Константин. Восточный фронтир Империи

Глава 1

Архипелаг Александра [1], в состав которого входит остров Баранова с расположенным на нем фортом Ново-Архангельск, вытянулся вдоль юго-восточного побережья Аляски, от которого отделен не слишком широким (от 5-19 км) проливом Линн-канал. Последнее название английское, что неудивительно, ведь в описании здешних вод участвовали не только русские, но и британские и испанские мореплаватели.

Из одиннадцати более или менее крупных островов три носят английские имена, данные в честь «Принца Уэльского», «Герцога Йоркского» (ныне «Этолин») и британского Адмиралтейства «Адмиралти». Два испанских – «Ривельяхихедо» и «Куадро» (ныне «Дол»). Одно местное – «Куи». Остальные русские: «Чичагова», «Баранова», «Купреянова», «Миткова» и «Врангеля».

Остров Баранова далеко не самый большой, но наиболее удобный для жительства, отчего и наиболее освоенный. Он довольно близок как к материку, так и другим островам, чтобы устраивать на нем торг, но по той же причине весьма уязвим перед нападением воинственных колошей.

Для защиты от них вокруг центральной части города построены укрепления. Поначалу это был невысокий тын, но после того, как в 1802 году тлинкиты сумели ворваться в город и вырезать его жителей, высоту стен увеличили, добавили несколько башен, на которых поставили пушки, а еще одну батарею устроили на возвышенности, чтобы та могла держать под огнем прилегающую к порту акваторию.

Но время шло, частокол и башни успели обветшать, а увеличившиеся в числе жители расселились за пределы укрепленной части города. И когда несколько объединившихся племен колошей внезапно напали, столица Русской Америки оказалась в очень тяжелой ситуации. Некоторое количество обывателей, особенно из числа имевших жительство за пределами стен, сразу же были убиты или взяты в плен. Большинству все же удалось укрыться в городе, потеряв при этом близких и все имущество.

Несмотря на то, что служившие в Ново-Архангельске казаки и солдаты не могли похвастаться хорошей выучкой, им все же удалось отбить первый и самый опасный натиск почти трех тысяч индейских воинов. Особенно отличились артиллеристы, сумевшие в самый отчаянный момент накрыть толпу атакующих дикарей картечью. Потом к солдатам присоединились все местные жители из числа способных держать оружие. Русские, креолы [2] и даже аманаты, [3] принадлежавшие, разумеется, к племенам, не участвовавшим в набеге и потому не могущим надеяться на снисходительность нападавших.

После этого понесшие значительные потери убитыми и ранеными тлинкиты отошли, заняв возвышенности и взяв таким образом город в осаду.

И все же одного важного успеха тлинкитам удалось достичь. Их каное смогли подобраться к стоящим в гавани кораблям Компании. Часть судов свирепые здоровяки в накидках из лосиных шкур и боевой черной раскраске на лицах сумели захватить и разграбить, остальные подожгли, оставив столицу Русской Америки без связи с внешним миром. Уцелел только тот самый куттер, который и доставил нам известие о нападении.

В принципе, ничего необычного в этом не было. Колоши и ранее неоднократно устраивали набеги, однако прежде, получив отпор, они пытались заключить соглашение и, взяв выкуп, возвращались восвояси. Но на этот раз тойоны [4] нападавших категорически отказались вести переговоры и продолжили осаду. Но что еще хуже, многие из их воинов оказались вооружены нарезными винтовками и целыми днями вели обстрел улиц города с окружавших его возвышенностей.

Осознав грозящую ему и вверенному ему городу опасность, управляющий компанией Воеводский понял, что спасти их может только скорейшая помощь извне. Из приходивших время от времени в их отдаленные от цивилизации места известий он знал, что великий князь Константин получил пост наместника всех владений России на Дальнем Востоке и направляется сюда во главе большой эскадры. Точное расположение и маршрут экспедиции он, разумеется, не знал. Но другого выхода не было, и недавно произведенному в контр-адмиралы Степану Васильевичу пришлось рискнуть.

Единственный уцелевший крупный корабль их флотилии куттер «Белек» был отправлен на юг под командой самого опытного шкипера Терещенко. А один из самых толковых приказчиков креол Савватий Кусков в байдарке-каяке под покровом ночи отплыл к Алеутским островам. После этого оставалось только ждать, стараясь растянуть как можно дольше скудные запасы продовольствия, сильно пострадавшие от пожаров в городе – колоши во время приступа постоянно закидывали горящие факелы и пороховые гранаты через тын на крыши домов и складов.

Прошло почти три недели, когда силы защитников начали иссякать. Оставшись без подвоза свежих продуктов, осажденные перешли на солонину. Мука или даже сухари давно закончились. Подошли к концу и запасы вяленой рыбы. А многие, особенно из числа живших прежде за стенами, и вовсе могли лишь варить оставшиеся у них кожаные вещи. Ядер, пороху и пуль, впрочем, оставалось довольно, но сами защитники крепости ослабли и приуныли, в следствие чего вряд ли могли отбить новый приступ, решись тлинкиты пойти на штурм.

К счастью, напуганные предыдущими потерями дикари не желали более терять своих воинов и терпеливо ждали того момента, когда их противник совсем ослабнет, чтобы его можно было взять голыми руками. К тому же их силы с каждым днем все более увеличивались, поскольку многие кланы, считавшиеся ранее мирными, видя бедственное положение русских, поспешили присоединиться к их противникам.

Но одним прекрасным летним утром все изменилось. В бухту Ново-Архангельска на полном ходу ворвались два больших парохода. Первый из них, казавшийся со стороны мирным, подошел к пристани, а второй – фрегат – развернулся бортом к берегу, усыпанному никак не ожидавшими подобного развития событий индейцами, и хорошенько прошелся по нему картечью.

– Благодарю тебя, Господи! – размашисто перекрестился Воеводский, увидев над первым пароходом кайзер-флаг генерал-адмирала. – Дождались!

Поскольку надо было поторапливаться, на выручку Ново-Архангельску отправились самые быстроходные наши корабли. «Великий князь Константин», «Генерал-Адмирал» и два трофея недавней войны. 18-пушечный корвет «Леопард» и 6-пушечный колесный шлюп «Бульдог». Последний взяли главным образом из-за прекрасной машины, до сих пор способной разогнать свой заслуженный корабль до 11-узлов, и малой осадки, весьма полезной в изобиловавшем мелями и узкими проливами между островами архипелаге Александра.

Но если два названных в честь меня корабля ввалились, так сказать, с парадного хода, то оба бывших англичанина обошли остров Баранова с другой стороны и перекрыли тлинкитам пути отхода.

Несмотря на то, что «Константин» являлся хоть и новейшим, но все же гражданским по своему назначению пароходом, беззащитным он вовсе не был. Вооруженный экипаж, плюс моя личная охрана и взвод морской пехоты с батарей установленных прямо на палубе митральез делали его грозным противником для любого количества индейцев. Лихачев, правда, предлагал усилить мой флагман парой настоящих орудий, но я решил не терять времени.

Надо сказать, что большинство колошей вовсе не были дураками и поспешили смазать пятки салом сразу же, как увидели входящие в бухту корабли. Однако нашлись и такие, что попытались стрелять по нам из штуцеров, полагая себя в безопасности из-за большого расстояния. Однако несколько картечных залпов и очередей из митральез мгновенно избавили их от этого заблуждения.

Бросившись бежать, они очевидно рассчитывали, что смогут отойти на другую сторону острова и воспользоваться спрятанными там лодками. Или даже просто добраться до другого берега вплавь. Однако там их уже поджидали «Бульдог» с «Леопардом», спустившие к тому же на воду свои паровые катера, которые теперь патрулировали пролив и без лишних слов топили всех, кто показывался им на глаза.

Тем временем окрестности Ново-Архангельска оказались уже совершенно очищены от дикарей. А высадившиеся с обоих наших кораблей десантные партии начали прочесывать местность. Я же со своей охраной отправился осматривать свои, если можно так выразиться, владения.

– Счастливы видеть ваше императорское высочество! – начал взволнованную речь Воеводский.

– Взаимно, Степан Васильевич, – улыбнулся я ему как старому знакомцу и открыл объятия, после чего мы по русскому обычаю троекратно обнялись и поцеловались.

Тут надо отметить, что в 1848 году Воеводский участвовал в Датской экспедиции, командуя линейным кораблем «Ингерманланд», отчего Костя его неплохо знал, как, впрочем, и большинство старших офицеров и флагманов своего флота.

– Вижу, туго вам пришлось?

– Не то слово, Ваше…

– Прошу без чинов.

– Благодарю, Константин Николаевич. А пришлось тяжко, это правда. И нам, и обывателям. Каюсь, боялся не выдержать.

– Ничего, Степан Васильевич. Флот не выдаст, дикарь не съест, – переиначил я известную пословицу.

Тут нам пришлось прерваться, поскольку навстречу мне вышло все немногочисленное местное население с иконами и хоругвями, возглавляемое самим архиепископом Камчатским Иннокентием Вениаминовым, навещавшим свои самые дальние приходы перед отъездом в Петербург для участия в работе Святейшего Синода, и вот он оказался со своей паствой в осаде кровожадных язычников.

Лица горожан и солдат, конечно, сияли радостью, но я не мог не отметить, что многие из них, не исключая и владыку Иннокентия, совершенно измождены и едва передвигают ноги.

– Значит так, господа, – покачал я головой. – Молебен мы, конечно, отслужим, но недолгий. А пока приказываю выгрузить продовольствие и приготовить горячую пищу. Судовым врачам проследить за тем, чтобы не было допущено никаких излишеств! Какой-нибудь нежирный суп, кашу и все в этом роде.

[1] Строго говоря, это название архипелаг получил уже после продажи США.

[2] Обычно креолами именовали родившихся в колонии потомков европейцев, но на Аляске так именовались потомков смешанных браков русских и алеутов или индейцев.

[3] Аманат – заложник.

[4] Тойон – мелкий князек или вождь.

Глава 2

Не знаю, кто сказал, что столица Русской Америки больше всего похожа на Петербург, но этот человек явно погрешил против истины. Небольшой городок, скорее даже поселок. Каменных или кирпичных строений почти нет, деревянные благодаря влажному климату крайне недолговечны. Тын покосился, про башни и говорить нечего. Единственные более или менее приличные здания — это двухэтажный дом на холме, именуемом Замковым, построенный еще Барановым и с тех пор являющийся резиденцией главного правителя Компании. И церковь святого Архангела Михаила, которую лишь за неимением в этих краях ничего более величественного называют собором.

Есть еще, конечно, арсенал, магазины [1], торговые лавки и дома обывателей. Последних примерно шесть десятков. Мастерские и верфи находились за пределами укреплений и потому оказались почти полностью уничтожены, как, впрочем, и все другие строения.

Но больше всего, конечно, пострадали люди. Всех мужчин, включая и совсем мальчишек, кто не успел укрыться за стенами, тлинкиты убили, перед этим скальпировав, а еще… в общем, слухи о каннибализме среди индейцев Аляски оказались правдивыми. Женщин захватили в плен и увезли на материк (времени у них за недели осады имелось более чем достаточно).

Проживающие внутри города пострадали меньше, но и среди них немало потерь убитыми и особенно ранеными. И если бы не имеющиеся на наших кораблях врачи, мало кто из них имел шансы выжить.

Между тем на острове еще продолжались бои. Сам он, к слову, не так уж мал. Длиной более полтораста верст и пятьдесят в ширину. Город окружен сопками, распадки между которыми заросли лесом. И если бы колоши попытались закрепиться, нашей морской пехоте пришлось несладко. К счастью для нас, никак не ожидавшие подобного удара судьбы индейцы впали в панику и думали не об обороне, а о том, как покинуть ставшую столь негостеприимной местность.

Успевшие насмотреться на последствия нападений десантники быстро зачистили окрестности городка и продолжили преследование. А поскольку их было значительно меньше тлинкитов, «страдать» излишним гуманизмом никто не стал. Иначе говоря, пленных не брали и в переговоры не вступали.

Впрочем, некоторое количество индейцев к нам все-таки попало. Часть из них были ранеными или контуженными после артиллерийского обстрела воинами. Другие оказались рабами или, как здесь говорят, «калгами» одного из погибших тойонов. Находясь в стойбище, они вовсе не горели желанием ввязываться в драку, а потому предпочли укрыться в кустах, а когда все немного притихло, сдались нам. К большой удаче для несчастных первое ожесточение к тому времени уже стихло, и никто убивать их не стал.

– Что скажешь, Степан Васильевич? – поинтересовался я у управляющего, глядя на испуганных аборигенов в неказистой одежонке.

– Насколько я могу судить, воинов среди этой публики нет. Только рабы, положение которых среди воинственных колошей часто немногим выше животного. Их жестоко эксплуатируют и подвергают всяческому насилию, бывают, конечно, и исключения, но… да вы и сами видите, в каком они состоянии.

– Переводчики у вас есть?

– Толмачи-то? Как ни быть!

– В таком случае пусть объявят этим людям, что русский царь запретил в своих землях рабство и отныне они свободны и вольны располагать своими жизнями и имуществом по собственному усмотрению.

