посещения рынка. В полноценные книжные лавки он соваться даже не пытался, а на рынке можно было подешевле купить с рук что называется «б/у».

Как и думал, ничего серьезного мне делать не давали. Однако на вопросы отвечали охотно, но в основном во время перекуров. Как называется тот или иной станок. Что на нем можно сделать и почему нельзя мне.

— Силенок тебе еще, Сергунь, не хватит, — посмеивался отец. — Да и роста. Сам видишь, ты не то что до рычага подачи сверла не достанешь, станине «в пупок» дышишь!

Но было интересно. Раньше я вот так на практике с токарным трудом не сталкивался.

Из-за работы на заводе личного времени почти и не стало. Изредка все же удавалось увидеться с Борей. Впечатления от посещения елки еще были свежи и мы с ним договорились собрать собственный радиоприемник. Для начала. Схемы как это сделать были в свободном доступе. Боре отец по его просьбе стал выписывать аж три журнала по радиотехнике: Радиолюбитель, Радио всем и Новости радио. Так что какие детали нам понадобятся, мы знали. Осталось их лишь раздобыть. На Боре была «разведка» — найти, где их продают и по какой цене, а на мне — денежная часть мероприятия.

Отдыхал я на переменах и иногда на самих уроках. Хотя последнее и не всегда удавалось. Яков Моисеевич зорко следил, чтобы я не отвлекался и заваливал меня заданиями уже за третий класс. Об этом я узнал случайно, когда мне в тетрадку заглянул Олег и, присвистнув, сказал, что только у старшего брата такое видел. А тот как раз в третьем классе учился.

Где мне действительно было интересно — так это на уроке по истории революции. Хоть там и лилась пропаганда, какой молодец Ленин, Бухарин, Зиновьев и прочие товарищи, да и события описывались без подробностей, но даже краткая выжимка того, как протекала борьба с царизмом, захватывала мое воображение. Я-то до этого и этой «выжимки» не знал. Ну и интересно было послушать, что говорят про капиталистические страны в нынешнее время. Лозунг «вокруг враги, на нас нападут в любой момент» я старался не то чтобы пропускать мимо ушей, но относиться гораздо нейтральнее к нему, чем мои одноклассники. И с одной стороны сообщения о том, что Красная армия заменила Германские войска то в одном, то в другом регионе страны вроде подтверждала мою точку зрения. Я вообще был удивлен, что они там стояли. Но были — после Первой мировой, названной здесь буржуазной, по международному соглашению обязаны были остаться до смены войсками Антанты.

Однако когда в конце января французские и греческие войска заняли южную Украину мой нейтралитет про «капиталистов-врагов» изрядно пошатнулся. А новость в газетах о мятеже матросов французского флота, потребовавших покинуть акваторию Черного моря и прекратить интервенцию, заставило серьезнее отнестись к словам наших партийных идеологов про то, что среди рабочих в капиталистических странах у нас есть друзья и соратники.

Осуществить свою задумку с радиоприемником нам с Борей удалось лишь весной. Из-за моего отца.

— Ты, Сергуня, уже сам зарабатываешь, вот и учись тратить с умом. Сначала — купи то, что необходимо, а лишь затем на свои задумки траться, — заявил он мне, стоило мне получить заветные бумажки в бухгалтерии завода.

Под необходимым отец понимал новую одежду. Из старой я уже вырос, и менять ее в любом случае пришлось бы. Но теперь это было не из заработка отца, а из моих кровных. Вот и накопилась у меня нужная для деталей радиоприемника сумма лишь к весне.

Собирать же радиоприемник мы с Борей отправились на завод, где я работаю. Требовалось не просто соединить детальки вместе, а еще и припаять их между собой. Нужного инструмента ни у кого из нас не было. Зато у меня был допуск на завод и установившиеся хорошие отношения с рабочими, чем мы и решили воспользоваться.

— Держи, — протянул мне паяльник Иван.

Он был рабочим на заводе, а сейчас мы находились в цеху сборки самолетов. Инструмент для наших целей был у них и отцу пришлось идти «на поклон» к Михаилу Александровичу — начальнику их цеха. Семь взрослых мужиков обступили нас с Борей, ожидая интересного зрелища. Но при этом в их глазах было видно еще и уважение.

Антенну уже подцепили около окна и протянули от нее провод к короткой дощечке, на которой мы с Борей решили разместить детали радиоприемника. Сами детали к дощечке крепили клеем. Не все. Катушку, выполняющую роль колебательного контура, которым и «ловят волну», присобачили на болты. Конденсатор, необходимый чтобы снизить шипение и позволить хоть что-то услышать, присоединил также к дощечке. А вот провода, которые их соединяли между собой, уже и клеили. Паять же нужно было места соединения проводов с катушкой и конденсатором. Плюс — антенна, провод заземления для усиления сигнала и собственно динамик, он же громкоговоритель. Я еще очень удивился, что у такого радиоприемника нет источника питания, когда изучал схему. Но оказывается такое возможно. Простейший радиоприемник работает за счет энергии от принимаемого сигнала.

Сначала я осторожно ткнул паяльник в припой и тут же поднес инструмент к контакту провода антенны с катушкой. Чуть-чуть подержал и убрал паяльник в сторону. Его тут же перехватил у меня Боря. Мы с ним договорились делать припои по очереди. Он уже таким же манером соединил катушку с заземлением. После дошла очередь припаять конденсатор. Он располагался по схеме параллельно катушке. И лишь после него подцепили динамик. В одном месте цепь осталась незамкнутой. Сюда мы хотели подцепить «выключатель». Не круглосуточно же наше радио будет работать?

Пока мы с Борей занимались делом, от усердия аж языки повысовывав, мужики тихо обсуждали нас. Пока я ждал своей очереди паять, даже удалось разобрать один интересный разговор:

— Хорошо собирает. Ни разу не ошибся. Толковый сборщик растет.

— Бери выше — инженерАми станут. Вон, уже до чего додумались.

— Так по готовой схеме. Так и я могу.

— А в их годы смог бы? Вот то-то!

— Сергуня и слесарем хорошим сможет стать. Но инженером конечно было бы лучше, — вздох отца.

— Ты вот чего, Федя, ко мне его переводи, — слышу голос Михаила Александровича.

— С чего это?

— Сам говорил — он радио увлекается. Да и если инженером его хочешь увидеть — у нас он больше для этого получит. Вам слесарям золотые руки нужны, а у нас — голова в первую голову. Самолет правильно собрать — не деталь по чертежу выточить.

— Думаете? — удивленно-задумчиво переспросил отец у начальника сборщиков.

— Знаю!

— Ну… может и так. Но я же за него в ответе. Да и Митрофан Иваныч что скажет?

— Я с ним поговорю. Но такие кадры нам нужны! И Борю этого тоже взять можно. Толковые мальцы растут.

Тут мы закончили, и я торжественно замкнул цепь.

— Пшшш. пшшш… — раздались хрипы из динамика.

Боря сразу кинулся крутить колесико на конденсаторе.

— Пшп. пшш… хрр. аши. пш. строители доблестно трудятся, чтобы обеспечить советский народ жильем, — пошел наконец внятный звук из приемника.

— Ура! — закричал первым и зааплодировал нам Иван.

Там и остальные мужики его поддержали.

— Были бы вы постарше, можно было и отметить первый успех, — добродушно посмеялся монтер Васильич.

— Ты мне сына не спаивай, — тут же одернул его мой отец. И уже Михаилу Александровичу, — я поговорю с Митрофаном Ивановичем. Может действительно Сергуне у вас будет лучше.

Уже через две недели мое рабочее место на заводе поменялось. Вместо работы с токарными и фрезерными станками, я стал осваивать нелегкий труд сборщика. Правда и здесь моя роль осталась прежней — в качестве разнорабочего. Зато сменились инструменты, и пошли новые знания. Гораздо более потребные мне для дальнейшего создания собственных гаджетов. Борю тоже не забыли. Что еще теснее сдружило нас на почве совместной работы.

Созданный нами радиоприемник «переехал» из цеха завода в наш барак. Что тут же подняло мой авторитет среди его жителей. Из «мальца пока еще несмышленого» я вырос до «сообразительного и перспективного малого». Да еще и приносящего пользу обществу, что ценилось на порядок выше, чем просто «сообразительный». Тот же дед Демьян теперь стал считать не зазорным со мной за руку здороваться, как со взрослым. А это для него показатель. Раньше-то чаще я от него слышал, что меня порют мало.

В цеху вскоре оценили не только нашу с Борей сообразительность, но и возможность залезть в узкие места самолета, куда взрослому не подлезть при всем желании. Это оказалось полезным, когда нужно было достать какую-то улетевшую при монтаже и закатившуюся деталь, или прохудившееся дерево клеем промазать с внутренней стороны.

Потихоньку я стал осваивать устройство самолетов. Обычно это были бипланы — самолеты с двумя рядами крыльев, соединенные поперечными рейками. Хотя встречались и монопланы, и даже экзотика — трипланы. Количество моторов на них тоже разнилось. От одного и до четырех, бывало даже шести.

В школе дела тоже шли хорошо. Настолько, что не только Яков Моисеевич принялся давать мне программу старших классов, но и другие учителя переняли его метод. Хотя и удивлялись такой моей обучаемости. Мне же задерживаться надолго в школе не хотелось категорически, особенно сейчас, когда появилось более интересное занятие. Если получится закончить программу досрочно, обязательно этим воспользуюсь.

Несмотря на то, что на заводе я стал появляться каждый день с начала года, самих летчиков, для которых самолеты и строили, я видел лишь издалека и то не всегда.

С летчиком-испытателем нашего завода лично я смог познакомиться лишь спустя два месяца после того, как меня перевели в цех сборки. Я как раз лазил по самолету, выполняя его осмотр на целостность корпуса. Рабочие живо оценили то, что мне проще подлезть изнутри и мою внимательность, и тут же спихнули на меня эту обязанность. Вот когда я выполз наружу, то и встретился взглядом с Николаем Патрушевым.

— Малыш, а ты чего здесь делаешь? — удивленно раскрыл глаза молодой парень в кожаной куртке.

— Работаю. А вы кто?

Слово за слово, мы познакомились, после чего я задал давно мучивший меня вопрос. Еще с самого первого момента своего знакомства с местными самолетами. Вот только рабочие отказались на него отвечать, сказав обратиться к летчикам. «Им виднее» — это цитата если что. А вопрос был простой:

— А как вы на нем летаете без приборов?

— Каких приборов? — удивился Николай, и непроизвольно заглянул в кабину.

Там кроме кресла пилота и ручки управления с парой педалей ничего не было.

— Ну. обычных, — пожал я плечами, догадываясь, что сморозил по меркам местных глупость. — Которые высоту там определяют. Скорость в полете. Сколько топлива осталось.

— Малыш, — хлопнул меня с улыбкой по плечу летчик. — Так нет таких приборов. Откуда ты вообще о таком слышал? Вот мой главный прибор, — гордо показал он мне… часы. — Наградные, — со значением в голосе поделился он со мной. — За установление рекорда по скорости полета.

— И как тот рекорд установили? Без приборов то, — хмыкнул я скептически.

— Так по ним и засекли. За сколько я от аэродрома до испытательного поля долетел.

— И чем же ценен этот прибор? Что он главный?

— Тем и ценен, что без него откуда мне знать, сколько я еще пролететь могу? Сколько у меня в баке перед вылетом я знаю. На сколько его обычно хватает — тоже. Вот каждый раз и засекаю время, как мотор заведу. Если вовремя не сяду — топливо закончится, а там остается лишь молиться, что рядом поле ровное окажется, да сильного ветра не будет. Иначе даже спланировать не удастся — разобьюсь.

— Но с приборами то наверно легче летать было бы?

— Возможно, — не стал со мной спорить Николай. — Вот и создай их тогда, — снова хлопнул он меня по плечу.

Сказал он это в шутку, после чего мы попрощались, но мысль меня заела. Успех со сборкой радиоприемника вселил в меня уверенность в собственных силах. К тому же я в отличие от местных имею представление, в какую сторону будет двигаться научная мысль в мире. Да же общую схему компьютера знаю! Были бы на руках микросхемы, так тоже собрать бы смог, как вот недавно радиоприемник. А может и соберу в будущем! Как аналоги микросхем появятся, так и сделаю!

Постепенно формирующиеся мысли о собственном будущем компьютере — это хорошо. Только дожить надо, когда хотя бы простейшие элементы, из которых его можно собрать, будут созданы. Но местным совершенно это непонятно и денег мне на его разработку никто не даст. Ни по возрасту не вышел, ни по авторитету. Да и чего греха таить — знаний у меня для этого сейчас тоже нет.

Зато создание авиационных приборов позволит мне заявить о себе. Вон как с радиоприемником получилось! Пусть пока лишь в собственном бараке, но меня уже не просто знают, а и уважают. Тот же Королев, выведший человечество в космос, изначально ведь боевыми ракетами занимался. А спутники делал попутно. И о космосе хоть и мечтал, но занимался им в свободное время. А запустить первый спутник смог лишь в тот момент, когда испытания по его «семерке» зашли в тупик. Не получалось боевую часть ракеты из космоса обратно на землю вернуть. Сгорала она в атмосфере и разваливалась. Тогда-то ему и дали возможность спутник запустить «в рамках отработки надежности носителя». А не работай он с военными, то так никогда бы первый спутник не запустил. Вот и мне надо также. Сначала зарекомендовать себя, как конструктора. Начать работать с заводами для блага нашей страны, по конкретным заказам правительства. А попутно и свой компьютер пилить, в частном порядке. И ждать подобной возможности, чтобы его показать и убедить руководство, что он нужен. Вот тогда у меня есть шанс начать заниматься тем, что интересно.

Откладывать дело в долгий ящик я не стал. И первым прибором, который я решил создать, был показатель уровня топлива. Часы — это хорошо, но видеть наглядно, сколько у тебя топлива в баке осталось гораздо лучше. Ведь бак и прохудиться может. Да и идея тут простая — подвести стеклянную трубку в кабину пилота и сделать на ней насечки. Главная сложность — сделать так, чтобы топливо в трубке поднималось ровно на столько, на сколько заполнен бак.

— Идея интересная, но сам я помочь тебе с ней не могу, — сказал мне Михаил Александрович, когда я подошел к нему и рассказал о своей задумке. — Однако обращусь к кому следует, а там посмотрим, получится ли что-то.

«К кому следует» оказался профессор физики Московского университета. Только благодаря его расчетам удалось выполнить мою задумку «в металле». Тут уж и я без дела не сидел. Правда был у отца больше на подхвате, чем самостоятельно что-то делал.

При первой проверке моей «прибора» бак заливали чуть ли не всем цехом сборки. Я же с замиранием сердца смотрел на стеклянную трубку, мысленно скрестив пальцы.

— Ну чего там? — просипел Петр Дмитрич.

Он как раз лил бензин в бак, и с его места трубки не было видно.

— Пока не видать, — был ему ответ.

— Пошла родимая! — не удержался я, когда низ трубки потемнел от поступившего в нее топлива.

Миллиметр. Второй. Вот уже половина трубки заполнена…

— Все, полный, — выдохнул Петр Дмитрич.

— Калибровать надо, — задумчиво почесал подбородок Михаил Александрович. После чего повернулся ко мне и протянул руку. — Поздравляю Сергей. Пусть и с огрехами, но твой прибор работает. Быть тебе конструктором!

Глава 4

Лето — осень 1919 года

Мой первый придуманный прибор мы с семьей все же отпраздновали. Правда своеобразно. Благодаря тому, что теперь я одевал себя сам, отец сумел подкопить деньжат и решился вывести всех нас в кинотеатр. Мне было любопытно, что показывают в кино в нынешнее время, да и как вообще выглядит картинка, и потому я тут же согласился. Мама сомневалась, но и ей стало интересно. Да и похвастаться в бараке перед соседями о походе в такое заведение — первое дело. В общем, в ближайшее воскресенье мы пошли в кинотеатр «Арс», который располагался на Тверской улице.

С первых минут показа фильма отцу стало неудобно. Просто потому, что само кино было не просто черно-белым, а еще и немым. С длинными полотнами текста между картинками. Он тут же стал коситься на меня — а ну как я не понимаю, что на экране происходит? Пришлось вслух зачитать то, что я видел на экране, чтобы его успокоить. А потом и вовсе зачитывать каждое такое «полотно» — оказалось, что мама неграмотная. Не на того отец косился.

Сам фильм назывался «Всеобуч» и был по сути пропагандистским. В нем призывали обучаться военному делу, показывая фотографии соответствующей тематики, а между ними вставляя стихотворения о пользе военной службы и обучению этому делу. Я больше смотрел на качество картинки, снова отметил отсутствие звука и необходимость работы в этом направлении, да попытался понять уровень подготовки местных солдат. Ну из того, что показали — так себе подготовочка. Надеюсь, тут не лучшие из лучших показаны, а то грустно становится за Красную армию. А вот маме понравилось. Особенно скорость моего чтения. Да и картинки ей тоже были по душе. Глаза горят, щеки раскраснелись. Отец даже слегка ревниво стал на нее посматривать.

— Сережа, как ты уже здорово умеешь читать, — восторженно сказала мама, когда мы вышли из кинотеатра. — Ученым человеком растешь.

В ее голосе была неподдельная гордость и счастье за сына.

— А то! Сергуня у нас инженером будет, — убежденно заявил отец.

И тут же приобнял маму, словно убеждаясь, что та никуда от него не денется.

Через неделю о моем приборе написали в газете. Статью мне показал сам Михаил Александрович.

— Вот, гляди, Сергей. Заметили твой прибор, — усмехаясь, заявил он.

— А чего это тут я как соавтор помечен? — поднял я на него обиженный взгляд.

Первым именем в статье стоял тот самый профессор физики. И судя по тону статьи, изобретение прибора приписали ему, а меня упомянули мимоходом. Стало до жути обидно.

— Так все расчеты-то он вел, — пожал плечами начальник цеха сборки.

Для него ничего удивительного в статье не было. Наоборот, все закономерно. А вот мое возмущение как раз и вызвало его недоумение.

— В следующий раз все сам делать буду, — пробурчал я, но так, чтобы Михаил Александрович не расслышал.

В этой ситуации в меня вселяло надежду на то, что и следующее мое изобретение не присвоят, лишь тот факт, что меня все-таки упомянули. Если все сам сделаю, вписать свое имя другому профессору будет в разы сложнее. Уж я постараюсь.

Наш завод «Дукс» все же национализировали. Теперь он стал называться «Государственный авиационный завод № 1». Но для рабочих мало что поменялось от этого. Хотя вру. Теперь отчитываться стали в первую очередь не только перед директором завода, но и перед секретарем партии, если тот потребует. Этих секретарей развелось, что блох на собаке. В каждом цеху обязали назначить из числа рабочих, состоящих в партии, человека секретарем. Над всеми ними поставили секретаря завода. А уже тот должен был отчитываться перед секретарем нашего города.

Свою идею о новом приборе для самолета я не оставил. На этот раз решил взяться за измеритель скорости. Первой мыслью было поставить небольшой пропеллер и считывать его скорость вращения. Однако когда взялся продумывать детали, то понял, что получается слишком сложно. И ненадежно. Конечно логично считывать скорость самолета с помощью встречного ветра. Чем сильнее лобовое сопротивление, тем выше скорость. Но пропеллер тут не поможет.

На какое-то время работа с новым прибором у меня застопорилась. Не было идей, как его сделать. Лишь была твердая уверенность — это возможно, причем что-то подобное сделают в скором времени. Надо быть первым.

Школьные будни отступили на летнее время, зато вместо них пришло новое увлечение. Боря с местной пацанвой постоянно стали бегать на речку — купаться, да кататься на лодках. Лодки дети брали на время у родителей, к тому же пошел слух, что скоро откроют клуб гребли. Короче, Боря и меня втянул в это занятие. Оказалось на удивление интересно. С отсутствием интернета-то и телевизора, чем еще заниматься? Игры в «красных-белых» как-то поднадоели. Вот теперь я по полдня и зависал на речке, если погода позволяла. Именно тогда, в очередной раз опуская весло в воду и ощущая чуть ли не всем телом, как вода тормозит лодку трением о ее дно, мне и пришла идея, как все же создать нужный прибор.

