Константин. Сталь и Кровь

Глава 1

Если посмотреть на знаменитую акварель придворного живописца Михая Зичи «Коронация ЕИВ Александра II в Успенском соборе Московского Кремля», среди угодливых фигурок придворных в расшитых золотом ливреях и представителей священства в парадных облачениях можно разглядеть одну, стоящую чуть поодаль. Парадный мундир хоть и увешан орденами, но выглядит скромно. Спина прямая, вид независимый… причем передано это все буквально несколькими мазками!

Это я – великий князь Константин Николаевич сын покойного государя Николая Павловича и брат ныне царствующего на славу нам императора Александра II, коему суждено войти в историю как «Освободитель». Генерал-Адмирал, шеф флота, победитель английского и французского флотов и прочая, и прочая, и прочая…, и никто не знает, что в теле великого князя – человек из будущего.

Пышная и баснословно дорогая церемония венчания моего брата на царство прошла, что называется, на высшем уровне. Все чинно, благородно и никакой давки на Ходынском поле. Страстно желающий спасти свою карьеру Меншиков сумел проявить себя прекрасным организатором.

Для угощения простого народа были заготовлены 12 тысяч кур, 3 тысячи бараньих туш, 3 тысячи пудов ветчины, 900 пудов колбасы, и более 65 тысяч пирогов, ватрушек, калачей и других яств, выставленных на длинные столы по всему полю. Но главными достопримечательностями стали винные фонтаны, из которых мог выпить каждый желающий. Для чего московские мастеровые изготовили 15 тысяч ковшей с двуглавыми орлами и соответствующей торжественности момента надписью.

Для развлечения публики были устроены катальные горы, воздушные театры, балаганы, конские ристалища, качели. Несмотря, а может быть и благодаря легкому морозцу еще с раннего утра начали подтягиваться самые продуманные и нетерпеливые, говоря, что идут «к царю на обед». В итоге собралось более 150 тысяч человек, которые, едва гвардейские караулы открыли проходы, мгновенно смели почти все угощение со столов и умудрились растащить даже посуду. Запрятать под тулуп блюдо или тарелку много ума не надо… на крайний случай годились и золоченые бараньи рога. Люди хотели сохранить хоть что-то на память о встрече с "помазанником Божьим".

Хлебного вина, слава Богу, не подавали, а тысяча ведер красного крымского и три тысячи ведер пива лишь подогрели настроение москвичей и «гостей столицы».

В общем, когда во главе своей роскошной свиты появился государь, все были немного выпивши и чрезвычайно счастливы. Особенно, конечно, те, кому достались те самые ковши, мгновенно разошедшиеся по рукам в качестве сувениров, с которыми москвичи категорически отказывались позднее расставаться даже за большие деньги. А тем, кому не повезло обзавестись тарой, пили прямо из фонтана.

Ходили слухи, что кто-то из приближенных лорда Гренвиля пытался выкупить один из них на память и даже преуспел, но вскоре выяснилось, что ковш ему продали самый обыкновенный, купленный в ближайшей лавке, не постеснявшись содрать за трехкопеечную поделку с наивного иноземца сторублевый кредитный билет.

Завершил праздник блестящий, продолжавшийся больше 20 минут фейерверк, устроенный вечером на Лефортовом поле. Залпы салюта звучали под игру огромного хора и оркестра из тысячи певчих и двух тысяч музыкантов. Апофеозом стало первое исполнение на коронациях гимна "Боже, Царя храни!". Зрителей это победное во всех отношениях зрелище собрало просто немыслимое число, став объединяющим для всех, кто смотрел в полное огня темное небо и кричал от восторга, встречая каждый залп.

Единственным, что могло бы омрачить торжество, стала неловкость императрицы Марии, ухитрившейся во время коронации слишком резко выпрямиться, отчего ее корона соскочила с головы и едва не покатилась по полу. К счастью, я в этот момент оказался рядом и подхватил ее, мгновенно вернув на голову августейшей невестки, так что большинство присутствующих даже не поняли, что случилось.

Что, впрочем, не помешало им рассказывать впоследствии о случившемся так, будто видели все своими глазами. Как это часто бывает, мнения разделились. Одни сочли это безусловно дурным предзнаменованием, другие решили, что Господь в неизбывной милости подсказал не только опасность, но и способ ее избежать. Иными словами, пока я буду рядом, с императорской четой ничего не случится…

В остальном празднества прошли как нельзя лучше. В Кремле и на окраинах, в шикарных ресторациях и убогих трактирах верхи и низы российского общества праздновали, на краткий миг позабыв о вековых распрях. Опубликованный в день коронации манифест сообщал не только о награждениях, но и об амнистии декабристам, петрашевцам и некоторым другим категориям заключенных. Включая, увы, и участников Польского восстания 1830–31 годов.

Я, к слову, предостерегал брата от последнего шага, прямо сказав, что ничего кроме нового бунта эта милость не вызовет, но решившего облагодетельствовать всех своих подданных императора было не остановить.

Но как бы то ни было, праздники скоро закончились. Императорская фамилия и двор вернулись в Петербург, после чего наступили рабочие будни. Доверие, неизменно выказываемое государем, выражалось помимо всего прочего тем, что я стал членом сразу нескольких важных органов. В первую очередь, конечно – «Секретного комитета по крестьянскому вопросу».

Августейший братец лично подбирал членов этого учреждения, отчего в его состав вошли довольно-таки замечательные личности.

Главный начальник Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии князь Алексей Федорович Орлов – весьма посредственный жандарм, сваливший все дела в корпусе на своего начальника штаба Дубельта, но толковый дипломат и военачальник. Увы, при всех своих положительных качествах, убежденный сторонник крепостного права.

Министр двора и уделов граф Владимир Федорович Адлерберг – храбрый офицер, отличившийся еще во время войны 1812, неплохой администратор. Близкий друг моего покойного отца и хотя бы в силу этого консерватор. Впрочем, большинство его имений находятся в Остзейском крае, где крепостное право отменено еще при Александре Благословенном, отчего крестьянский вопрос в великорусских губерниях его совершенно не занимает.

Главноуправляющий Вторым отделением собственной его императорского величества канцелярии граф Дмитрий Николаевич Блудов. Довольно известный литератор и бывший министр внутренних дел. В молодые годы славился либерализмом, во времена правления Николая I превратился в консерватора. Сейчас, кажется, вспомнил о прогрессивных устремлениях юности и принялся сочинять проект судебной реформы, предусматривающий отход от сословной системы и отделение судебной власти от исполнительной.

Член Государственного совета, председатель негласного цензурного комитета и одновременно директор Публичной библиотеки камергер барон Модест Иванович Корф. Помимо всего прочего однокашник Пушкина. В свое время он преподавал нам с братьями юриспруденцию. Блестящий администратор и, судя по тому, что совсем недавно подал записку о полезности упразднения возглавляемого цензурного комитета, либерал.

Член государственного совета действительный тайный советник князь Павел Павлович Гагарин. Человек, не лишенный способностей, но при этом резкий и неприятный с подчиненными. Крупный помещик и убежденный крепостник.

Сенатор, главноуправляющий путями и общественными зданиями генерал Константин Владимирович Чевкин. Прекрасный инженер и администратор, сменивший на посту «главного железнодорожника» ненавистного многим графа Клейнмихеля. При всех своих положительных качествах обладатель неуживчивого и склочного характера, отчего получил прозвище – «ёж в генеральских эполетах».

Главноначальствующий (была и такая должность) военно-учебными заведениями генерал-адъютант Яков Иванович Ростовцев. «Прославился» главным образом тем, что, будучи принят в члены «Северного общества», тут же письменно сообщил о заговоре тогда еще великому князю Николаю Павловичу, после чего признался в этом Оболенскому и Рылееву. Возможно, хотел предотвратить восстание. Вовремя подавления выступления на Сенатской площади был тяжело ранен и долго болел. После чего стал адъютантом дяди Михаила и сделал блестящую карьеру. Консерватор и сторонник сохранения крепостничества. [1]

Кроме того членами комитета были министры: внутренних дел Сергей Степанович Ланской, юстиции граф Виктор Никитич Панин, а так же финансов Александр Максимович Княжевич. И если первый был горячим сторонником преобразований, а второй столь же непримиримым противником оных, то третий считался умеренным реформатором. В общем, тот еще «террариум единомышленников».

Стоит ли удивляться, что совместная работа у нас, мягко говоря, не заладилась? Причем с самого первого заседания, закончившегося таким скандалом, что председательствовавший на нем государь тут же счел за благо переложить эту ношу на своего августейшего брата. То есть на меня.

Началось все, впрочем, вполне пристойно.

– Господа, – объявил управляющий делами комитета (без права голоса) статс-секретарь Бутков, – Его Императорское Величество Александр Николаевич в неизбывной своей милости повелел создать наш комитет с тем, чтобы елико возможно улучшить жизнь своих подданных, принадлежащих к крестьянскому сословию…

Говорил он долго и гладко, после чего предложил присутствующим высказаться. В зале заседаний повисло тягостное молчание. С одной стороны, откровенных дураков среди собравшихся не было. Даже самые упертые противники реформ понимали, что император настроен на проведение преобразований и открыто перечить ему не решались. Находившиеся в явном меньшинстве либералы тоже предпочитали помалкивать, ожидая развития событий.

– Что скажете, господа? – нарушил тишину Александр.