– К глубочайшему моему сожалению, – прогудел внимательно прислушивающийся к нашему разговору владыка Иннокентий, – стоит им покинуть город, и не пройдет и недели, как они снова окажутся в столь же незавидном положении, если не худшем.

– Полагаете, их снова сделают рабами?

– Возможно даже принесут в жертву, чтобы задобрить своих идолов, – развел руками архиепископ.

– Боюсь, в ближайшее время здешним индейцам будет немного не до того, – хмыкнул я. – Впрочем, скажите также, что желающие могут остаться под защитой закона Российской империи. Занятие найдется каждому…

За переводчиком дело не стало. Настоятель «колошинской церкви» отец Нектарий давно нес слово Божие в этих отдаленных территориях и хорошо знал большинство местных наречий, как индейцев, так и алеутов. После его недолгой речи бывшие рабы приободрились, а потом случилось то, чего никто не ожидал. Самый молодой и очевидно наиболее смышлёный калга что-то для себя понял и вдруг начал кричать, показывая на одного из стариков. Остальные при этом перепугались и даже пытались приструнить своего юного соплеменника, но не преуспели.

– Что он говорит? – вопросительно посмотрел я на священника.

– Он сказал, что это старик – тойон.

– Вот как?

– Это правда! – выкрикнул какой-то приказчик из креолов, но тут же смутился своей непочтительности и попытался скрыться, но внимательно наблюдавший за происходящим Воробьев не позволил ему.

– Прошу покорно простить меня, ежели по скудомыслию и отсутствию воспитания, – начал объяснятся тот…

– Давай ближе к делу. Ты видел этого колоша раньше?

– Точно так-с. На торге в Стихине приходилось встречаться. Тойон он тамошний. Да и извольте сами поглядеть, прочие калги в самом что ни на есть отрепье. А на нем кальсоны и рубаха из доброго материала, это он только поверх них для видимости куртку драную нацепил.

На мой взгляд одеяния на предполагаемом князьке мало чем отличались от лохмотьев его подданных, но при более внимательном взгляде и впрямь выглядели как будто попригляднее. Но главное было не в этом. Сообразив, что его инкогнито раскрыто, тлинкит совершенно преобразился. Согбенная спина его выпрямилась, на заискивающем только что лице появилось выражение собственного достоинства, а весь вид стал таков, будто не он нам попался, а мы ему.

Краткий опрос остальных рабов, перемежаемый время от времени зуботычинами, показал, что это действительно тойон и их бывший хозяин, приказавший им молчать и попытавшийся таким образом укрыться от гнева русских. Что, если бы не ненависть юного Гидака, вполне могло кончиться успехом.

– Спросите еще, принимал ли он участие в нападениях и отвратительных обрядах? – глядя на надменное лицо дикаря и медленно закипая от гнева, велел я.

Священник тут же перевел, на что, как и следовало ожидать, последовал положительный ответ. Да, участвовал и даже лично приносил жертвы, поскольку в своем племени считается не только тойоном, но и шаманом.

– Повесить! – коротко приказал я.

– Что?! – непонимающе посмотрели на меня здешние чиновники и служащие компании, явно не веря своим ушам.

– Я сказал повесить сукина сына!

– Но это же тойон, за него выкуп дадут…

– Тогда сначала выпороть! – отрезал я. – И вообще, господа, на первый раз я вас прощаю, но требую, чтобы впредь мои приказы выполнялись в точности и незамедлительно!

– Будет ли мне позволено просить ваше императорское высочество о милосердии? – насупившись, поинтересовался архиепископ.

– А я уж думал, что ваше преосвященство потребует костер…

Повесить немедленно, впрочем, не получилось хотя бы потому, что требовалось прежде построить виселицу. Но с этим обозленные набегом местные справились, и вскоре перед городским частоколом высился глаголь, на котором под барабанную дробь вздернули обнаглевшего дикаря.

Как и следовало ожидать, большинство новоархангельцев восприняли казнь тойона с чувством глубокого удовлетворения. Потерявшие во время нападения и осады близких и имущество простые люди пылали праведным гневом и жаждали мести. Но среди служащих компании и в особенности занимавшихся непосредственно торгом приказчиков встречались и озабоченные лица.

– Что-то, Степан Васильевич, – тихо спросил я у стоящего рядом контр-адмирала, – твои помощники не больно веселы?

– Натерпелись люди, – дипломатично ответил управляющий. – Но все равно боятся, как бы хуже не было.

– Куда уж хуже.

– А что поделаешь, привыкли-с. Это ведь не вчера началось и не год назад. Не имея достаточно сил, чтобы задать колошам острастку, администрации и обывателям ничего не оставалось, как терпеть.

– Ничего, – хмыкнул я. – Мы это исправим…

– Константин Николаевич, – немного помявшись, начал Воеводский. – Позволено ли мне будет узнать о ваших дальнейших планах? Останетесь ли вы здесь на сколь-нибудь продолжительный срок или отправитесь дальше?

– Боишься, что я с войсками уеду, а вы тут окажетесь один на один с колошами?

– Я, ваше императорское высочество, ничего не боюсь! – вспыхнул адмирал.

– Ладно-ладно, – примирительно усмехнулся я. – Вопрос и в самом деле серьезный. Давайте-ка прямо сейчас соберемся и все хорошенько обсудим. В конце концов, я тут человек новый и о многих нюансах просто не осведомлен.

Первое наше, если можно так выразиться, производственное совещание случилось буквально через четверть часа. Собрались все: морские и гарнизонные офицеры во главе с самим Воеводским, чиновники и приказчики компании. Не обошлось, конечно же, без архиепископа Иннокентия, бросающего время от времени из-под кустистых бровей выразительные взгляды.

– Господа, – без обиняков начал я, – до моих ушей дошли слухи, будто здешние обыватели опасаются, что после столь впечатляющей демонстрации силы и снятия осады наши корабли и войска покинут колонию, оставив их во власти жаждущих мести аборигенов. Сразу хочу сказать, что, хотя я и не планировал оставаться в Ново-Архангельске долее необходимого, все это совершеннейший вздор! Со мной сюда пришел лишь небольшой авангард нашей эскадры, состоящей не только из боевых кораблей, но также и транспортов с переселенцами и грузами.

Услышав мои слова, многие из собравшихся приободрились. Другие, напротив, задумались, как будто прикидывая про себя, что им несут эти перемены?

– Далее. Могу гарантировать, что гарнизон Ново-Архангельска будет усилен, а его укрепления восстановлены. Однако не могу не заметить, что все это лишь полумеры, не способные, по моему скромному мнению, сколько-нибудь кардинально изменить ситуацию, которая со всей очевидностью кажется мне неприемлемой. В самом деле, господа, это же позор! Столицу владений великой и могучей Российской империи на Аляске осаждает шайка каких-то оборванцев, а мы не имеем сил не то, чтобы задать им острастку, но даже и просто отразить это разбойное нападение.

– Как же, задашь им, – буркнул в заднем ряду какой-то мужичок с острыми чертами лица и редкой бороденкой, выдающей в нем креола. – Они теперь разбегутся, а потом житья не дадут. Ни каланов добывать, ни пушниной торговать… Замиряться надоть!

– Как зовут? – выразительно посмотрел я на него.

– А я чего? – испугался тот и попытался спрятаться за спины товарищей.

– Служащий компании Савелий Федоров из Кадьяка, – в полголоса пояснил Воеводский. – Человек недурной и тароватый, однако ж язык без костей, за что неоднократно претерпевал по службе. Но при всем при этом приказчик вполне исправный. За что и держим. В одном, к слову сказать, он вполне прав. Если не сумеем примириться с колошами, они нам весь сезон испоганят. А не будет шкур, не будет и продовольствия.

– Все так думают?

Ответом мне было красноречивое молчание. Но потом один из молодых приказчиков, кажется, тот самый, что помог опознать тойона, нерешительно поднял руку.

– Говори, – поощрил я его. – Только представься для начала. А то ведь я тут – человек новый и никого толком не знаю.

– Максим я, Афанасьев сын, значит. Вы, вашество, и вы, господин адмирал, простите меня, ежели что не так ляпну по простоте своей…

– Продолжай, Максим Афанасьевич, – попытался поощрить я его, но никак не ожидавший, что его назовут по имени-отчеству приказчик едва не потерял дар речи.

– Ага, – справившись, наконец, с волнением, продолжил он. – Я вот чего хочу сказать. Колоши теперь на острове заперты, и коли наши воинские и морские люди их не выпустят, то тут и останутся. Тогда мстить некому будет!

– Тьфу, дурак! – не выдержал примолкший было Савелий. – А торговля?

– А чего торговля? На прибрежных племенах свет клином не сошелся. На материке тоже людишки живут, а им нужны и топоры, и котлы, и одеяла, и табак с чаем. И ежели тутошние колоши торговлю вовсе порушат, они им сами скальпы вместе с головами поснимают!

Надо сказать, что местные жители мне понравились. Да, поначалу жались, опасливо поглядывая на начальство, но потом, глядя на разошедшихся приказчиков, и сами осмелели. Так что до моих ушей дошли не только обиды на индейцев, но и сведения о притеснениях работников компании от своего же руководства. По всей видимости жизнь на фронтире не могла не приучить людей к известной самостоятельности и независимости в суждениях. В Центральной России большинство мужиков на любое обращение правительства и бар только угрюмо молчат, а здесь…

В результате совещания был выработан черновой план. Во-первых, принимавших участие в нападении на Ново-Архангельск тлинкитов надо примерно наказать, ни в коем случае не позволяя вырваться с острова. Всех уличенных в злодеяниях, а также организаторов казнить, прочих в зависимости от степени виновности подвергнуть порке. Все участвовавшие в набеге племена обложить штрафом и потребовать выдачи аманатов, чтобы гарантировать их лояльность.

Во-вторых, потребовать немедленное и безусловное освобождение всех попавших к индейцам в плен. А в дальнейшем любую попытку захвата любых подданных Российской империи в рабство, неважно русских, креолов или крещеных аборигенов, трактовать как объявление войны и пресекать с максимальной жесткостью.

В-третьих, в соответствии с манифестом государя-императора Александра II об отмене крепостной зависимости объявить рабство на всей территории Русской Америки окончательно и бесповоротно упраздненным, а всех зависимых от своих тойонов калгов немедленно освободить. Всякий же, кто посмеет воспротивиться этому, будет объявлен вне закона.

Когда наконец все животрепещущие темы, не исключая обид местных жителей и служащих на руководство компании, были обсуждены, осоловевшие от обилия информации (и выданной с кораблей горячей пищи) обыватели разошлись по уцелевшим домам, гадая про себя, точно ли их жизнь переменилась, или пройдет немного времени и все снова вернется на круги своя.

– Какое-то у вас озабоченное выражение лица, Владыко, – внимательно посмотрел я на архиепископа. – Что-то не так?

– Не то, чтобы не так, ваше императорское высочество. Просто я думаю о последствиях манифеста. Вы думаете, калгов имеют только здешние тойоны и их приспешники? Коли так, должен вас разочаровать. Многие русские и креолы здесь на Аляске, а также в других владениях Российской короны беззастенчиво холопили местное население, несмотря на правительственные указы, прямо воспрещающие это. Думаете, эти люди так просто откажутся от своих привычек?

– Я думаю, Владыко, что, если ничего не делать, так ничего и не изменится! Да, будут роптать, прятать рабов по дальним заимкам или выдавать за наёмных рабочих, чье положение, к слову сказать, иной раз может быть куда хуже рабского. Ничего, как говорят у нас в народе, – терпение и труд все перетрут. Но, как бы то ни было, освобождение здешних калгов от зависимости, за которое они будут обязаны российской администрации, я полагаю делом весьма важным и безотлагательным.

– Хорошо коли так…

– Кстати, есть вещь, которую я хотел обсудить с вашим преосвященством, скажем так, более приватно. Как обстоит дело с продвижением православия на территориях вашей епархии вообще и Русской Америки в частности?

– Трудно, Константин Николаевич, – не удержался от тяжкого вздоха архиепископ. – Если алеут мы привели к вере Христовой, то колоши в большинстве своем упорствуют и предпочитают оставаться во тьме язычества. Сами видели, что за народ…

– Видел. Но не кажется ли вам, что сейчас удобный момент?

– Боюсь, что не совсем вас понял…

– Все вы поняли, Владыко. У нас скоро появится много пленников, среди которых вы могли бы нести слово Божие и обещать проявившим благоразумие волю. Затем, почему бы вам не крестить местных рабов, чтобы гарантировать им таким образом защиту закона от посягательств на свободу от бывших владельцев? Наконец, аманаты. Нужно брать детей тлинкитских тойонов и устроить для них школу. Учить счету, письму, какому-нибудь ремеслу и… истинной вере!

– Остановитесь, ваше высочество, – твердо покачал головой архиепископ. – Закон твердо воспрещает насильно крестить инородцев.

– Разве вырвать людей из рабства и тьмы суеверий — это насилие?

– Вы хотите посоревноваться со мной в софистике?