Все оказалось и просто и сложно одновременно. Простота заключалась в том, что встречный ветер должен давить на прибор. Подсоединить к прибору стрелку, которая будет отклоняться в сторону, и чем сильнее давление — тем значит выше скорость. Но на что конкретно будет давить ветер? Как подсоединить стрелку? И главное — как определить, с какой силой давит ветер, а значит какова скорость самолета? Тут без знаний физики не разберешься.

— Хрен тому физику, а не новая идея, — процедил я себе под нос, когда дошел до такой мысли. — Сам во всем разберусь.

С этого момента я стал посещать публичную библиотеку, которая работала даже летом, да брал себе книги по физике, что очень удивило библиотекаря Тамару Васильевну. Но отговаривать и предлагать что-то иное она попыталась лишь раз — в самое первое мое посещение, когда мне завели карточку посетителя. А после лишь смотрела, чтобы я не шумел, да книги не портил.

Боре пока сложно было разобраться в хитросплетениях формул, но он честно старался. И не стеснялся у меня спросить, когда ему что-то непонятно было. А я по большей части использовал книги, чтобы вспомнить университетский курс из прошлой жизни. И ведь пригодилось! Как только дошел до определения упругости тел, меня как осенило — а ведь прибор-то должен быть похож на воздушный шарик! Только из металла. Пусть не шарообразный, а трубка металлическая, зато теперь понятно, как примерно он будет работать. Встречный поток воздуха попадет внутрь некой «колбочки» и станет «раздувать» трубку. Ее стенки пойдут в стороны и надавят на штырек, который к этой трубке можно приварить. По отклонению «штырька» и можно будет определить величину скорости самолета. А когда скорость упадет, согласно «упругости» металла, тот придет в исходное состояние.

Как только я дошел до такой, не побоюсь этого слова — гениальной — мысли, то сразу кинулся чертить эскиз будущего прибора. И уже с ним пошел в цех к отцу.

— А ты с Григорием Фомичем говорил? — первым делом, как выслушал меня, спросил отец. — Он расчеты провел? Какой толщины стенки должны быть? Колба эта — какая по размеру? Куда твой «штырек» приваривать?

— Не ходил я к нему, — насупился я.

— И почему же? Я что? На глазок все должен делать? А если эта твоя затея — пустышка?

— Не пустышка! — воскликнул я, с гневом посмотрев на отца. — А к Григорию Фомичу я не пойду. Он снова изобретение себе припишет. А я — так рядом постоял.

— Эт ты чего? — нахмурился отец. — Никак гордыня взыграла?

— Да ты сам вспомни, как тот же дед Демид посмеивался, когда я сказал, что датчик топлива — мое изобретение. И даже тебе не поверил! И другие — все решили, словно я там на подхвате был. Даже удивлялись, почему меня вообще в статье упомянули.

— Но ведь без расчетов профессора и твоего прибора не было, — заметил отец.

— А без моей идеи, ему и считать бы нечего было! — парировал я.

— Эт что у вас тут происходит? — подошел на шум Митрофан Иванович.

Вникнув в наш разговор, начальник слесарей согласился, что я прав. Повертел мои «эскизы», но все же тоже посоветовал снова обратиться к профессору из института.

— А про статью не беспокойся. Уж мы позаботимся, чтобы про тебя там написали с учетом твоих заслуг, а не как в прошлый раз. А такой прибор стране нужен! Вон, твой датчик уже пользу принес. Не заметили мы перед вылетом, что бак течет. Зато Николай в полете увидел, что у него топливо дюже быстро уходит. Решил приземлиться — и правильно сделал! Иначе бы грохнулся, костей бы не собрали потом. Погода уж больно ветреная была. Он кстати хотел тебя поблагодарить, как увидит.

В итоге отец с Митрофаном Ивановичем меня убедили и уже на следующий день на завод приехал Григорий Фомич. И тут же указал мне на ключевую ошибку в моем приборе, из-за которой он не будет работать.

— Смотри — у тебя в эскизе просто трубка показана. А как в нее поступать воздух будет?

— Сам залетать, — буркнул я, все еще с негативом смотря на профессора. — На нос самолета ее поставить и всех делов.

— И с чего она выгибаться должна? Чтобы ее «раздуло», снаружи ветра быть не должно. Лишь когда в трубке будет динамическое давление, а снаружи — статическое, тогда и произойдет выгибание. У тебя же ветер будет обдувать ее и снаружи тоже. Понимаешь?

Пришлось признать, что о таком моменте я не подумал. Но в остальном Григорий Фомич признал мою идею годной и пошел процесс обсчета параметров для будущего определителя скорости.

— Конечно, все равно точную скорость самолета так не определишь, — вздыхал профессор, — но начало будет положено.

— Почему не определишь? — тут же навострил я уши.

— Так на высоте плотность воздуха ниже. Не знал? — усмехнулся он. — Значит, и давить встречный ветер на стенки твоей трубки будет слабее. И скорость показывать ниже. А вот из-за уменьшения силы трения скорость у самолета наоборот — возрастет. Смекаешь? Ну и не забываем, что есть такой фактор, как встречный или попутный ветер. Из-за которого самолет может лететь как быстрее относительно земли, так и медленнее. Но над этим потом можно будет подумать. Как и сказал — начало положено, дальше легче будет.

Прибор мы закончили лишь через месяц. Сами-то первичные расчеты профессор сделал за два дня, а вот потом начались наши мучения. Как определить скорость, чтобы сделать разметку на шкале прибора. Какой толщины выточить стенки трубки под скорость наших самолетов. Как расположить прибор на самом самолете. Короче, пришлось помучиться. На фоне этих работ я даже про свое восьмилетие забыл. Если бы не сюрприз от отца, так и не вспомнил бы. Что и не удивительно. В теле Сережи я меньше года, вот еще и не привык к новой дате. А сюрприз вышел что надо. Мне понравилось.

В тот день я как обычно пришел с утра на завод. Мой рабочий график начинался около восьми утра и заканчивался в обед. После чего я был свободен и отправлялся на речку, где уже собирались наши пацаны со дворов. В этот день все было также. Вот только стоило мне зайти в раздевалку, где у меня лежали сменные «рабочие» штаны и рубашка, как меня остановил Михаил Александрович.

— Серега, вот ты где! Бросай свои тряпки, иди за мной.

Тон бригадира сборщиков не предполагал отказа, и я тут же повиновался, гадая, что случилось. Привел он меня на летное поле, где уже стоял готовый к взлету «Ньюпор» — одномоторный биплан. Рядом с ним в кожаной куртке и с шлемом на голове уже курил Николай Патрушев.

— О-о-о, изобретатель! — заулыбался он, заметив нас с Михаилом Александровичем. — Только тебя и жду.

Тут он заглянул в кабину и достал оттуда небольшое пальтишко, как раз примерно под мой размер.

— Лови!

С трудом поймав обновку, я с недоумением уставился на летчика.

— Ну чего смотришь? Со мной полетишь! Собирайся быстрее, без пальто на высоте задубеешь.

Больше я вопросов не задавал, хотя их было море, и сноровисто одел пальтишко. Николай забрался в кабину, после чего Михаил Александрович подсадил и меня. Усевшись на колени к Патрушеву, я все еще не верил, что сейчас полечу, и до последнего думал, что меня разыгрывают. Понимание, что все взаправду пришло, когда шасси самолета оторвалось от земли и «Ньюпор» начал набирать высоту.

Дыхание у меня перехватило от восторга. Николай еще и успел меня пристегнуть поясным ремнем к себе, так что упасть за борт во время поворотов я не боялся. Хотя ноги нет-нет, а немели и становились ватными, стоило посмотреть вниз, на землю.

Мы сделали всего пару кругов над аэродромом, после чего приземлились, слегка «скозлив» при посадке. Когда я выбрался из кабины и спустился на землю, рядом уже стоял отец, Михаил Александрович и вся бригада сборщиков в полном составе.

— С днем рождения, Сергунь, — хлопнул меня батя по плечу.

Это пожалуй был самый лучший подарок, который я когда-либо получал.

После того, как начались первичные испытания датчика скорости, вышла и статья про новое достижение рабочего народа в лице меня и профессора. На этот раз парой строк про меня не отделались. Тут было и о том, что дети рабочих — будущее нашего народа и уже придумывают передовые идеи. И что под руководством мудрых наставников мы учимся и укрепляем силу нашей страны. Упомянули и то, что прошлая идея про датчик топлива тоже была моей. Короче, я убедился, что слов на ветер Михаил Александрович не бросает. А отец утер нос деду Демиду, показав эту статью.

— Ну и кто был прав? — с усмешкой заявил он ему. — Слову моему не верил, что тот датчик мой Сергуня придумал? Теперь-то веришь? Огневы — не брехуны какие-то. Если сказали, значит так и есть! — воскликнул он на весь барак.

Мама в этот момент делала вид, что скромно смотрит в пол, но сама при этом аж светилась от счастья. Я-то видел.

Чем заняться дальше, пока у меня идей не возникло. Да и лето к концу стало подходить. А там и подготовка к школе — купить новые учебники, одежду обновить, из которой я снова вырос. Что и не удивительно — гребля на воде неплохо так на мое здоровье и рост повлияла. Время до первого сентября пролетело незаметно, и к Якову Моисеевичу в класс я шел с твердым намерением узнать, возможно ли закончить этот этап моей жизни пораньше.

И обломался!

— Ты, Сергей, не одиночка, — заявил мне учитель, когда я высказал ему свои пожелания. — Что лучше других учишься и больше знаешь — молодец. Так помоги своим товарищам! Не поступай, как буржуин какой-то, что только о себе печется.

Назвать кого-то буржуином — это оскорбить. И я справедливо оскорбился. Даже пообещал этому еврею в худшем понимании данного слова сходить к директору и пожаловаться на него. Но тут ничего не вышло. Семен Валерьевич встал на сторону учителя, еще и меня отчитал, что не прислушался к словам старшего.

— Ты, Сергей, не забывай, — вещал директор, — что мы — единственное государство рабочих! И всем капиталистам это как серпом по яйцам. Если не будем помогать друг другу, сожрут нас, прав Яков Моисеевич. Так что помоги своим одноклассникам. Один хороший изобретатель — это хорошо. А целый класс — гораздо лучше!

Я аж ошалел от последнего заявления.

— Э-э-э, Семен Валерьевич. Изобретателями я их не сделаю. Тут склад ума нужен. Но с учебой помогу, не сомневайтесь, — тут же заверил директора, у которого аж негодование в глазах появилось. Ишь чего! Я тут его мечты о классе конструкторов разбиваю.

И тут же, пока тот не опомнился, я выскочил из кабинета. Уж лучше немного репетитором в классе подработать, чем невыполнимое обязательство на себя навесить.

Да уж. Весело у меня учебный год начался.

Глава 5

Осень 1919 — лето 1920 года

— Нет, Олег, семнадцать минус одиннадцать будет равно не пяти. Думай, — тяжело вздохнул я, уперев подбородок в ладонь и с грустью посмотрев в окно.

Одноклассник засопел и принялся старательно на пальцах пересчитывать результат. И вот так теперь у меня проходит половина учебного дня. А точнее почти все перемены и еще один дополнительный час после завершения уроков. Ну и на самих уроках Яков Моисеевич иногда меня подпрягает. Кстати, заметил, что нашим девочкам проще дается учеба. Пацанов приходится часто или одергивать, чтобы не отвлекались, или повторять объяснения по второму и даже третьему разу. И это я еще не вспоминаю первый месяц моего «наставничества», когда после уроков приходилось драться с одноклассниками. Видишь ли я стал «умником» и «любимчиком», а еще «зазнайкой». Понятно, что пацанам было завидно, да еще и девчонки наши на меня стали обращать гораздо больше внимания, а учителя более уважительно относиться… Но от драк с одноклассниками в первое время это меня не уберегло. И снова я порадовался, что летом не ленился и с Борей и другими дворовыми ребятами на речке греблей занимался. Руки стали достаточно сильными, чтобы сверстникам в ухо зарядить так, что второго раза уже не требовалось. Ну а там и сам Семен Валерьевич заметил наши синяки и провел профилактическую беседу с классом. Теперь вот уже не огрызаются и «стрелку» не забивают. Лишь сопят недовольно, но пишут.

От скуки и в попытках понять, как усилить стремление одноклассников к изучению математики, она им давалась гораздо труднее, чем остальные предметы, я вспомнил про такую игру из моей прошлой жизни, как «ДнД». Настолка, где требуется много считать. Сколько урона нанес, какие усиления при атаке прибавить нужно, количество ходов и тому подобное. Сам я игрой не увлекался, зато у нас в общаге были не только любители этой игры, но и турниры проводили. Я там как правило лишь зрителем был, да девчонок клеил, попивая пивко. Но общие правила запомнил. Проблема сейчас была лишь в том, что кубиков там было аж семь видов. А на дворе, напомню, тысяча девятьсот девятнадцатый. И здесь лишь один кубик знают — шестигранник. Адаптировать же правила «ДнД» к реалиям начала двадцатого века я проблем не видел. Будут не орки, эльфы, да вампиры, а рядовой-пехотинец, драгун, да… казак к примеру. У каждого свой набор оружия, атак и умений. Короче, можно придумать. Ввел же я «морской бой» в обиход в прошлом году, опыт есть. Уже и городские соревнования по этой игре устраивают. И в газете о них тоже пишут.

Гражданская война еще вовсю шла, так что и особо выдумывать «квесты» не придется. Как пример: группе игроков нужно пробраться в штаб белых, чтобы выкрасть секретные документы о том, какое те планируют наступление. Или какую помощь ждут от капиталистов. Где адмирал Колчак прячет украденное царское золото, теперь по праву принадлежащее трудовому народу. Ну и тому подобное.

На фоне отсутствия новых идей по приборам и гаджетам, разработка «советской ДнД» меня так захватила, что как только прозвенел звонок, я тут же кинулся к директору школы. Если кто и сможет оценить и помочь мне с ее созданием, так это он. И Семен Валерьевич меня не подвел!

— Говоришь, новую игру придумал? — потянувшись и мрачно окинув стопку бумаг на столе, уточнил он. — Где сразу компания детей может играть вместе, выполняя задачи государственной важности, как взрослые?

— Да, — закивал я. — У каждого игрока будет свой персонаж, — на лице Семена Валерьевича отразилось непонимание, — ну, герой. Фигурка, от лица которой ребенок будет играть. Как солдатик деревянный.

— Так и говори. И дальше что?

— Солдат этот будет иметь свою специальность. Разведчик там, штурмовик или… лучник например. Да тот же казак! Они-то слегка по-своему воюют. Свои умения, казацские, используют.

— Так-так. Дальше.

— Ну вот. В зависимости от того, что за солдат у игрока, такие умения он и может применять. Сразу дети узнают про рода войск, их особенности. А в группе у каждого может быть свой солдат. И на других глядючи, все начнут постепенно учиться и понимать, как эти рода между собой взаимодействуют. В миниатюре, так сказать.

— Ты вот что, — принял решение директор. — Распиши все подробно и можно с рисунками, а потом мне принеси. Мне так проще понять твою задумку будет.

Вот так нежданно-негаданно я стал изобретателем новой, уже второй по счету, настольной игры в нашей стране.

На саму «разработку», а по факту — адаптирование днд у меня ушло аж полтора месяца. В процессе выскочило много нюансов, о которых я позабыл, когда только шел к Семену Валерьевичу. Но результат того стоил. И в середине октября я уже азартно резался в квартире у Бори с ним в «Героев». Так в итоге назвали эту игру. За мастера игры у нас выступал его отец. «Квесты» нам придумывал дед Демид. Он, оказывается, еще в русско-японской поучаствовать успел, да и начало первой мировой застал. Где получил ранение и был списан. Вот уж у кого опыта и жизненных историй оказалось с избытком для подобного дела.

Среди своих ровесников я все больше становился непререкаемым авторитетом. И взрослые со мной уважительно общались, и в зубы способен дать, да и просто не дурак. Из-за чего я сам не заметил, как ко мне стали обращаться для решения спорных вопросов между пацанами.

Впервые это произошло, когда выпал первый снег. В тот день все школьники тут же, стоило прозвенеть звонку с урока, кинулись во двор поиграть в снежки. Я тоже не удержался и азартно отстреливался сразу от трех соперников, постоянно кувырками уворачиваясь и прячась за стволами деревьев. В этот момент ко мне и подошли два третьеклассника. Я был только во втором классе и сначала напрягся. «Старшаки» раньше ко мне не подходили, а если и обращались, то лишь чтобы за кого-то из младших братьев «заступиться», когда те получали от меня в зубы.

— Сергей, тут это. дело к тебе есть, — замявшись, начал Володька Никифоров.

Моего роста, лучший ученик своего класса. Рядом с ним стоял Федька Лукашин. Этот уже был на пол головы меня выше и, набычившись, смотрел в землю.

— Что случилось?

— Да вот. Меня, как и тебя, попросили одноклассникам в учебе помогать. Вот мы с Федькой задачу одну решали. Я ему пытаюсь объяснить, что так, как он делает — неправильно. А он говорит, раз результат в итоге верный, то учиться «правильно» решать не будет. Ты объясни ему, что так нельзя.

— И с чего я? — удивленно посмотрел я сначала на Володьку, а потом на Федьку.

— Ты умный, — буркнул Лукашин. — Уж точно поймешь, кто прав.

В итоге оказалось, что в принципе Федька решил все правильно, но опустил полное описание своих действий. Задачка была легкая и в данном случае полная роспись расчетов ни на что не повлияла. Однако если бы была посложнее и итог получился неверный, без полной росписи решения найти момент, где допущена ошибка, не удалось бы. Пустяк в общем, но Володька зациклился на полной росписи. Тут уж пришлось ему объяснять, что не всегда нужно следовать четко по инструкции. Инструкцией же для Володьки был написанный учителем пример разбора решения задач.

На заводе моя работа вошла в рутинное русло. Правительство пыталось нарастить производство самолетов и даже начались работы по разработке собственных моделей. Они и до того шли, но не у нас на заводе. А тут одно конструкторское бюро при заводе организовали. Меня с учетом моих заслуг в создании аж двух датчиков тоже стали допускать туда. Но лишь тогда, когда в цеху по сборке планеров отпускали. Все же я к ним приписан по штату.

Боря на заводе тоже «прижился». Но в КБ его пока не отпускали, больше придерживая в цеху сборки. Тот на это обижался немного, но вскоре нашел себе новое увлечение. Радиотехникой он продолжал интересоваться, а тут сумел попасть на Ходынскую радиостанцию. Если кто-то подумал, что я сейчас говорю про те радиостанции, в которых работают ведущие и «шоумены», то это не так. В то время под «радиостанцией» понимали огромное поле, усыпанное стометровыми мачтами столбов с подвешанными между ними на гирляндах изоляторов колбасообразными антеннами. Учитывая на тот момент отсутствие высотных зданий и других огромных сооружений — впечатляющее зрелище, особенно для детей. Он настолько впечатлился им и так заразительно, буквально взахлеб, описывал свое посещение, что я тоже загорелся попасть туда.

Это оказалось не сложно. Хоть территория и была обнесена колючей проволокой и считалась для населения «закрытой», уговорить директора организовать для школьников экскурсию заняло у меня лишь один пятиминутный разговор и потом три дня ожидания. А радиостанция произвела впечатление и на меня. Не только и не столько видом огромных мачт, сколько шумом и треском искровых передатчиков, которые серией искр отправляли точки и тире в эфир. Вся станция от их работы гудела, как пчелиный улей. После этой экскурсии еще неделю наша школа обсуждала работу радиостанции, как электричество влияет на развитие нашей рабоче-крестьянской страны и что партия сильна, раз контролирует и создает подобные сооружения.