– Ваше величество, – подскочил со своего места граф Блудов. – Позвольте от имени Российской общественности и всего нашего многострадального народа принести Вам нашу глубокую признательность за заботу. Вам выпала великая честь и великий же труд покончить с позорным пережитком былых времен ­ – рабством, тяжким грузом лежащим на плечах России и не дающим ей воспарить в Горние выси к вящей славе Вашего царствования!

– Эко задвинул! – тихо, но при этом достаточно выразительно прошептал князь Гагарин, вызвав понимающие улыбки среди своих сторонников.

– Ты что-то хочешь сказать, Павел Павлович? – тут же спросил император, среди недостатков которого отнюдь не было глухоты.

– Если мне будет позволено высказать свое мнение, – осторожно начал тот, – то всецело разделяя стремление вашего величества ко всеобщему благу, хотелось бы для начала удостовериться, в столь ли бедственном положении находится наш народ, как это столь красочно живописал нам граф Блудов? Не знаю, откуда он взял свои сведенья, но мне доподлинно известно совсем иное. Страна наша и в особенности крестьянство благоденствуют под мудрым правлением государя, всякий день благословляя небеса за то, что Господь ниспослал им такого императора. Да, отдельные недостатки все еще случаются и их, без всякого сомнения, следует искоренять. Но, уж простите мне мою стариковскую осторожность, не выплеснем ли мы, начав непродуманные реформы, с грязной водой и ребенка? Ибо как говорили древние латиняне – примум нон ноцере! [2]

– Так вы считаете нынешнее положение блестящим? – вскинулся поддержанный милостивым взглядом царя Блудов.

– А разве не о том свидетельствуют наши великолепные победы над неприятелем в последней войне?! – с победным видом воскликнул Гагарин, вызвав явное одобрение своих сторонников.

– Ты бы, князь, не поминал войну всуе! – вмешался я. – Тебя ведь там не было, не так ли?

– Э… – смешался Павел Павлович, никогда не состоявший на военной службе.

– Что же касается «блестящего положения», то лучше всего о нем вам может поведать уважаемый Александр Максимович, – кивнул я на Княжевича. – Уж он-то знает, в каком состоянии наши финансы после победоносной войны.

– Нисколько не сомневаясь в словах вашего императорского высочества, – нашелся Гагарин, – какое отношение это все имеет к крестьянскому вопросу?

– Ты, князь, разве не знаешь, что именно крестьяне выращивают пшеницу, деньгами от продажи которой и наполняется казна? Они же платят подати и иные налоги. Так что благосостояние крестьян и государства – вещи взаимосвязанные. Что же касается «благоденствия» пахарей под управлением помещиков, можешь поинтересоваться у Алексея Федоровича, сколько было крестьянских бунтов в прошедшем году?

– Кхе, – закашлялся князь Орлов, имевший весьма отдаленное представление о статистике по своему ведомству.

– У вашего высочества, очевидно, есть какой-то готовый проект? – подал голос Княжевич.

– Увы, Александр Максимович, – развел я руками. – До сей поры у меня не было ни времени, ни возможности уделить должное внимание этому вопросу. Поэтому могу сообщить лишь самые общие мысли.

– Мы слушаем тебя, Константин, – кивнул царь.

– Господа, – начал я, обведя внимательным взглядом присутствующих. – Я не стану говорить вам о нравственной стороне рабства, ибо надеюсь, что пагубность его всем очевидна. Сосредоточусь на другом. Во-первых, прошедшая война со всей отчетливостью показала нам, что рекрутская система комплектования вооруженных сил во всем уступает мобилизационной.

– Это чем же? – проскрипел Панин.

– Тем, граф, что обходится дороже, но не позволяет иметь обученный резерв в необходимых количествах! – ответил я, и убедившись, что противникам нечем крыть, продолжил.

– Во-вторых, если кто не знает, в России есть масса пустующей земли, которую следовало бы ввести в оборот и тем самым умножить благосостояние государства. Ибо новые пахотные земли позволят получить больше зерна, а значит и больше доходов. Но крепостная зависимость крестьян не позволяет им переселяться в новые земли и осваивать их. И с этим, хотим мы или нет, надобно что-то решать!

– Будет и в-третьих? – насупился Панин.

– Как ни быть?! Третьим по порядку, но не по значению, я бы поставил необходимость строительства железных дорог и промышленных предприятий. А кто, позвольте спросить, будет на них работать? Крепостные, отпущенные на оброк? Черта с два, господа, и вы лучше меня знаете об этом.

– Что ж, резоны вашего высочества понятны, – кивнул Княжевич. – Но хотелось бы знать, на каких условиях вы считаете возможным освобождение?

– Условия очень простые. Немедленное освобождение крестьян из крепостной зависимости, с безвозмездным предоставлением земли для пашни и выпаса….

Не успел я договорить, как противники реформы подняли крик. В принципе, понять их было можно. Реализация озвученных мною планов если не разоряла многих из них, то уж точно крепко ударяла по карману. Вопли, жалобы и стенания продолжались так долго, что отчаявшийся навести порядок Александр вынужден был покинуть зал заседаний, после чего разошлись и остальные. Причем, не только консерваторы, но и либералы вроде Ланского, для которого мой план также оказался чересчур радикальным. Остался только министр финансов…

– Н-да, ваше высочество, заварили вы кашу! – не то осуждающе, не то одобряюще покачал он головой.

– А куда деваться, – усмехнулся я. – Как говорят в народе, взялся за гуж, не говори, что не дюж.

– Тоже верно.

– Вы, верно, хотели что-то спросить? – поинтересовался я, перейдя на «вы», вызвав тем самым удивленный взгляд министра.

– Скорее поблагодарить, – ответил он после небольшой паузы. – Государь сказал мне, что своим назначением я обязан прежде всего вам.

– Ну что вы, Александр Максимович, это мы вам должны в ноги кланяться за то, что взвалили на себя этот воз после Брока. Кстати, зовите меня по имени отчеству. Так нам будет проще вместе работать.

– Как прикажете, Константин Николаевич и… спасибо за честь! Я слышал, немногие ее удостаиваются. Что же до совместной работы… Скажите, вы правда считаете возможным реализацию предложенного вами плана?

– Нет, конечно. Я же не идиот. Но нужно же с чего-то начинать? Вот я и обозначил крайние рамки. С другой стороны их обрисовал князь Гагарин. Реальное же решение будет где-то между ними…

– Что ж, разумно. А что вы скажете о накопившихся недоимках?

– Рискую заслужить ваше неудовольствие, но… недоимки придется простить. Да-да, я понимаю, в каком состоянии пребывают наши финансы, но без этой меры не обойтись. Крестьяне наши находятся в весьма бедственном положении и выбивать из них долги чревато…

– А не боитесь, что лекарство будет хуже болезни? – печально поинтересовался Княжевич. – Подумайте сами. Есть исправные крестьяне, которые тянут жилы, но платят подати. Но мы, то есть государство, раз за разом прощая недоимщиков, с одной стороны, все больше разоряем тех, кто платит, заодно показывая, что государственное тягло можно не исполнять вовсе. Все равно простят…

– И что же делать? – озадаченно посмотрел я на него.

– Не знаю. И то и другое дурно. Но вообще, я хотел поговорить о другом.

– Слушаю, Александр Максимович.

– Мне стало известно, что вы, неожиданно для многих, выступили категорически против снижения пошлин на импортные товары. Могу я узнать причину?

– Странный вопрос. В особенности от ученика и последователя графа Канкрина.

– Не лукавьте, ваше высочество. Я вполне осведомлен, отчего так делал Егор Францевич, но хотелось бы узнать и ваши мотивы.

– Да как бы никакого секрета нет. Низкие пошлины, коль скоро они будут введены, немедленно разорят нашу и без того чахлую промышленность, чего мы никак не должны допустить!

– Положим, что так, – кивнул министр. – Но как быть с железными дорогами, кои вы, как я слышал, намерены строить?

– А что с ними не так?

– Да собственно ничего, если не считать того, что у нас не делают ни рельсов, ни паровозов с вагонами. Так что их так или иначе придется ввозить с уплатой весьма разорительных тарифов, а учитывая, о каких суммах пойдет речь, это ведь десятки и сотни миллионов рублей, а то и вовсе!

– Все так, – покивал я. – Но если не поддерживать нашего производителя, то отечественных паровозов и рельсов так и не появится.

– А если отечественная продукция будет нехороша, но заводчики не станут ее улучшать, будучи уверены, что ее и без того купят?

– Хотите сказать, куда не кинь – везде клин?

– Верно. Так что делать?

– Для начала льготы можно сделать адресными и нацеленными на строительство заводов, перекрывающих нужный нам импорт, а не всеобщими… Но готового ответа в этом вопросе быть не может. Нам остается только один путь. Работать. Стараться. Ошибаться. Потом исправлять и работать дальше. Иначе никак…

– Что ж, Константин Николаевич, это как раз то, что я хотел услышать. Можете на меня рассчитывать!

Итак, новый глава минфина свой выбор сделал. Это уже небольшая, но очень весомая победа. Впрочем, с обещаниями вельмож торопиться не стоит. Как не поверить нашему всему и гению, который не так давно написал:

«Но он придворный: обещанья

Ему не стоят ничего». [3]

– А вот за это, Александр Максимович, спасибо! Но теперь, если у вас все…

– Конечно-конечно! Хотя…

– Говорите.

– Я слышал, вы затеваете еще один большой проект. Нет, речь не о канале, так далеко мои интересы не заходят.

– Вы про железнодорожную концессию?

– Именно-с. Видите ли, у меня имеется небольшой капитал, который мне хотелось бы пристроить в надежное дело. И железная дорога кажется мне для этого вполне подходящим. Если вы, конечно, не против. Я же со своей стороны могу пообещать всяческое содействие…

– Вот как?