– Я хочу, чтобы православная церковь в вашем лице очнулась от вековой спячки и занялась делом. Вы сами слышали жалобы здешних обывателей на притеснения начальства, невыплату жалования и прочие злоупотребления. Что лично вы сделали, чтобы помочь несчастным?

– Но что я могу? – растерялся Иннокентий. – Мы сами во всем зависим от здешнего руководства…

– То, что вы их боитесь, понятно, – покивал я, после чего поднял взгляд в затянутое облаками небо. – А Его вы боитесь?

Между тем успевшие сбежать из-под Ново-Архангельска, но так и не сумевшие прорваться на материк тлинкиты начали осознавать, что попали в ловушку. На суше их теснили отряды морских пехотинцев и примкнувших к ним местных охотников, на воде караулили военные корабли и вооруженные паровые катера. Некоторые, конечно, пытались вырваться со ставшего западней острова под покровом темноты, однако довольно светлые ночи, бывающие обыкновенно на этой широте летом, не оставили им никаких шансов. Посчастливилось разве что нескольким особо искусным пловцам, сумевшим преодолеть пролив вплавь и разнесших новость о небывалом погроме колошей по всей Аляске.

Остальные же несколько дней бросались то в одну, то в другую часть острова, нередко попадая под обстрел шрапнелями, после чего их вожди попытались вступить в переговоры. И первое, что увидели подобравшиеся к Ново-Архангельску посланцы колошей, был болтающийся в петле тойон клана Нанъяайи Кау.

А еще бросались в глаза огромные боевые корабли в гавани, большое количество солдат и вооруженных моряков. Невиданные ранее аборигенам пушки, способные выпускать целую сотню свинцовых пуль за раз и выкашивать индейских воинов десятками. И стоящие в заливе корабли, пушки которых, как оказалось, могут держать под обстрелом почти всю береговую линию острова, не давая желающим его покинуть укрыться от безжалостного огня.

[1] Напомним, магазинами в эту эпоху называли склады.

Глава 3

Форсированный переход к Ново-Архангельску дался машинной команде «Великого князя Константина» совсем не просто. Необходимость долгое время поддерживать высокую скорость и нехватка кочегаров привели к тому, что промежутки между вахтами пришлось сократить, да еще и отправить на перегрузку угля все свободные руки, не исключая матросов других специальностей и переселенцев. И лишь когда пароход бросил якорь на рейде столицы Аляски, измученные долгим походом люди смогли перевести дух.

Все что смог уставший как тысяча чертей Шахрин, это принять после смены душ в нарочно устроенной для «мазуты» бане и, переодевшись в чистое, выйти на верхнюю палубу, чтобы увидеть наконец цель своего путешествия.

– Городишко-то так себе, – хмыкнул он, рассматривая зажатый между сопками поселок.

– Беспокойный место, – кивнул заморившийся немногим меньше его Петер, обративший внимание на торчавшие из воды обгоревшие останки компанейских судов, среди которых, судя по помятой трубе, был, как минимум, один пароход.

– Шахрин, ты здесь? – возник рядом с приятелями служащий РАК титулярный советник Пеструшкин. – Собирайся, братец.

– Куда это? – удивленно посмотрел на чиновника Иван. – Мне после вахты отдых полагается!

– Кончились твои вахты, любезный. Ты ведь в кочегары только до Ново-Архангельска нанимался, не так ли? Так вот он. А здесь вступает в силу твой контракт с Компанией. Так что, сделай одолжение, поторопись. Получи расчет, сдай имущество, если требуется, и все такое прочее…

Отдав распоряжение, Илларион Максимович сделал вид, что очень занят, и поспешил дальше по своим совершенно неотложным делам. А помрачневшему Шахрину ничего не оставалось делать, как пойти к непосредственному начальству.

– Что?! – выпучил покрасневшие от недосыпа глаза уставший ничуть не меньше своих подчиненных старший механик Мюллер и тут же, встопорщив смешные рыжие усы, умчался к командиру корабля, потащив за собой незадачливого кочегара.

– После отшень тяшелый переход котлы корабля нуждаются в чистка, а машина в регулировка! – без обиняков заявил он Юшкову. – В такой ситуации я не мочь терять кароший специалист!

– Помилуйте, господа, – растерялся присутствующий при разговоре Пеструшкин. – Но у Шахрина контракт с Компанией, нарушать который никак невозможно-с! Я буду жаловаться его императорскому высочеству, как одному из главных пайщиков Компании.

– Не рекомендую, – ухмыльнулся командир «Константина» и, видя недоумение чиновника, пояснил. – А то еще, чего доброго, вдруг выяснится, что великая княгиня Анастасия Александровна и ее оркестр никак не могут обойтись без лучшего баяниста эскадры.

Судя по обескураженному выражению лица Пеструшкина, подобный исход показался ему весьма вероятным, и что предпринять в таком случае он не знал.

– Ты сам-то, братец, чего желаешь? – обратил внимание на мнущегося кочегара Юшков. – На берег пойдешь или еще послужишь?

– Мне бы, ваше высокоблагородие, поспать после вахты, – выразительно посмотрел на офицера Иван. – А там хоть под венец, хоть на каторгу…

– Только сменился?

– Так точно!

– Гардемарин де Ливрон говорил, что ты изрядно стреляешь?

– Ага. То есть, так точно. Умею маленько.

– Что ж, прекрасно. Значит так. Сейчас идешь отсыпаться, а вечером поступишь в распоряжение гардемарина. На пароходе формируется десантная рота, вот в нее и поступишь…

– Как же так? – возмутился Пеструшкин. – Я буду жаловаться его императорскому высочеству!

– Вы бы, господин титулярный советник, чем бегать и разносить по моему кораблю грязь, заодно смущая умы матросов, лучше бы занимались своим прямым делом. Тогда бы, возможно, слышали приказ наместника великого князя Константина Николаевича о введении на Аляске военного положения и призыва всех способных носить оружие в ополчение. Говорите, что Шахрин – поселенец? Что ж, не имею никаких возражений и объявляю вам, что с этой минуты поселенец Шахрин призван на военную службу до особого на то распоряжения его императорского высочества. Имеете сказать что-нибудь против?

– Нет, – выдавил из себя чиновник.

– В таком случае, не смею задерживать!

Первый выход их взвода, набранного из прибывших из России переселенцев и матросов «Константина», состоялся тем же вечером. Начальствовать им назначили все того же гардемарина де Ливрона, служившего на родном корабле по меткому выражению Петера «невестой на всех свадьбах» или, говоря по-русски, в каждой бочке затычкой. Отделенными командирами стали опытные морские пехотинцы из Аландской бригады.

Вооружили мобилизованных специально привезенными в колонию трофейными дульнозарядными винтовками Минье, которыми предполагалось снабжать охотников компании. Увидев их, юный гардемарин очень расстроился отсутствию штыков, но делать было нечего, и маленький отряд начал грузиться на паровой катер и прицепленный к нему на буксире баркас, на которых их и доставили на берег.

Подвергшиеся безжалостному погрому и разграблению окрестности Ново-Архангельска произвели на переселенцев и их командира довольно тягостное впечатление, и только повидавшие во время последней войны всякие виды аландцы оставались невозмутимы.

Затем был долгий марш по окружавшим столицу Русской Америки горам, против, как выразился их проводник, «немирных индианцев».

– Дурной народ прибрежные колоши, – рассказывал на ходу словоохотливый провожатый. – Нет, чтобы мирным трудом жить, рыбалкой там или ремеслом каким. Всё норовят чужого упромыслить, скрасть или, к примеру, сразбойничать…

– А ты сам-то, паря, не их роду племени? – усмехнулся бородатый мужик Никифор Рябов, судя по выговору происходивший откуда-то из Ярославской губернии.

– Я что, на разбойника похож? – неожиданно обиделся креол. – Батька мой русский, а матушка из алеутов. А они люди мирные и работящие, не то что…

– Да ладно тебе, – пошел на попятный волжанин. – Я ж шутейно…

Очевидно, начальство вовсе не собиралось посылать в бой плохо обученных ополченцев, взяв их больше для числа и для того, чтобы помогали тащить по горам тяжелые лафеты митральез, но как говорится, человек полагает, а Бог располагает. Утром следующего дня стоило им только начать путь, как из кустов раздались выстрелы, ранившие нескольких мужиков, а затем оттуда же выскочили десятка два чудно одетых дикарей, вооруженных копьями, двойными длинными кинжалами, резными дубинками, и с громкими воплями напали на оторопевших переселенцев.

Первыми на неожиданную опасность отреагировали морпехи, тут же застрелившие вырвавшихся вперед тлинкитов. Немного растерявшийся де Ливрон, видимо совсем забыл о выданном ему револьвере и, вытягивая из ножен палаш, фальцетом кричал какую-то команду или просто ругался. Шахрин тоже поначалу оцепенел, но потом как будто очнулся и выпалил в возникшего перед ним колоша с несоразмерно большой головой из штуцера. Следом на него накинулись сразу два индейца, но бывший дворовый ловко увернулся от копья одного, принял на ствол штуцера костяной топорик второго и тут же саданул своего противника прикладом, отчего тот повалился наземь и более не подавал признаков жизни.

Тем временем копьеносец достал-таки кончиком своего оружия Рябова, но осерчавший ярославец тут же перехватил свой штуцер за ствол как дубину и начал махать им во все стороны, не разбирая ни своих, ни чужих. Другие тоже не отставали, кто стрелял, кто дрался прикладами или прихваченными с собой топорами, и вскоре атака оказалась отбита. Не ожидавшие, очевидно, такого отпора тлинкиты отхлынули назад и тут же растворились в окружавших поляну кустах папоротника.

Несмотря на краткость столкновения, потери оказались достаточно велики. Один из переселенцев вскоре скончался от сильной кровопотери, а еще семеро получили ранения. Индейцы потеряли троих застреленными и одного, оглушенного Ванькой, русские взяли в плен. Остальным удалось бежать.

– Гляди-ка! – озадачено присвистнул Шахрин, стягивая с убитого им тлинкита маску. – А я-то думаю, чего у него голова такая большая…

– Это шлем такой, для войны, – пояснил проводник-креол, едва не сбежавший после первых выстрелов. – Ты, Ваня, какого-то знатного воина подстрелил, может быть даже тойона!

– Иди ты! – недоверчиво усмехнулся кочегар и повернулся к другому поверженному противнику.

Тот тоже был в маске, разве что не такой большой и страшной, но, когда Шахрин стащил ее вместе с меховой шапкой и медвежьей шкурой с индейца, оказалось, что это… девка!

– Ха-ха-ха! – скисли от хохота моряки с «Константина», хорошо знавшие историю появления на их судне красавицы-мулатки Габи. – Ванька опять бабу себе сыскал!

– Да ну вас, – отмахнулся искренне огорченный Шахрин, всю жизнь считавший, что поднимать руку на женщину – последнее дело!

– Гляди, братка, как бы тебе твоя чернявая за эдакое дело кудри не выщипала!

– Я знаю, кто это. Видел ее в Ситке на торгу, – неожиданно заявил проводник. – Это дочка тойона клана или по-ихнему сиба хуцновских дешитан. Она славится своей силой и ловкостью, а также тем, что участвует во всех походах своего отца Духданека из Дома Луны. Многие храбрые воины просили у тойона отдать ее в жены, но гордая Дашана всем отказывала, говоря, что станет женой лишь тому, кто сможет ее одолеть.

– Девку побороть дело нехитрое, – хмуро бросил перевязанный Рябов.

– Недаром на колошском имя ее значит – «Капризная». Красавица Дашана оказалась очень хитра, – пояснил креол. – Когда сватался сильный и крупный воин вроде тебя, она назначала ему состязание в беге. А когда кто-то быстрый, предлагала бороться. Поэтому никто ее так и не одолел…

– Кроме Ваньки! – снова захохотали моряки. – Придется тебе, паря, жениться на энтой Дашке. Ну а что, одолел девку, значит, достоин!

Между тем ставшая предметом стольких пересудов «прекрасная амазонка» успела прийти в себя и даже попыталась схватиться за нож, но внимательно наблюдавший за всем происходящим морской пехотинец тут же сбил ее с ног и отобрал оружие.

– Свяжите эту валькирию, пока она и впрямь кого-нибудь не зарезала, – распорядился уже пришедший в себя де Ливрон.

Достаточно долго прожив бок о бок с русскими, колоши вполне усвоили многие их обычаи и подошли к охранявшим Ново-Архангельск аванпостам с тряпицей на палке, в которой при наличии хотя бы малой толики воображения нетрудно было угадать белый флаг. Нашлись среди них и «знатоки» русского языка, сумевшие где словами, а где жестами объяснить, что пришли договариваться о мире.

– Парламентеры пожаловали, Константин Николаевич, – доложил мне Беклемишев.

Несмотря на то, что последние пару суток дались нашему жандарму отнюдь нелегко, он был одет в идеально вычищенный лазоревый мундир со всеми орденами и регалиями, чисто выбрит и благоухал вежеталем.

– Что ж, прекрасно. А как вообще обстановка?