С самим Борей мы постепенно стали общаться меньше, чем раньше. Так уж получилось, что из-за школы я приходил на завод во второй половине дня, а Борю, привыкшие к нашей помощи рабочие, ставили в первую. По итогу мы виделись в обед, когда он уже заканчивал работать, а я только приходил на завод. Ну и по вечерам иногда встречались — сыграть в «героев», морской бой, да обсудить новинки радиотехники. С последним обычно знакомил меня Боря, так как у меня времени уже на чтение журналов просто не было. Он же и вытащил меня на выходных на лыжи. Помня, как мне пригодились занятия греблей, пусть и косвенно, отказываться я не стал.

Зимний чистый воздух, искрящийся на солнце снег, шуточки и подтрунивания между дворовыми пацанами, с которыми мы толпой пришли на лыжную базу, открывшуюся недавно в Петровском парке. Веселое время. В такие моменты я даже забывал о прошлой жизни и своем желании создать компьютер или для начала хотя бы собственный магнитофон. Мыслями к нему я вернулся уже после нового года, когда мы гуляли по базару, присматривая мне новые валенки. Пока мы ходили вдоль рядов с одеждой, мне было скучно. Но когда зашли в район, где люди продавали ненужные им или из-за денежной нужды вещи, среди которых часто встречались книжные раритеты, целые сервизы посуды, а иногда и картины известных писателей, я увидел его — граммофон. Вот тогда-то я снова и вспомнил о музыке и своем желании создать портативный магнитофон, или плеер, как их называли в 90-х годах моей прошлой жизни. А может еще будут называть? Кое-какая идея, как это сделать, у меня появилась, но я пока не был уверен, что осилю ее.

Однако, как только мы вернулись домой, я тут же вытащил из портфеля тетрадь и, наплевав, что она по русскому языку, на свободном листе записал пришедшую идею. Позже подробнее ее обдумаю, а сейчас главное — не забыть.

Время на осмысление оказалось потрачено не зря. Так я узнал, что еще никакой пленки и даже близкого аналога, как были у кассет будущего, пока не существует. Граммофоны начала двадцатого века использовали восковые валики или диски и длительность записи была не больше пяти минут. Прорыва в том, чтобы создать «кассету» у меня тупо не получится. Зато в процессе изучения устройства граммофонов я наткнулся на то, из чего состоит шарманка и как работает она. И вот тут я решился на создание такого, чего не видел ни в этом, ни в моем прошлом мире. А я ни много ни мало захотел «скрестить ужа с ежом».

Простейший музыкальный инструмент, который мне оказался доступен — ксилофон. Детская игрушка по сути: семь брусочков и две палочки. Каждый брусок при ударе палочкой по нему издает свой звук в тональности одной из нот. Я же решил попросить моего отца выточить мне семь брусков из металла, которые бы были созвучны основным музыкальным нотам. Тот понятное дело сначала покрутил пальцем у виска и сказал, что не сможет мне помочь. Пришлось обращаться за помощью к нашему учителю музыки, оперировать к его тонкому слуху и напирать на то, что он станет причастен к созданию нового музыкального инструмента. Тот внял — сыграли роль мои прошлые заслуги.

У отца отвертеться не удалось, и к весне я стал обладателем семи тоненьких металлических пластин различной толщины и такого же количества тонких иголок с шариком на конце. Дальше отец закрепил пластинки на тонкой дощечке, но так, чтобы при ударе по ним иголкой не терялся звук. После этого пришла пора второй части моего плана по созданию «плеера рабоче-крестьянского, карманного». В цеху у отца я обзавелся двумя цилиндрами, к которым приварили тонкие пластинки — для закрепления на цилиндре бумаги. К одному из цилиндров приделали пружины для механического взвода, как у игрушечных машинок. Несколько оборотов — и цилиндр крутится со скоростью около пятидесяти оборотов в минуту. Правда крутится недолго — две минуты максимум, но я надеялся исправить это сразу, как обзаведусь батарейкой или аккумулятором. Пока же и то и другое — дефицит жуткий, да и размерчик у аккумуляторов мама не горюй.

И наконец — последний шаг к созданию «Огнефона». Вот так скромно я решил назвать свое творение. Длинный рулон бумаги шириной как раз чуть больше, чем общая ширина пластинок на дощечке. В этом рулоне пробиваются дырки, как на перфокарте под размер шариков на иголках. Места, где пробить дырки, определяются с помощью нотной тетради, на которой записано музыкальное произведение. После этого прикрепить рулон на цилиндры, шарики иголок упираются в полотно рулона, но стоит тому начать крутиться и дойти до места, где расположена дырочка, то тут же иголка ударяет о металлическую пластинку под собой, издавая звук…

— Дзинь-дзинь, дзин-дзинь, дзинь;

Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь-дзинь, дзинь.

Мелодичный перелив разнесся по бараку, заставив всех на мгновение замереть. Когда завод моего «огнефона» завершился, первым прокашлялся дед Демид и озвучил общее мнение присутствующих.

— Мда, Сережа, такого исполнения «Смело мы в бой пойдем» я еще не слышал.

— Но ведь узнаваемо? — спросил я и тут же напел первые строки, — «Слу-шай, ра-бо-чий; вой-на на-ча-ла-ся»…

— Узнаваемо, узнаваемо, — посмеиваясь, остановил мое фальшивое пение дед. — Ток, этот твой прибор лучше для другой музыки подойдет. Где скрипка там, или пианино. Но молодец, кхм, мда…

В общем, народ в нашем бараке особо мой труд не оценил. А жаль. Для них ведь в том числе старался. Но хоть учителю музыки, которому я показал свое изобретение, огнефон пришелся по вкусу. И он даже заставил учеников школы создать для него несколько «рулонов-записей» отрывков из классической музыки. А после заводил мой прототип на уроках и показывал классу, как звучат «Времена года» Вивальди, «Реквием» Моцарта, да «Вокализ» Рахманинова. О самом «огнефоне» опубликовали небольшую статью в журнале «Радиотехник», после чего на какое-то время и забыли о нем. Пожалуй это был первый мой «провал» в стезе конструирования несмотря на полученный положительный результат. Из-за чего я до самого лета следующего года даже не помышлял выдумать что-то новое и осчастливить этим окружающих.

А незадолго до моего девятого дня рождения произошло событие, чуть не лишившее меня новой жизни и единственного пацана, которого я искренне считал другом — Борю Чертока. Взорвались Хорошевские склады боеприпасов.

Глава 6

Лето-осень 1920 года

Хорошевские склады боеприпасов располагались по другую сторону шоссе от радиостанции Ходынской. Слухи о том, что их собираются взорвать «белые», ходили среди дворовой шпаны давно и в итоге стали чем-то, чего ждут, но не особо верят в осуществление. Однако под конец гражданской войны, когда Красная армия все больше и больше теснила белых и все уверенней брала страну под свой контроль, слухи стали реальностью.

В тот день мы договорились с Борей пойти на речку, по пути заглянув на радиостанцию. Друга до сих пор завораживало поле высоких мачт и гудение искровых передатчиков. Я в принципе был не против. День обещал быть солнечным, и перед работой было бы неплохо не только погрести веслами, но и охладиться в воде, искупавшись. Ну а уже после вдвоем мы бы отправились на завод. С недавнего времени удалось уговорить Михаила Александровича, чтобы нас с Борей ставили вместе, а не разносили «по сменам».

Еще только выйдя из дома, я заметил струйку дыма, что виднелась за рекой, но списал ее на то, что кто-то разжег костер. Мне предстояло пройти три улицы, после чего пересечься с Борей и уже вместе идти дальше. Однако успел пройти я только одну. Струйка дыма довольно быстро набрала «объем» и высоту. Да и стала очень темной. А там и огоньки рядом с ней засверкали.

Это заметил не один я, так что вскоре люди стали оглядываться на дым, а кто-то поспешил укрыться в доме, откуда недавно вышел.

Пока я глазел на это, по улице, со стороны дыма, уже бежали люди.

— Склады горят! — донесся до меня их крик.

И в подтверждение этого докатился тихий звук хлопков — разрывались патроны. Кто-то схватил меня за руку и потащил по улице подальше от реки. Не успел я возмутиться такой бесцеремонности, как к «хлопкам» добавился раскат грома — сдетонировали снаряды. Грохот нарастал, и я уже сам поспешно перебирал ногами, стремясь оказаться как можно подальше отсюда. На ум пришло воспоминание одного из разговоров среди пацанвы, что прятаться в случае взрыва складов надо за водокачкой. Там вроде есть прочная насыпь.

— К водокачке, — выдохнул я на бегу.

— Сам знаю, — процедил мужик, который и схватил меня за руку и до сих пор тащил за собой, как на буксире.

Тут он заметил растерянную девочку лет пяти и, не сомневаясь, подхватил ее на руки, временно отпустив меня. Однако тут же снова уцепил меня уже за ворот рубахи, когда девочка оказалась у него.

— ПУФ! — вдруг взметнулось пламя сбоку от нас — один из снарядов долетел и до нашей улицы.

Это подстегнуло и так бегущих людей еще сильнее ускорить спасительный забег.

— ПУФ! ПУФ! БАМ!

Один из снарядов попал в стену дома, и меня осыпало кирпичной крошкой. Досталось и мужику с девочкой, из-за чего испуганный крик ребенка перерос в плач и визг. Под ногу попался камень, и я чуть не упал. Рывок со стороны мужика спас от падения, зато передавил дыхание. Все же он меня за шиворот держал, и ворот рубашки больно впился в горло. Скребя пальцами по шее, я механически перебирал ногами и пытался вдохнуть хоть каплю воздуха. Тут хватка мужика ослабла, чем я сразу и воспользовался. Правда тот, оказывается, еще одного ребенка заметил — пацана примерно моего возраста, который настороженно наблюдал за прохожими, спрятавшись за деревом. От мужика не уберегся.

Поток бегущих людей еще усилился, а после стал более централизованным — впереди мы встретили бойцов красной армии. Они же и указывали, в какую сторону бежать. Безумный забег окончился лишь за железнодорожным мостом у Филей. Там же я повстречался и с Борей, что принесло мне облегчение. Жив друг!

У моста располагались красноармейцы. Они же и «приютили» всех спасшихся до утра, расселив в своих палатках. Когда прекратился разрыв снарядов, точно сказать не могу. В общей суматохе мне не до этого было. Отпустили же по домам нас только к обеду следующего дня.

Сказать, что родители перепугались — изрядно преуменьшить. Мама как обняла меня при встрече, так и выпускать из рук не хотела. Отец лишь облегченно выдохнул, да украдкой перекрестился. Дед Демьян попытался по привычке вставить свое привычное «выпороть», но неожиданно нарвался на резкий отпор моей мамы, да и отец вступился за меня.

— Правильно он все тогда сделал. Кто ж знал, что склады взорвутся? А он молодец — не растерялся и в нужную сторону побежал. Старших слушался. И сразу домой вернулся, как можно стало.

— Ну… кхе. может и так, — вынужден был отступить дед.

Как я потом узнал, Борю и вовсе его родители похоронить заочно успели. Он-то им сказал, что к радиостанции пошел. Которая как раз рядом со складами была. Вот и подумали, что его осколком или каким взрывом зацепило обязательно.

На удивление, больших разрушений в городе не было. Как и пострадавших. Но много снарядов и патронов просто не взорвалось, а было раскидано взрывами сработавшего боеприпаса и потом красноармейцы еще целую неделю собирали его по всему городу. Привлекли к этому делу и нас, пацанов. Особенно тех, кто был не пристроен к делу. Мы с Борей хоть и работали на заводе, но ведь не полный день. Так что и мы поучаствовать в сборе снарядов успели.

— Надо свой склад сделать, — прошептал Женька Северягин, доставая из канавы три патрона от пулемета.

— Прям склад, — усмехнулся я, обшаривая другой склон канавы.

— Ну не склад, а схрон, — смутился пацан. — Вон, белые, гады, не угомонятся. А если завтра наступление на город? Пробрались же они и подожгли склад. А он охранялся! И чем их бить будем? Или руки вверх поднимать?

Руки вверх поднимать все дружно отказались. Нас сейчас собралось почти десять человек и идею Женьки поддержали все. Лишь я выступал небольшим голосом разума, предупреждая, что за утайку оружия нам может уже от красной армии прилететь.

— Им нужнее. Они и обращаться с оружием умеют лучше нас, и в самый ответственный момент у них патронов, которые мы заныкаем, может не хватить.

— Да ну тебя, умник, — махнул рукой Егор Ковригин. — Если белые в город ворвутся, мы в партизаны пойдем. Сейчас-то снова на тот склад все вернем, а белые р-раз! И опять его взорвут., но уже так, что ничего не останется. И с чем наши воевать будут? А тут — мы. Героями будем!

Короче, схрон мы сделали. Собрали туда около десятка снарядов к полевой пушке, почти три сотни патронов для пулемета и чуть больше двух сотен для «мосинки». Еще и гранат натаскали — и «лимонок» и «бутылок». Хорошо хоть без взрывателей. За последним я особо следил. Пусть отговорить пацанов мне не удалось, но уж устроить так, чтобы что-то само случайно не взорвалось уже у нас самих, мне ума хватило.

За неимением лучшего места и для большей доступности «на случай чего» схрон устроили в подвале нашего барака. Не удивительно, что его нашли уже через неделю. Быстрое расследование силами народной милиции естественно вывело на нас, после чего последовала скорая расправа.

— Ай! Ой! Ииих! — раздавались наши вскрики на весь барак.

Пороли весь десяток прилюдно и меня в том числе. Не посмотрели на прежние заслуги и кое-какой наработанный авторитет. Лишь отец перед этим посмотрел на меня и головой покачал:

— Эх, Сергуня…

После этого случая я собрал всех пацанов и в ходе короткой, но жаркой, беседы постановил, что «народное голосование за устроение схрона» — фигня, «диктатура в моем лице и принятие единоличных решений» — рулит. Не такими словами, но пацаны поняли. И даже на пару фингалов не особо обиделись.

Мой день рождения из-за всего произошедшего я отмечать не стал. И даже когда мама попыталась напомнить, сделал вид, что не услышал и вообще сильно занят. Требовалось срочно восстанавливать свою репутацию. И ладно пацаны — там все быстро закончилось и в норму пришло. Но вот как вернуть доверие взрослых к тому, что я вполне серьезный и самостоятельный? На нужную мысль меня натолкнул Боря, как-то посетовав, что наши дворовые пацаны мало радиотехникой увлечены. Не интересно это им. Вот полетать на самолете — да, не отказались бы. Но и мы с Борей тоже не отказались! Так ведь кто нас сейчас в самолет посадит? Мне тогда сильно повезло с полетом — сложилась череда благоприятных обстоятельств. Про такое говорят: звезды сошлись.

Однако, если не интересно пацанам из нашего двора, это же не значит, что не найдется других мальчишек? В целом-то городе? Вот и пошел я в городскую библиотеку — попросить организовать кружок радиолюбителей. Так-то я сначала к нашему начальнику цеха — Михаилу Александровичу отправился. В библиотеку уже он меня послал. Забавно тогда получилось. Михаил Александрович проверял качество сборки новенького «Ньюпора», а тут я со своим вопросом. Он сначала отмахнулся. Молча. Потом еще раз. А потом уже и не молча:

— Сергей, да иди.! — воскликнул он, еле удержав на языке ругательство.

Я как назло вспомнил знаменитую из моей прошлой жизни фразу:

— В библиотеку?

Еще и ножкой чуть не шаркнул. Но вот Михаила Александровича как озарило, и он тут же закивал.

— Ну ведь сам знаешь, так чего меня от работы отвлекаешь?

Я сперва подумал, что он прикалывается. Потом решил, что начальник обиделся. И лишь Иван мне растолковал, когда я понуро брел из цеха, что я не прав, и никто надо мной не издевается и не обижается.

В библиотеке меня встретили как родного. Не первый раз к ним прихожу. До этого книги брал или на месте читал, а вот тут уже на большее замахнулся. Обычно кружки организовывают взрослые. Они же и становятся кураторами того направления, которое решили вести. А тут — моя инициатива.

— Дело хорошее, — степенно покивала заведующая библиотеки Тамара Васильевна, — только Сергей, вам куратор нужен. Без него — никак.

— А может, вы возьмете над кружком шефство? — тут же спросил я ее.

Женщина замерла удивленно, а через пару секунд стала отнекиваться.

— Ну Тамара Васильевна, — заканючил я, отыгрывая ребенка, — ну что вам стоит?

— Да у меня дел не мало, да и не понимаю я ничего в радиотехнике, — всплеснула она руками.

— Так вы нам только помещение выделите, комнату там какую, да журналами обеспечьте. А дальше мы сами! — стал я ее убеждать. — Если какой опыт затеем — тут же вас позовем, чтобы под вашим присмотром все проходило. А так — с книгами же дети без надзора сидят? Вот и тут то же самое!

— Ну не знаю… — все еще в сомнениях, но уже не так категорично, покачала головой женщина.

В итоге все же уговорил ее, и конец лета у меня прошел в хлопотах. Требовалось найти ребят в кружок, что взял на себя Борька, подобрать литературу — это уже мы разделили с ними пополам, да подготовить интересные задания. Не просто же читать журналы будем — надо и собрать что-то, иначе что это за кружок такой без практики? Вот тут уже я «оторвался». Придумал нам собрать три электрических схемы с постепенным их усложнением. Сначала схему обычного фонарика, затем уже фонарика с двумя выключателями. Такое очень популярно было в моем «прошлом» мире. Когда комната проходная и выключатели для люстры есть сразу у двух дверей напротив друг друга. Можно и одним включить/выключить свет, и другим. Ну а третьим заданием, которое мы выполнили уже за неделю до начала нового учебного года, было создание гирлянды. Ничего нового мы не придумывали, но смысл кружка был и не в этом. В итоге репутацию я свою у взрослых все же восстановил.

На этом мое участие в кружках не закончилось. Хотя библиотечный кружок у меня и «отжали». Под благовидным предлогом, что мне надо больше уделять время учебе, Ромка Маликов старше меня на три года «оттер» меня от руководства кружком. Тамара Васильевна то там была лишь куратором и в наши дела не лезла. Лишь присматривала, чтобы мы драк не устраивали, да не поранились. Вот и «руководил» всем с момента создания кружка я. После первого задания, когда в наших руках загорелась лампочка, мне показалось, что загорелись глаза всех участников нашего объединения. Вот тогда-то пришедший с младшим братом просто «присмотреть за малышом» Ромка и заинтересовался кружком всерьез. После второго задания уже литературу стал читать внимательно. Ну а после создания нами гирлянды отозвал меня в сторонку и пусть и вежливо, но не сомневаясь в своей правоте, заявил:

— Ты, Сергей, дело правильное сделал. Но у тебя сейчас учеба начнется. Да и многим не нравится, что малолетка старостой в кружке ходит.

— Это кому? — перебил я его, чувствуя, к чему он клонит.

— А из твоей же школы ученикам, кто в пятом, да в шестом классах учится. Да и из других школ и не только ребята есть. Ты пацан умный, но все равно… не солидно, — подражая кому-то из взрослых, закончил свою речь Ромка.

Можно было тогда встать в позу и стоять на своем…, но это мало бы что дало. Лишь наработанный авторитет свой слил в утиль. Потому что это было бы поведение капризного ребенка. Я же видел, что Ромка прав. Да и родители детей, которые ходили к нам в кружок ему больше доверяли. Поэтому спорить я не стал, договорившись, что буду кем-то вроде «почетного члена». Смогу сам предлагать задания и назначать дату их выполнения, да и проводить их буду самостоятельно. Ромка посмотрел тогда на меня уважительно, и мы торжественно пожали руки.