– Понимаю ваш скепсис, но… помяните мое слово, строительство будет связано со множеством мелких и крупных препятствий. На словах все будут готовы вам всячески содействовать, а на деле… я же всех этих сукиных детей знаю как облупленных! Причем даже таких мелких, коих с высоты вашего положения и не разглядеть. Так что не отказывайтесь сразу, подумайте…

– А что тут думать? Добро пожаловать в число концессионеров!

[1] Справедливости ради, стоит отметить, что после ознакомления с крестьянским вопросом, и заграничной командировки, во время которой он смог присмотреться к быту тамошних крестьян и сравнить их с положением российских мужиков, переменил свое мнение и стал сторонником отмены крепостного права. Умер в 1860 году до начала проведения реформ.

[2] Primum non nocere– Прежде всего не навреди (лат.)

[3] Двустишие из стихотворения «Орлову» А.С. Пушкина 1819 г. (да, посвящено тому самому Орлову, который упомянут в этой главе)

Глава 2

Нельзя не отметить, что при всех своих недостатках мой царственный братец отличался упрямством, переходившим в делах, которые он считал важными, даже в упертость. А крестьянскую реформу он, как ни крути, именно таковой и полагал. Поэтому он был готов уговаривать, интриговать и принуждать к компромиссу все заинтересованные стороны, одной из которых он счел меня.

На следующий день после первого заседания Комитета ко мне явился дворцовый скороход с запиской от государя, в которой его величество просил меня прийти вместе с Николкой к ним на обед, под тем предлогом, что Мари и дети чрезвычайно соскучились.

Говоря откровенно, я в этот момент был не просто занят, а буквально закопался в дела министерства. Дождавшиеся вернувшегося из заграничного вояжа генерал-адмирала подчиненные буквально вывалили на меня кучу всяких бумаг, с каждой из которых следовало ознакомиться и принять решение. Причем желательно еще вчера! Но от приглашений правящего монарха, как вы, вероятно, и сами понимаете, не отказываются. В связи с чем я с удовольствием спихнул весь этот вал на ставшего, наконец, полноправным управляющим Морским министерством Корнилова, приказав разобраться и доложить, после чего, прихватив с собой сына, усвистал прочь, рванув через Дворцовую площадь из Адмиралтейства на обед к его величеству.

Надо сказать, насчет «соскучились» Александр нисколько не преувеличил. Обрадовавшиеся нашему приходу дети прыгали от избытка чувств если не до потолка, то уж никак не ниже подоконников. Мы с Мари расцеловались, после чего та принялась расспрашивать меня о сыне, не забывая пенять за то, что увез его с собой, оторвав от привычной среды и воспитателей.

– Не обижайся, Костя, но я не намерена более терпеть твое безрассудство! Коленька уже большой мальчик, и нам просто необходимо подумать о его образовании. Будущему великому князю нужны манеры и воспитание, а что ему могут дать твои матросы? Умение вязать морские узлы и управляться с парусами? Нет, я решительно с этим не согласна!

– Ну почему же только узлы? – пошутил я. – Ещё они учат его разным морским терминам…

– Случайно не тем, что не понимала наша прабабушка? – с трудом сдержав смех, поинтересовался Сашка. [1]

– И им тоже.

– Надеюсь, он не научит своих кузенов?

– Думаю, эта честь достанется их воспитателям.

Сам обед прошел в теплой обстановке. Я рассказывал августейшей невестке о французском дворе. Та очень внимательно слушала, иногда хихикая в ладошку, когда я описывал характеры Луи-Наполеона и его приближенных. Особенно ее интересовала императрица Евгения, слухи о красоте и эксцентричности которой достигли берегов Невы и вызывали немалое любопытство в петербургском обществе.

– Она красива?

– Не так как ты, дорогая Мари, но не могу не признать, что нынешняя первая дама Франции довольно мила.

– Но ходят слухи о ее не всегда приличном поведении, – продолжила расспросы порозовевшая от комплимента невестка.

– Скажу так, далеко не все они безосновательны. Однако будьте снисходительны, она молода, хороша собой и пользуется успехом в обществе. Кому бы все это не вскружило голову? Справедливости ради, должен заметить, что Евгения никогда не переходила известной грани. И когда ее нынешний муж, славящийся, к слову сказать, своей любвеобильностью, спросил, каков путь к ее сердцу, без обиняков ответила, что через часовню!

– Это потому, что ни один правящий дом Европы не согласился породниться с новым Бонапартом! – хмыкнул внимательно прислушивавшийся к нашему разговору Александр.

– Кстати, – с милой улыбкой перевела разговор на другую тему Мари. – Твой траур длится уже достаточно долгое время. Мне тоже ужасно жаль бедняжку Санни, но… жизнь продолжается. Быть может, тебе следует подумать о новом браке?

– Спасибо за заботу, – грустно улыбнулся я, – но нет. Мое сердце занято кораблями, пушками и реформами. В нем совершенно не осталось места для семейной жизни…

– Что за глупости? – возмутилась императрица. – Ты молод, хорош собой, богат как Крез, знаменит, наконец! В Европе довольно принцесс, которые могли бы составить твое счастье.

– Мари, умоляю, остановись, – рассмеялся я. – Пожалей бедных девочек, неужели ты желаешь им выйти замуж за такого мизантропа как я?

– Полно вам, – добродушно прервал нас Александр. – Костя, пойдем в курительную, нам с тобой надобно переговорить.

– Не желаешь? – предложил мне сигару брат.

– Пожалуй, откажусь.

– Ну как знаешь, – отозвался он, выпустив струйку ароматного дыма.

– Надеюсь, ты не хотел обсудить мои матримониальные планы? – поинтересовался я после недолгой паузы.

– Нет, конечно, – ухмыльнулся брат. – Это инициатива Мари. Признаться, нисколько не ожидал от нее подобной прыти и напора. Но берегись, так просто она от тебя не отступится.

– Чур меня!

– Я хотел потолковать об ином, – не обращая внимания на мой шутливый тон, продолжал Александр.

– Полагаю, о Крестьянском комитете?

– Именно. У меня побывали практически все его члены, а те, что не сумели испросить об аудиенции, попытались донести свое мнение через других людей.

– И что же?

– Они испуганы. Скажи, неужели ты предложил эти радикальные меры всерьез?

– Нет, конечно. Я не настолько наивен.

– Но тогда зачем?

– Бог мой, Саша, а чего ты ждал, назначая в комитет этих старых и ни на что не способных пердунов? Разумеется, они не желают никаких реформ, ибо им и так хорошо! Вот мне и пришлось колыхнуть это болото. И судя по тому, как далеко дошли волны, все получилось.

– Прости, но никак не возьму в толк, чего ты добиваешься?

– Надо было показать этим господам, что если они не пожертвуют малым, могут лишиться вообще всего!

– Положим, в этом есть смысл. Но как ты будешь действовать дальше?

– Ну не знаю… собственно говоря, у нас два варианта. Либо ты исключишь из комитета самых одиозных и тупоголовых, и тогда мы сможем провести реформу быстро. Либо…

– Продолжай.

– Либо нам придется идти длинным путем. Для начала примемся собирать региональные комиссии, которые некоторое время позаседают и, даст Бог, через годик или два разродятся своими проектами. Мы их соберем, изучим, обсудим, выработаем общий проект… правда, есть вероятность, что озверевшие крестьяне к тому времени сожгут половину дворянских усадеб вместе с их обитателями, но это ведь не заставит петербургских бюрократов быстрее шевелиться?

– Так себе перспектива, – хмыкнул Саша. – А ты не преувеличиваешь?

– Скорее преуменьшаю.

– Ладно. Но отторгать землю у частных владельцев без выкупа – это все равно неправильно.

– Ну, во-первых, далеко не все они «владельцы» в полном смысле слова. Ибо, как ты и сам хорошо знаешь, многие имения неоднократно заложены в государственных банках или Опекунском совете. То есть по факту эта земля и так принадлежит государству. А во-вторых, как раз от этого требования я легко откажусь, ибо оно вовсе не главное.

– А что же главное?

– Свобода перемещения. Крестьяне должны получить возможность самостоятельно выбирать себе место жительства и род занятий. Только так мы сможем получить в необходимом количестве рабочие руки на заводы и переселенцев на окраины империи.

– Но ведь если это разрешить, – задумался император, – эдак они все разбегутся.

– Это вряд ли. Изволишь ли видеть, все люди разные, одним на месте не сидится, других палкой с него не сгонишь. Так что часть, причем весьма не малая, все равно останется. И тут мы одним выстрелом убьем сразу двух зайцев. Получим свободные рабочие руки и предотвратим обезземеливание крестьян.

– Что предотвратим?

– Обезземеливание. Я полагаю, хотя нет, уверен, что нас ожидает взрывной рост населения, следствием которого станет недостаток земли в европейских губерниях России. А потому предлагаю действовать на опережение.

– Хм. Но это разрушит общину.

– Да и черт бы с ней!

– Но как мы будем собирать налоги?

– Так же, как и сейчас. Спроси у Княжевича, какие недоимки по подушной подати?

– Ну хорошо. Положим, тем, за кем нет недоимок, можно и разрешить, – осторожно согласился император, уже пожалевший, что начал тот разговор без своих советников.

– Саша, ты хочешь, чтобы эти люди погасили долг перед казной? – внимательно посмотрел я на брата.

– Конечно!