– Гораздо лучше, чем перед нашим появлением, – без тени улыбки на лице ответил тот. – Южная часть острова совершенно очищена от колошей, потери коих составляют не менее двух с половиной сотен убитыми и сотни пленных, большая часть из которых серьезно ранены. Оставшиеся дикари, число которых оценивается в полторы-две тысячи человек, заперты на севере и время от времени пытаются покинуть остров, воспользовавшись лодками или даже вплавь. Наши стрелки и ополченцы теснят их. Из имевшихся на острове пяти индейских деревень три уже разорены.

– У тлинкитов есть свои постоянные поселения на острове? – удивился я. – Мне казалось, что их разорили еще во времена Баранова.

– Так и было после приснопамятной войны 1802-1805 годов. Однако потом тойону Сайгинаху удалось договориться о возвращении.

– Ну что ж, очевидно, что подобной ошибки допускать более нельзя. Кстати, раз тут есть их деревни, значит должны быть и женщины с детьми. Так?

– Совершенно справедливо. Среди захваченных в плен хватает представительниц прекрасного, если так можно выразиться, пола.

– Что, не слишком хороши собой? – усмехнулся я.

– На любителя, – дипломатично ответил жандарм. – Многие, к слову сказать, довольно активно участвовали в боях.

– Вот как?

– Обычно их обязанности сводятся к заряжанию ружей своим мужьям, что они проделывают с известной ловкостью. Но бывали такие, что хватались за ножи.

– А что за ружья? Правда ли, что много штуцеров?

– Около половины от числа захваченных. Причем, если среди гладких стволов часто встречаются довольно древние образцы, то винтовки совсем новые с клеймами Вуличского королевского арсенала.

– Значит, все-таки англичане?

– С вашего позволения, я бы не стал торопиться с выводами, – покачал головой Беклемишев. – То, что оружие британского происхождения, вовсе не означает, что оно поставлено представителями «Компании Гудзонова залива». Эти штуцера продаются повсеместно, и вполне могли быть приобретены нашими американскими «друзьями».

– Хорошо. Продолжай работать, а я, пожалуй, встречусь с посланцами колошей.

Парламентеры оказались довольно рослыми, даже по сравнению с русскими матросами, людьми с грубыми чертами лица, раскрашенными красной краской, отчего они казались еще более зверскими, чем на самом деле. У многих в всклокоченные волосы вставлены орлиные перья. Плащи из лосиной кожи разукрашены узорами и изображениями мифических животных. Уже известных мне масок и набранных из кедровых досок доспехов ни на ком не оказалось, что, очевидно, должно было показать миролюбие посланцев. Оружия никому из индейцев тоже не оставили, не решившись полагаться на их понятия чести.

Принимали их на лужайке перед домом Баранова. Для меня и адмирала Воеводского принесли кресла. Остальные, включая, разумеется, и индейцев, остались стоять. Откровенно говоря, я с большим любопытством рассматривал тлинкитов, как будто хотел разглядеть в них благородные черты знакомых мне с детства героев Гойко Митича, но… видел перед собой предприимчивых дикарей, привыкших жить набегами и перепродажей купленных у Российско-Американской компании товаров своим же сородичам, живущим в глубине континента за Пограничным хребтом.

Больше того, никто из стоящих передо мной воинов даже не задумывался, что увенчайся их набег успехом, им же завтра будет негде торговать. А пришедшие на смену русским американцы или англичане могут вести себя гораздо жестче, чем приказчики РАК.

Первым выступил самый старый и потому, очевидно, самый авторитетный тойон, по имени Наушкекл, сообщивший через толмача, что раз духи столь недвусмысленно высказали свою волю и даровали бородатым пришельцам победу, они хотели бы прекратить военные действия и вернуться к мирной жизни. Для чего даже готовы заплатить выкуп за погибших храбрых воинов, с тем чтобы похоронить их по своим обрядам.

– Скажите ему, – усмехнулся я, – что тлинкитам сначала придется выкупить свои жизни.

– О чем говорит великий бородатый тойон? – с явным недоумением посмотрел на меня старый индеец, как оказалось, недурно знавший русский язык.

– О том, что вы и ваши люди заперты на северной оконечности острова, и мы будем охотиться на них, как на зверей, пока не перебьем всех до единого, – охотно пояснил я, стараясь говорить как можно проще. – А те немногие, что смогут вырваться, попадут в руки соседей, которые сделают из них рабов.

– Настоящие воины никогда не станут калга! – не без пафоса провозгласил старик.

– Значит, твой народ погибнет.

– Почему ты так суров, бородатый тойон?

– Разве к вам не приходили священники, проповедующие нашу веру, и не говорили – «какой мерой меряете другим, такой и вам отмерено будет»? [1] О чем вы думали, когда решились напасть на Ново-Архангельск и убить простых людей, не сделавших вам ничего дурного?

– Ты хочешь наказать нас?

– Да.

– Говори, чем мы можем заплатить за мир.

– Вы должны сдаться. Все от тойонов до последнего калга. Отдать все оружие и честно рассказать, откуда вы его взяли. Затем мы проведем расследование и накажем всех согласно мере их вины.

– Что ты сделаешь с виновными?

– Ты видел висящего Кау?

– Ты прикажешь повестить тойонов? – возмутились остальные переговорщики.

– Разве Кау не был тойоном? Чем вы лучше его?

– А если мы заплатим за себя выкуп?

– Вы и так заплатите выкуп за всех убитых вами людей. Вернете всех захваченных в плен, хотя бы это и случилось двадцать лет назад. Дадите шерть [2] моему брату – великому белому царю. Дадите аманатов, причем не рядовых членов племени, а каждого второго из ваших сыновей и дочерей и всех других благородных анъяди [3], которые будут жить здесь и станут гарантией вашему слову.

– Мы лучше погибнем, но никогда не согласимся на столь позорные условия! – торжественно объявил старый Наушкекл, после чего он и его спутники покинули Ново-Архангельск.

– Не пожалеть бы, – еле слышно буркнул один из чиновников Компании, имя которого я еще не успел запомнить.

– Ничто, – мстительно заметил приказчик из креолов. – Получили острастку, так небось успокоятся!

– Надолго ли?

– Кстати, господа, – решив отвлечь внимание подчиненных, спросил я. – А каков может быть выкуп за нанесенный ущерб? В особенности за гибель людей….

– Трудно сказать, ваше высочество, – пожал плечами Воеводский. – Для дикарей ценность человеческой жизни вещь довольно-таки абстрактная.

– Отчего же, – почтительно возразил приказчик. – Здоровый молодой раб калга стоит от пятнадцати до двадцати ровдуг [4], сиречь одеял.

– Это много или мало?

– Да как сказать. К примеру, хорошее каноэ обойдется в 10–15, а сами одеяла мы покупаем доллара за 3–4 доллара, в зависимости от качества и жадности поставщика.

– Так то ­– калга, – пожал плечами адмирал. – А тут тойоны…

– Жизнь знатного тлинкита может быть оценена до двухсот ровдуг [5], а воина рангом поменьше, полагаю, от 50 до 100.

– Получается, – быстро прикинул я, – жизнь вождя оценивается долларов в восемьсот. А простого воина вполовину меньше. Недурно. На Манхеттене за 2500 $ можно каменный дом купить.

– Индиане еще не сдались, – мрачно заметил архиепископ. – А вы уж шкуры считаете…

– А вы, Владыко, помолитесь за победу русского оружия! Глядишь, Господь и поможет…

Не знаю, последовал ли моему приказу преосвященный Иннокентий, но помощь высших сил нам скоро понадобилась. Как впоследствии выяснилось, сразу после возвращения парламентеров, вожди и знатные воины колошей устроили совет, на котором решали, как им поступить? В результате которого мнения разделились. Большая часть, состоявшая главным образом из пришлых индейцев, присоединившихся к набегу из желания пограбить, решили прорываться на соседние острова или материк. Местные же, напротив, были готовы сражаться до конца, но не покоряться бородатым пришельцам и уж конечно не отдавать им свой остров.

К чести тлинкитов, слова с делом у них не расходились, и в ближайшую же ночь целые толпы их вышли на берег, таща на себе искусно спрятанные до той поры каноэ. По всей очевидности их тойоны рассудили просто. Остров Баранова довольно велик, а кораблей у русских не так много, тем более что один из них постоянно находится на рейде Ново-Архангельска. И если многочисленные лодки колошей отчалят одновременно в разные стороны, то всех их перехватить просто не получится, и большая часть воинов прорвется. Что же касается остальных… оставшиеся в живых сложат о них песни и устроят щедрое жертвоприношение!

К несчастью для колошей, среди их калга уже распространились слухи, что Белый царь приказал тойонам отпустить всех рабов, а тех, кто не согласится, как хитрый Кау, повесить! К тому же, прекрасно зная нравы своих хозяев, они ничуть не заблуждались на счет того, каким образом благочестивые тлинкиты будут благодарить духов за спасение. Какой бы беспросветной ни была их жизнь, расставаться с ней, да еще и столь неприятным способом, никому не хотелось. Поэтому многим из них удалось не только бежать, но и рассказать русским о приготовлениях бывших владельцев.

К сожалению, у нас не было времени, чтобы подтянуть к северному берегу острова все корабли нашей маленькой эскадры. Однако выход все равно нашелся. На «Константине» и крейсировавшем в тех местах «Бульдоге» имелось в общей сложности пять больших паровых катеров, на каждый из которых была установлена митральеза.

[1] Евангелие от Матфея (7:2)

[2] Шерть – присяга для инородцев

[3] Анъяди - люди высокого ранга, в число которых входили также и вожди селений, кланов (сибов) – тойоны и главы домов.

[4] Ровдуги – первоначально выделанные оленьи шкуры (ровдуги), выполнявшие роль денег при расчетах. Позднее их заменили одеяла.

[5] Действительная цена за жизнь случайно погибшего от взрыва китобойной пушки шамана, затребованная тлинкитами от американцев.

Глава 4

Была поздняя ночь, когда индейцы из до недавних пор сильного и влиятельного клана Куашккуан вышли к западному берегу острова и осторожно опустили в море принесенные на руках каноэ. Прежде эти лодки принадлежали колошам из местной деревни, но большинство вчерашних союзников имели неосторожность погибнуть от русских пуль и картечи, а тем, что выжили, они были уже не нужны. Во всяком случае, возражать против экспроприации никто не стал.

Давно находившийся во главе клана старый Штатлейу из Дома Косатки ходил на встречу с братом Белого Царя и понял для себя две вещи. Первая заключалась в том, что с этим бледнолицым тойоном лучше не спорить. Он не похож на своих соплеменников и не будет ни с кем сейчас договариваться. Ему проще убить своих врагов, чтобы тех, кто уцелеет, не одолевали глупые и опасные мысли.

Вторая пришла в голову вождя немного позже. У русского тойона много больших кораблей, а на них еще больше хорошо вооруженных воинов, которым ничего не стоит перебить всех тлинкитов. Однако их суровая земля не способна прокормить так много людей, а потому рано или поздно брат Белого Царя отсюда уплывет и уведет свои корабли вместе с людьми. А значит все пойдет по-прежнему. Нужно только выжить и немного переждать…

Быстро забравшись в лодки, колоши принялись грести. Старый Штатлейу знал, что сейчас их союзники по набегу отчалили от северного берега острова, и, если он хоть что-то понимает в этой жизни, русские их там ждут. Если бы морские духи послали густой туман или закрыли темными тучами небо, возможно им бы и удалось пройти мимо кораблей Белого царя, но сегодня высшим существам не было до них дела. Поэтому куашккуанам и их вождю следовало самим заботиться о себе…

В этот момент с севера донесся звук пушечного выстрела, и тлинкиты поняли – началось! Сейчас русские заняты их союзниками, а значит у них появился шанс, и они стали грести еще сильнее. Казалось, еще немного и им удастся отойти на порядочное расстояние от проклятого острова, едва не ставшего для воинов клана ловушкой, как вдруг где-то совсем рядом послышалось буханье парового двигателя. Оглянувшись, старый тойон увидел, что за ними гонится русский катер, и на какое-то мгновение заледенел. Но затем сразу же сбросил с себя наваждение и закричал:

­– Расходитесь в разные стороны, он один и не сможет догнать всех!

– Ты трус! – неожиданно выкрикнул с соседнего каноэ молодой воин по имени Уа’ашга, – Если они одни, то мы можем напасть и захватить их большую лодку! За мной!

Услышав призыв, тлинкиты разделились. Одни, воодушевленные призывом Уа’ашга, развернули свои каноэ и пошли на врага, но остальные все же решили довериться опыту тойона и продолжили грести, направив свои лодки в сторону от предстоящей трагедии.

– Глупцы! – прошипел сквозь зубы Штатлейу и отвернулся, не желая видеть, как его сородичи погибнут.

Паровым катером с «Великого князя Константина», получившего по негласной флотской традиции уменьшительное прозвище «Костя», командовал лейтенант Аполлон Александрович Мелетин – молодой офицер, успевший тем не менее отличиться во время Восточной войны при обороне Севастополя и в последующих сражениях на суше и на море, о чем неопровержимо свидетельствовали Орден святого Георгия 4-й степени на груди (полученный по представлению самого адмирала Нахимова за смелые вылазки на вражеские батареи и траншеи) [1], Анненский темляк на кортике и Аландский крест на шее.