Но этот опыт не прошел для меня даром. Умение организовать людей и повести за собой, а еще — повысить свою известность и уважение среди окружающих это тоже немаловажный навык для инженера и будущего конструктора. Взять того же Королева, на которого я неосознанно ориентируюсь. Наверное из-за того, что рядом со мной растет один из его будущих соратников по созданию ракеты, Борька Черток. Сергей Павлович то был хорошим организатором! За счет чего во многом и обошел других ракетчиков. А так-то не только Королев ракетной тематикой занимался. Ну и уважали его сильно. Поэтому с началом учебы я отправился к Якову Моисеевичу с предложением сделать в нашем классе кружок. Но не радиотехники, а игры в морской бой! Кого мог, уже радиотехникой «заразил», и таких ребят в нашей школе не очень много. А те, что есть, в более старших классах учатся и уже высказали пусть и через Ромку Маликова, свое отношение ко мне. Но вот «морской бой» — это совсем иное дело.

— Молодой человек, — недовольно скривился мужчина, — вам учиться надо. И даже если вы такой уникальный, что схватываете все быстро, то про ваших товарищей я такого сказать не могу. А тут еще и отвлекаться будут. Нет!

— Но Яков Моисеевич, они все равно будут играть, — возразил я. — Я просто хочу поставить это дело под контроль. Ведь правильно говорят: не можешь остановить — возглавь! А тут — сделаем турниры, но допускать к ним будем только тех, кто уроки не пропускает и задания выполняет.

Вот тут учитель задумался. А после хитро прищурился и молча протянул мне руку. Кажется, я только что мимоходом поднялся в его глазах. Чтобы охватить весь класс, создал еще и кружок игры в «героев». А то не все любят морской бой.

Я не прогадал — организация кружков и то, что я стал в них старшим, действительно подняло мой авторитет среди одноклассников еще выше. Да и для учителей я стал тем, кто выражает мнение класса. Что автоматически сделало меня старостой. До этого эту почетную должность занимала Алла Куропаткина. Но ее из наших никто не слушался, из-за чего девчонке приходилось часто дергать учителей для «приведения класса к порядку». Что тоже очков к ее репутации ни у кого не прибавляло. Мне даже показалось, что когда ей сообщили о том, что старостой буду теперь я, она вздохнула с облегчением.

Все эти заботы, а ведь работу на заводе тоже никто не отменял, да и кружок радиотехники я тоже посещал, так заняли меня, что я почти выпал из жизни не только нашего барака, но и даже нашей семьи. Поэтому заявление отца о том, что мы переезжаем, стало для меня полной неожиданностью.

Глава 7

Осень-зима 1920 года

— Ну вот, теперь заживем… — с гордостью и радостным предвкушением в голосе сказал отец, заходя в комнату.

Я зашел следом и отступил чуть в сторону, чтобы дать пройти маме. После чего осмотрелся. А ничего так. Комната где-то четыре на пять метров с одним большим окном напротив входа. В высоту так метра три будет — и все это раньше принадлежало то ли мелким дворянам рухнувшей империи, то ли даже просто обычным купцам.

Да, теперь мы из барака переехали в комнату. Причем я с удивлением узнал, что это во многом моя заслуга! Игра «герои» настолько пришлась ко двору, что новости о ней попали в главную газету страны — «Известия». А когда ее редактор, Юрий Михайлович Стеклов, узнал, кто придумал игру, то захотел взять у меня интервью. Чтобы показать на всю страну, как обычный мальчишка, сын рабочего, способен показать себя при новом коммунистическом режиме. Правда первое, что он выяснил — мое место жительство, и оно ему не понравилось. «Картинка» для статьи выходила не очень. Вот и дали отцу ордер вроде как на его имя от завода, а по факту — через Стеклова.

Сама квартира была трехкомнатной, и кроме нас сюда заселялось еще две семьи. Я когда это узнал, прямо спросил отца — а почему нам полностью свою квартиру не дают, а только комнату? Пусть бы и поменьше она была, зато ванну с кухней и туалетом ни с кем делить не пришлось.

— Ты, Сергуня, это прекращай, — нахмурился тогда отец. — Мы не кулаки какие-то, чтобы свою квартиру иметь, когда другим жить негде.

— И что? Теперь даже помечтать о своей квартире нельзя? — не понял я его мыслей.

— Ну почему? — смягчился отец. — Помечтать можно. И будет у нас когда-нибудь своя квартира. Но только тогда, когда всех из бараков переселим. А то вот Ивана-то помнишь, с нами в цеху работает?

— Конечно.

— Вот он вообще в подвале живет! Лишь сейчас на наше место в бараке переедет. А ты про квартиру свою говоришь… — покачал батя головой укоризненно.

Но даже своя комната — это оказалось гораздо лучше, чем отгороженные койки в бараке. Ее хоть запереть можно и не боятся, что кто-то в твоих вещах рыться будет. Да и просто чувство уединения какое-то появилось. Только сейчас понял, насколько мне его не хватало. Когда можно просто посидеть одному, глядя в окно, и никто тебя не трогает. Не пялится с соседней койки. Правда, до полного уединения далеко… И дело даже не в родителях, а в соседях по квартире.

— */-!!! — приглушенный женский ор был не разборчив и мне противен.

— Да ты /№-*!!! — мужской мат в ответ я хотя бы понимал, но приятнее он от этого не становился.

В течение примерно пяти или десяти минут соседи орали друг на друга после чего…

— Бум-бум, бум-бум, бум-бум, — ор прекращался и наступала очередь ритмичных очень характерных стуков.

Мда. «Веселые» соседи нам достались. Молодая пара с ребенком — девочкой примерно моего возраста. Правда как я узнал гораздо позже, несмотря на молодость хлебнуть лиха им уже пришлось. Сами из деревни, подались в город от голода и подальше от «продразверстки». Как им комната досталась — для меня загадка, ответа на которую я так и не узнал. Да и кроме дочки у них уже двое детей рождались, но умерли, не дожив и до года. Дочку у них звали Катя, и она оказалась еще той занозой. Хоть и словоохотливой. Большинство информации о соседях я узнал от нее. Но она так и норовила меня поддеть. А началось все с пустяка.

За коммуналку с 1919 года никто не платил и подача воды, как и выдача дров для обогрева здания, была нормированной. Но Катя об этом не знала и, не думая, потратила не только дневную норму воды для своей семьи, но и нашу. Расплата наступила быстро. Буквально тем же вечером мой батя пошел к соседям на разборки. Игорь, отец Кати, молча выслушал претензию, после чего недолго думая снял ремень и отходил малолетнюю транжиру. Рев стоял на всю квартиру. И почему-то после этого Катя всерьез обиделась не на моего батю, или своего отца, а на меня. После чего пройти мне мимо нее, не получив какую-нибудь словесную колкость стало просто невозможно.

Интервью со Стекловым все же состоялось. Это добавило уважения от соседей и еще больше прибавило неприязни ко мне от Кати. Чтобы хоть как-то помириться с девчонкой, я решил сводить ее до булочной, заодно и поговорить там серьезно. А то надоели ее подначки да попытки мне насолить — иногда в прямом смысле слова, насыпав в тарелку побольше соли, кухня то одна. Вот тут я узнал страшное…

— То есть, как это — денег нет? — уставился я на отца.

Уже полгода как я не забирал свою зарплату. Новых задумок не было, а отец уже приучил меня отдавать часть своего дохода в общий бюджет. Здесь же я просто спихнул на него право забирать и мою зарплату, зная, что в любой момент смогу забрать ее. Ну, я так думал. А оказалось…

— Отменили деньги, — ошарашил меня отец.

— Это как?

— С семнадцатого года, как революцию провели, в стране военный коммунизм, — мрачно заявил отец. И это он! Партиец с тысяча девятьсот десятого года! Но судя по тону, ему это совсем не нравится.

— Так еще же недавно деньгами расплачивались. Уже после семнадцатого, — возразил я.

— Пусть не сразу, но постепенно везде деньги отменяют. Вот и до нас добрались.

— А как же нам продукты брать? А одежду?

— Одежду — по талонам. Продукты по нормированным карточкам.

И дальше я узнал удивительную вещь. Оказывается, теперь по закону все обязаны трудиться. Иногда, так даже бесплатно, но при этом в обязательном порядке. Так называемые «субботники» и «воскресники». За это дают талоны. Вообще правительство хотело перейти на прямой товарообмен, но вот кто сможет приобрести у нас тот же самолет? Только какое-то предприятие. А какое? И чем оно расплатится? Деревня возьмет? А на кой им? Но стране самолеты нужны. И кушать хочется всем. Отсюда и продразверстка, от которой наши соседи бежали — семьдесят процентов продуктов у крестьян просто забирали!

На фоне такой шокирующей новости мне вспомнился фильм «Офицеры», который очень любил мой дед. Я его вместе с ним в детстве видел. Тогда в самом начале главный герой получает премию за отличную службу красными шароварами. Даже звучит дико, но ведь было! Точнее, сейчас есть. Я теперь живу в такое время. И в тот же театр зимой билет оплачивали не рублями, а поленьями. Для обогрева. Опять же в том фильме эпизод такой был.

— Мда… — только и протянул я озадаченно.

И вот что мне теперь делать? Понятно, что деньги все равно вернутся. Никуда советская власть от этого не денется. Но когда это будет? И как мне теперь те же радио детали для кружка брать, если задумка какая в голову придет? Или вот, я тут комнату осмотрел и уже появились планы по ее ремонту и даже созданию новой мебели. Мебель-трансформер, как ее в моем времени называли. А на что все это осуществить?

Конечно, все оказалось не столь плачевно. Деньги в обороте еще ходили. Но уже «подпольно». Достать товар, те же доски для ремонта, тоже было возможно. Тут валютой могло быть все что угодно. Начиная от тех самых продуктовых карточек, до бутылок самогона, или просто какой-то утвари на обмен. То самое, к чему так стремились большевики — отменить деньги — почти воплотилось в жизнь. Но при этом народ роптал. Из-за большой загруженности в школе и на работе я этого почти не замечал, но стоило чуть присмотреться, да прислушаться — и становилось понятно, что эта политика людям не по нраву. Как бы они ни были благодарны большевикам за свержение самодержавия, но терпеть уже их политику «военного коммунизма» долго народ не будет. Как только затихнут боевые действия гражданской войны — придется что-то партии менять. Иначе наступит то, чем пугают партийные секретари — контрреволюция.

Катю я в итоге никуда так и не сводил, и наша «холодная война» продолжилась.

Мысли же о ремонте в комнате заели меня настолько, что я даже отца с мамой начал подбивать на это дело. Те поначалу отмахивались, но видя мою настойчивость, батя напрямую меня спросил:

— А чем мы расплачиваться за ту мебель будем?

— Так идеей! — тут же нашелся я.

— Какой же? — хмыкнул отец.

— Ну вот стол например, — указал я на широкий стол, что занимал половину комнаты и достался нам «по наследству». — Он ведь нам не всегда в таком виде нужен. Иногда и половинки хватило бы. А порой и вообще его убрать бы куда, да куда его денешь?

— И что ты предлагаешь?

— Так обрезать его и сложить. Как книжку!

Собственно идея моя была для будущего не нова. Стол-книжка была почти в любой семье, из-за своего удобства и не высокой стоимости. Но тут я ничего подобного не видел.

— А еще можно сразу пять табуретов в один совместить! — разошелся я.

Концепт пяти табуреток, когда в одну центральную по бокам вставляются другие, делая ее похожей на квадратную тумбочку, мне была известна. А тут — этого пока не знали. Но реализуется-то такой «мульти-табурет» легко!

— Ну… — почесал затылок отец. — Можно попробовать. Кхм. Заплатить за новые табуреты твоей. кхе. идеей.

Отцу было непривычно само понятие, что работу и конкретную вещь можно оплатить «описанием» этой вещи. Фактически — «словами». Но спорить не стал, видимо решив на практике посмотреть, согласится ли кто на такую сделку или нет. А я в удачности сделки не сомневался. И с удовольствием смотрел на ошеломленное выражение лица бати, когда столяр-мебельщик согласился собрать нам и стол и табурет-трансформер. Хотел еще с ним договориться, чтобы он двуспальную кровать для родителей сделал — откидную, которая к стене прикручивается, но тут уже обломался. И отец этому моему облому был рад даже больше, чем моему успеху со столом и табуретом. Еще бы, я ему картину мира рушу, а тут — все как и «положено» случилось.

Естественно одним столом и табуретом я не ограничился. Был у меня с отцом еще разговор, чтобы мою кровать сделать подвесной, на уровне головы взрослого человека, а под ней устроить место под вещевой шкаф. Оптимизация пространства — во как! Но пока для осуществления этой задумки у нас ничего на обмен не было. Хотя как в итоге признал батя — идея стоящая.

— Ты бы ее в журнал какой отправил, — сказал он. — Я слыхал, сейчас эта… как ее… производственная искусства развивается. О как! — поднял он указательный палец вверх, подчеркивая значимость своих слов.

— Отправлю, от чего же не отправить, — пожал я плечами.

И впрямь, почему бы и нет? Надо увеличивать свою известность. Причем положительную. Отрицательная и сама привяжется, причем, когда не ждешь.

Про журнал, о котором говорил отец, я спросил Тамару Васильевну. Кому как не библиотекарю знать такое?

— Конкретного журнала я тебе так сразу и не подскажу, — задумалась женщина. — Есть отдельные статьи в уже выходящих журналах. Есть вкладыши в газеты. Вообще сейчас, когда начали расселять людей по квартирам, тема новой мебели очень современна, — протянула Тамара Васильевна. — Даже новые термины придумали: техническая эстетика, художественное конструирование, — фыркнула она. — Понаделают угловатых шкафов, да кроватей — никакого изящества! А где роспись? Тонкий изгиб ножек? Эх, — женщина удрученно покачала головой.

Но нужные журналы мне все же нашла. Тут-то я и убедился, что идея мебели-трансформера отнюдь не нова. И уже сейчас в силу новых жизненных обстоятельств, когда в одной комнате вынуждена проживать одна, а иногда и две семьи, стремительно развивается и проникает в жизнь советских граждан. Но выглядит эта новая мебель и правда угловато и неказисто. Хотя и функционально, этого не отнимешь. «Мои» стол-книжка и табурет не слишком выделялись на общем фоне. Возможно лишь тем, что выглядели гораздо более прилично и приятно взгляду.

В итоге письмо я в редакцию журнала написал. Чертеж еще приложил и упомянул, что я являюсь создателем игры «Герои». Для солидности. А через пару дней после выхода статьи с «моими» изобретениями меня уже вызвал к себе Семен Валерьевич.

— Сергей, скромность — это хорошее качество, но нельзя же совсем о своих успехах близким людям не рассказывать?

О, как быстро он меня в «близкие» записал! И если бы не газета со статьей, что лежала у него на столе, я бы даже сразу и не понял, что он имеет в виду.

— Виноват, исправлюсь, — шаркнул я ножкой.

Понял уже, что нет смысла пытаться что-то доказать. Конечно, если тебя не обвиняют в чем-то серьезном.

— Ну а раз виноват, то сделай стенгазету об этом, — тут же ошарашил директор меня. — Ты же староста, а твой класс в этом году еще ни одной стенгазеты не выпустил. Не порядок!

— Сделаем, — кивнул я и тут же свинтил из кабинета.

Это он вовремя мне напомнил, что я староста. Самому не придется со стенгазетой возиться. Какой главный принцип любого начальника? Переложить свои обязанности подчиненным! И пусть староста не прямой начальник в классе, но для всех ребят я все равно выше их в «табели о рангах». Чем я тут же и воспользовался. Хорошо быть старостой!

Жизнь текла своим чередом. Мы стали собирать не только Ньюпоры, но появились и другие модели самолетов. Такие, как «Фарман-30» и «Илья Муромец». Фарманы, в отличие от прилизанных и округлых Ньюпоров, выглядели сущими этажерками. Да и по своим техническим характеристикам уступали сильно. У них было лишь одно преимущество — цена.

Илья Муромец на их фоне был настоящим гигантом, как и положено богатырю. И таким же старым и древним. Как я узнал, первый самолет такого типа был построен аж в 1913 году. И хоть ему только семь лет, авиация сейчас развивалась такими темпами, что он уже морально устарел. Да и физически тоже. Мы больше не собирали эти самолеты, а ремонтировали старые. Именно на этих самолетах я познакомился с электрооборудованием.

Я-то считал себя продвинутым, когда изобрел пару приборов для самолетов. Но я сильно недооценил моих нынешних современников. Оказывается, конкретно на этом самолете было полно приборов! Тут и указатель крена, и грубый высотометр, компас, даже указатель воздушной скорости! Правда, последний заменяли на придуманный мной прибор, как более точный и надежный. Еще в «Муромце» был собственный электрогенератор, который вырабатывал энергию благодаря потокам встречного ветра. Так что на самолете даже освещение имелось. Более того — еще и отопление. Оно шло от двух выхлопных труб от двигателей, расположенных по углам кабины.

Когда я впервые увидел этот самолет изнутри, то подумал, что надо мной жестоко посмеялись, назвав гением и изобретателем. Лишь позже я узнал, что Николай Патрушев никогда на «Муромце» не летал и просто не знал о существовании подобных приборов. Равно как и простые рабочие в моем цеху. Да и оказалось, что пусть указатели скорости и уровня топлива уже и существуют, от моих приборов они отличаются.

И еще одно событие произошло в этом году. Точнее два, но для меня они слились в одно.

Революционное правительство и партия понимали, что собственная авиация стране нужна. Наработки Сикорского и других конструкторов, что работали при императоре, устаревали. Иностранные авиастроители не стояли на месте и уже опережали Россию по всем параметрам. Требовались собственные разработки. А для них требовался и опытный аэродром. Таким аэродромом стало Ходынское поле. Летать там стали давно, но лишь в двадцатом году аэродром получил звание «научно-опытного».

Михаил Александрович, помня желание моего отца сделать из меня инженера, да и сам он ко мне относился хорошо, при первой же возможности отправил меня на этот самый аэродром. Там-то я и познакомился со знаковым для нашей страны конструктором самолетов — Николаем Николаевичем Поликарповым.

Глава 8

Зима 1920 — весна 1921 года

— Мальчик, ты к кому? — остановил меня на подступах к зданию управления полетами красноармеец.

— К Николаю Николаевичу! — гордо заявил я. — Меня Михаил Александрович отправил.

Начальника цеха сборки красноармеец знал. И похоже решил, что меня как посыльного отправили, потому что после того, когда он объяснил как добраться до Поликарпова, добавил:

— Долго не задерживайся. Передашь весть и сразу назад! Тут посторонним быть запрещено.

Объяснять, что я не посыльный, я ему не стал. Сам потом поймет, как был не прав. Так что просто воспользовался возможностью пройти и вскоре оказался в кабинете ведущего сотрудника технического отдела нашего завода. У него уже на этом аэродроме и кабинет свой появился, оказывается.

— Да-да, войдите, — раздался голос из-за двери после моего стука.

Зайдя внутрь, я с интересом посмотрел на легендарного конструктора. Сейчас он был еще молод, около тридцати лет. Худой, одет неброско. Короткие темные волосы подчеркивали залысины на висках. Лицо открытое, умное и даже я бы сказал располагающее. Когда он поднял на меня взгляд от бумаг и уже хотел встать, то так и застыл — уже не сидит, но еще не распрямился во весь рост. В его глазах нарастало удивление, но первым заговорил я:

— Здравствуйте. Меня Михаил Александрович к вам отправил. Я Сергей Огнев.

Мужчина наконец полностью разогнулся и вышел из-за стола. С интересом окинул меня взглядом, после чего протянул руку.

— Очень приятно, Николай Поликарпов.

Я пожал протянутую ладонь, удивившись, как уважительно поздоровался со мной инженер. И это несмотря на мой возраст! Как позже я узнал, Поликарпов со всеми был такой — вежливый, тактичный, не заносчивый. Да еще и образ жизни вел аскетичный, полностью отдавая себя любимому делу.

Оказалось, про меня Николая Николаевича уже предупреждали. Да и с моими приборами он успел ознакомиться и даже провести их модернизацию, увеличив надежность и точность.