– Так дай им заработать. Если они останутся в своих нищих деревнях, этого вообще никогда не случится. А так появляется возможность. Да. Ею смогут воспользоваться далеко не все! Кто-то вконец разорится и пойдет по миру, кто-то сгинет на чужбине от непривычных болезней. Но… они ведь и сейчас от этого не застрахованы. Так дай им шанс!

– Помещики будут против, – вздохнул Александр.

– Чем меньше они будут задирать цены на выкуп земли, тем больше крестьян у них останется. А если они всерьез займутся агрономией и механизацией, большого количества работников им и не понадобится.

– Механизацией?

– Именно. Паровые молотилки вместо мужиков с цепами, гужевые жатки вместо баб с серпами, косилки, сеялки… Все это уже есть в Европе и позволяет обходиться минимальным количеством рабочих рук, при куда большей урожайности.

– Но ведь на все это нужны деньги.

– Пусть один раз потратят кредиты не на парижских мамзелей, а на организацию собственного хозяйства. Сначала повоют, а потом…

– Скажут спасибо?

– Приспособятся.

– Или вконец разорятся.

– Или так.

– Тебя это не беспокоит?

– С высоты моего положения разница между условным крестьянином Федькой и его помещиком господином Скотининым [2] совершенно незаметна. Почему я должен плевать на нужды первого и окружать трогательной заботой второго?

– Но ведь дворяне опора трона! Из них состоит армия и чиновничество…

– Как ты сказал, «опора трона»?! Это ты верно о господах декабристах, по крайней мере некоторые из которых собирались истребить нашу семью, а теперь получили твоей милостью амнистию? Или о тех людях, что до смерти забили сапогами нашего деда и задушили прадеда? Что же до службы… скажи, знаешь ли ты, каков был некомплект обер-офицеров в Крымской армии, когда я ей командовал?

– Нет.

– А я знаю. Почти четверть от списочного состава. Четверть! В ротах часто и густо не более двух офицеров, а иной раз всего один. Взводами командовали, и, к слову сказать, подчас весьма недурно, простые унтера! А представители правящего класса, которые могли бы заполнить эти вакансии, в это время спокойно прохлаждались в тылу, ограничив свой патриотизм посещением благотворительных балов и произнесением тостов на банкетах в Дворянских собраниях!

– Куда ты клонишь?

– К тому, что с необоснованными привилегиями пора кончать!

– Боже правый! – закатил глаза император. – Стоит ли опасаться карбонариев, если к ним принадлежит мой собственный брат?

– Нет, Саша, я вовсе не карбонарий. Как раз наоборот, я стремлюсь остановить их. Мне нужно во что бы то ни стало не допустить революцию, а она непременно случится, если ты будешь потакать этим зажравшимся господам.

– Дворянство сметет нас, – едва слышно сказал брат.

– А кто, позволь спросить, составляет это самое дворянство? Всего потомственных дворян у нас, если не ошибаюсь, чуть более шестисот тысяч человек. Из них хоть какие-то поместья имеют никак не более 115 тысяч. То есть пятая часть. Но реально крупными собственниками являются едва ли пятьсот семейств.

– И в каждой из них есть генералы и крупные чиновники, – с кислым видом заметил брат.

– А еще их имения заложены в государственных кредитных учреждениях на общую сумму в 397 миллионов рублей серебром.

– Неужто так много?

– Если хочешь, проверь.

– Предлагаешь забрать эти поместья?

– Почему нет? В крайнем случае, выплатить остаточную стоимость. Причем не деньгами, а ценными бумагами. Кто поумнее – сумеют распорядиться этим активом, кто нет…

– Костя, тебе не страшно говорить такие вещи?

– Честно? – внимательно посмотрел я на брата. – Очень! Под огнем союзников так страшно не было. Но если мы не сделаем это, будет еще страшнее. Если доведем наших мужиков до греха… они ведь у нас не английские и не французские. Такого наворотят, что изобретение доктора Гильотена шуткой покажется!

– Что ж, в этом, ты, пожалуй, прав. Но не будет ли лекарство хуже болезни?

– Нет, если мы не станем затягивать лечение.

– Ты постоянно торопишься, говоришь о нехватке времени, но почему? – требовательно уставился на меня император. – Объяснись, зачем эта спешка?

– Затем, что у нас его и вправду нет. Посуди сам, ты отпустил из Сибири почти десять тысяч поляков. Нет, я понимаю, новое царствование должно начинаться с милостей. Причем почему-то не к верноподданным, ну да ладно. Что сделано – то сделано. Но как ты думаешь, чем займутся все эти милые люди, когда вернутся в Польшу?

– Полагаешь, будет новый бунт?

– Всенепременно-с!

– Но почему ты думаешь, что поляки проявят неблагодарность?

– Ради всего святого, Саша, не смеши меня! Роду человеческому вообще весьма мало знакомо это чувство, а уж народам оно и вовсе неизвестно. Ты думаешь, наши добрые финны испытывают хоть малую толику благодарности к России и Александру Благословенному, давшему им государственность и свободы, немыслимые в великорусских губерниях? Черта с два! Эти хуторяне искренне думают, что без нас жили бы еще лучше. Поляки же в этом просто уверены. Речь Посполитая от моря до моря – вот о чем они мечтают.

– Но ведь это химера!

– И они готовы за нее убивать и умирать!

– Из-за этого мы должны спешить с реформами? – вернулся к теме разговора Александр.

– Именно! Потому что, когда начнется бунт, станет не до них. Все эти князья, помещики и чиновники закричат в один голос – вот до чего доводят свободы! Нельзя давать волю мужикам!

– У тебя слишком живое воображение…

– Хочешь пари?

– Пожалуй, я откажусь, – улыбнулся император. – Ну, хорошо, если ты так хочешь, я заменю некоторых членов комитета… Пока не могу сказать на кого. Нельзя же, в самом деле, чтобы там заседали одни радикалы?

– Конечно.

– Что по твоему мнению еще может помешать намеченным нами реформам?

– Слишком большой список, любезный брат. Но думаю, что не ошибусь, если среди самых насущных проблем нашего богохранимого отечества назову Кавказскую войну. Одна длится вот уже без малого сорок лет и уносит просто огромное количество средств. С ней надо кончать!

– Только не говори, что хочешь лично заняться этим? – удивленно посмотрел на меня Александр. – Ты нужен мне здесь!

– И не думал. Там достаточно опытных генералов, на которых можно возложить эту миссию.

– Даже не знаю. Муравьев стар и просится на покой.

– Присмотрись к Барятинскому. Он достаточно молод и энергичен, но вместе с тем опытен и храбр.

– Причем не только с врагами, – ухмыльнулся царь. – Говорят, он ни одной юбки не пропускает.

– С каких пор это стало недостатком среди военных? – засмеялся я.

– Это да. Но сможет ли он смирить дикие племена?

– Ну, для начала, не такие уж они и дикие. Уверен, что среди горцев достаточно людей, желающих не воевать, а мирно трудиться. Ну а тем, кто не желает жить под сенью твоего мудрого правления, надо дать возможность уехать. К тем же туркам или еще куда.

– А если они все захотят эмигрировать?

– Да и скатертью дорога!

– Предлагаешь поступить, как с татарами в Крыму? – пристально посмотрел на меня император.

– Почему бы и нет?

Так уж случилось, что выселение крымских татар в этой реальности произошло на сто лет раньше, чем в нашей. Все началось с мирного договора между нами и союзниками, согласно которому в числе прочего состоялся и обмен пленными. Следуя ему, англичане и французы должны были самостоятельно вывезти своих военных из пределов России, причем начать следовало с турок и… пожелавших присоединиться к ним местных, которых у нас не без оснований считали изменниками.

Но когда разоруженные ради такого дела турецкие, английские и французские суда, значительная часть которых была парусными линкорами и фрегатами, подошли к нашим пристаням, на них тут же устремился поток беженцев из крымских татар. Бежали если не все, то многие. Бедные и богатые, земледельцы и ремесленники, одни семьями, другие целыми аулами. Не стану скрывать, их бегство подогревалось слухами о грядущих погромах, выселениях и тому подобных вещах. Больше того, прошла молва, что всех пожелавших остаться заставят силой принять христианство. Правды в этом не было ни на грош, но люди испугались и бросились бежать.

Так что первые рейсы успевшим рассориться союзникам пришлось отдать исключительно беженцам. В европейской прессе пытались поднять по этому поводу вой, но правительства Наполеона III и королевы Виктории в данный момент не были заинтересованы в конфронтации, а потому он скоро затих. Мы же, потеряв некоторое количество потенциально нелояльных подданных, получили землю для отличившихся военных.

– Н-да, – еще раз внимательно посмотрел на меня Александр. – Кавказом тебе и впрямь лучше не заниматься.

– Я же так сразу и сказал, – ухмыльнулся я в ответ. – Впрочем, без помощи моряков Кавказский корпус все равно не останется. Мы организуем блокаду черкесского берега и, если понадобится, морем вывезем репатриантов.

– Впрочем, может оно и к лучшему, – не обращая внимания на мои слова, продолжил брат. – Ты и впрямь очень нужен мне здесь. Я собираюсь создать еще один комитет, на сей раз Железнодорожный. Ему надлежит разработать правила предоставления концессий и меры по привлечению капитала. Ты его возглавишь.

– Да я бы с радостью, но думаю, это будет неудобно…

– Что, прости? – изумился Саша.

– Видишь ли, я уже знаю, что строительством железных дорог у нас будут заниматься концессии, и подумал, почему бы мне не организовать одну из них.

– В каком смысле?