Экипаж состоял из вооруженных матросов и нескольких морских пехотинцев, главной задачей которых было обслуживание их главного калибра – массивной митральезы на шлюпочном станке.

Заметив отчаянно гребущих индейцев, Мелетин тут же приказал машинисту дать полный ход и пустился в погоню. Несмотря на то, что паровой машине нужно было время, чтобы набрать ход, они довольно быстро начали настигать бегущих с острова налетчиков, и тут произошло странное. Часть дикарей развернули свои лодки и погребли ему навстречу, очевидно собираясь взять катер на абордаж.

– Приготовиться! – велел своим подчиненным лейтенант и сам встал к штурвалу.

Первое каноэ он потопил, ударив по нему форштевнем. Раздался треск, затем яростные крики, которые, впрочем, никто не расслышал, поскольку начала стрелять картечница. Тяжелые крупнокалиберные пули вспарывали обшивку утлых индейских суденышек, разрывая заодно тела управлявших ими людей. Три лодки из пяти погибли почти одновременно, а прорвавший их строй катер уже разворачивался, чтобы окончить начатое дело.

Напрасно один из тлинкитов метнул свое копье, бессильно скользнувшее по планширю русского корабля. Другие пытались стрелять из ружей, но из-за качки делали один промах за другим, а потом морпехи закончили перезарядку митральезы… и скоро все было кончено! Все пытавшиеся атаковать русских каноэ оказались потоплены, а единственный индеец, кому посчастливилось уцелеть, был выловлен русскими из моря и жался теперь к борту катера, стуча зубами не то от холода, не то от страха.

– Черт, а где же остальные? – немного растерянно спросил Мелетин, оглядывая горизонт.

– Извольте видеть, ваше благородие, – охотно пояснил унтер-офицер Стычиев, – вон махонькие точечки. Это ихние, значит, каноэ.

– Эдак мы их не нагоним.

– Это как пить дать. К тому же, кто знат, может еще индиане поплывут с острова, да еще боле чем прежде. Хорошо ли будет?

– Твоя правда, – кивнул офицер и с несколько большей приязнью посмотрел на пленника, которого минуту назад готов был распорядиться выбросить за борт. – Выходит, эти колоши – герои, пожертвовавшие собой, чтобы спасти остальных?

– Не больно-то он на героя смахивает, – ухмыльнулся кто-то из матросов, глядя на все еще клацавшего зубами дикаря.

– Дайте ему водки, – распорядился лейтенант, протягивая флягу.

– Вольно ж вам, вашбродь, добрый продукт переводить, – пробурчал про себя унтер, но перечить не стал и буквально насильно влил в тлинкита полчарки хлебного вина, отчего тот окончательно впал в ступор и до самого окончания плавания вел себя примерно, не пытаясь буянить.

Таким образом тойону Штатлейу и части его людей удалось избегнуть своей участи и добраться до родной деревни. Где их встретил все еще недовольный тем, что его не взяли в набег, сын вождя – Кухкан.

– Послушай меня, – мрачно велел ему Штатлейу, – сейчас мне придется ненадолго отойти от дел. А ты, когда все успокоится, отправишься на торг к русским и скажешь, что всегда был за мир с ними, из-за чего и не присоединился к нападавшим. Что тлинкиты из кланов Киксади, Кагвантан, Дешитан и Нанъяайи, объявившие войну русским, – твои враги и, если бородатые пришельцы дадут тебе оружие, ты готов сразиться с ними.

– Но отец!

– Слушай, что я тебе говорю, мальчишка!

– Хорошо.

– Ты не будешь слишком задирать цену на торгу, а если они попросят дать им проводников, чтобы направить к деревням нападавших, ты дашь им!

– А если они потребуют дать им аманатов?

– Разве у нас мало калга? – с иронией посмотрел на своего отпрыска старый тойон.

А вот остальным колошам повезло гораздо меньше. В проливе, отделяющем остров Баранова от материка и других островов архипелага, их ждали не только катера, но и большие корабли русских. Большую часть каноэ потопили артиллерийским огнем, другие были изрешечены пулями вызывавших у индейцев суеверный ужас митральез. Таким образом все они были уничтожены, а немногих уцелевших выловили из воды и, связав, отправили в трюмы.

Избегнуть плена удалось лишь нескольким оставшимся незамеченными тлинкитам, сумевшим добраться до спасительных берегов вплавь. И разнёсшим весть о небывалом побоище по всей Аляске.

Как ни странно, оставшимся на острове колошам повезло гораздо больше. Утром того же дня они попытались атаковать один из русских отрядов, но наткнулись на плотный огонь из винтовок и митральез. И как-то так случилось, что первыми в завязавшейся перестрелке погибли именно призывавшие к продолжению войны тойоны и знатные воины-анъяди.

Так что, когда атака была отбита, оставшиеся в живых поспешно отступили, а еще через несколько часов прислали парламентеров и согласились на капитуляцию. Скоро их примеру последовали остальные, и уже через три дня сопротивление продолжали оказывать лишь незначительные группы наиболее непримиримых индейцев, которых планомерно выслеживали «аландцы», проводниками которым служили их же соплеменники-тлинкиты, сдавшиеся парой дней раньше.

Победа была полной, но, как всегда бывает в таких случаях, вследствие ее возникли новые проблемы, самой главной из которых стало обилие пленных, с которыми было нужно что-то делать.

– В общей сложности, ежели пересчитать всех, кто сдался на острове и был выловлен в море послу утопления лодок, – докладывал донельзя довольный Воеводский, – более трех сотен душ мужеского пола, многие из которых ранены. Пять сотен баб и вдвое больше того детей самого разного возраста начиная от грудного.

– Богатый улов, – устало улыбнулся я. – Что думаешь с ними делать?

– Э…я? – растерялся Степан Аркадьевич.

– Ну не я же. В конце концов, ты у нас Управляющий Компанией, тебе и решать.

– Это несомненно так, – поскучнел адмирал. – Но я, признаться, ума не приложу, что делать со всей этой оравой.

– Неужели тебе не нужны рабочие руки?

– Руки-то нужны, но беда в том, что работники из колошей никакие! Охотники они славные, воины тоже не из последних, торговать весьма способны, а вот в стремлении к честному труду особо не замечены. К тому же многие из них ранены и нуждаются в лечении. Наши доктора, конечно, пытаются, по мере сил, облегчить им страдания, но…

– И что предлагаешь?

– Даже не знаю. Проще всего с калга. Мы уже объявили им об освобождении и о том, что они вольны идти, куда захотят.

– Дай угадаю. Не хотят уходить?

– Совершенно справедливо, Константин Николаевич. И зная нравы их соплеменников, я вовсе не могу их осуждать. Стоит этим бедолагам покинуть остров, как они немедленно попадут в новую зависимость. Поэтому, если вы не возражаете, я бы устроил для них поселения поблизости Ново-Архангельска. Нечто вроде слобод, где они могли бы жить и трудиться.

– Прекрасная мысль.

– Далее, что касается баб и в особенности молодых девок. Многие здешние обыватели уже выразили заинтересованность, так что пристроить их не составит никакого труда…

– Вот сейчас не понял.

– Да что уж тут непонятного? Особ женского пола у нас немного, а мужчин как раз, напротив, некоторый избыток.

– И что, ваши работники и служащие готовы жениться на индианках?

– Господь с вами, ваше высочество, зачем же сразу жениться! Хотя и такие случаи тоже бывают. Многие приказчики – креолы рождены как раз в венчанных браках. Правда, матери в основном алеутки. У них и характер поспокойнее и в православии крещены.

– Любопытно, что по этому поводу скажет Владыко Иннокентий?

– Святая церковь, разумеется, не одобряет конкубинат, но архиепископ –человек разумный и понимает, что нравы за один день не переменить. К тому же, если мы этих женщин просто отпустим, судьба их с большой долей вероятности окажется незавидной. В лучшем случае знатные тлинкиты их возьмут младшими женами, в худшем обратят в рабство.

– Ну да, куда не кинь, везде клин. А что с детьми?

– Те, у кого живы родители, останутся с ними. Сирот, полагаю, разберут жители Ново-Архангельска. А если нет, куда деваться, устроим приют.

– Нужно устроить школу для детей, – решил я. – Для начала хотя бы церковно-приходскую, а потом можно будет подумать и о чем-то большем. Учить русскому языку, чтению, письму и счету. А также какому-нибудь ремеслу. И закон Божий, куда ж без него…

– Это уж всенепременно-с.

– Остаются пленные воины.

– Это самый сложный вопрос, Константин Николаевич. Как я уже говорил, работники из них неважные. Посему предлагаю всех, кто может за себя заплатить, отпустить за выкуп! Острастку они уже получили, впредь будут вести себя осмотрительней.

– Что ж, разумное зерно в этом есть. Но что делать с остальными?

– Те, кто не сможет заплатить, отработает. Чтобы не опасаться бунтов, разделим на небольшие группы и развезем по островным отделам в Кадьяк, Уналашку или Атху, а если понадобится, то и на Камчатку.

– Озорничать не будут?

– Непременно будут-с! Ну да, как говорят у нас в народе, на всякий горшок найдется крышечка. Справимся. А как отработают, отпустим.

– Хорошо, Степан Аркадьевич, в этом вопросе я тебе полностью доверяю. Единственно, настаиваю, чтобы к пленным колошам относились по справедливости. В смысле не морили голодом, и если наказывали, то только за дело.

– Уж за это можете быть покойны.

Сразу после Воеводского ко мне явился совсем освоившийся на Аляске Беклемишев. Настолько, что уже участвовал в паре стычек и даже сменил лазоревый мундир на куртку из оленей замши. Отчего выглядел весьма импозантно.

– Заходи, Михаил Васильевич, – приветливо кивнул я. – Есть новости?

– Есть кое-что. Вообразите, не далее, как вчера, с материкового берега к борту «Бульдога» подходили на каноэ колоши из нейтрального клана Чилкат. Все поголовно вооружённые огнестрельным оружием, в боевой раскраске. Капитан-лейтенант Брылкин уже собирался объявить боевую тревогу, но все обошлось. Чилкатцы не стали стрелять, а подняли белую тряпку и, подойдя к кораблю, попросили продать им штуцера, предлагая за каждую по три шкуры калана.

– Любопытно. И что же им ответили?

– Отказались, конечно. Однако пригласили их в Ново-Архангельск на торг. Тут примечательно другое. Индейцы прекрасно осведомлены о погроме их соседей и готовы присоединиться к победителю.

– Будут воевать со своими соплеменниками?

– Для тлинкитов это слишком абстрактное понятие, не говоря уж о том, что отношения с потерпевшими поражение кланами были, мягко говоря, весьма прохладны. Так что да, будут. Как говорится, падающего подтолкни!

– К слову, три шкуры калана за штуцер это много или мало?

– Скорее мало. Я слышал, что гладкоствольные ружья до недавнего времени шли по две.

– Понятно. А по английским винтовкам что-нибудь есть?

– А вот тут начинается самое любопытное. По рассказам чилкатцев, в начале лета к их соседям прибыл корабль, который, собственно говоря, и привез им оружие. Они тоже хотели купить и даже послали своих представителей на переговоры, но тойоны кланов Киксади и Кагвантан воспротивились и забрали все. Что примечательно, оплата была сделана авансом.

– Вот как?

– Именно. Колоши обещали оплатить мехами, очевидно, рассчитывая захватить накопленную компанией пушнину. Вероятно, поэтому ни та, ни другая сторона не торговались.

– Так кто это был, англичане или американцы?

– Вот это сказать пока не могу. Для индейцев все белые на одно лицо, а эти еще и говорят по-английски. А флаг, сами понимаете, можно поднять любой… Чтобы довести расследование до конца, мне нужно установить и допросить непосредственных участников и свидетелей сделки. Но пока их отыскать не удалось. Одни погибли, другие сбежали…

– Ищи, Беклемишев, ищи, из-под земли мне их достань! Такое спускать никак нельзя, но, чтобы должным образом ответить, я должен знать настоящих виновников!

Несмотря на то, что носивший гордое имя Ново-Архангельск городок оказался на поверку дыра дырой, все же Шахрину здесь понравилось. Казалось бы, и места не шибко красивые, и климат не так чтобы хорош, а вот поди ж ты. Дышится легко.

После разгрома тлинкитов ополчение распустили, если можно так выразиться, по домам. Только что прибывших поселенцев разметили в казармах, для немногочисленных семейных обещали выстроить избы. А пока они расчищали место для будущих построек, да заготавливали для них же лес. Ну и иногда помогали караулить пленников.

В один из таких дней к Ивану подошел знакомый по первому походу креол, служивший им тогда проводником.

– Здравствуй, Ваньша, – приветливо поздоровался с ним приказчик.

– И тебе не хворать… Фома? – припомнил его имя парень.

– Он самый, – расплылся в улыбке креол. – Потолковать бы надо.

– Говори.

– Без лишних ушей. Уж больно дело деликатное.

Пожав плечами, бывший кочегар отошел в сторону и присел на ствол поваленного, но еще не обработанного дерева. Креол тут же устроился рядом и, вытащив из-за пазухи кисет, принялся набивать трубку.

– Угощайся, – предложил он Ивану.