— Приборы — это нервная система самолета, — рассказывал мне Поликарпов. — Чем они точнее и чем больше параметров смогут считывать, тем проще пилоту будет вести свое судно. Однажды, я абсолютно в этом уверен, пилотам даже не нужны будут иллюминаторы для того, чтобы управлять самолетом!

— Полностью здесь с вами согласен, — кивнул я.

— И это будет возможно в том числе благодаря твоим усилиям, Сергей. А если хочешь еще больше внести свой вклад в развитие советской авиации, то плотнее начни изучать радиодело. Механические приборы — это хорошо, но радиоприборы, которые сейчас стоят на переднем крае развития науки и техники — в разы лучше. Они точнее, быстрее реагируют на изменение условий полета, способны дать такие показания, которые ни один механический прибор не в состоянии зарегистрировать.

— И тут согласен, — снова кивнул я болванчиком. Хотя бы потому, что Поликарпов сейчас говорил очевидные для меня вещи. — Поэтому и создал кружок радио при библиотеке. Там мы с ребятами и изучаем электрику и радиодело.

— Вот это вы молодцы! А знаешь… — тут Николай Николаевич задумчиво почесал подбородок, смотря будто сквозь меня. — Давай так. Меня просили присмотреться к тебе и дать ответ — возьму я тебя в ученики или нет. И сейчас вижу — надо брать. Мало иметь светлую голову, нужно еще чтобы и душа лежала к этому делу. А ты, я вижу, горишь авиацией. Так что с завтрашнего дня будешь приходить не в цех сборки, а ко мне.

— Сюда?

— И сюда, и на заводе я часто бываю. Пока же можешь отдыхать. Мне нужно будет уладить кое-какие формальности с твоим переводом.

Домой я вернулся раньше обычного, когда родители еще были на заводе. И впервые задумался, а что можно поесть. Естественно холодильника в доме не было. Я не знал, изобретен ли он уже или еще нет. Как-то не обращал на это внимания. Порывшись по шкафам в комнате, нашел немного ячневой крупы и соль в тряпице. На кухне никакой еды не было. В последнее время я ел либо в школе, либо на заводе. В школе давали в основном чай и черный хлеб. Иногда могли кашу сварить. Пусть порции небольшие, но они были. В столовой на заводе тоже кормили. Скудно, но все же. По вечерам питались в бараке. Насколько я знал, всем бараком скидывались на продукты, из которых оставшиеся на хозяйстве бабы и готовили всем похлебку или кашу. Сейчас же мы съехали, и как-то так вышло, что в новой квартире ели мы только в выходные. А в будни я и на заводе наедался. Сердобольные поварихи наливали мне полную миску. Да и мама там на кухне работала, так что знали, чей сын и относились как к родному.

— Мда, — протянул я, стоя на кухня и смотря на пустую печку.

— Уже вернулся? — раздался сзади Катин голос. — С работы сбежал? Лентяй! Все твоим родителям расскажу!

— Слушай, а ты чего не в садике?

— Каком садике? — насупилась девчонка.

Только после ее слов я понял, что никаких детских садов еще не существует. Да и сам должен был догадаться — вон, сам же до школы никуда не ходил, а все время во дворе проводил. Но сработала привычка из прошлой жизни — ребенок днем должен быть или в садике или в школе. Давно такого со мной не было. Уже два года в теле Сергея живу, вроде бы и привык, и даже сам не заметил, как стал воспринимать новое время как собственное, но иногда подсознание выдает вот такие фортели.

— Не важно, — отмахнулся я. — Ты чего дома, а не гуляешь?

— Холодно там. Да и чего мне с этими забияками делать?

Из дальнейшего рассказа Кати я узнал, что по дворам шастает большое количество детей и подростков в поисках еды. Они не стесняются отбирать кусок хлеба у других, а могут окружить вдвоем-втроем, отобрать какую-нибудь вещь и под угрозой ее невозврата потребовать принести им еды. У родителей Кати с едой были проблемы. Отец подрабатывал извозчиком, и заработок этот не постоянный. Да и не всегда едой расплачивались, а уж по нынешним временам работа извозчика не особо востребована. Только на складах где-то или у вокзала. Мать же работала прачкой. То же не часто что из еды приносила. Жили они впроголодь, особенно по сравнению с моей семьей. А ведь до этого я считал, что мы небогато живем. Да по сравнению с семьей Кати — мы «кулаки», как здесь говорят!

— Идем, буду учить тебя хозяйкой быть, — решился я взять ячки из наших запасов.

До этого еще думал подождать родителей и у них уже спросить — можно ли ее взять, или для чего она припасена? Но смотря в голодные глаза Кати мое сердце не выдержало. Через час с сомнением посмотрев на то варево, что у меня получилось, я все же рискнул и наложил в тарелку кашицу, после чего поставил ее перед девчонкой.

Та жадно набросилась на еду. Обжигалась, но не обращала на это внимания и ела, словно самое вкусное блюдо. Я лишь мельком попробовал то, что у меня получилось. Почти безвкусная бурда, слегка подсолённая. Есть ее будешь лишь от большой нужды. В какой очевидно и находилась девчонка.

Вернувшиеся с работы родители за трату ячки меня не ругали. Лишь повздыхали, да посочувствовали соседям. С того случая я старался каждый день принести из школьной или заводской столовой что-то для Кати. Подколки с ее стороны ко мне не прекратились, но стали уже не такими злыми, а скорее дружескими. И ждала она теперь меня каждый раз с нетерпением. К тому же я стал обращать внимание на детей на улицах. И в классе тоже поведение пацанов и девчонок изменилось. Но в классе это не так сильно бросалось в глаза. Нас там и кормили, и нагружали учебой. А вот на улице — взгляды исподлобья, голодные глаза, смотрящие безразлично в землю, или дети, стоящие с протянутой рукой — это било по моей психике. Поэтому гулять на улице я почти перестал. Лишь к Борьке ходил, да в школу и на завод. Простые прогулки стали редкостью. И то меня больше Борька на них вытягивал.

Как и говорил Поликарпов, уже на следующий день Михаил Александрович обрадовал меня и расстроил мужиков в сборочном цеху известием о моем переводе. Николай Николаевич принял меня тепло, однако первым делом нагрузил меня технической литературой по радио.

— Осилишь? — с доброй усмешкой спросил он.

— Куда я денусь с подводной лодки, — вздохнул я, с тоской посмотрев на три книги.

— Откуда? — хмыкнул инженер.

— Да так… выражение такое.

— Никогда не слышал.

— Ну и лодок тех еще нет, — прошептал я, однако Поликарпов меня услышал.

— Почему же? Есть. Еще при императоре их изобрели.

Оказалось что да, подлодки были уже известны, и даже находились в составе нашего флота. Постепенно от разговора о подлодках мы перешли на самолеты. Николаю Николаевичу была интересна модернизация тех авиамоделей, что есть у нас в наличии. Со временем он хотел их усовершенствовать, и на их базе создать свой собственный самолет. Вот тут я захотел ему помочь и сразу направить на более продвинутую, как я считал, модель самолета.

— А зачем нам строить биплан? — спросил я его в лоб. — Почему бы не сделать моноплан? Он же лучше?

— Эт кто тебе такое сказал? — хмыкнул Поликарпов.

— А разве нет?

— У моноплана только одно качество лучше, чем у биплана — скорость. Во всем остальном он проигрывает, — уверенно заявил конструктор.

Не понял. Это как?

— А вот так, — развел руками инженер. — Взлетная полоса у моноплана длиннее, маневренность хуже, нагрузка на крыло — выше. Тот же Ньюпор наши летчики хоть на полянку в лесу посадят, а моноплану уже дорога нужна. Метров в триста, а то и больше. Под них аэродромы создавать надо обязательно, а главное применение самолетов сейчас — военное. Вот подобьют твой моноплан, и что дальше? Возможности выжить у пилота сразу на порядок снижаются!

Он говорил с такой убежденностью, что я понял — или я чего-то не знаю про реальное состояние монопланов в этом времени, или наткнулся на фанатика бипланов. Ведь я четко помню, что в будущем бипланов нет! Все новейшие самолеты — монопланы. Во всех странах! Поэтому решил отложить этот разговор на потом, для начала сильнее изучив вопрос, а пока перевел тему на иное.

— Хорошо, Николай Николаевич, я понял. Бипланы лучше. Но тогда если их посадить можно куда угодно, почему у нас нет авианосцев?

Мысль пришла в голову спонтанно. Не отошел еще от недавнего разговора про подводные лодки, и тема моря крутилась в подсознании. Вот и вылетело — что и впрямь я не помню, чтобы в России были в это время авианосцы. У моей страны всегда с этим типом кораблей были проблемы. При любой власти.

— Чего нет? — сбился с мысли конструктор.

— Авианосцев. Кораблей, на которые садятся самолеты.

— А-а-а! — понял меня Поликарпов. — Так это не простое дело. Авианосец — это особый корабль, причем новейшего типа. Я читал, такой только в Британии пару лет назад появился. А у нас даже свои двигатели еще собрать не могут, — огорченно вздохнул он. — А ты откуда о них знаешь?

— Да тоже читал в каком-то журнале, — постарался я сделать максимально беспечный вид. — Но ведь можно и не строить специальный корабль поначалу? Просто найти тот, у которого палуба большая и длинная. Все лишнее с нее убрать — вот и будет у нас свой авианосец.

— Сразу видно — ты ни разу корабль в глаза не видел и даже на картинке, раз такое предлагаешь, — усмехнулся Поликарпов. — По размеру под «авианосец» подошел бы линкор. Вот только у него вся палуба занята и ничего «лишнего» на ней нет! Даже если убрать основное оружие линкора — пушки, и то места под взлетную полосу не будет. Потому что рубка корабля располагается по центру. И другие технические башни — тоже. И передвинуть их — это полностью менять всю архитектуру корабля. Проще с нуля собрать, чем такими переделками заниматься.

— А если самолеты запускать с корабля как из рогатки? — уже из чистого упрямства спросил я.

— И как он назад вернется? Нет, Сергей, авианосец — это новый тип корабля. Старый под них не переделаешь.

Почему-то я был уверен, что Поликарпов не прав. Можно этого добиться. Может не с каждым кораблем, но в целом — такое возможно. Ну и ладно. Нахрапом предложить идею, которую бы оценили и стали воплощать в жизнь, не получилось — будем грызть гранит науки. Опять. И я с тоской посмотрел на три талмуда, выданных конструктором.

Начало года пролетело почти незаметно, и поздней осенью тысяча девятьсот двадцатого года над страной пролетела новость о разгроме последней белой армии, которой командовал некий Врангель. Белые еще в мире остались, но таких крупных соединений на территории нашей страны уже не было.

Поначалу подумалось, что вот — гражданская война окончена, и скоро воевавшие за нас солдаты вернутся домой. Сейчас армии на довольствии стоят, а тут их расформируют, и в стране станет больше еды. И сами солдаты вернутся к мирной жизни. Но вот потом из разговоров родителей вечером в нашей комнате я с удивлением узнал, что существуют трудовые армии. Врангель — не первый белый командир со своей армией, которого успели разгромить. И с начала этого года под активным участием Троцкого обычные армии переквалифицируют в трудовые, направляя их на восстановление хозяйства и инфраструктуры, уничтоженной войной. Так что содержать армии крестьяне будут еще неизвестно сколько времени. Так-то такие трудовые армии подавались как временное решение. Но у нас в народе давно известно, что нет ничего более постоянного, чем временное. А потому по деревням все больше шел ропот недовольных властью людей.

Новый год встречали дома. В честь праздника позвали всех соседей. Это и Катя с родителями и Варвара Семеновна — врач местной больницы. Женщину я видел реже всего. Статная, с прямой спиной и строгим взглядом. На вид — лет пятьдесят, а по факту оказалось, что ей чуть больше сорока. За столом сидела, соблюдая дворянский этикет, даже сервиз принесла ради такого дела. Хотя у нас и поесть то особо нечего было. Соленый елец, который наловил батя, пара картофелин, да ячка в качестве «горячего блюда». В качестве выпивки отец Кати, Игорь, достал самогон. У Варвары Семеновны оказалась небольшая бутылочка красного вина. Не больше полу литра, но дамам хватило. За звуковое сопровождение отвечал собранный мной радиоприемник. Правда никаких поздравлений из него не лилось. Почему-то в этом году правительство решило, что новый год — буржуазный праздник, и постановило его запретить.

Вообще у меня складывалось ощущение, что правительство толком и само не знает, что делать. Вроде и строят коммунизм, а что это такое — понятия не имеют. Как он должен воплощаться в реальной жизни — тем более не ведают. Вот и идут методом тыка. «А давайте вот так сделаем! Опа. Не получилось. Ну тогда та-ак…» Дико конечно, но по-другому некоторые их законы я объяснить не мог.

Подобная политика не могла закончиться хорошо. Пусть я в теле ребенка, а из средств массовой информации на дворе лишь газеты да радио, и то и другое под контролем правительства, но даже так до меня прорывались сведения и слухи о том, что творится в стране. Надо было просто слушать, а не уходить в учебу да работу, как я делал еще год назад.

Спустя три месяца после нового года я уже вполне освоился под началом Поликарпова. Он меня во многом использовал как «дурака» — брякну я что-то, даже если полную глупость, но это может натолкнуть его на интересную мысль и решить трудную задачу. Я не обижался. Всему свое время. Тем более я понял, что радио — это конечно интересно, но не мое. Собрать «компьютер» из готовых деталей — это одно. А вот создать эти самые детали — задача совершенно другого порядка. Я пока освоил только сборку радиопередатчика, и пытался вспомнить, что такое «бит» и как его собрать «в железе».

Изучение радио я не бросил, но решил переключиться на иные проекты. К тому же на всю страну грянула новость, расколовшая партию на Троцкистов и Ленинцев — после восстания моряков в Кронштадте и силового подавления этого бунта, декретом ВЦИК от 21 марта 1921 года была отменена продразверстка и заменена на продналог. Тем самым было положено начало Новой Экономической Политике.

Глава 9

Весна — осень 1921 года

Когда прошла весть о замене продразверстки продналогом, многие восприняли это не только радостно, но и настороженно. А ну как послабление временное или в другом чем-то обманут? И словно подтверждая мнение людей, Троцкий заговорил о реставрации капитализма!

Ленин на первых порах все отрицал. Однако сам факт, что с крестьян теперь не только брали не 70 процентов продуктов, а лишь 30, так еще и позволяли ПРОДАВАТЬ! излишки — говорил об обратном. Собственно и сам Владимир Ильич постепенно это признал. К концу года он уже унылым голосом заявлял, что реставрация капитализма — мера вынужденная, и как сильно придется «отступить назад» — неизвестно.

Под конец весны в школе стало очень пусто. Несмотря на декрет ВЦИК продуктов больше не стало и многие школьники вместе с родителями перебрались в Подмосковье, к родственникам в деревню. Тем более что сейчас как раз было самое время заниматься посадками. Из-за этого мое время на помощь в «репетиторстве» своих одноклассников существенно сократилось, и появилась возможность просто подумать и поразмышлять об отвлеченных вещах. Например, как было хорошо в прошлой жизни у бабушки на даче. Рядом речка, на огороде есть и морковка, и огурец, с помидором, горох сладкий, а уж сколько ягод! Клубника, малина, вишня. Да я бы даже облепихе сейчас был бы рад!

— Да какого черта! — воскликнул я обиженно и побежал к директору, изумив Якова Моисеевича, слегка задремавшего под майским солнышком, пока мы мерно писали контрольную.

Мысли мои были просты: какого черта мы вынуждены голодать, когда можно самим обеспечить себя на зиму продуктами? Пускай построят теплицы, да выдадут семена — а уж мы и сами посадим, и поливать будем, и потом урожай заготовим. Никто из моих одноклассников не откажется, уверен. Тем более я как староста должен о нуждах класса беспокоиться.

Тема с продовольствием была острой, а потому я нашел живейший отклик моей идее в лице Семена Валерьевича. Он пошел еще дальше и договорился с одним совхозом, чтобы половина его полей была засеяна школьниками картошкой под наши нужды. Я еще подумал, уж не стал ли я сам ненароком основоположником того, что в будущем школьники и студенты по весне-осени будут обязаны ездить копать картошку? Вроде отец рассказывал что-то такое про свои студенческие годы.

После того, как на территории школы возвели три больших теплицы, это стало самое посещаемое место. Сразу несколько классов посвятили этому событию стенгазеты, и мое имя стало на слуху у всей детворы нашего района.

У этого было и другое неожиданное для меня последствие. Про кровать для себя и родителей я не забыл, но материалов под это дело достать так и не удалось. А тут один из родителей оказался работником склада пиломатериалов. Он же и помогал со стройкой теплиц, так что был в курсе автора идеи. И решил отблагодарить меня, ведь в нашей школе у него аж трое детей учится. И еще столько же скоро достигнут подходящего возраста, чтобы тоже поступить учиться. В общем, теперь у нас дома есть кровати, как мне хотелось!

С Борькой мы отдалились. Он остался в цеху, а в школу еще не ходил. В итоге встречались мы редко. Жаль, но такое происходит сплошь и рядом. Я же сосредоточился на учебе под руководством Поликарпова. С устройством радио и как его собрать я худо-бедно разобрался. Хотя если бы не практические «опыты» — никогда бы не понял, как все это работает. Что такое «диод» и «триод» и как они выглядят в «железе» я понял и увидел. Лампочки и лампочки. Чудные правда, с металлическими пластинками внутри и металлическим штырем с противоположной стороны от цоколя. Даже вспомнил, что вроде первые компьютеры именно из них собирались. Но как именно? Загадка…

Поэтому сейчас я пыхтел над собственным планером и размещением приборов в кабине пилота. Еще и электрику пришлось изучать с механикой. Иначе бы не смог понять, как провести провода от рычагов управления к рулям на хвосте планера. Да и радиостанцию для связи с землей я хотел в свой самолет впихнуть. Николай Николаевич смотрел на мои потуги с каким-то академическим интересом. Словно на мотылька: полетит — не полетит? Но не вмешивался и на мои вопросы отвечал охотно.

Крылья я решил разместить в нижней части, прямо под кабиной. Двигатель с винтом разместить впереди. Шасси — три колеса. По одному на крылья и одно опорное на хвосте. Хотел сделать их убирающимися, но понял, что пока знаний мне для этого не хватит. Мне казалось, тут надо или механический привод подводить — чтобы пилот сам «ручками» шасси убирал, или делать электропривод. А батарей и на радио-то не хватает, куда уж тут до шасси. Еще у меня была идея, чтобы пилот в любую погоду мог летать. В бурю конечно он вряд ли сможет лететь, но вот в туман или темной безлунной ночью — вполне. А для этого нужны приборы. И тех, что есть, категорически мало. Пообщавшись с Николаем Патрушевым, который ко мне относился довольно тепло, я пришел к выводу, что сейчас для навигации в тумане и темноте ему не хватает двух вещей: света и умения ориентировать самолет в пространстве. Первое решается относительно легко: фонарь под винт вместо фары, как у автомобиля, и при заходе на посадку включаешь. Емкости аккумулятора даже в одну минуту должно хватить. Я его за спиной пилота в корпусе планера решил разместить. Там места полно еще. А вот второе…

— Я ж не могу понять, как сильно я от маршрута отклонился, — пытался мне объяснить летчик. — Вот мне влево надо крен дать — а как сильно? Ориентиров-то не видно.

— Я тебя понял, подумаю, возможно ли что-то сделать, — ответил я ему тогда.

И ведь придумал же! В будущем за положение самолета в пространстве будет отвечать «авиагоризонт». Сейчас такого прибора еще нет, да и как он там в будущем будет реализован и когда — я не знаю. Зато знаю, как я сделаю его аналог.