– В прямом. Капитал у меня есть, а дело ожидается выгодным, так почему бы и нет?

– Боже, это так неожиданно!

– Да отчего же? Если я могу быть в числе акционеров судоходного канала в Африке, не вижу причин, чтобы не стать владельцем железной дороги в России.

– Но ты же не финансист!

– Это не беда. Найду и финансистов, и инженеров.

– Нет, я не в том смысле. Ты же мой брат, великий князь, генерал-адмирал, дворянин, наконец!

– А разве мы не этого хотели? Чтобы дворяне забыли свою дурацкую спесь и нашли себе дело! Почему я не могу подать им пример?

– Черт, чего угодно ждал от тебя, но только не это! Нет, резоны твои я понимаю и даже в какой-то мере поддерживаю, но зачем заниматься этим лично? Вложи деньги в любую концессию, благо, скоро их будет много. Уверен, никто не откажется от чести иметь в числе пайщиков знаменитого Черного принца!

– Вопрос лишь в том, захочу ли я стать пайщиком в сомнительных заведениях.

– Что это значит?

– Да то и значит. Ты правда думаешь, мне будет приятно состоять в одной компании с каким-нибудь гешефтмахером? Благодарю покорно!

– Даже не знаю. Но тебе все равно придется иметь дело с банками, а эти господа как раз по большей части иудина племени.

– Саша, ты опять меня не понял. У меня нет предубеждения к евреям, но нет и желания вести дела с заведомыми мошенниками вне зависимости от их национальности и вероисповедания. Поэтому я хочу иметь собственное дело. Что же касается необходимости сотрудничества с банками, не вижу в этом никаких проблем. В крайнем случае организую свой. Ну а что, буду заниматься инвестициями. Давать кредиты на создание новых заводов и фабрик. Не лично, конечно, но…

– Боже правый, но зачем?

– Видишь ли, Саша. Я всерьез обдумал наше положение и то, что мне придется испытать на себе недовольство нашей аристократии и чиновничества… в общем, я хочу… точнее, мне просто необходимо позаботиться о будущем. Да-да, в первую очередь своих детей.

– Ты так говоришь, будто они могут пойти по миру.

– Как говорят у нас на Руси-матушке – от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Поэтому я хотел бы иметь источник доходов не только в виде положенных по моему положению выплат от министерства Уделов, но и личных. Которых меня и моих потомков никто бы не мог лишить. Поэтому я намерен сделать вклады в самых разных частях света.

– Неужели ты думаешь, что я оставил бы твоих детей без поддержки, если … Боже, даже говорить об этом не желаю!

– Ты – нет. Но… Саша, мне тоже не очень приятно об этом говорить, но я буду не единственной мишенью для недоброжелателей. Все мы, разумеется, ходим под Богом, но… никто не знает его промысла.

– Ты прав, – помрачнел император. – Не в том, разумеется, что решил из генерал-адмирала превратиться в банкира и фабриканта, об этом мы еще потолкуем. Но в том, что мы не вечны. Однако обещаю тебе перед лицом Господа Бога, – с этими словами он повернулся в сторону отчетливо различимого на фоне затянутого облаками неба и свинцовой, еще не скованной льдом широкой Невы золотого шпиля Петропавловского собора, и истово перекрестился, – что пока я жив, ты останешься главой морского ведомства!

– Даже не знаю, что тебе на это сказать, – растерялся я.

– Вот ничего и не говори, – покачал головой Александр. – Ты и так уже достаточно наболтал. Нет, Мари положительно права, говоря, что тебе пора жениться! Вот приведешь в Мраморный дворец новую хозяйку, глядишь, от дурных мыслей и избавишься.

– И деньги куда пристроить сразу найдется, – в тон ему добавил я.

– Вот именно! – назидательно подняв вверх указательный палец, подтвердил брат.

[1] Однажды императрица Екатерина Великая пригласила к себе адмирала Чичагова и попросила рассказать о победах над шведами. Тот сначала держался скованно, но потом понемногу разошелся и принялся живописать перипетии боя, нисколько не стесняясь в выражениях, пока, наконец, не сообразил, что перед ним не только глава государства, но и дама.

– Виноват, матушка, ваше императорское величество, – повинился адмирал.

– Ничего, Василий Яковлевич, продолжайте, – кротко ответила ему императрица. – Я ваших морских терминов не разумею.

[2] Скотинин – персонаж комедии Фонвизина «Недоросль».

Глава 3

Сами по себе железнодорожные концессии – дело неплохое. Группа людей с капиталом получает возможность построить железную дорогу и зарабатывать на этом деньги. Государство имеет пути сообщения и налоги, не вкладывая при этом казенные средства. Граждане – возможность по этим самым путям путешествовать, а купцы перевозить по ним товары. Казалось бы, все в выигрыше… но у нас в России, что называется, свой путь. Большинство частных концессий, в особенности в первое пореформенное десятилетие, по крайней мере в истории моего мира кончилось пшиком. Дорог господа-концессионеры толком не построили, зато денег из казны в виде гарантированной прибыли вытянули столько, будто рельсы у них были золотыми. В конце концов, все пришло к тому, что государству пришлось выкупать (!) недостроенные дороги и заканчивать их на свои.

Это и было главной причиной, по которой я решился ввязаться в железнодорожное строительство. Нужно было показать пример нормальной работы и, что еще более важно, выработать на его основе общие правила для остальных. Хотите концессию? Не вопрос! Но будьте готовы к тому, что вас станут жестко контролировать и строго спрашивать за некачественную работу, а также необоснованные задержки строительства.

Председателем правления «Товарищества Московско-Курской железной дороги» стал ваш покорный слуга, товарищем, то есть заместителем выбрали известного гидротехника генерала Корпуса инженеров путей сообщения барона Андрея Ивановича Дельвига – двоюродного брата однокашника Пушкина и большого энтузиаста железнодорожного транспорта. Также среди учредителей были действительные статские советники Шипов и Рюмин.

Колоритные в своем роде фигуры. Первый – из потомственных дворян и притом новатор, в 1852 году он оказался среди учредителей первого в его родной Костроме механического завода [1]. Второй, к слову, несмотря на громкую фамилию, вовсе не родственник канцлеру времен Елизаветы Петровны, а сын откупщика, выслуживший герб в 1820 году.

Не обошлось и без купцов, выкупивших, кстати сказать, куда более значительные пакеты акций, нежели тот же Дельвиг. Но законодательство в России так устроено, что открыть акционерное общество могут только дворяне. Поэтому на первом месте я с господами генералами, а уж потом пожелавшие вложиться в дело московские тузы. Потомственные почетные граждане Морозов, Горбов, братья Мамонтовы и приведший ко мне всю эту пеструю компанию еще один уроженец Костромы – Федор Васильевич Чижов.

Крепкий мужчина лет 45 с окладистой, седоватой бородой, широким лбом и пытливым взглядом из-под кустистых прихмуренных бровей. Бывший адъюнкт-математик Петербургского университета, а ныне ярый славянофил, физик, любитель искусства, предприниматель, финансист и благотворитель. При том ничуть не мечтательный, а крайне деятельный и умеющий подчинять разуму свои увлечения и страсти. Настоящий человек и пароход, идущий к цели, как ледокол «Красин», – напролом.

Самое смешное, что он и правда в позднейшие годы предложил создать Архангельско-Мурманское срочное пароходство для плавания по Белому морю и Северному Ледовитому океану. А в заполярной Коле, спасенной Шестаковым от разграбления и огня, он предлагал основать «Северный банк».

Как и многие в ту эпоху происхождения он был «недостаточно благородного». Его отец сам родом из духовенства, учительствовал сначала в Костромской гимназии, а затем перебравшийся в Петербург, получил право на потомственное дворянство, лишь когда его сыну Феде исполнилось 12 лет. Потому несмотря ни на что талантливому парнишке пришлось постараться и самому получать все достойные его ума и образованности преференции.

Впрочем, добился он их очень быстро. Затем было всякое. И на ниве своего тотального славянофильства он умудрился даже получить на пару недель арест в Петропавловке, а затем был выслан из столиц, поселившись неподалёку от тихого и провинциального Киева, где занимался разведением шелковичного червя и даже написал об этом целую книгу.

Познакомились мы с ним, к слову сказать, достаточно случайно, на одном из славянофильских собраний, куда меня затащил Трубников. Никаких программных заявлений я в тот вечер делать не планировал, да и сами «любители славянства» меня интересовали лишь как оппозиция не только «западникам», к числу которых относились большинство сторонников реформ, но и консерваторам, искренне считающим крепостничество главной духовной скрепой России.

Тут надо отметить, что при прежнем императоре «славянофилов» не жаловали. Правительство Николая I не поощряло никакой самостоятельности своих подданных, даже если те его, в общем и целом, поддерживали. Царя-батюшку следовало любить не только по велению сердца, но и по приказу вышестоящего начальства, причем в строго отведенных рамках. А эти господа осмеливались о чем-то там рассуждать. Ратовали за распространение православия в Остзейских губерниях, отчего тамошние бароны буквально бесились. Писали возмутительные с точки зрения цензуры статьи о притеснении и онемечивании польских крестьян в Пруссии.

Конечно, после вступления на престол Александра многие ограничения были отменены или по крайней мере не применялись. Однако Трубников считал, что умеренно-либеральное движение надо поддерживать, и я с его аргументами согласился.

Членом их общества я, конечно, не стал. Но даже простое присутствие великого князя на собрании придавало этим господам вес и позволяло надеяться на государственную поддержку, без которой, как это ни прискорбно, в России ничего не обходится.