– Не курю.

– Старовер что ли?

– Не. Православный. Просто не люблю.

– Ну как знаешь. А я курну, уж больно хороший табачок ваш пароход привез. Духмяный! Виргинский небось?

– В душе не ведаю, мне оно без надобности. Говори, что хотел?

– Да тут такое дело. Помнишь Дашану – девку индейскую?

– Забудешь тут, – добродушно усмехнулся Шахрин, – когда всякий день напоминают. А что с ней?

– Да как тебе сказать, паря. Тяжко. Наверно слыхал, что девок незамужних и вдовых баб, какие по моложе, местные к себе зовут? Вроде как в услужение…

– Слыхал. Паскудство это.

– Да как сказать, по нашим местам дело обыкновенное. Вот и Дашутку твою тоже один добрый человек хотел к себе взять…

– Чего это она моя? – хотел было возмутиться было парень, но потом немного успокоился. – Твой добрый человек живым-то хоть остался?

– Правильно понимаешь, – хохотнул креол. – Получил по сопатке, таперича осторожней будет.

– И правильно. Нечего девок сильничать!

– Может и так, – отмахнулся Фома, явно имевший свой взгляд на все эти события. – Только они, колоши-то, с нами да с алеутами при случае не больно церемонились, так что по заслугам и честь. Но я о другом потолковать хотел. Девка это, Дашана то есть, согласна за себя выкуп дать, как за воина.

– Так пусть выкупается. Мне какое дело?

– А такое, что выкуп этот она готова дать только тебе. Мол, кто победил, тому и награда. Только и это еще не все…

– Чего еще?

– Ваня, ты разбогатеть хочешь?

– А кто ж не хочет?

– Тогда приходи вечером к казарме, где индейских баб держат, там я тебе все и обскажу. Только один приходи и не говори никому. Понял?

В отличие от Ивана, креол пришел на встречу не один, а с девушкой индианкой, в которой Шахрин тут же признал свою пленницу – Дашану. За время, что они не виделись, синяк от приклада сошел, и Ванька вдруг понял, что тлинкитка весьма хороша собой. Можно даже сказать, не хуже Габи…

– Ну здравствуй, красавица.

Та в ответ мазнула по своему победителю таким взглядом, что в пору порезаться. Но ни ругаться, ни драться не стала, а просто заговорила на своем языке.

– Прекрасная Дашана приветствует тебя и желает удачи в охоте, – немного витиевато перевел ее речь приказчик.

– Спасибо на добром слове.

– Она говорит, ты убил ее отца, который был великим воином и славным вождем своего народа, и ее саму одолел в честном бою. Так что она готова заплатить выкуп.

– Да не надо мне, – смутился Шахрин. – А что до батюшки ейного, у нас ведь бой был, не я его, так он меня. Скажи, чтобы не серчала…

– Ты что, дурак? – выразительно посмотрел на парня креол. – Нельзя от выкупа отказываться, обида кровная!

– И что теперь делать?

– Слушай дальше. У Дашаны нет сейчас шкур, чтобы дать достойный ее выкуп. Но она знает, где можно найти желтый песок. И она согласна показать это место тебе.

– Какой еще желтый песок? – насторожился Шахрин.

– Золото, Ваня, золото! – прошептал воровато оглянувшийся приказчик, подвигаясь ближе к собеседнику.

– Врет поди…

– Нет, Ваня, не врет. Я этот народец хорошо знаю. В чем другом обмануть они завсегда горазды, а тут врать не станут.

– И что же делать?

– Как чего? Соглашаться! Это ж золото!

– А точно ли оно там есть?

– То, что золотишко на Аляске имеется, мы давно знаем. Только вот искать его несподручно. Немирные колоши не дают. А тут сама все покажет. И племя ее супротивничать не станет, потому как она дочка тойона!

– Ишь ты. И за свою свободу она готова нам это золото отдать?

– Ага. Готова. Правда, с одним условием, но это вообще такая безделица, что и толковать не об чем!

– Какое еще условие? – насторожился Шахрин.

– Жениться ты на ней должон, – развел руками приказчик. – Как никак победитель…

– Э, нет, – замотал головой парень. – Девка она, конечно, справная, только я под венец не тороплюсь. Молодой ишо. Не нагулялся…

– Ваня, не дури! Тебя в церковь никто на аркане не тащит, тем паче что она язычница. По нашим законам такой брак не считается, а ты как натешешься, так и погони ее прочь. Зато у нас золото будет!

– У нас?

– Конечно, Ваня. Ты ж без меня с таким делом один нипочем не сладишь. А вместе мы такого наворотим, что ух, да и только! Всего то и надо, пожить с ней пару годков. А там глядишь и понравится, детишек заведете…

– Вот сам и живи, раз такой ушлый.

– Ваня, да я бы с радостью, только она тебя дурака хочет! К тому ж, если моя Аграфена узнает, что я аманатку в дом привел, тут мне и конец наступит. Уж больно у ее рука чижолая! Поэтому хочешь не хочешь, придется тебе отдуваться.

Все это время девушка внимательно прислушивалась к разговору, а когда Шахрин замолчал, взяла его за руку и что-то сказала.

– Чего это она?

– Говорит, что ценит твою честность, но, если ты не согласишься жениться, делов не будет.

– Золото не покажет? – хмыкнул Иван.

– Я тебя зарезать! – не слишком правильно, но вполне отчетливо пояснила свою позицию индианка.

– Это что же она по-нашему говорит? – изумился Шахрин.

– Почти нет. Понимает мал-мал, а говорить не особо. Иначе она с тобой бы сама столковалась.

[1] Из наградного листа Аполлона Мелетина.

«С первого дня начала военных действий офицер отличается особенным мужеством, особенно же 9 и 20 декабря 1854 г. и 1 января 1855 г. при трех вылазках, в которых взято в плен 3 офицера и 53 рядовых и много побито неприятеля. Всегда командовал охотниками (добровольцами) и, всегда будучи впереди, первым бросался в неприятельские траншеи, увлекая людей к неустрашимости и обращал неприятеля в бегство. Сверх сего, ночью с 19 на 20 декабря 1854 года вызвался со 100 человек охотников, бросился на высоту против батарей, штыками выбил оттуда французов, разорил их работы и устроил на том самом месте завалы, в которых под его наблюдением наши штуцерные держатся и доселе. Мелетин достоин ордена Георгия IV степени.

Вице-адмирал Нахимов».

Из дневника лейтенанта Мелетина.

«20 октября 1854 года от Рождества Христова. Все мы ждали страшного начала, и все-таки оно потрясло своей страшной неожиданностью. Раскаты залпов с суши и моря слились в единый страшный гул. С кургана отчетливо видно, как весь город погрузился в пороховой дым. Сквозь бинокль видно, как снаряды рвут мостовую, выворачивая и раскидывая камни, прошибают стены, срывают крыши домов, разносят в прах легкие матросские постройки, одно ядро угодило у нас в котел с кашей. Бомбардировка была настолько сильной, что каждый миг казался концом существования: с громом и оглушительным треском разрывались снаряды, с грохотом слетали с лафетов орудия, свист пуль, вскрики раненых – и все это под осенним непрекращающимся дождем с холодным ветром».

Глава 5

Начало августа 1857 года ознаменовалось сразу двумя приятными событиями. Во-первых, Лихачев привел-таки эскадру к Алеутским островам, и мы оказались в шаге от конечного пункта назначения нашего полукругосветного путешествия. А во-вторых, аляскинские индейцы окончательно решились принять покровительство России, в связи с чем в Ново-Архангельске состоялась торжественная присяга.

Явились на церемонию представители семи сильнейших и самых многолюдных колошских территориальных племен-куанов: Ситка, Стихин, Чилкат, Якутат, Хуна, Хуцнуву, Акой. На землях каждого из куанов обычно располагались несколько зимних деревень разных кланов юго-востока Аляски:Киксади, Кагвантан, Дешитан, Тлукнахади, Текуеди, Нанъяайи, Куашккуан.

Кроме тлинкитов прибыли вожди эскимосов-чугачей, кенайцев, алеутов, чукчей и других народов Русской Америки. Пригласили и старшин русских креолов, коих в здешних краях насчитывалось почти две тысячи душ мужского и женского полов – изрядная сила с учетом выучки и вооруженности.

Наряды тойонов и знатных воинов, приехавших на праздник, отличались совершенно дикарским великолепием. Плащи из лосиной кожи, военные маски, надев которые тлинкиты превращались в некое подобие мифических чудовищ. Головы вождей и самых знатных воинов убраны перьями и гусиным пухом. Из-за строжайшего запрета появляться в городе вооруженными, рядовые индейцы несли в руках весла, коими время от времени делали ритмические движения вверх, перемежаемые гортанными выкриками, отчего это действо отдаленно напоминало военные экзерциции.

Сами тойоны шли без весел, зато в куда более экстравагантных нарядах. Больше всех в этом смысле отличился самый молодой из прибывших тойонов – Кухкан из клана Куашккуан, одетый в красный суконный плащ, из-под которого выглядывали сиреневые кальсоны со штрипками и богато украшенные бисером замшевые сапожки. Голову молодого человека венчал непонятно откуда взявшийся черный лаковый цилиндр, украшенный помимо всего прочего несколькими не то вороньими, не то орлиными перьями. Остальные выглядели не то, чтобы скромнее, но, скажем так, несколько менее эксцентрично.

– Бог мой, какой бравый молодой человек, – прошептала мне с трудом сдерживающая смех Стася. – Ему надобно непременно отправиться в Петербург…

– И поступить в лейб-гусары? – с невинным видом отвечал я.

– Отчего же непременно в гусары? – великая княгиня ничуть не смутилась от упоминая полка, в котором служил ее брат. – В Пажеский корпус, не менее…

Пока мы так переговаривались, делегация под аккомпанемент из барабанного боя, причем в качестве ударного инструмента применялся жестяной котелок, а также заунывного пения рядовых членов приблизилась к нам. После чего самый старый и очевидно в силу этого самый авторитетный тойон обратился с речью, из которой я несмотря на перевод мало что понял. Но в целом речь шла о том, что русский с тлинкитом теперь братья навек, а былые распри остались в прошлом. Особенно если бородатые пришельцы продолжат поставлять своим новоявленным краснокожим родственникам ружья с порохом и свинцом, мануфактуру и, конечно же, огненную воду. До которой, судя по необычайно сиреневому носу, почтенный тойон был большим охотником. Последнее я, впрочем, додумал сам, но полагаю, мало погрешил против истины.

Стоило представителю коренных народов Аляски смолкнуть, как вперед выступил хорошо знавший язык колошей настоятель храма Архангела Михаила отец Нектарий и нараспев начал зачитывать текст присяги, делая после каждого абзаца паузу и терпеливо дожидаясь, когда тойоны и их спутники ее повторят. А когда содержание было передано и повторено, документ был подписал обеими сторонами. То есть индейцы, конечно, поставили крестики и приложили каждый отпечаток большого пальца правой руки, вымазанного в красных чернилах, под которыми наши писаря старательно вывели их неудобопроизносимые имена, а мы с Воеводским все это завизировали.

Оставалось и мне произнести грозную, но по-отечески милостивую речь.

Начал я с поздравлений и твердого обещания, что отныне и до веку Аляска пребудет под скипетром и державой Русского Государя. Призвал всех строго блюсти законы Империи. А затем перешел к конкретике:

– С этого дня по всей нашей земле объявляется полный запрет рабства. Все калги должны быть немедленно освобождены и отпущены на волю. Никто под страхом смерти не может им препятствовать. Запрещается и ловля людей, и обращение пленников в рабы.

Далее. Отныне закон будет для всех один. И кровная месть запрещена, ровно, как и грабительские набеги. Если у вас есть что предъявить соседям – обращайтесь в суд, там установят виновных и примерно их накажут, а пострадавшим выплатят причитающуюся им компенсацию.

На Аляске будет проведена перепись населения, все получат русские имена и фамилии, документы личности. Призываю всех всерьез задуматься о крещении, ибо только так человекам доступно спасение от адских мук после смерти.

И последнее. Вскоре русские переселенцы начнут строить свои деревни и хутора на материке и островах. Я уверен, что все будет мирно, без драк и тем более без крови. За всякое преступление будет неизбежная и суровая кара. А сейчас пейте и веселитесь!

Сразу после этого грянул салют из крепостных пушек, поддержанный кораблями, а как только раскаты смолкли, оркестр заиграл «Молитву Русского народа». И если орудийные залпы были для наших гостей не в диковинку, то музыка произвела на многих просто ошеломляющее впечатление. Тем более, что за «Боже царя храни» последовали другие мелодии.

Чтобы отметить столь торжественное событие, были накрыты столы, причем для рядовых колошей устроили нечто вроде достарханов. То есть постелили циновки, на которые разложили угощения. А вот тойонов пригласили за стол. Но прежде, чем перейти к трапезе, всем тлинкитам сделали подарки. Законы потлача [1] – святая вещь для аборигенов Америки.

Рядовые индейцы получили каждый по хорошей рубахе из добротного полотна. А вот тойонам торжественно вручили «наградные кафтаны» – длиннополые одеяния из атласа и бархата, обильно украшенные золотым и серебряным шитьем и с позолоченными орлеными пуговицами. А также кушаки с кистями.