Сделать круглую плоскую пустотелую стеклянную тару в нынешнее время не проблема. Технически. Были бы связи с руководством стекольных заводов. Мой же вариант авиагоризонта был прост, как лом, и достаточно дешев. На круге размечаются насечками градусы от нуля в верхней точке до ста восьмидесяти в нижней. Этот круг помещается в стеклянную тару под его размер, и все внутри заливается непрозрачным раствором. Остается лишь небольшой шарик воздуха, через который можно рассмотреть насечку в верхней части тары. После этого емкость запаивается, и по сути получается то, что в будущем строители называют «уровень» и активно используют. Размещаешь круг на приборной доске перед пилотом так, чтобы «0» находился вверху, и при поворотах теперь летчик легко может определить градус, на который получился крен самолета. Еще и подсветку ему можно организовать включаемую. Размещаешь такой же круг-«уровень» сбоку от пилота, и по нему можно определить отклонение самолета от горизонтали в продольной оси. Грубо говоря «вниз» он летит и насколько или «вверх». Вот так! Все гениальное — просто!

Оказалось, что подобный прибор давно известен, вот только в авиации до меня его никто не сообразил применять. Об этом мне сказал сам Поликарпов. Николай Николаевич оценил мое новшество по достоинству и тут же добавил этот прибор в свой биплан. Правда, в будущем авиагоризонт это вроде один прибор, а у меня он из двух одинаковых частей получился. Ну да ничего страшного.

Летом отец впервые за долгое время пришел домой с улыбкой на лице.

— Сергуня, нам ставки вернули! — радостно поделился он со мной новостью.

НЭП набирал обороты, и уравниловка военного коммунизма стремительно отступала под его напором. Вот и на заводе теперь все будут получать не одинаково, а соответственно вложенному труду, как это и было раньше. И вообще купля-продажа возвращалась повсеместно. Заводы теперь тоже должны отчитываться согласно своей прибыли-убытка. Прибыль разрешается пускать на улучшение жизни рабочих, повышения им заработной платы, или модернизации производства. Частный бизнес вернули — неслыханное дело! Все это вводилось постепенно, но голоса о реставрации капитализма звучали все уверенней. Особенно со стороны Троцкого и его приверженцев. Ленин отбрехивался, что мера эта вынужденная, что нужно построить материальную базу для начала, а то разруха везде, что мировая революция не получилась (в Польше рабочие заставили Красную армию умыться кровью и не поддержали ее совершенно, на что надеялся Владимир Ильич) и надо всему миру показать, как строить коммунизм в отдельно взятой стране… Но все это не устраивало Льва Давидовича. Разногласия в партии большевиков нарастали.

Это влияло и на простой народ. Споры о НЭПе и его последствиях то вспыхивали, то затухали. Возвращение к торговле было благом, это видели все. Но в то же время торговля прочно ассоциировалась с олигархами, кулаками, ростовщиками и прочими эксплуататорами. Теми, кто наживался на простых людях, делая их жизнь невыносимой. Поэтому не было ничего удивительного, что многие боялись новой экономической политики и воспринимали ее очень агрессивно. Чем и пользовались сторонники Троцкого и он сам. До открытых столкновений пока не дошло, но мне кажется, это лишь дело времени. Если память меня не подводит, в моем прошлом мире Троцкий Ленина пережил, а вот Сталин до него добрался. Иосиф Виссарионович то ведь тоже мировую революцию не торопился совершать, полностью совпав в этом вопросе с Владимиром Ильичом. Но сейчас о Сталине слышно мало. Почти ничего.

У меня же этап чертежей закончился, и пришло время строить макет. Пока без двигателя, да и я намеревался узнать, как продувают самолеты в аэродинамических трубах перед тем, как допустят их к испытательным полетам. Ну и еще двигатель сейчас — жуткий дефицит. Если мне все же удастся раскрутить Николая Николаевича на него, то мой планер должен быть идеален! Иначе больше мне доверия в этом вопросе не будет.

— Сергей, продуть конечно можно, — медленно протянул инженер, когда я обратился к нему с таким вопросом. — Но зачем?

Я аж растерялся.

— В смысле? А если у меня ошибка в конструкции? Самолет или не взлетит, что еще не плохо, или в полете уже что-нибудь с ним произойдет. Для этого же аэродинамические трубы и нужны.

— Так-то да, но…

Вот это «но» оказалось тем, что у нас в стране аэродинамические трубы хоть и были — первая вообще была построена еще Циолковским для проведения его опытов — но особо никто ими не пользовался. Во всяком случае, обязательных инструкций об испытании планера до полета в трубе не было. И сам Поликарпов не собирался испытывать свой биплан в трубе, намереваясь ограничиться расчетами, после чего сразу и собирать прототип.

— Вам виднее, но я без продувки допускать летчика к своему планеру не собираюсь, — заявил я ему.

В итоге на том и сошлись. Только вот собирать планер я должен был самостоятельно. Ну еще мог кого в помощь себе позвать. И естественно никто мне двигатель на него не даст. Николай Николаевич так и сказал:

— Вот испытай тогда свой планер, как хотел, и лишь потом и поговорим насчет двигателя.

Ну ничего. Если он думал, что я буду годами возиться со сборкой, то мой наставник жестоко просчитался! Оказалось, достаточно выбить из него разрешение на допуск в ангар, где будет вестись сборка планера, посторонних лиц, на кого я укажу. А там — все пацаны со двора к моим услугам! Ну а мы с Борькой, как самые опытные по сборке самолетов, у них за бригадиров.

В итоге на всю сборку моего планера у нас ушло всего три дня. Больше времени ушло на ожидание, когда клей подсохнет, да на сбор основного каркаса — тут уж без помощи взрослых не обошлось. У нас просто сил даже просто поднять осевые балки не хватило. Когда работа была завершена, мы отошли от планера на десяток шагов и завороженно смотрели на «настоящий самолет, который мы построили сами». Непередаваемое ощущение!

Моноплан по схеме «низкоплан» — когда крылья крепятся к днищу. Винт в носовой части, трехлопастной — очередное мое нововведение. Сейчас-то применяли двулопастные встречного хода. Кабина пилота — кокпит — закрытого типа. Крылья довольно толстые, что не удивительно — я там баки расположил. Сами крылья трапециевидной формы. Корпус самолета, если убрать крылья, похож на рыбу — середина самая толстая, и истончается к носу и хвосту. Долго консультировался с тем столяром — родителем одноклассника, который нам кровати делал, как можно дерево таким образом согнуть. В итоге балки гнутые заранее были подготовлены, а обшивка вся в основном и так была тканево-лаковая. И только сейчас, когда мы собрали мой планер, я понял, на что он похож — на самолеты второй мировой войны, как я их в фильмах видел! Вот подсознание мое учудило!

— Красавец, — одобрительно сказал Николай Николаевич, незаметно подойдя к нам сзади.

Пацаны аж вздрогнули, сбросив накатившее оцепенение. Захмыкали смущенно, кто-то носом шмыгнул, кто-то грудь вперед выпятил. Но все чувствовали себя причастными к созданию самолета.

— Когда продуть его сможем? — деловито подошел я к наставнику, сделав вид, словно для меня это — обычное дело.

Тот рассмеялся добродушно.

— Не беги впереди паровоза. Кто ж знал, что вы так быстро управитесь? На днях договорюсь, тогда и свозим твоего «коня». Как кстати его назвать думаешь?

Я почесал затылок и выдал:

— СОг-1.

— Ну, пусть будет «сог», — кивнул наставник.

На этом мы и закончили. Продувку мой планер прошел лишь через месяц. Я уж известись весь успел. Хорошо хоть сам себе на лето занятие заранее «обеспечил» — теплицы требовали присмотра. И пусть школьники, особенно школьницы, и сами там со всем справлялись, но знаний по уходу за растениями у них не было. Когда поливать, сколько раз, о том, что стоит удобрять, не все знали.

Однако чаще всего проблема была даже не в этом. Мне приходилось решать мелкие споры. То один не так огурцы подвязал, а другой начал его учить и не придумал ничего лучше аргумента, чем дать в глаз. То ведро случайно с водой уронили на взошедшие ростки моркови, и тут же надавали тумаков «провинившемуся». А тот обиделся и новое ведро воды не на растения, а на товарищей вылил. И снова огреб. После чего приходил я и судил — кто был прав, в чем, и как следовало поступить. Ну и какое кого ждет наказание за неправильный поступок. Тот еще геморрой. Особенно с ребятами из старших классов.

Участвовали в уходе за теплицами школьники всех возрастов. А старшим над делом Семен Валерьевич недолго думая поставил меня. Моя же идея, и я себя уже успел зарекомендовать как ответственный и сообразительный парень. И все равно даже несмотря на приказ директора пацаны из старших классов часто мои слова игнорировали. Особенно что касалось выяснения отношений между ними. Тут уж я им судьей почти и не был. Хоть советы по уходу за растениями принимали — и то хлеб.

Наши труды дали свои плоды уже в начале июня. По этому поводу даже собрание торжественное провели — мы собственными силами вырастили первый редис! Ну и потом то одно созревать начало, то другое. После голодной зимы и весны такое лето воспринималось настоящим раем.

Планер мой наконец продули и итогами проверки в целом я был доволен. Да, огрехи были и немало, но главный вывод был утешительным — мой самолет способен не только взлететь, но и даже выполнить полетную программу и приземлиться потом обратно. Это был успех! Осталось дождаться двигателя на него. Во время продувки-то вместо двигателя мешок с камнями положили — для сохранения правильной центровки, но без «сердца» мой планер никуда не полетит.

Осень запомнилась выездом в совхоз на копку посаженной по весне картошки и заготовкой овощей из наших теплиц. Ради такого дела даже часть уроков сократили, а некоторые и вовсе отменили. В октябре я предложил утеплить теплицы и провести в них отопление — чтобы и зимой там что-то растить, но Семен Валерьевич попросил меня повременить с этим делом. В последнее время его часто дергали куда-то с рабочего места, и был он изрядно нервным.

Все прояснилось в начале ноября. Очередной будний день в нашей школе начался с того, что к нам приехала сама Надежда Крупская!

Глава 10

Осень 1921 — весна 1922 года

На уроке все шло своим чередом до тех пор, пока в наш класс не постучались, и сразу же после этого, не дожидаясь ответа, открылась дверь. За порогом стоял наш директор и какая-то женщина. Лет пятидесяти, слегка одутловатое лицо, большие чуть навыкате глаза, побитые сединой волосы, собранные в пучок на затылке. Я раньше ее никогда не видел, зато по удивленному и даже слегка испуганному лицу нашего учителя понял, что «птица» к нам прилетела не простая.

— Здравствуйте, дети, — первой поздоровалась она, — меня зовут Надежда Константиновна. Я посижу у вас на уроке, вы не против?

Как будто кто-то ей здесь мог сказать хоть что-то поперек. Директор перед ней чуть ли не на цыпочках ходил. Учитель тоже после ее появления вел себя, как будто лом проглотил. Дети, видя реакцию взрослых, тоже притихли. Лишь меня разбирало любопытство, что это за важная особа? Увы, в памяти почему-то ничего не хотело всплывать. Хотя и оставалось чувство, словно я ее заочно знаю. Причем уже здесь слышал ее имя. Но где? И от кого?

Когда урок закончился, Учитель по-быстрому выпроводил всех детей в коридор на перемену «отдыхать». А вот со мной не прокатило.

— Сергей, — донесся мне в спину голос Семена Валерьевича, — а тебя я попрошу остаться.

Я чуть не заржал в голос от этой фразы. Уж очень крылатой она была в моей прошлой жизни. Настолько что, даже не смотря фильма, я ее знал и примерно представлял обстоятельства, в каких она была сказана. Но сдержался. Одноклассники бросили на меня пару любопытных взглядов, но задерживаться не стали. Уже привыкли, что я часто со взрослыми по разным делам разговариваю. Обычно — по поводу успеваемости класса, стенгазет или посещаемости субботников. Короче, ничего интересного в глазах детей.

— Сергей, я много слышала о тебе, — начала Надежда Константиновна.

— Надеюсь, только хорошее, — пошутил я

— Да, — улыбнулась она губами, а глаза остались холодные. — Семен Валерьевич нарадоваться на такого ученика не может. Твои игры на все союзные республики уже прогремели. А уж мимо «героев» я пройти просто не могла. Так ведь оказалось, что ты еще и в технике подкован. А кроме этого о своих товарищах не забываешь. Староста класса, в учебе помогаешь, построить теплицы придумал, чтобы о друзьях позаботиться.

Я слушал, как она пела мне дифирамбы, и мысленно напрягался. Обычно когда так стелют, потом очень жестко спать.

— Ты, Сергей, образец того, каким я вижу настоящего коммуниста будущего! — закончила Крупская. — И я хочу, чтобы ты поучаствовал в еще одном деле на благо нашей родины.

— Эээ. — растерялся я. Что это на меня еще хотят навесить? Я же не ишак, сломаюсь! — А вы уверены, что я потяну? Что бы вы там не хотели мне предложить? Сами видите — дел у меня и так не мало.

— Еще и ответственный, — по своему восприняла мои слова Крупская. — Не переживай, ты справишься, я в тебя верю!

— И что я должен сделать?

Отказать сразу, видя как вокруг нее вьется директор, я не решился. Зачем мне проблемы на ровном месте? В конце концов, могу сделать вид, что не справляюсь и позже развести руками. Послушаем, что скажут.

— Ты станешь первым пионером! — торжественно заявила Надежда Константиновна. — Я готовлю программу по воспитанию детей школьного возраста. Я уже выступала с докладом перед комсомолом нашего города, и было принято решение проверить мои предложения в нескольких школах Москвы. После чего по результатам ваших достижений будет сделан обширный доклад на Всесоюзной конференции комсомола весной следующего года. Не подведи меня, Сергей! Это очень важно.

— Эээ… а что мне делать-то надо?

В итоге мне выдали небольшую памятку на трех листах. В ней была описана форма одежды (хорошо хоть ее мне Крупская пообещала сама достать, хоть тратиться не придется), назначение и законы пионеров. Законы кстати не сложные:

Юный пионер — верен рабочему классу

Честен, скромен, правдив и не ленив

Друг и брат всякому другому пионеру и комсомольцу

Исполнителен

Трудолюбив, весел и никогда не падает духом

Бережлив и уважает общеполезный труд

Когда женщина ушла, уже после уроков я зашел к Семену Валерьевичу и спросил его, кто это был.

— Ну ты, Огнев, даешь! — покачал тот удивленно головой. — Это же жена товарища Ленина!

Меня как мешком пыльным ударили по голове. Вот это да. Не ожидал, что мной заинтересуются такие люди. И ведь по ней не скажешь, что она домохозяйка. Наверняка не меньше мужа для страны старается.

Так и оказалось. Из дальнейшего рассказала директора я узнал, что Надежда Константиновна взяла на себя работу с молодежью и особенно с новым поколением. Именно она стала организовывать детские площадки — прообразы знакомых мне детских садов. И уже собирается расширить положительный опыт до всесоюзного размаха. Кстати, союзные республики уже существовали, хотя самого СССР пока еще не было. Только в этом году после освобождения от белых образовались Армянская ССР и Азербайджанская ССР. Как понимаю, сразу после того, как официально объявят об окончании войны, так и соберут какую-нибудь конференцию или на очередном съезде партии объединят все республики под единым флагом.

Ну а возвращаясь к Крупской — женщина определенно взяла на себя роль главного идеолога страны. Если и не в плане вещания через СМИ, то уж в плане воспитания молодежи и прививания правильных, с ее точки зрения, взглядов на коммунизм и то, как должен себя вести коммунист — уж точно.

Но год никак не хотел заканчиваться. Если я поначалу думал, что становление пионером ничего не может переплюнуть, то родители сумели меня удивить новостью, что скоро у меня появится братик. Или сестренка. Тут только через восемь месяцев узнаем. И когда только успели? Я же дома чаще них бываю! Однако вот — на те, распишитесь. Уже месяц как мама в положении.

Естественно за родителей я обрадовался. Да и чего горевать-то? Мои мама с папой — это не соседи. Если уж заводят ребенка, то делают это с умом. Тут вот видимо улучшение и жилищных условий сказалось и что ставки рабочие вернули, ну и мои успехи мимо них тоже не проходят, воспринимаются как их личное достижение тоже. После этой новости я сильнее насел на Семена Валерьевича с утеплением теплиц и их обогревом. Даже набрался наглости и через Крупскую выбил для нашей школы агронома и средства для модернизации теплиц. Беременным же нужны свежие овощи и фрукты. И пусть фруктов я днем с огнем сейчас не сыщу, то вот вырастить огурцы и помидоры вполне мне по силам. Доказано этим летом! Короче, больше директор противиться моей идее не стал. Да и не мог — не тогда, когда мной вдруг заинтересовалась такая женщина. Хорошо хоть пока я от нее пользу вижу. Надеюсь, и дальше так и будет. Так что будут к новому году у нас на столе свежие овощи! Ну а если не к новому году, то уж к началу весны точно!

Вместе с получением новой формы пионера пришел удар, откуда я не ожидал. Это становится дурной привычкой. Совсем, получается, я окружающих меня людей не знаю и за ними не слежу. А дело было так…

Новую форму с красным галстуком и белой рубашкой мне привезли через три дня. Я как раз впервые одевал ее и пытался разобраться, как правильно повязать галстук, как из своей комнаты вышла Катя.

— Краси-ивый, — протянула она, вперив взгляд в красную полоску ткани. — А что это такое?

— Новая школьная форма, — буркнул я недовольно в ответ.

Галстук никак не хотел сдаваться и все норовил затянуться обычным узлом, который потом фиг развяжешь.

— А это всем выдают?

— Наверное, — пожал я плечами.

Отвечать утвердительно я не спешил. Мало ли. Может, обяжут покупать родителей, а мне выдали бесплатно лишь из-за Надежды Константиновны?

— Такую же хочу, — заявила Катя и тут же ошарашила меня, — Сереж, а отведи меня в школу?

— Сейчас уже нельзя, у нас там уроки.

Летом я ее тоже привлекал к уходу за теплицами. Там многие своих дворовых друзей приводили, а учителя были не против. Понимали, что все кушать хотят, да и сплоченность и дружбу поощряли таким образом.

— Нет, я не про то. Я тоже в школу хочу ходить. Как ты! Отведешь?

Естественно это было не в моих силах. Школа и так наполнена до отказа. Учителей на всех не хватает. Тот же Яков Моисеевич ведет у нас половину уроков, да и сам класс у нас не маленький. Новых учеников не принимают не потому, что не хотят — места просто нет. Но как это объяснить восьмилетней пигалице с дурным характером?

— Ничего не могу обещать. Я спрошу — а там как взрослые решат, — ушел я от ответа.

Сказал, значит надо выполнять. Поэтому вроде как между делом, уточняя у Семена Валерьевича, что и в каком порядке проводить по пионерской теме с классом, я спросил его и о приеме Кати в класс. Каково было мое удивление, когда он не только согласился, но еще и поручил мне наставничество над девчонкой на первых порах! Чтобы «освоилась» и показатели класса вниз не тянула. Вот уж не ожидал такого поворота.

Долго потом думал над поступком директора и пришел к выводу, что одно из двух: или мое слово стало для него настолько весомо, что он верит ему без дополнительной проверки… Либо он считает Катю — моей протеже, через которую в случае необходимости на меня и надавить можно будет. А то вон — уже мной жена главного революционера интересуется. А вдруг я «выскочу из-под отеческого крыла» Семена Валерьевича? И что он потом будет с меня поиметь?

Так и получилось, что теперь из нашей квартиры в школу я ходил не один. Правда сама Катя с галстуком и формой пионера обломалась. В эту организацию по мнению Надежды Константиновны дети раньше десяти лет вступать не могут. Придется Кате ждать. А сейчас зарекомендовать себя самым лучшим образом, иначе тоже мимо галстука пролетит — не согласится сбор ее принять в пионеры. Тут ведь какое дело — я хоть теперь и первый пионер, но не единственный. И командую нашим школьным отрядом не единолично, а в составе совета. Хоть и в качестве председателя я там. Причем законно выбранный большинством голосов, а не назначенный Крупской.