С другой стороны, мое появление вызвало среди собравшихся некоторую оторопь. Даже самые бурные ораторы притихли и не сводили с меня верноподданнических взоров. Пришлось их немного расшевелить.

– Прошу прощения, господа, но у меня не так много времени. Поэтому постарайтесь выражаться кратко и по существу. Нужна ли вам какая-нибудь помощь?

– Очень нужна, – вышел вперед Чижов, – дело в том, что мы с присутствующим здесь господином Шиповым основали не так давно «Общество для содействия русской промышленности и торговле», однако так и не получили разрешения на регистрацию.

– Общество в Москве?

– Точно так-с.

– Хорошо. Я поговорю с князем Меншиковым. Полагаю, мне он не откажет. Однако, для чего вам регистрация?

– Для того, чтобы издавать журнал – «Вестник промышленности». Но это невозможно без согласия генерал-губернатора и… высочайшего дозволения.

– Что ж, дело это без сомнения богоугодное. Составьте прошение еще раз и передайте мне через Константина Васильевича, – кивнул я на Трубникова.

– Покорно благодарим, ваше императорское высочество.

– Да пока вроде не за что. Что-нибудь еще, господа?

– Нет, – правильно понял меня Чижов. – Деньги на издание у нас есть.

– Вот и славно! В таком случае, господа, позвольте откланяться…

– Одну минутку, ваше высочество, – выскочил как черт из табакерки какой-то господин неопределенного возраста в потрепанном сюртуке. – Можно один вопрос?

– Да хоть два, – пошутил я, вызвав смешки у собравшихся.

– А что вы сами думаете о славянском вопросе? – выпалил тот и уставился на меня требовательным взглядом. – Когда Россия выступит против векового угнетения наших братьев и объединит славян в нерушимый союз?

В воздухе повисло неловкое молчание. Большинство присутствующих прекрасно понимали, что задавать щекотливые вопросы высокопоставленным людям не самая лучшая идея. Остальные же не сводили с меня глаз, как будто видели нового мессию.

– Видите ли, господа, – чертыхнувшись про себя, осторожно начал я, чтобы не спугнуть потенциальных союзников. – Как бы сильно я не любил славянство, в мои планы не входит осчастливливать его за счет русского мужика.

– Что вы имеете в виду? – округлил глаза вопрошавший.

– Да то самое. Скажите, господа, – обратился я ко всем. – Что именно вы себе представляете, когда толкуете об освобождении наших братьев? По всей видимости войну, в которой наша победоносная армия должна разгромить коварного врага и принести им свободу. А из кого, позвольте спросить, будет состоять эта армия, не из российских ли крестьян? Кто будет погибать на этой войне, кто будет работать, чтобы платить подати, на которые будет содержаться наше войско?

– Но позвольте…

– Не позволю! Я был на войне и потому могу говорить о ней с полным знанием дела. Это горе, это смерть, это лишения! За какие провинности вы хотите взвалить это бремя на и без того многострадальный русский народ? Нет, господа, свой долг славянофила я вижу, прежде всего, в помощи именно русскому народу! Чтобы он, наконец, зажил по-человечески. Имел возможность не только выращивать хлеб, но и досыта есть его! Чтобы дети наших мужиков могли получать хоть какое-то образование, а в случае болезни их родители обращались к врачам, а не к знахарям. И только когда мы всего этого достигнем, тогда можно будет побеспокоиться и о других.

Очевидно, в какой-то момент я все-таки увлекся и стал говорить слишком эмоционально. Отчего большая часть моих слушателей просто обалдела, но некоторые все-таки задумались. По крайней мере, мне бы хотелось в это верить. Чижов был как раз из последних. Поэтому, когда мы с ним встретились в следующий раз, он не стал стенать о тяжелой доле славянства и причитать о притеснениях православной веры, а сразу же перешел к делу.

– Позвольте осведомиться у вашего императорского высочества, – без обиняков начал он. – Верно ли говорят, что возглавляемое вами Товарищество намерено выпустить акции планируемой к постройке Московско-Курской железной дороги?

– Да.

– И то, что в Курске вы не остановитесь, тоже правда?

– Все так, – кивнул я.

– В таком случае, спешу уведомить, что московское купечество не только горячо одобряет этот проект, но и готово участвовать в нем своими капиталами. Если, конечно, вам это интересно?

– Все зависит от того, о какой именно сумме идет речь?

– Они готовы вложить в дело десять миллионов собственных средств и еще столько же взять в кредит. Вот только…

– Договаривай, – насторожился я.

– Если казна готова гарантировать нам доходность этого предприятия.

– Вот значит, как… И дивиденды эти господа желают получать с того самого момента, как приобретут акции?

– Но ведь казна, насколько мне известно, именно такие условия и собирается предложить, – смутился Чижов.

– Можешь передать пославшим тебя, что если они задумали спекуляцию, то пока я жив, у них ничего не получится! Этот проект начат вовсе не для того, чтобы нажиться на государственных кредитах. России нужны железные дороги, и они будут построены! Те, кто рискнут вложиться в них, получат прибыль. Но не сразу, а только после того, как будет запущенно движение. Что же касается гарантий, то могу предоставить лишь свое слово.

– Эдак купчины много денег не дадут, – хмыкнул Чижов.

– Да и черт бы с ними! Все одно, столько денег нам сразу не понадобится. Я ведь не зря взял концессию только до Курска. Вот построим ее, поймем, насколько правильными оказались наши предварительные расчеты, продемонстрируем всем наши возможности и поведем ее дальше. Деньги будем собирать от продажи акций. Стоимость положим небольшую, рублей пятьдесят или даже меньше, чтобы даже не слишком богатые люди могли вложиться.

– С миру по нитке, – понимающее кивнул представитель московского купечества.

– Вот именно. Первый участок должны закончить к концу следующего года, а в Крыму будем, если ничего не случится, в 1861 году.

– А если кто-то получит концессию раньше вас? – быстро спросил Чижов.

– Даже интересно стало, – ухмыльнулся я. – Как ты себе это представляешь?

– Ну…

– Дураков на Руси-матушке на сто лет припасено, но много ли среди них таких, чтобы мне дорогу перейти? Да еще на таком направлении. Нет, брат, эта наша поляна. Ты думаешь, самый умный и первый ко мне пришел?

– Штиглиц? [2]

– И он тоже.

– И что же вы им сказали?

– То же, что и тебе сейчас. Хотят заработать на постройке дорог – пожалуйста! Но грабить казну не дам!

– А что если вашему высочеству организовать свой банк? – неожиданно выпалил Чижов, но, встретившись с моим взглядом, спохватился. – Не лично, конечно…

Вот так, собственно говоря, мы и познакомились. Узнав Федора Васильевича поближе, я понял, что человек он не только умный, но и болезненно честный. Что среди московского купечества встречается не так уж часто. Нет, данное слово держат все, но, если сложатся обстоятельства, своего тоже не упускают. Поэтому при первой же возможности я его переманил, сначала в правление товарищества, а потом мы с ним действительно открыли банк. Но это уже совсем другая история, да и случилась она много позже. А пока мы начали строить то, что со временем стало Южной железной дорогой.

Как я уже упоминал, выбор именно этого направления был неслучаен. Во-первых, технические изыскания здесь начались еще в 1854 году и на нынешний момент были практически окончены. То есть к строительству можно было приступить немедленно.

Возможность связать Москву, а через нее и Петербург с южными регионами страны дорогого стоила. Поэтому, пришел бы ко мне Чижов или нет, на Курске останавливаться никто бы не стал. От него поведем дорогу к Харькову, затем к Екатеринославу, Александровску [3] и дальше в Крым. Ну и, конечно же, отдельную ветку на Донбасс.

Протяженность первого участка пути должна была составить порядка 550 верст. Помимо собственно путей следовало построить 19 станций и 3 депо. Срок строительства с момента создания общества не более двух с половиной лет. Финансирование без какого-либо участия казны за счет выпуска акций. Все материалы исключительно отечественного производства. В первую очередь, конечно, рельсы. Производить их должен будет Путилов на своем железоделательном заводе, выкупленном когда-то у генерал-адъютанта Огарева. Сделка эта, если помните, не обошлась без моего участия.

К сожалению, с подвижным составом так не получилось. Вагонов в России делали прискорбно мало, паровозов же не производилось вовсе. Но как говорится, лиха беда начало. За границу были отправлены несколько инженеров с заданием найти самые перспективные образцы локомотивов, после чего выбрать лучший из них и закупить первую партию, которую мы затем растиражируем у себя.

– Было бы хорошо, – задумчиво заметил Николай Иванович, кабы и остальные железнодорожные общества покупали материалы, вагоны и паровозы у нас.

– Дашь хорошую цену, – усмехнулся я. – Будут покупать.

– Оно так, только конкурировать с заграницей не так просто. Господин Княжевич, как я слышал, все же склонен опустить тарифы на изделия из чугуна и стали.

– На то и щука в море, чтобы карась не дремал. Давай, брат, сначала научимся все это строить, а уж потом подумаем, как быть дальше. Не то и своего не будет и чужое дорого.

– Не извольте беспокоиться, ваше императорское высочество. Сделать рельсы дело не хитрое. А паровозы, я чаю, ненамного сложнее канонерок.

– А морозы твои рельсы выдержат? – неожиданно спросил я.

– Отчего такой вопрос? – удивился промышленник.

– Да так, подумалось. Что если чугун станет хрупким от холода и станет трескаться при нагрузке?

– Это возможно, – вынужден был признать Путилов.