Причем последние дары так обрадовали некоторых из них, что они тут же сбросили с себя прежние одеяния и облачились в свои новые наряды. Стоит ли говорить, что молодой вождь Куашккуанов сделал это первым, продемонстрировав всем присутствующим свое хоть и по-юношески тощее, но мускулистое тело.

После чего покоренная его непосредственностью великая княгиня не удержалась и послала новому российскому подданному страусовое перо, выдернутое, похоже, прямо из шляпки.

– Уверена, с ним он будет неотразим! – смеясь, заявила мне Стася.

Юный Кухкан, разумеется, оказался тронут подобным благоволением и произнес взволнованную речь, в которой пообещал преподнести супруге русского тойона шкуру собственноручно убитого медведя.

– Вашему высочеству следует быть осторожней, – пошутил успевший принять ради праздника несколько фужеров коньяка Воеводский. – Иначе туземцы наверняка захотят вас украсть!

– Вы думаете? – лукаво улыбнулась ему великая княгиня.

– Не беда, – буркнул я в сторону. – Если и похитят, на другой день вернут обратно, да еще дадут сто рублей в придачу, только возьмите!

– А ты ревнивая злюка! – парировала прекрасно меня слышавшая Стася.

Никто, впрочем, воровать ее не стал, поскольку и тойоны, и рядовые воины после присяги перепились так, что не могли держаться на ногах и повалились кто где сидел, вследствие чего даже не сумели передать нам детей, привезенных в качестве аманатов. Но когда это все-таки случилось, приказчики компании тут же выяснили, что сыновей тойонов и анъяди среди них нет, а есть в лучшем случае дети рядовых членов кланов, а в худшем калга.

– Вот сукины дети! – выразил всеобщее мнение узнавший об этом первым Беклемишев.

– Ничего, – хмыкнул я. – Надо будет отправить вместе с индейцами сильные отряды, которые и заберут отпрысков вождей.

– А с этими что делать?

– Как что? Учить, воспитывать, растить. Чужих детей, господа, не бывает.

Еще через пару дней, когда протрезвевшие вожди разъехались по своим деревням, на Аляске занялись, наконец, переселенцами. Тем из них, кто намеревался остаться в Ново-Архангельске, главным образом семейным, выделили землю под усадьбу и огороды. Помогли поставить избы, выдали аванс в виде инструментов и семян. Так сказать, на обзаведение.

– Ни пшеница, ни рожь тут на островах не вызревают, – поясняли старожилы. – Погоды не те. А вот на материке, ежели колоши и впрямь утихомирятся, можно бы и попробовать! Главное, место подходящее найти. В распадке каком между сопками, чтобы земля добрая и от ветра защищено.

– А здеся тогда чего?

– Ну, картошка у нас хорошо родит. С одного земляного яблока [2] бывает сотня вырастает, а то и более. Капустка ранняя тож поспевает, а вот огурцы или еще чего подобного лучше в парниках. Сейчас-то, конечно, поздно ей заниматься, а на другой год – самое милое дело!

– А теперя чего делать?

– Известно чего, на промысел идти! Наловить да засолить рыбы, морского бобра, покуда он жирный. Да мало ли добычи?

– Пушнина?

– Не, на соболя или там, к примеру песца, охотиться надо зимой. Тогда у них шкурка лучше!

Собираясь на промысел, отдельные переселенцы старались сбиваться в артели из земляков или просто перезнакомившихся за время путешествия людей. Костяк одной из таких групп составили Иван Шахрин, Петр Лютый – так обозначили в документах распрощавшегося с профессией масленщика голштинца, прибившаяся к ним индейская девка Дашана и возглавивший их маленький отряд креол Фома Канаков.

– Согласно законам Российской империи и установлениям Компании, – пояснял переселенцам чиновник в одной из высших должностей среди местного начальства – правителя Ситкинской конторы коллежский асессор Буйносов, – любой может завести собственный хутор или заимку, на самых льготных условиях. Все что от вас требуется, это построить дом, обустроить хозяйство и обрабатывать землю. Тогда уже через десять лет, все это, включая усадьбу, пашню и известное количество леса, перейдет в вашу полную собственность.

– А баб, к примеру, с России привозить будут? – поинтересовался Рябов.

– По всей вероятности да, – скривился в презрительной усмешке чиновник. – Но точные сроки обозначить не берусь, поэтому всем, кто имеет подобную надобность, рекомендую не привередничать, а сходиться с местными женщинами. В конце концов, берите пример со своего товарища, – показал он на Ваньку и сидевшую рядом с ним Дашану.

– Дикие оне какие-то, – буркнул под всеобщий смех Никифор. – Кажись с медведицей и то проще сладить…

Уже привыкший к постоянным подначкам Шахрин на его слова никак не отреагировал. В последнее время он неожиданно для самого себя стал довольно популярен среди населения Ново-Архангельска. Главным образом, конечно, благодаря аккордеону. Ибо хороших стрелков и смелых людей здесь на Аляске хватало и без него, а вот справный гармонист оказался только один. Поэтому, когда он вечером выходил с инструментом на площадь, послушать его собирался весь город.

Не меньше славы принесла ему история с Габи. Стоило местным бабам и в особенности девкам узнать, что именно он соблазнил и украл в Рио-де-Жанейро миловидную мулатку, ставшую служанкой у самой великой княгини Анастасии, мнения их кардинально разделились. Одни только что не плевались вслед, дескать, как такого ирода земля носит? Другие провожали томными взглядами и, если бы не бдительность Дашаны, нравственность Ваньки уже бы давно пострадала самым бесцеремонным образом!

А вот с самой Габриэль они разошлись не то, чтобы ладно, но без скандала, какого следовало бы ожидать от знойной бразильянки. Дело в том, что Габи несмотря на свое не самое завидное происхождение оказалась девушкой неглупой и предприимчивой. Немного понимая по-французски, нахватавшись этому по всей видимости от моряков, она быстро освоилась среди прислуги ее высочества, заняв довольно высокое место в их запутанной иерархии. А прекрасный голос, экзотическая внешность и врожденное умение нравиться позволили втереться в доверие к хозяйке.

В общем, когда их пароход бросил якорь на рейде Ново-Архангельска, Габи уже неплохо понимала ситуацию и вовсе не собиралась менять свое комфортное существование на долю переселенки в этом захолустье. Поэтому, когда рядом с Шахриным появилась дочь тлинкитского тойона, девушка мысленно возблагодарила Святую деву Марию Апаресидскую [3] и, придав своему хорошенькому личику скорбное выражение, сообщила Стасе, что не хочет неволить благородного освободителя и, если госпожа не против, хотела бы навсегда остаться при ней.

– У нашей Габриэль такое благородное сердце! – сообщила мне супруга во время ужина, который я обычно старался проводить с семьей.

– Очень рад за нее, – машинально кивнул я, разрезая на маленькие кусочки сочный бифштекс из лосятины.

– Представляешь, она не хочет мешать счастью этого Шахрина. Честно говоря, не ожидала, что он окажется таким бабником!

– Что, прости?

– Ну вот, ты опять меня не слушаешь!

– Отчего же не слушаю? Просто не очень понимаю, каким образом одно следует из другого?

– Я говорю, что наш гармонист уже нашел себе новую пассию, а Габи не хочет мешать его счастью!

– А также не хочет селиться в этой холодной местности и заниматься выделкой шкур? Прекрасно ее понимаю!

– Бог мой, какой ты не романтичный.

– Как раз напротив, романтики в моей жизни и так выше всякой меры. Просто нам скоро придется покинуть Аляску, а нерешенных вопросов осталось еще очень и очень много.

– Что тебя беспокоит? – тут же переключилась супруга.

– Да всё! Индейцы только внешне смирились, но как только мы уйдем, помяни мое слово, наверняка возьмутся за старое и снова будут нападать на наши форты и одиночки. [4] Стоит нашим переселенцам завести на материке деревни и хутора, как те сразу же окажутся под ударом, и вместо производимого на месте продовольствия мы получим огромную кучу гемо… неприятностей!

– И аманаты не помогут?

– Боюсь, что нет. Во всяком случае, не сразу.

– Так что же делать?

– Полагаю, есть только один выход. За любое преступление против переселенцев или служащих компании, а равно их собственности, должно следовать немедленное и неотвратимое наказание! Меня конечно же не прельщает репутация палача, но другого пути просто нет.

– Чтобы избежать этой репутации, ты отказался ехать в Польшу, – задумчиво заметила Стася. – Но как видно, судьбы не избежать…

– Покорно благодарю!

– Послушай, а может нам вовсе не следует заниматься постройкой хуторов и прочим?

– Но почему?

– Да потому, что в этой земле есть золото. И рано или поздно, как только об этом станет известно, наши переселенцы забросят свои пашни и ринутся мыть этот проклятый металл!

– Ты думаешь?

– Нет, милый, я знаю. Не забывай, я хоть и графиня, но все же внучка и дочь горнозаводчиков. Моя матушка владелица крупнейших частных приисков в Империи. Кому как не нам знать, какое действие оказывает на людей болезнь под названием «золотая лихорадка».

– И что же делать? – отзеркалил я ей ее же вопрос.

– Если не можешь предотвратить – возглавь! Давай не будем откладывать золотодобычу, а начнём ее прямо сейчас. Золото позволит нам закупать продовольствие и привлечет переселенцев со всего света. Кто-то из них разбогатеет, гораздо больше сгинет в этих бескрайних просторах, а некоторые останутся.

– Но это будут не русские переселенцы…

– Ты говоришь об этом урожденной Стенбок-Фермор? Первое поколение будут чужаками, а третье станут не меньшими русскими, чем… Голштейн-Готторпы.

– Знаешь, Стася, иногда ты меня поражаешь. Твои суждения подчас не просто жестки, но даже циничны. Но при этом ты едва ли не льешь слезы над любовной историей своей служанки.

– Ну я же все-таки женщина! Мне иногда это просто необходимо…

[1] Потлач – церемония демонстративного обмена дарами индейцев тихоокеанского побережья на северо-западе Северной Америки. Важная часть действий знатных особ и вождей.

[2] Земляное яблоко – так реально называли картофель на Аляске, отмечая при этом замечательную урожайность и неприхотливость этой культуры.

[3] Богоматерь Апаресидская – святая покровительница Бразилии.

[4] Вид фактории у РАК, в которой как видно из названия находился один служащий компании, как правило из креолов, и выменивал на европейские товары пушнину у местных.

Глава 6

В жизни часто так случается, что пока одни добиваются результата тяжким трудом, другие вполне могут получить его даром. Можно даже сказать, случайно. С моей личной жандармской командой так и случилось. Пока Беклемишев вместе с помощниками рыли носом землю, пытаясь найти следы негодяев, поставивших тлинкитам оружие в обмен на уничтожение столицы Русской Америки, их обнаружил экипаж нашей канонерской лодки «Морж». И как можно понять из преамбулы, сделал это совершенно случайно.

Надо сказать, что полукругосветное путешествие далось этому маленькому и только что построенному кораблю совсем не просто. Из-за откровенно малого хода и не слишком надежных машин его часто тащили на буксире. А в открытом море ему приходилось передвигаться посредством парусов. Тем не менее, офицеры и команда упорно овладевали непростым искусством управления вверенной им матчастью и стойко двигались вперед. Иногда, впрочем, отставая от главных сил нашей эскадры.

В последний или, как говорят особо суеверные, «в крайний» раз это случилось уже вблизи Российских владений, когда внезапно налетевший шквал повредил на канонерке такелаж и ее командир решил укрыться в какой-нибудь бухте для починки. Однако стоило русскому кораблю подойти к берегу, как в узком проливе между безымянным островком и материком обнаружилось какое-то судно. По внешнему виду – китобой.

В принципе, в этом не было ничего необычного, если бы не реакция его экипажа. При виде корабля под Андреевским флагом они почему-то запаниковали, обрубили якорь и даже выстрелили в канонерку из небольшой пушки. Стоит ли говорить, что подобный прием до крайности возмутил капитан-лейтенанта Кроуна, приказавшего стрелять в ответ?

К счастью для англичан, а шхуна принадлежала «Компании Гудзонова залива», тяжелая артиллерия с канонерки была снята перед самым походом, а несколько легких пушек не могли потопить их судно с первого залпа. Поэтому британцы попытались уйти, а русские, как и следовало ожидать, бросились в погоню. Однако на этом везение островитян закончилось, и неудачно сманеврировавший китобой налетел на мель. Иначе не отличавшийся хорошим ходом «Морж» вряд ли сумел его догнать.

Тем не менее, шхуна оказалась на мели, русская канонерка с наведенными на нее орудиями рядом, и с этим надо было что-то делать.

– Лейтенант Фесун! – распорядился Кроун. – Возьмите дюжину вооруженных матросов и тщательнейшим образом осмотрите эту калошу! И будьте осторожнее. А то, кто знает, может пока мы были в море, между нашими странами началась война?

– Есть! – привычно козырнул офицер и бросился отдавать приказания.