До самого нового года дела на заводе для меня на время прекратились. Двигателя пока свободного не было, а Николай Николаевич полностью ушел в работу над своим бипланом. Даже решил по моему примеру тоже его все-таки продуть перед тем, как на испытания отправлять. Но я не унывал — не до того было. Крупская плотно насела со своим «проектом». Чуть не каждый день приходила и смотрела, чем я с классом занимаюсь. Как себя веду. Как других к новому движению подключаю. Правильно ли им объясняю суть этого движения. Понял ли я сам эта суть. Ну и пришлось разные инициативы показывать. Пионер — он же первый. В учебе, в работе, в моральном облике. Ангел, блин, земной, не иначе!

В итоге на новый год лучшим подарком для меня стало то, что Надежда Константиновна наконец-то оставила меня в покое. Хоть на какое-то время. И пусть официального праздника нет, наша квартира продолжала его отмечать всем составом. На этот раз стол оказался богаче, чем в прошлом году. Игорю удалось где-то даже утку найти. То ли какого-то удачного охотника подвозил, то ли еще где нашел. Он по всей Москве в силу профессии ездит, много с кем общается. Был уже традиционный елец, картошка, квашеная капуста и гвоздь программы — пирог с брусникой. Шикарный стол на самом деле. Из алкоголя на этот раз взрослые пили разбавленный спирт, принесенный Варварой Семеновной с работы. Видимо вина у нее больше в запасах не осталось, а отцу с Игорем в этом плане не повезло ничего найти. Нам с Катей поставили компот из той же брусники. Кислый зараза — сахар мало положили, дефицит, но все равно вкусный.

В начале марта Николай Николаевич обрадовал меня:

— Ну, Сергей, нашелся двигатель под твой планер. Будет он настоящим самолетом!

— Ура! — я не удержался и тут же подпрыгнул, вскинув руки в победном жесте.

Поликарпов лишь добродушно улыбался.

— Ты проверить планер не забудь. Не разбух ли от влаги, не потрескался ли. Столько времени без дела пролежал все-таки.

Мне действительно пришлось целую неделю корпеть над своим творением «выводя из спячки». Но за это время я успел предложить наставнику проверить наши самолеты «в деле». Устроить между ними учебный бой, чтобы посмотреть, как биплан и моноплан поведут себя в воздухе. Наши мысли — это лишь теория. Надо подтверждать ее практикой. «Попадания», а на все самолеты уже ставили пулеметы, в нашем случае будут регистрироваться с помощью фотопулеметов. Их уже изобрели в Британии, и те почти пять лет поставляют их всем желающим, были бы деньги. Наша страна для нужд обучения летчиков тоже закупила несколько штук, и одолжить их для одного полета было несложно.

И вот этот день настал! Два самолета стояли в двадцати метрах друг от друга. Поликарповский биплан выглядел основательным, надежным. Мой же моноплан без второй пары крыльев, да еще с низким положением своей пары выглядел как заниженная легковушка рядом с вездеходом. Аналогия из моего прошлого мира, потому делиться своими мыслями ни с кем не стал. Прежде чем устраивать бой, каждый самолет провел «пристрелочный» полет. Летчики проверили аппараты на устойчивость, послушность в рулевом управлении, отсутствии посторонних шумов. Моим «СОг»-ом управлял старый знакомый — Николай Патрушев. Биплан Николая Николаевича достался летчику Михаилу Громову. Он был гораздо моложе Патрушева, лет двадцать всего, но уже заработал репутацию лихого и бесстрашного пилота.

— Ну как тебе моя «птичка»? — спросил я Николая, когда он приземлился после пристрелочного полета.

— Быстрая, — усмехнулся он. — И в управлении послушна. Сильно никуда ее не тянет.

— Используй ее скорость в бою, — тут же насел я на летчика. — Ты его быстрее будешь, вот и покажи это. Налетел, как коршун, сверху, сделал фото-очередь, и тут же в сторону! Если и потолок у моей птички выше окажется, то шансов у твоего соперника нет!

— Шансы есть всегда, — не согласился со мной Николай. — Но я тебя понял. Посмотрим, что получится.

Все зрители постепенно оттягивались к краю взлетного поля. Издалека разница в наших самолетах бросалась еще сильнее. По длине и ширине они были почти одинаковые. А вот в высоту у меня ниже. Площадь крыла у моего «СОг»-а больше. Это если крыло на крыло положить и сравнить. По идее потолок моей птички тоже должен быть выше из-за большей скорости полета. Но посмотрим, как на деле выйдет.

Летчики заняли места и, по команде начальника аэродрома, взлетели. Первым поднялся в воздух Громов, а Николай вышел за ним следом. И тут же всем стало ясно, что мой моноплан и правда быстрее. Всего полминуты после взлета прошло, а Патрушев уже догнал соперника. Но в этом никто и не сомневался. Поликарпов мне как-то сам говорил, что главное и единственное на его взгляд достоинство моноплана — скорость.

Самолеты разошлись в стороны, набрав условную высоту в триста метров. В кабинах пилотов были установлены радиоприемники — для получения команд с земли. Радиопередатчики впихнуть пока не удалось, но я не сомневался, что однажды обязательно это сделаю в своем «СОг»-е.

— Бой! — дал короткую команду Николай Николаевич.

Вся наземная бригада аэродрома замерла, с придыханием следя за маневрами двух самолетов, казавшихся сейчас игрушечными. Сначала оба летчика полетели строго навстречу друг другу, словно решив взять противника на таран. Разошлись буквально в паре метров, после чего мой «СОг» резко стал набирать высоту. Громов совершил довольно быстрый разворот, правда, позади него противника уже не было. Он попытался догнать его, но это было бесполезно. Тогда он тоже пошел в набор высоты. Николай тем временем стал совершать постепенный разворот, не прекращая набор высоты. В какой-то момент он скрылся за облаками, полностью пропав из нашего поля зрения. Через минуту стало ясно, что и Громов его потерял. Он прекратил набор высоты и отвернул в другую сторону относительно той, куда постепенно поворачивал Патрушев.

Но оказалось, что Николай сумел обмануть соперника. Прямо в облаках он поменял угол поворота, достиг условного потолка, после чего нашел в облаках разрыв и ждал, когда появится противник. А уж затем спикировал на него, как коршун! Все так, как я ему и советовал! И после этого он снова оторвался и ушел в облака.

Патрушев на моей «птичке» сделал еще три захода вверх-вниз, после чего пилоты двинулись на посадку. Пора было узнать их мнение о самолетах, да и проявить фотопленку. Впрочем, в результатах воздушной дуэли я не сомневался. Вот и посмотрим, передумает ли мой наставник по поводу монопланов, или нет?

Глава 11

Весна — осень 1922 года

За время, пока самолеты находились в воздухе, количество зрителей на поле возросло. Я не сразу обратил на это внимание, был полностью поглощен зрелищем полета, а сейчас заметил новые лица. Целая делегация на двух машинах. Николай Николаевич тут же двинулся в их сторону и меня за собой поманил.

— Андрей Николаевич, рад вас видеть, — Поликарпов первым протянул руку мужчине лет тридцати.

С остальными тоже поздоровался, но уже молча кивком.

— Взаимно, Николай Николаевич, — ответил тот — А это и есть то юное дарование, о котором вы рассказывали? — обратили внимание и на меня.

— Здравствуйте, — пришел черед мне жать руки подъехавшим людям. Что интересно, остальные просто наблюдали за нашим разговором, не торопясь присоединяться. — Сергей Огнев.

— Наслышан. Андрей Николаевич Туполев, — представился мужчина сам.

Да ну! Туполев? Тот самый?

— Вот, приехал лично посмотреть, как ваши самолеты в воздухе себя чувствуют, да опоздал, — огорченно покачал он головой.

— Ну, можно будет их заправить и попросить летчиков снова в воздух подняться, — предложил я.

— С самолетом Николая Николаевича — возможно, а вот за ваш аппарат я, признаться, волнуюсь.

— Почему? — насторожился я.

— Слишком хрупкий, — огорошил меня Туполев. — Мы, когда его продували, уже тогда заметили, что при повышении напора потока ветра его борта начинает чересчур сильно сжимать. У вас ведь дерево лишь каркас, а оно и само по себе не особо прочное. Так еще и форма у планера вашего самолета такая, что словно создана для высоких скоростей. Даже с нынешним двигателем ваш самолет способен поставить новый рекорд скорости! Но вот его прочность… Я боялся, что он в воздухе может развалиться. О том и записку передавал, и сам хотел с пилотом поговорить перед полетом, чтобы он не сильно разгонялся. Потому и приехал, да что уж теперь…

Так я и узнал, что разработкой и эксплуатацией аэродинамической трубы занимался будущий «отец» советской авиации Туполев. До прошлого года он это делал не один, а под руководством талантливого ученого-механика и основоположника нашей гидро- и аэродинамики Жуковского Николая Егоровича. Увы, старику было уже больше семидесяти. Не удивительно, что весной прошлого года он умер.

Тут к нам подошли пилоты и Туполев переключился на Николая Патрушева, начав чуть ли не пытать его — как самолет вел себя в небе и не было ли признаков разрушения корпуса. Да уж, сколько Николаев вокруг меня развелось, диву только даюсь. Но вопрос не праздный. Если мой «СОг» и правда мог развалиться на части — дальше опытного образца он не уйдет.

— Невероятно захватывало дух, и страшно было жутко, — рассказывал тем временем Патрушев. — Я на такой скорости еще не летал. Хотелось выжать из самолета все, на что он способен.

— Выжали? — тут же уточнил Туполев.

— Не рискнул, — с сожалением признался Николай. — Когда первый раз в поворот начал заходить, крыло стало выгибаться. Вроде и не сильно, но у других самолетов я такого не видел. Да и потом крылья словно живыми вверх-вниз ходили как у птички, когда я вираж закладывал или из снижения выходил в горизонталь.

После его слов Андрей Николаевич выразительно глянул в мою сторону. Похоже, про собственный самолет в ближайшее время можно забыть.

Так в итоге и оказалось. У Громова таких проблем с бипланом не было. Хотя он и был раздосадован, что никак не мог догнать Николая, и чувствовал себя «хромой лошадью». Отпустив пилотов, Туполев отозвал меня в сторону.

— Вот что я тебя попрошу, Сергей — отдай свою машину мне.

— В каком смысле? — насторожился я.

— В прямом. Я подыскиваю материалы, которые бы по прочности не уступали железу, но были гораздо легче его. Планер твоего самолета очень удачный. Грех такой терять. Как только подходящий материал найдем или может наши ученые придумают чего, у нас под рукой уже будет готовая модель самолета, чтобы на ней все проверить. Что скажешь? Из железа-то твой планер если сделать — так двигателя подходящего не найдешь. Не взлетит.

Было жалко отдавать свое творение. Столько сил в него вложил. Но в то же время я же не на свалку его выбрасываю. Для дела отдаю. Да и буду честен хотя бы перед самим собой — форма планера не мною придумана. Я ее чисто «вспомнил» и насколько смог — воплотил, вот и все. Выторговав себе взамен возможность посещать Туполева с его аэродинамической трубой, я дал свое согласие и тем же вечером мой самолет забрали.

Радость от удачного завершения эпопеи со своим самолетом омрачилась накатившим через сутки осознанием, что по моей вине мог погибнуть Николай Патрушев. Будь погода хуже, или он чуть сильнее ускорился, или заложил резкий вираж… и все! Крылья бы отлетели, а что-то парашюта на летчике я не заметил. Хотя они уже должны быть изобретены, но применяются ли?

Эта мысль так захватила меня, что даже пару дней кошмары снились: мой «СОг» входит в пике, в погоне за врагом, а выйти не может и разбивается о землю. После чего ко мне приходит НКВД и бросает в тюрьму. Короче, я решил отойти от авиационной тематики — запугал меня Андрей Николаевич. Не готов я еще к такой ответственности — брать на себя возможность чужой гибели по моей вине. И у Поликарпова я отпросился обратно в цех сборки. Одно дело — собрать спроектированный кем-то самолет, и другое — самому придумать плохо работающую или заведомо опасную конструкцию. В первом случае максимальная цена ошибки — одна человеческая жизнь, а во втором — сотни.

Чтобы окончательно убрать из мозгов засевшую фобию, я сосредоточился на работе нашего пионерского отряда.

Вообще когда я только стал пионером, то не сразу понял, чем именно должен теперь заниматься. «Законы», написанные на листке, больше походили на список желаемых качеств участника движения. А что делать то я был должен? Когда напрямую спросил об этом в первый раз Надежду Константиновну, то она мне заявила, что я и другие пионеры должны обо всем докладывать старшим. Не закрывать глаза на нарушения законов советской власти, даже если это делают самые близкие и родные люди.

Это что получается? Надежда Константиновна видит в пионерах - стукачей? Или как иначе понимать ее слова? А вот я с родными Новый год отмечаю - это ведь тоже нарушение советского закона. Мне на самого себя теперь донос нести? Не-е-т, товарищ Крупская, этот номер здесь не пройдет. Но естественно в лицо я ей этого не сказал.

В остальном же пионер по мнению Крупской должен стать опорой власти среди детской среды, ее ушами, глазами и контролирующим органом. И быть пионером у детей должно быть почетно, чтобы они сами стремились вступить в ряды движения и боялись исключения. Это если я правильно понял «хотелки» Надежды Константиновны. Ну, хотеть она может что угодно, а я собирался сделать из тех ребят, что окружали меня, что-то вроде тимуровской команды. Как-то в прошлой жизни отец рассказывал мне об этих ребятах. Тоже пионеры, но занимались не стукачеством, а реальной помощью людям. Пожилым по хозяйству помогали, экологические отряды устраивали по очистке окружающей среды от мусора, вели здоровый образ жизни и тому подобное. Именно это наш отряд под моим ненавязчивым руководством и делал. Надежда Константиновна наблюдала и особо не вмешивалась, хотя стукачеством из нас никто не занимался. Пока видно присматривалась, а что уж она потом скажет, покажет лишь время.

Время летело. Незаметно наступил апрель, и я впервые в газете наткнулся на упоминание Иосифа Сталина. В статье рассказывалось, что Пленум ЦК Российской Коммунистической Партии (б) постановил учредить должность генерального секретаря партии и назначить на нее товарища И. Сталина. Ниже описывалось, что эта должность нужна лишь для организации удобства работы партии, чтобы ликвидировать неразбериху и упорядочить принимаемые партией решения. Ага, благами намерениями… то-то «обычный» секретарь вскоре станет главой государства. Но вот так наблюдать становление самого кровавого диктатора, как Сталина описывали в будущем многие политики, особенно из либеральных партий, очень интересно.

Но не только этим событием оказался богат апрель 1922 года. Десятого числа началась Генуэзская конференция. Впервые после революции капиталисты сами позвали нас на переговоры, когда поняли, что свергнуть советское правительство не удалось и необходимо выстраивать хоть какие-то международные отношения. В апреле же был заключен договор с Германией, благодаря которому началось очень тесное экономическое сотрудничество с немцами, а блокада РСФСР западными странами была пробита. Как следствие этого договора первого мая в честь праздника было торжественное открытие воздушного коридора Москва-Кенигсберг-Берлин.

На нашем заводе это событие через год отразилось поставками двигателей от немцев. К тому же рядом стали строить концессионный завод по сборке немецких самолетов. Как для нас, так и для самих же немцев — по Версальскому мирному договору у них на это было какое-то ограничение. Ну это я позже узнал, а тогда в газетах просто писали об успехах советской дипломатии. А я вот когда проходил мимо, на эти концессионные заводы смотрел с грустью и осознанием, что через двадцать лет собранные здесь нашими же людьми машины полетят из Германии обратно отнюдь не с добрыми намерениями.

Живот у мамы продолжал расти, и комната в квартире стала тоже преображаться. Появилась детская кроватка. Варвара Семеновна принесла для мамы пеленок из больницы, заполонив ими половину единственного стоящего в комнате шкафа. За месяц до родов мама перестала выходить на работу, почти не выходя из дома. Разродилась она в июле девочкой. Назвали Настей.

Я воспользовался своим положением председателя пионерского отряда, и в рамках помощи окружающим мы собрали для моей новорожденной сестренки детской одежды. Зная, что пойду на это, еще с апреля стал вводить подобные сборы в практику отряда. Не только ведь моя мама ждала ребенка. И у других дети рождались. То одной будущей мамочке наш отряд поможет, обустроив детскую комнатку: кроватку собрать или найти уже готовую у кого-то, стол для пеленания сколотить. То для другой роженицы лекарств раздобудем и еды какой. Вот ребята и не возмущались, когда-то же самое уже для моей мамы делали.

На этом фоне как-то незаметно для меня прошел Всесоюзный сбор комсомола, на котором наконец официально основали Союз юных пионеров имени Спартака. И наш отряд, как самый активный из всех «экспериментальных», на месяц попал в заголовки и статьи главных газет страны. Одноклассники тогда ходили важные, надув щеки от гордости.

После рождения Насти наш дом наполнился суматохой, детским бельем и ощущением недосыпа. Кроха просыпалась часто, а так как спали мы в одной комнате, то будила она сразу всю семью. Из-за этого днем я ходил не выспавшийся, похожий на зомби. Хотя тут и слова то такого еще нет в обиходе. Хорошо хоть школа закончилась, учить уроки не надо. Даже деятельность пионерского отряда стала не такой интенсивной. А отсыпался я на заводе. Хоть и вернулся в цех сборки, но уж часик на сон всегда находил.

Кстати, Николай Николаевич пару раз приходил, интересовался — не хочу ли я обратно. Он все же решился создать собственный моноплан и сейчас занимался обсчетом площади крыла под него. Я обещал подумать. Тот страх, который я испытал постфактум, что чуть не угробил человека, постепенно сходил на «нет». Да и самолет у меня получился хороший, просто ему более прочные материалы нужны. Ну и зуд что-то создать снова стал накатывать на меня.

Как будто чувствуя это, ко мне обратился Ромка Маликов с просьбой собрать радиопередатчик для кружка. Я из-за кутерьмы с пионерским отрядом почти забросил когда-то созданный мной радиокружок, а он развивался. Борька Черток к тому же часто туда ходил. Он же и рассказал ребятам о том, что я один такой передатчик уже собрал под руководством Поликарпова. И зачем я с ним поделился… Хотя не мог не поделиться — друг ведь. Но что уж теперь.

Короче, Ромка как-то выловил меня около подъезда моего дома и попросил собрать такой передатчик для них.

— Детали с вас, где их найдете — не моя проблема, — тут же обозначил я свои условия.

— Так ты же пионер, а вы помогаете людям, — ехидно заметил этот проныра. — Вот и помоги нам.

— Мы нуждающимся помогаем…

— Мы очень нуждаемся, — заверил меня парень.

— Тем, кто сам не способен что-то сделать. А вы — не безрукие, — отрезал я. — Не буду за вас я детали искать. Написать, какие нужны — могу, и только.

— Ладно, — нехотя выдавил из себя Маликов. — Сами найдем.

И ведь нашли. Да и передатчик им не просто так нужен был. Ребята из кружка захотели собственное радиовещание начать!

— А вы понимаете, что радиопередатчик, который я вам соберу, и радио, которое в эфир на огромную территорию вещает — это не одно и то же? — спросил я их, когда узнал.

— Да ни че! Нам главное начать, — легкомысленно отмахнулся Ромка.

Ну ладно, мне не жалко. Может постепенно и настоящую радиостанцию соберут, кто этих энтузиастов знает. Я и предупредил их лишь затем, чтобы потом меня не обвиняли, будто «мое» радио у них не работает как надо.

Лето пролетело быстро и вот уже надо снова идти в школу. Уже в пятый класс. Начальные четыре года завершены, теперь пошел средний этап. Вместе с новым классом у меня сменился классный учитель. Вместо Якова Моисеевича им стал Олег Игоревич. Он любил быстро говорить, почти тараторил, из-за чего записывать за ним было практически невозможно. Понимая это, он и не требовал от нас конспектирования его лекций, ссылаясь на то, что при необходимости мы найдем тот же материал в учебнике.