– Так чего ж ты ждешь? Зима уже началась, а строительство еще нет. Есть время провести испытания и, если опасность действительно имеет место, найти пути решения. Вот только представь себе, у всех пути будут разрушаться, а у нас нет. А все потому, что рельсы «Путиловские». Тогда мимо тебя ни один ни казенный, ни частный заказ не пройдет.

– Какие перспективы вырисовываются, – разом загорелся идеей Путилов.

– Николай Иванович, ты думаешь, не понимаю, куда ты клонишь? Хочешь, чтобы я через кабинет протолкнул технические условия, которым будет соответствовать только твоя продукция? Дай срок, сделаю. Только учти, что иностранцы не дурнее тебя, а рынок у нас бездонный. И все запланированные нами нововведения они быстро внедрят. Тут правило одно и простое. Хочешь конкурировать, будь если не на шаг впереди, то хотя бы не сильно отставай!

Отдельной заботой стала рабочая сила для строительства. Недостатка не было только в разнорабочих, коих было нетрудно нанять в прилегающих к строительству деревнях. Но копать землю и таскать шпалы – это еще не все. Нужны были и квалифицированные специалисты, которых просто не было. Поэтому их надо было учить.

– Господа, – неожиданно предложил наш главный инженер и металлург Обухов, – а не обратить ли нам внимание на демобилизованных?

Как я уже упоминал, недавно окончившаяся война если и не разорила Россию совсем, все же вызвала большие траты, проделавшие в бюджете изрядную брешь. И для того, чтобы их срочным образом заделать, все министерства и ведомства империи принялись экономить. Не стало исключением и Военное министерство, проведшее первую большую демобилизацию.

Сократив срок действительной службы с двадцати пяти до пятнадцати лет, Сухозанет разом высвободил больше четырехсот тысяч одетых в серые шинели людей, оторванных рекрутчиной от родного дома и не знающих, что делать со свалившейся на них свободой. Привыкшие к строгой палочной дисциплине люди не сразу находили себя в новой для них жизни. Некоторые попытались вернуться в деревни, где их успели позабыть. Но большинство предпочло оставаться в городах, где было легче прокормиться. Одни (особенно рослые крепыши из гренадер и гвардии) нанимались в дворники или в швейцары, другие занимались промыслами или даже торговлей. Третьи, бывало и такое, тихо пили горькую, так и не устроив свое свободное бытие.

Хочу заметить, что уволенным с флота, особенно на Балтике, было несколько проще. Матросы, особенно побывавшие в заграничных плаваниях, вообще более развиты, чем их собратья солдаты, не говоря уж о крестьянах. Привыкшие за время службы к чистоте и обращению пусть и с нехитрыми, но механизмами вроде кабестанов, они легко находили себе место на заводах и мастерских.

– Прекрасная мысль, – поддержал я. – Бывшие солдаты и особенно унтера смогут занять места десятников, артельщиков и тому подобное. К слову, надобно установить строгий контроль за питанием и выплатой жалованья. Нельзя допускать никаких злоупотреблений, иначе нас газетчики с дерьмом смешают.

– Скажете тоже, Константин Николаевич, – расплылись в понимающей усмешках присутствующие. – Кто же решится в нашу сторону плюнуть, если господин Трубников с вашей руки ест?

– Попрошу без намеков, господа! Тем более, что мы контролируем далеко не всю прессу. В любом случае, не стоит давать нашим противникам и конкурентам повод для нападок.

Разумеется, одними железными дорогами мои заботы в то время не ограничивались. Руководство морским ведомством, подготовка Крестьянской реформы и масса других дел отнимали практически все время. Между тем осень постепенно сменилась зимой, затем миновал Филиппов пост [4], после чего наступило Рождество, а вместе с ним и сезон балов. А поскольку я не только государственный деятель, но и аристократ, а значит по определению человек светский, мне волей неволей пришлось во всем этом участвовать.

И тут выяснилось одно пикантное обстоятельство. Все дело в том, что императрица Мария оказалась далеко не единственной дамой, озаботившейся моим семейным положением. Можно сказать, все высшее общество Петербурга единодушно пришло к выводу, что великому князю Константину совершенно неприлично оставаться одному и вести монашеский образ жизни. Следовательно ему, то есть мне, срочно необходимо… дальше мнения разделялись. Одни, главным образом дамы и отцы многочисленных дочерей, считали, что я непременно должен жениться. Другие, в особенности относительно молодые и еще сохранявшие свежесть вдовы, были согласны и на более неформальные отношения.

Тот факт, что Косте, как представителю августейшей фамилии, полагалось вести под венец только представительниц правящих домов, абсолютно никого не смущал. Причиной тому, по всей видимости, был мой дядя – великий князь Константин Павлович. После того, как распался его первый брак с принцессой Юлианой Генриеттой Саксен-Кобургской (в крещении Анной Федоровной), он сочетался морганатическим браком с графиней Грудзинской, подав таким образом пример последующим поколениям Романовых. [5]

Так что стоило мне появиться на балу, приему или рауте, как на меня со всех сторон тут же устремлялись заинтересованные взгляды. Одни как будто оценивали, другие откровенно завлекали, третьи …

В тот вечер я приехал на бал вместе с французским послом. Нам нужно было обсудить кое-какие детали наших совместных дел, а другого времени просто не нашлось. Поэтому, чтобы не задерживаться более необходимого, я предложил Шарлю ехать в моем экипаже, где мы довольно скоро обменялись информацией и пришли было к консенсусу, но… Оказавшись в танцевальной зале, мой спутник тут же переменился. На какой-то момент мне даже показалось, что будущие дивиденды совершенно не интересуют этого прожженного дельца, настолько его вниманием завладели юные прелестницы. В особенности…

– Константин, кто эта юная нимфа? – прошептал мне не сумевший сдержать свою пылкость француз.

– Которая?

– Вон видите, стоит рядом с двумя матронами…

– Вы имеете в виду княгиню Воронцову и графиню Стенбок-Фермор?

– Не имею чести быть им представленным, но по всей вероятности вы правы. Однако меня интересует барышня слева.

– Вот как?

– Константин, не смейтесь, ибо я весь в огне. Клянусь честью, что либо умру, либо она будет моей…

– Значит, это судьба. Помнится, граф, вы говорили, что являетесь бастардом в третьем поколении?

– Это может быть проблемой?

– Как раз наоборот. Видите ли, привлекшая ваше внимание юная особа – княжна Софи Трубецкая. И она, в некотором роде, приходится мне кузиной.

– Как это понимать?

– Все дело в том, что мой покойный отец был большим ценителем женской красоты, и иногда эти связи имели некоторые последствия…

– Так вы родственники? – обрадовался Шарль. – В таком случае, представьте меня ей.

Ситуация показалась мне забавной, а потому мы с графом немедленно направились к дамам.

– Мое почтение, Мария Васильевна, Надежда Алексеевна, – вежливо поклонился я. – Позвольте рекомендовать вам посла французского императора и моего доброго друга графа Морни.

– Весьма рад, – продемонстрировал знакомство с русским языком Шарль.

Надо сказать, что дамы отреагировали на нас по-разному. Слывшая отчаянной кокеткой и являвшаяся по какому-то не вполне понятному недоразумению опекуншей юной Софи Трубецкой княгиня Воронцова чрезвычайно обрадовалась и тут же протянула своему новому знакомому руку для поцелуя. А вот на лице графини Стенбок-Фермор промелькнуло что-то вроде досады. Тем не менее, она изобразила непринужденный реверанс и представила сначала свою дочь, а затем и стоявшую рядом с ней девушку, о которой Воронцова, по всей видимости, совсем позабыла.

– Позвольте ангажировать княжну на тур вальса, – тут же попросил Шарль.

– Э… – растерялась никак не ожидавшая подобного удара судьбы опекунша.

К слову сказать, в какой-то мере недоумение Марии Васильевны было вполне объяснимо. По возрасту успевший растерять большую часть своей некогда пышной шевелюры сорокапятилетний Морни подходил ей куда более, нежели воспитаннице. Но, как говорится, сердцу не прикажешь, и княгиня переключила свое внимание на меня…

– Графиня, не окажите ли вы честь потанцевать со мной? – тут же нашелся я, имея, разумеется, в виду младшую Стенбок-Фермор, но…

– Отчего ж, батюшка, и не потанцевать, – подчеркнуто старомодно, как будто была пожилой бригадиршей, помнившей «времена Очакова и покоренья Крыма», ответила мне Надежда Алексеевна. – Пойдем уж, раз охоту имеешь…

Н-да. Должен признать, к такому меня жизнь не готовила! Впрочем, нельзя не признать, что двигалась она весьма легко, так что комической наша пара не выглядела.

Несмотря на иноземную фамилию, происходившую от шведского фельдмаршала Магнуса Стенбока и русского генерала (победителя при Цорндорфе) Вильяма Фермора, Надежда Алексеевна была чистокровной русской и происходила из хоть и не отличавшегося древностью, но довольно-таки известного рода Яковлевых. Прадед ее Савва Собакин начинал не то зазывалой в купеческой лавке, не то певчим в придворном хоре, но сумел понравиться императрице Елизавете Петровне и сделал совершенно потрясающую карьеру.

Воспользовавшись милостью государыни, ушлый молодой человек ухитрился сначала стать поставщиком телятины к царскому столу, затем откупщиком, и пошло-поехало. Петр III даровал ему дворянство и повелел сменить неблагозвучную фамилию на Яковлев. К слову сказать, когда Екатерина II свергла своего мужа, Савва остался верен бывшему императору и даже отказался выполнять указ новой императрицы, и бесплатно поить участников переворота водкой в принадлежащих ему кабаках. За что и попал в опалу. Продлилась она, впрочем, недолго, и к концу жизни Савва Яковлевич стал одним из богатейших купцов и заводчиков в империи.