Когда примерно через четверть часа молодой офицер вместе с подчиненными оказался на палубе китобоя, его встретил заметно нервничавший капитан, назвавшийся Коллинзом.

– Что вам угодно, сэр? – осведомился он у оторопевшего от подобной наглости Фесуна.

– Мне угодно знать, отчего вы открыли огонь?

– Это недоразумение, господин офицер. Мой вахтенный почему-то решил, что вы пираты и приказал открыть огонь. Позвольте принести вам мои самые искренние извинения.

– Если бы вы, мистер Коллинз, случайно толкнули меня в общественном месте или даже наступили на ногу, этого было бы вполне довольно. Но вы оскорбили флаг, под которым я имею честь служить, и начали явно враждебные действия, потому я намерен осмотреть ваше судно!

– Но вы не имеете никакого права! – начал протестовать капитан. – Эти воды принадлежат британской короне!

– Вы ошибаетесь, – холодно заметил своему собеседнику лейтенант и приступил к досмотру.

Все дело было в том, что участник обороны Петропавловска и еще нескольких стычек с союзниками Николай Алексеевич Фесун вообще не слишком хорошо относился к англичанам и склонен был подозревать их в разного рода подлостях. К тому же капитан странного китобоя явно нервничал, а на его судне отсутствовали многие необходимые для промысла китов вещи. Зато зачем-то стояла пушка. Ну и типы, составлявшие экипаж шхуны, весьма мало походили на мирных китобоев, зато очень сильно на профессиональных головорезов, а судя по выправке и дисциплине на борту, то и британских военных моряков. К тому же почти все они были вооружены новенькими винтовками и револьверами, и только направленные на них русские пушки удерживали их от стрельбы.

– Значит так, мистер Коллинз, – объявил после осмотра и переговоров со своим командиром Фесун. – Вы первыми начали враждебные действия и попытались скрыться с места преступления. Посему вы и ваше судно будете подвергнуты аресту и препровождены в Ново-Архангельск для разбирательства.

– Но это произвол!

– Которому вы подчинитесь. Собирайтесь, путь до острова Баранова вы и команда проделаете на нашей канонерке.

Таким образом китобойная шхуна была препровождена к Ново-Архангельску, где ее капитана тут же немедленно отконвоировали к Беклемишеву, и тот…

– Значит, говорите, британцы при виде вашего корабля попытались бежать и даже отстреливались? – переспросил не поверивший свалившейся на командира «Моржа» удаче жандарм.

– Точно так, – энергично кивнул Кроун.

– И на китобоев не похожи?

– На судне нет ни бочек под ворвань, ни достаточного количества гарпунов и линя для промысла, – пояснил моряк. – Очевидно, что трюмы были прежде заняты иным грузом, которого теперь нет.

– Вот значит кто колошей вооружил…

– Я придерживаюсь того же мнения, однако… сможем ли мы это доказать? Ни английские, ни американские суды не примут свидетельства краснокожих. А если мы осудим их сами, международного скандала не избежать

– Об этом можете не беспокоиться, – усмехнулся полковник. – Одним больше, одним меньше. В любом случае, благодарю за помощь и не смею более задерживать.

Отпустив Кроуна, жандарм на минуту задумался, а потом приказал доставить на допрос всех пленных тлинкитов из клана Дешитан, доподлинно участвовавших в покупке новейших винтовок. Всем им как бы невзначай показали Коллинза, а затем и шхуну, после чего снова подвергли допросу, пока наконец один из немногих уцелевших анъяди по имени Нашухайя не опознал шкипера. Потом нашлась еще пара, после чего Беклемишев направился ко мне.

– Ты уверен? – вопросительно посмотрел я на него.

– Совершенно! Процедура очной ставки проведена по всем правилам. Коллинз ни разу не был один, а напротив, всегда вместе с людьми, одетыми в такую же или похожую одежду. И всякий раз был опознан уцелевшими участниками торга, что было тут же занесено в протокол и подтверждено свидетелями.

– Для американцев и англичан это филькина грамота…

– Неужели вы готовы передать это дело под чужую юрисдикцию? – насторожился жандарм.

– Нет, конечно. Просто иной раз мне кажется, что лучше бы Кроун потопил их к чертовой матери!

– Это еще не поздно устроить, – пожал плечами Беклемишев.

– Помилуйте, Михаил Васильевич, – возмутился мой секретарь Мансуров, – вы ведь это не серьезно?

– А вы что предложите, дражайший Борис Павлович? – с усмешкой поинтересовался жандарм.

– Ну разумеется, устроить открытый судебный процесс! Пригласить прессу, лучше всего американскую. Их публика вообще недолюбливает англичан и не понаслышке знает, что бывает при нападениях краснокожих. Ручаюсь, эта история вызовет немалый общественный резонанс.

– Макнуть островитян в их же собственное мерде дело, конечно, богоугодное. Но какая от этого польза нам?

– Как какая! – возмутился чиновник. – Этот скандал, будучи подан под соответствующим соусом, даст нам полное право расторгнуть любое соглашение с Компанией Гудзонова залива, а их у нас немало, причем все невыгодные.

– Вы о чем?

– Да хотя бы об аренде Стихинского округа на юго-востоке Аляски. Никакой выгоды, одни убытки кругом. Право же, когда я по распоряжению Константина Николаевича занялся аудитом наличных договоров, то обнаружил массу до нелепости странных решений. Посудите сами, господа, мало того, что мы сдаем англичанам эту землю за сущие гроши, так еще они же сами пересдают право добывать на ней лед американцам вдвое дороже, чем платят нам в целом. А между тем они скупают в этих краях до 10 тысяч бобровых шкур. И если двадцать лет назад в этом был какой-то смысл, потому что Гудзонбайская Компания в ответ поставляла нам по фиксированным и весьма выгодным ценам зерно и прочее продовольствие со своих ферм в долине реки Колумбия, то после подписания в 1846 году Орегонского договора между САСШ и Соединённым королевством эти земли навеки отошли к американцам и поставки прекратились. При том что это решение перебило всю выгоду от наших собственных поставок льда в Калифорнию!

– О каких деньгах речь, Борис Павлович, подскажи, будь любезен.

– Нам платят 1500 фунтов в год. Сами наживают много больше.

– Очень хорошо. Еще есть зацепки?

– Конечно, ваше высочество. Форт-Юкон – он незаконно построен на нашей территории почти на двести верст западнее границы, но руководство Компании ничего не предпринимает вот уже 10 лет.

– Юкон, говоришь… а вот это уже совсем хорошо… Подытоживая, если возложить на британцев наши потери от набега колошей, вооруженных новенькими английскими винтовками, может выйти интересный кунштюк. Так, Мансуров, распорядись немедленно готовить «Константина» к выходу, поедем, навестим соседей, есть о чем с ними переговорить… Кто там нонеча у власти, тота парень будет рад… нашей встрече…

– Их главная контора на юге острова Ванкувер в Форт-Виктория, – добавил сведений Беклемишев. – С 1849 года острова залива получили статус коронной колонии. Материковая часть фактически по-прежнему управляется Компанией Гудзонова Залива, а ее исполнительный директор Джеймс Дуглас также является губернатором острова Ванкувер. По моим сведениям, на материковой части, не считая коренного населения, проживает не более 150 человек в самом Форт-Виктория. По большей части это сотрудники Компании и члены их семей.

– То есть военной силой они не располагают от слова совсем? И нахрена, простите за мой французский, они на такую авантюру рискнули пойти, зная, что сюда идет русская эскадра?

– Могу предположить, что как раз это и спровоцировало столь необдуманные шаги. В Лондоне решили, что ваше прибытие слишком меняет расстановку сил и от прежней коммерции все сместится к политике, к тому же почти наверняка враждебной к Британии. Вот и решили рискнуть, представьте, что Ситка бы сгорела, а немногие выжившие в ней люди оказались в заложниках у воинственных дикарей. Они ведь могли после такой победы пройти огнем и мечом по всем нашим островным владениям и выжечь все с концами. И что бы мы после этого сделали? Заново все отстраивали? Не уверен. Проще было бы сдать Аляску тем же британцам за символическую сумму. Или вовсе заняли бы территорию явочным порядком.

– Какой-то крайне авантюрный план…

– Не скажите. Представьте себе, я узнал, что предложения такого рода обсуждались в РАК и направлялись англичанам.

– Даже так? Очень интересно…

– Больше того, во время недавней войны РАК устроила фиктивную продажу своих владений некой американской конторе… Но потом они сумели договориться с директорами Гудзонбайской Компании и заключили пакт о нейтралитете.

– Вот су... – вырвалось у обычно молчавшего Воробьева, отчего многие воспринимали его на наших совещаниях чем-то вроде предмета обстановки.

– Ты что-то хотел сказать? – удивленно посмотрел я на начальника своей охраны.

– Прошу ваше императорское высочество меня простить, – решился после короткой паузы поручик. – Да только договорами тут делу не помочь. Кабы мы три года назад не воевали, а договаривались, французы с англичанами до сих пор бы в Бомарзунде сидели.

Присутствующие восприняли его слова по-разному. Мансуров презрительно фыркнул, не считая нужным прислушиваться к мнению недавно произведенного из нижних чинов обер-офицера. Юшков машинально кивнул, как будто был согласен с высказыванием бывшего морского пехотинца. А Беклемишев, напротив, напрягся и, что называется, сделал стойку, уставившись на Воробьева испытующим взглядом.

– И что же ты предлагаешь?

– Суды, пресса, все пустое! Как сказал давеча на проповеди преосвященный Иннокентий ­­– око за око, зуб за зуб! Надобно британцам той же монетой отплатить, чтобы впредь не повадно было! Вот господин полковник сказал, что у них гарнизона в Ванкувере и вовсе нет. Стало быть, надо вырезать его и вся недолга!

– И что бы они получили возможность обвинить нас в собственных грехах? – возмутился секретарь. – Хороши же мы будем в глазах всего света!

– А кто будет знать, что это мы? – холодно парировал его выкрик поручик, – раздадим моим людям взятое у колошей оружие. Переоденемся в их одежонку и с собой сколько-то возьмем, из тех, кому выкуп нечем заплатить.

– Что-то ты, брат, развоевался, – покачал я головой. – Предложение, конечно, любопытное, да только не для мирного времени…

– Любопытное?! – округлил глаза почувствовавший поддержку Мансуров. – Да это же разбой!

– Виноват, ваше императорское высочество, – потух Воробьев и отошел в сторону, буркнув про себя напоследок. – А все же с волками жить, по-волчьи выть!

– Значит так, господа, – подытожил я. – Очевидно без визита в Форт-Викторию нам не обойтись. Поэтому извольте подготовить все необходимые документы, которые мы предъявим мистеру Дугласу.

– С вашего позволения, – подскочил секретарь, – займусь этим немедленно!

– Пойдете на «Константине»? – осведомился Юшков.

– Полагаю, для такого визита нужно что-то более внушительное. Поэтому возьмем с собой «Генерал-Адмирала».

– Как будет угодно вашему высочеству.

– Все, господа, более никого не задерживаю. Хотя ты, Михаил Васильевич, задержись. И ты, Воробьев, тоже.

Когда все разошлись, я внимательно посмотрел на мрачного Воробьева и абсолютно невозмутимого Беклемишева. После чего подвинул лежащую на столе карту владений Русско-Американской компании и показал пальцем на обведенный красными чернилами Стихинский округ.

– От индейцев всего можно ожидать!

– Совершенно согласен, Константин Николаевич, – с готовностью подтвердил Беклемишев. – Дикие люди-с!

– Останетесь здесь. Оба. Все ясно?

– Так точно!

– Тогда ступайте.

Покинув великокняжеский салон почувствовавший некоторое стеснение в груди Воробьев вышел на верхнюю палубу и дернул ворот показавшегося ужасно узким мундира.

– Что-то я, ваше высокоблагородие, – ошалело глянул он на полковника, – ни хрена не понял…

– Ты, Вася, – благодушно усмехнулся жандарм, – если ухитрился, не постарев, из нижних чинов в офицеры выйти, малый не дурак. Но и дурак не малый! Соображать надо где, кому и что говорить. Ты бы еще при Анастасии Александровне предложил такое…

– Нешто я совсем без понятия? – обиделся поручик. – Только тут ведь самые доверенные его высочеству люди были…

– Есть вещи, которые даже самым доверенным знать не обязательно. Посему на будущее, прежде чем предложить еще что-нибудь столь же «гениальное», посоветуйся хоть со мной что ли. А господин Мансуров, дай ему бог здоровья, человек нежный. Училище правоведения с золотой медалью окончил. Глядишь еще министром просвещения станет или, скажем, обер-прокурором Святейшего Синода… Оно ему надо, что бы кровавые призраки «невинноубиенных англичан» в глазах являлись? Если понял меня, кивни!

– Что уж тут непонятного, ваше высокоблагородие.

– И обиженного из себя не корчи. Ты ведь офицер, а не институтка! И служишь не где-нибудь, а при его императорском высочестве! Сам знаешь, он если надо ни своей, ни чужой крови не пожалеет. Только любое дело делать надо с умом. Все, ступай, поручик.

Друзья, следующая глава будет выложена завтра - 4 июня в 00.00 мск