Но поменялся не только наш классный руководитель, но и мы сами. Особенно сильно поменялось поведение девочек. Я это не сразу понял, но где-то через неделю занятий поймал себя на ощущении, словно меня «клеят»! Да, неумело. Да, не как в будущем, а очень скромно и невинно. Но блин! Когда та же Оля Смирнова подошла и попросила ей задачу объяснить в первый раз, хотя до этого всегда сама справлялась или к старшему брату шла — это ладно. Никто с меня обязанности подтягивать одноклассников в учебе не снимал. Но когда эта не глупая в общем-то девчонка заявила, что ей сложно понять смысл теоремы Пифагора и не мог бы я позаниматься с ней после уроков дома… Вот честно, будь ей шестнадцать или больше — я бы сразу понял, что «позаниматься» — лишь предлог. Но ей же только одиннадцать! Потому я и правда подумал, что девчонке не дается геометрия. Но у самого было дел по горло, вот и отказал. А на следующий день заметил, как он легко решает задачу с применением этой теоремы. И это один момент.

Или вот Светка Кузнецова, входившая в наш пионерский отряд. Нам от школы до дома в одну сторону идти. Так она не придумала ничего умнее, чем сделать вид, что поскользнулась и ногу подвернула. И очень попросила меня ее понести. Сам бы не увидел, насколько фальшиво она упала, мог и поверить. Актриса еще та растет.

Я долго не мог понять, что с ними произошло. Парни-то никак не поменялись. Да и одиннадцать лет — не рановато ли половое созревание началось? Причину их поведения я узнал где-то через месяц от соседки Кати. Мы шли домой, и она попросила помочь ей понести ее чемодан. Привычных портфелей тогда не было, вот и выкручивались все кто как мог. Набрала она книг в библиотеке много, девчонку мне стало жалко, вот и согласился. А когда шли, заметил, как светилось самодовольно ее лицо. Стал аккуратно расспрашивать, чем она так довольна, ну и получил, аж рот от удивления открыл:

— Так ни у кого из старших тебя обуздать не получилось, а у меня все вышло!

— В смысле, «обуздать»?

Тут-то я и узнал, что учительница труда, уж не знаю из-за чего, принялась обучать девочек старших классов «умению вести себя с мужчинами». Ну а девчонки из младших классов, как Катя, у более взрослых подруг все узнали. И эти мелкие пигалицы не нашли ничего лучше, чем тренировать теоретические знания на практике. Первой их целью оказался я, как самый перспективный со слов все той же учительницы. Но обломавшись, многие принялись на других мальчишек переходить. И в качестве одного из занятий как раз и упоминалось — уговорить мальчика помочь донести портфель до дома.

— Мда, весело осень началась, — прошептал я.

И это только пятый класс. Что же будет дальше?

Глава 12

Осень 1922 года

Неожиданное «взросление» девочек стало фактором, заставившим меня искать способ буквально сбежать от их внимания. Я не педофил, чтобы одиннадцатилетние пигалицы меня привлекали. Я даже к Семену Валерьевичу обратился, чтобы он повлиял на учительницу труда, но тот лишь посмеялся и посоветовал встретить новый вызов с мужеством, достойным коммуниста и первого пионера.

— Бойкот устрою, — мрачно отозвался я на такие слова.

— Сергей, не драматизируй, — продолжал усмехаться директор. — Ну что такого, что девочки стали уделять тебе больше внимания? Наоборот — пользуйся!

— Они не только внимания мне больше уделяют. Они еще и между собой из-за этого ссориться начали. Кому я принадлежу, кто имеет право со мной гулять, и всякое такое. Уже замечал царапины у них на руках — до драки доходит. Меня не жалко, так хоть их пожалейте, — взмолился я.

— Я поговорю с Ольгой Васильевной, — наконец Семен Валерьевич стал серьезным.

— И пока она им мозги на место не поставит, мне дайте отгулы, а?

— Пропускать занятия не хорошо, — покачал строго пальцем директор. — Но ты прав, на время тебя нужно убрать с их глаз. Сделаем так — школе все равно положена была экскурсия в этом году в Петроград. Вот и совершим ее пораньше. Уж немного ускорить это мероприятие в моих силах.

— Так не один же я не экскурсию поеду?

— Поедет седьмой класс, вам рано еще. Тебя же к ним «прицепим». Заслуг у тебя немало, чтобы я мог это обосновать как поощрение за прилежную учебу. Так что собирайся — через несколько дней отправишься в старую столицу.

— Надолго?

— На неделю!

Этот разговор произошел во второй половине сентября. Семен Валерьевич не обманул и последние дни месяца я уже встречал на каменных улицах Санкт-Петербурга. Ну и да, сейчас он назывался Петроград. Дед мой в прошлой жизни часто любил его Ленинградом называть. Интересно, когда это название появится?

Вообще экскурсии для школьников стали проводить еще с 1919 года. Но в основном возили учеников средних и профильных классов. За ними меньше присмотра нужно и если потеряются хоть сообразить подойти к милиционеру и назвать имя учителя и номер своей школы смогут. К тому же экскурсии были изначально гуманитарными и сосредоточены были на показе природы. Но потом перечень мест расширился, и были включены посещение музеев и прогулка по историческим улицам города.

Поездка выдалась интересной. Семиклассники отнеслись ко мне спокойно, нос не задирали. Да и мое имя было на слуху в школе, поэтому многие были даже рады в неформальной обстановке познакомиться со мной поближе. Парни расспрашивали про работу на заводе и самолеты. С живым интересом обсуждали разные типы аппаратов, количество которых стало расти и ожидалось еще большее увеличение в скором времени. Правительство не скрывало успехи своих договоренностей с немцами по поводу постройки новых заводов.

От девчонок я старался держаться подальше. Хоть и постарше они моих одноклассниц, но все равно — маленькие еще. Тех это веселило, и они наоборот стали еще больше надо мной подшучивать. То одна сзади подкрадется и шепнет что-нибудь в ухо. То другая к стене вагона прижмет — вроде как места нет пройти и иначе не разминуться. Я терпел. Первый день. А потом не выдержал и объявил на весь вагон, что буду целовать в губы каждую девчонку, которая окажется на расстоянии протянутой руки от меня. Пусть надо мной и хотели пошутить, но нравы в этом времени были еще достаточно скромными, и подобная угроза возымела действие. Шуточки прекратились.

Маршрут экскурсии был составлен так, что мы сначала на поезде проезжали по разным станциям, где выходили и знакомились с природой региона, животными, что его населяют, нам зачитывали разные научные данные о местных растениях и их применении в хозяйстве.

Последние станции были уже в самом Петрограде. Из него вывозили отдельным маршрутом в дворцы-музеи: Царское село, Петергоф, Павловск. Лично я был очень доволен — шикарная программа, даже по меркам моей прошлой жизни.

Уже перед возвращением в Москву нам решили показать набережную и порт. До них мы добрались на конке — специальном вагоне, который по рельсам тащила двойка лошадей. Транспорт был общественным, но место нашей группе легко нашлось.

Воды Финского залива навевали на меня ощущение мрачной и холодной мощи. В сотне метрах от нас я заметил, как отряд милиции следит за погрузкой на большой пароход группы людей. По виду — лица вполне интеллигентные. Одеты добротно, а вот вещей не особо много. Есть и мужчины, и женщины, и даже несколько детей видел. Что-то меня зацепило в этом, но я не мог понять, что именно. Медленным шагом я стал приближаться к ним.

Перед тем, как пропустить человека на пароход, милиционеры требовали у людей открыть багаж для досмотра и, лишь перебрав его, позволяли пассажирам забрать сумки и пройти по трапу на судно. Иногда из багажа изымались личные вещи. Так на моих глазах у полного мужика с прилизанными волосами и тростью в руках милиционер вытащил что-то из чемодана и ловко перекинул вещи напарнику.

— Но позвольте, это мои часы! — донесся до меня возмущенный вопль мужчины.

— С драгоценностями на борт запрещено, — равнодушно отозвался милиционер.

— Это фамильная вещь! Вы не имеете права!

— У меня приказ, — отмахнулся служивый. — Не задерживайте очередь.

Еще немного повозмущавшись и поняв, что ничего не добьется, толстяк обреченно склонил голову и, захлопнув чемодан, стал подниматься на борт. А я вскоре понял, что меня зацепило во всей этой картине — одного из будущих пассажиров парохода я знал! Это был тот самый физик, который обсчитывал мои приборы. И куда это он отправляется? Я не удержался и ускорил шаг, а то еще не успею спросить.

На подходе мне дорогу перегородил один из милиционеров.

— Стой, дальше нельзя.

— Но там мой знакомый, он же уплывает? Можем мы поговорить, а то наверное долго еще не увидимся.

— Возможно, что и никогда, — хмыкнул безусый парень с конопушками на лице. — А откуда ты там кого-то знаешь?

— Да вот с тем мужчиной знаком, — указал я пальцем на Григория Фомича. — Он на нашем заводе один прибор считал.

— Теперь уже не будет считать, — заявил милиционер.

— А что случилось то?

— Против советской власти выступал. Как и все они. Вот нам и приказали — выслать их прочь из страны. Раз уж им капиталисты ближе, пущай с ними и живут. По мне — так и правильно! Чего нам их кормить? Самим еды не хватает.

Дальше его окликнул старший в их команде и приказал гнать меня и не отвлекаться. Пришлось покинуть словоохотливого парня.

Много лет позже это событие назовут «философский пароход» — когда старую интеллигенцию, не согласную с новой политикой и активно ведущих пропаганду против большевиков просто выслали из страны. Многих — за счет государства. Но в тот момент я видел лишь растерянных и недовольных людей, у многих было облегчение, а у кого-то — неприкрытая ненависть, когда они смотрели на милиционеров. Их жизнь круто менялась, и они не были рады этому.

Из-за этого конец экскурсии для меня получился смазанным. Но все равно я был доволен. Для меня это получился своеобразный отпуск.

Возвращались мы полные впечатлений. Многие жалели, что повторно на экскурсию не попадешь — они проводились раз в год и каждый раз с новым классом, чтобы охватить как можно больше детей. Некоторые с завистью смотрели в мою сторону — у меня будет шанс поехать снова уже со своим классом. Учителя, которые поехали с нами, вздыхали, что может это была последняя экскурсия в ближайшем будущем — экономическая ситуация в стране была тяжелой и количество экскурсий по сравнению с предыдущим годом стало меньше.

Как бы там ни было, домой я шел с хорошим настроением. Которое тут же улетучилось, стоило мне встретить в коридоре заплаканную Катю.

— Привет, ты чего плачешь? — спросил я ее, сев рядом.

— Папа пропал, — тихо прошептала она. — Уже два дня никто его не видел.

Признаться, я сначала не поверил. Ну с чего она взяла, что Игорь именно пропал? Сейчас время такое — со связью просто беда. Мог загулять, хотя и вряд ли — много он на моей памяти никогда не пил. Мог взять заказ отвезти кого-то в другой город. Он же извозчик. А сейчас с заработками не так все и просто. С другой стороны — как НЭП объявили, так извозчикам гораздо легче стало. Деньги ведь среди людей стали обращаться. И все равно, пусть два дня она отца не видела, но твердить «пропал» — рано. Так примерно ей и объяснил, попутно уточнив, с чего она вообще подумала о потере отца.

— Мама сказала, — буркнула Катя.

Ну, это тоже не аргумент. Таня, жена Игоря, девушка вспыльчивая. И говорит часто не думая. Потому у них и скандалы — обычное явление. Дня не проходит, чтобы не поругались. Не удивлюсь, если Игорь решил немного отдохнуть и реально за город поехал. Особенно если работенка какая нашлась.

Кое-как успокоив девчонку, я наконец добрался домой. Мама мне приветливо улыбнулась и тут же вернулась к пеленанию Насти. Она вообще после рождения дочки ко мне не то чтобы охладела, но перестала так трястись, как раньше. Отца и вовсе дома не было — я днем приехал, на заводе смена еще не окончена.

— Слышала про отца Кати? — спросил я маму, налив себе чай.

«Спасибо» Насте, теперь вода в нашей комнате была довольно часто, в том числе и кипяток. Ребенок требует в разы больше требований к гигиене, чем взрослый.

— Да, — вздохнула мама, приложив Настю к груди.

— И что думаешь?

— Не знаю, Сережа. Но на сердце неспокойно. Времена нынче такие, что все может быть. Даже самое жуткое.

Понятно. Мама в своем репертуаре — о плохом сразу думает. Прекратив расстраивать ее мыслями о пропаже соседа, перевел тему на свою поездку. Вот тут она сразу оживилась и с удовольствием слушала мой рассказ.

В течение следующих трех дней я снова был звездой нашего класса. Один плюс — Семен Валерьевич похоже свое обещание выполнил, потому что девочки больше ко мне не липли. Во всяком случае так, как это делали до поездки. Сейчас они относились ко мне так же, как пацаны — им было интересно, как прошла экскурсия, глаза у них горели решимостью стать лучше, чтобы в следующий раз тоже съездить в другой город, а на меня посматривали с завистью. Но и только, вроде как никто больше «обуздать» мою тушку не стремится.

А вот Игорь так и не появлялся. Через два дня после приезда в очередной раз смотря на опухшее от слез лицо Кати я не выдержал и сходил с ней в милицию. Но там лишь развели руками. Таких пропавших, как Игорь, оказалось сотни. И очень часто по словам милиционера большинство просто уходит в запой. Это что касается мужиков. Вот когда дети теряются — тогда они ищут сразу. А сейчас нам предложили еще подождать.

— Ничего, — обратился я к Кате, когда мы покинули милицейский участок, — я отряд подниму — если надо, всей школой будем твоего отца искать!

Ребята из пионерского отряда конечно не отказались помочь. Первым делом я спросил Катю, когда она последний раз видела папу и что он говорил. Может делился, куда собирается ехать. Или что делать. С кем-то встретиться может хотел.

— Не, все как обычно, — замотала головой девчонка. — Оделся, да к дядьке Никифору пошел.

— Зачем? — тут же навострил я уши.

— Так у него подворье, где папа Уголька держит и бричку. Не оставишь же их на улице, а у нас не свой дом, сам видишь.

Вот и первая зацепка! Лошадь у извозчика — как машина у автомобилиста — первый след. И ведь все лошади разные, одинаковых не найдешь.

Мы тут же отправились к этому дядьке Никифору. Он жил в трех кварталах от нас и имел не просто подворье — а настоящие конюшни, где кроме лошади Игоря своих четвероногих пристраивали другие извозчики. Никифору они платили аренду — по копейке в день, или можно было едой отдавать. Тут уж у кого как получалось.

Мужик встретил настороженно, но обнадежить чем-то не смог. Четыре дня назад в день своей пропажи Игорь забрал как обычно своего Уголька и отправился колесить по Москве. Про свои планы он мужику не рассказывал. Тупик.

— И что дальше делать? — озадаченно спросил Сенька.

Нас сейчас собралось восемь человек, плюс Катя. Почти десяток. Большинство — мои одноклассники, хотя была пара мальчишек из соседнего класса и даже один просто друг со двора.

— Уголька этого искать, — заявил я. — Конь — не иголка. Кто-то должен был его видеть.

— А как он выглядит?

— Черный, — начала описывать Катя. — Только по носу белая полоска идет, и на левой задней ноге — белое пятно в форме бабочки.

— Все запомнили? — оглядел я наш поисковой отряд. — Тогда вперед — идем по улицам и смотрим на всех черных лошадей. Как видим — подходим и проверяем, есть ли у нее такие пятна.

— И долго ходить? — спросила Оля Смирнова.

— Сколько потребуется. Разбиваемся на двойки — чтобы больше улиц одновременно проверить. Но поодиночке не ходим! Время нынче не то. Двинули!

Но в тот день Уголька никто так и не увидел. Еще два дня мы ходили по улицам в тщетной надежде обнаружить пропажу, пока я не дал отбой этой идее.

— Это бесполезно, — подвел я итог. — Даже если Уголек в городе — нас слишком мало. Да и на одном месте он вряд ли стоит. Кроме того, он может находиться на чьем-то подворье, а то и вовсе — давно уже и не в городе.

— И что нам делать? — зашмыгала носом Катя.

— Может на Новоконную площадь сходить? — вдруг предложил Лешка Василенко. — Там лошадей продают. Если с твоим отцом что случилось, — с сочувствием посмотрел он на Катю, — то бандиту надо было лошадь продать. Зачем ему такая приметная?

— А если бросили ее?

— Где ты такого дурного в Москве найдешь? — с удивлением посмотрел на меня одноклассник.

И другие его поддержали. Ну так-то да. Сейчас времена голодные. Скорее всего Уголька либо продали, либо сами закололи на мясо. Это если думать о самом плохом варианте, что Игоря ограбили и убили.

К сожалению, Лешка оказался прав. Пусть не сразу, но мы нашли мужика, который вспомнил, как продавали похожего на Уголька коня. Он же описал и продавца и тот мужик на Игоря совсем не походил. Игорь молодой, темноволосый, а тот был старый, худой, с бородкой.

— Из солдат бывалых, — со знанием рассказывал торговец.

Не редкая нынче профессия. Как НЭП начался, так и нашлись люди, занимающиеся скупкой и перепродажей вещей, продуктов или вот — лошадей.

— Раньше его видели? — тут же деловито спросил я.

Торговец пожевал губами, посмотрел на Катю, которая смотрела на него с надеждой и страхом, и все же ответил.

— У меня брат на Сухаревке торгует. Я два дня назад там этого мужика видел. Он крестик продавал. Но где живет и чем промышляет — того не знаю.

Снова тупик. Но одно можно сказать точно — с отцом Кати и правда случилась беда. Может, его уже и в живых нет.

Мы снова сходили в милицию. На этот раз там не стали от нас отмахиваться и приняли заявление о пропаже. Тем более что ходили мы не одни, а вместе с Катиной мамой. Казалось, что все, что от нас зависело, мы сделали. Но оставалась еще одна зацепка, которую мы не «отработали» — бричка, на которой занимался извозом Игорь. Она тоже довольно приметная, особенно если знать, на что обращать внимание. Я не раз видел ее у нашего дома и вполне был способен различить, если наткнусь на улице. Но с ней та же проблема, что и с конем — город слишком большой, да и бричку тоже могли уже продать. Однако и опускать руки, пока не сделал все, что в моих силах, я не собирался.

В этот раз я пошел иным путем. Бричку вполне могли оставить себе или продать другому извозчику. Это конь требует не просто ухода — чужого человека он может и не подпустить, или еще как проявить свой норов. С бричкой проще и отношение к ней иное. Потому я отправился по местам, где чаще всего извозчики искали клиентов — на вокзал, к складам да к набережной. И вот тут удача улыбнулась мне! Возле Николаевского вокзала (в будущем его назовут Ленинградским) стояла знакомая бричка, запряженная гнедой лошадью. На облучке сидел мужичок в сером картузе кепке-фуражке и смолил папироску. Лет пятидесяти, худой, с бородкой клинышком изрядно побитой сединой. Неужто это тот самый мужик, о котором говорил торговец на конном рынке?

— Здравствуйте, — подошел я к нему.

Тот повернулся и спокойно поздоровался в ответ.

— А давно ли у вас эта бричка? — решил я не ходить вокруг да около.

— С чего твой интерес? — удивился мужик.

— Да у меня сосед на такой же ездил. Вон, даже скол на сиденье в том же месте.

— Уж не хочешь ли ты меня в чем-то обвинить? — прищурился мужик.

— Ни в коем случае, — поднял я миролюбиво руки. — Но вопрос я уже задал, а вы так и не ответили…

— Купил я ее, — буркнул старик.

— Не покажите, у кого? Пропал мой сосед, ищу вот его.

— Пропал, говоришь? — вскинул брови старик. — Ну тогда ладно. Садись, съездим, покажу, у кого я бричку взял.

— Правда? Вот выручите!

Я тут же полез на сидение. Похоже, есть шанс узнать, куда делся Игорь! Это была моя последняя мысль перед тем, как голова взорвалась болью, и сознание покинуло меня.