Потомки сумели приумножить доставшееся им наследство, так что Надежда Алексеевна была весьма завидной невестой с многомиллионным состоянием. А когда в 1849 году умер ее отец, именно она возглавила семейный бизнес. А было ей в ту пору всего 34 года.

Спустя еще три года, в 1852 году, она рано овдовела, оставшись со своими несметными капиталами и пятью детьми одна. При ее летах и богатстве невеста из Надежды Алексеевны получалась просто отличная. Тем более, когда свахой вызвалась быть не абы кто, а сама милейшая супруга могущественного начальника штаба Корпуса жандармов и управляющего III отделением генерала Леонтия Васильевича Дубельта. Вот только графиня Стенбок-Фермор на все матримониальные предложения отвечала отказом. Так что партнерша по танцу мне досталась весьма непростая…

К счастью, привлекший всеобщее внимание вальс продлился не так долго, и я поспешил вернуть графиню на свое место, где ее дожидалась явно фраппированная нашим поведением дочь.

– Возвращаю вам вашу матушку, мадемуазель, – улыбнулся я растерянной барышне. – Должен признать, она отменно танцует!

– Поверьте, ваше императорское высочество, – не осталась в долгу Стенбок-Фермор, – это далеко не единственное мое достоинство!

[1] Ныне на месте этого предприятия стоит завод ООО "ПОЛИМЕРМАШ" – в советское время – «Завод имени Красина».

[2] Барон Штиглиц – известный петербургский банкир и меценат.

[3] В СССР были переименованы в Днепропетровск и Запорожье.

[4] Поскольку начало рождественского поста приходится на день памяти святого апостола Филиппа в России его часто называли – «Филиппов пост».

[5] Александр II вторым браком был женат на княжне Долгорукой. Реальный Константин после охлаждения с супругой практически открыто сожительствовал с Анной Кузнецовой. Николай Николаевич Старший с Екатериной Числовой.

Глава 4

Как и следовало ожидать, инцидентом на балу знакомство с семьей Стенбок-Фермор не окончилось. Мой друг Морни, похоже, в самом деле сильно увлекся княжной Трубецкой и со всем своим галльским пылом принялся осаждать эту крепость и, кажется, дело шло к помолвке. Сама Софья Сергеевна оказалась барышней разумной и с удовольствием принимала ухаживания немолодого, но при этом баснословно богатого кавалера, не переходя, впрочем, границ приличий. Ее опекунша княгиня Воронцова, в свою очередь, была только рада сбыть с рук не имевшую никакого состояния подопечную и с большим жаром принялась за устройство этого брака.

Но при чем тут я, спросите вы? Все дело в том, что нас с Шарлем связывали не только приятельские, но и деловые отношения. Поэтому виделись мы довольно часто и даже посещали особняк Воронцовых. И так уж случилось, что Софи Трубецкая и Анастасия Стенбок-Фермор вместе учились в Екатерининском институте, где и сблизились. Поэтому всякий раз, когда мы с Морни появлялись в этом доме, рядом с предметом воздыханий моего друга оказывалась ее подружка.

Надо сказать, что, увидев меня в первый раз после бала, Настя не удержалась и прыснула в кулачок, очевидно припомнив обстоятельства нашего знакомства.

– Бог мой, милая барышня, неужели я кажусь вам таким смешным? – довольно благодушно заметил я.

– Прошу прощения, ваше императорское высочество, – с видом полного раскаяния отвечала мне барышня. – Я вовсе не желала оскорбить вас.

– Полно, Анастасия Александровна, я вовсе не сержусь. И прошу, оставьте это несносное титулование для официальных церемоний.

– Как вам будет угодно, Константин Николаевич.

– Вот и чудно. Но, быть может, вы все-таки расскажете, что вас так развеселило?

– Все дело в том, что перед балом я прочитала книжку и вы показались мне похожим на одного из ее героев.

– Вот как, и кто же автор этого опуса?

– Граф Толстой.

В этот момент я немного завис, поскольку для меня граф Толстой это в первую очередь Лев Николаевич, творчество которого еще впереди и лишь потом два Алексея – Николаевич и Константинович.

– А кто персонаж?

– Фрышкин, – с невинным видом отозвалась юная графиня.

Увы, единственным произведением этого автора, с которым я был более или менее знаком, оказался «Князь Серебряный», а там никакого Фрышкина не было. Костя же до моего попадания про это либо ничего не читал, либо не запомнил. Тем не менее, мы довольно мило побеседовали. Я рассказывал о морских приключениях, моя собеседница, оказавшаяся не только очаровательной, но и достаточно остроумной барышней, поведала об институтских буднях. И в целом мы неплохо провели время, хотя, признаюсь, мог бы использовать его с большей пользой.

Был уже поздний вечер, когда ко мне пришел Головнин. В последнее время мы не часто виделись, поскольку он перешел на службу в Министерство народного просвещения и стал товарищем нынешнего министра Норова, с прицелом сменить его на этом посту. Мы довольно долго обсуждали с ним изменения, которые давно следовало произвести в нашем образовании. Он, как истинное дитя своего века и класса, стремился поднять, прежде всего, высшее университетское образование. Я же упирал на необходимость просвещения простого народа и потому считал, что главным направлением для приложения усилий должно стать образование Начальное.

В целом же мы с ним были союзниками, так что я охотно согласился поддержать его инициативы на заседании Комитета министров.

– Василий Константинович, – спохватился я, когда тот уже собрался уходить. – Не напомнишь, что за персонаж «Фрышкин» в сочинениях графа Толстого?

– Если честно, так сразу и не скажу, хотя… точно! Это из «Упыря».

– Да ладно! И что же, он там пьет кровь невинных девиц?

– Вовсе нет. Я, признаться, хорошенько уже не помню, но, кажется, он весьма комически танцевал на балу, описанием которого начинается эта повесть. Да, точно. Это была кадриль, во время которой он высоко вскидывал ноги, чем вызвал насмешки публики.

– Вот сучка! – невольно вырвалось у меня.

– Простите?

– Не обращай внимания. Это я так, о своем, о паровозах…

Война недвусмысленно обозначила недостатки стоящих на вооружении систем, в том числе и даже в первую очередь полевых. Что требовало их скорейшей доработки. По наступающей в рассыпном строю, оснащенной нарезными ружьями пехоте ядра показали свою полную неэффективность. У картечи обнаружилась другая проблема – низкая дальность. Огонь вражеских стрелков становился для расчетов орудий слишком опасным и результативным. Требовалось увеличить дистанцию и могущество снаряда, а усиление заряда пороха, способное придать нужное ускорение, вело, в свою очередь, к ускоренному разрушению лафетов. Что тоже ставило вопрос о замене деревянных на железные как в пехоте, так и во флоте. Мы все это отлично понимали и предпринимали необходимые усилия.

Поэтому начало нового 1856 года ознаменовалось помимо всего прочего принятием на вооружение новых образцов артиллерийских орудий. Правда перед этим им предстояло пройти испытания, для проведения которых была назначена комиссия под председательством моего младшего брата Михаила.

Подполковник Маиевский представил вниманию высокого начальства два варианта своей 4-фунтовки (87мм). Оба орудия были нарезными и имели бронзовые стволы, но на этом их сходство заканчивалось, ибо первое оставалось дульнозарядным, а второе получило на казенную часть замок, названный с моей подачи поршневым. Отличались и снаряды. При одинаковом весе в 4.6 кг (10 фунтов) дульнозарядный напоминал закругленный с обоих концов цилиндр с цинковыми выступами для нарезов, а казнозарядный был практически такой же, как в будущем, только не с медным пояском, а в свинцовой оболочке. Разрывной заряд составлял 32 золотника (136 гр) черного пороха, что по меньшей мере втрое превосходило заряд гранаты гладкоствольной пушки аналогичного калибра.

Генерал-майор Баумгарт в свою очередь стал автором сразу четырех новых систем. Двух нарезных дульнозарядных пушек 80 и 100-фунтовых (229 и 254мм), бывших по большому счету увеличенными в размерах 60-фунтовками и двух гладкоствольных чугунных пушек калибром в 11 и 12 дюймов, отлитых в отличие от прежних 3-х пудовых бомбических орудий способом полого литья.

Третьим участником, если так можно выразиться, конкурса стал известный немецкий промышленник Альфред Крупп, привезший три стальные пушки. Две полевые 6-фунтовки с нарезными стволами [1]. Первая из которых была дульнозарядной, а вторая оснащалась винтовым затвором. И одну гладкоствольную 8-дюймового калибра. Последняя предназначалась для вооружения кораблей.

Надо сказать, что основной продукцией завода Круппа была вовсе не артиллерия, а стальные колеса для железнодорожных вагонов. Не так давно Альфред (или его инженеры) сумел разработать технологию бесшовных колес и теперь продавал их по всему миру. Путилов с Обуховым хотели купить лицензию, но упрямый немец ни в какую не соглашался, утверждая, что сможет обеспечить нас любым количеством колес без ущерба качеству, добиться которого в противном случае просто не получится.

К слову сказать, Альфред человек поистине незаурядный. Так уж случилось, что его отец был хроническим неудачником и довел основанную им же компанию «Фридрих Крупп из Эссена» до краха. Все что досталось бывшему тогда еще подростком Альфреду – это здание фабрики и семеро давно не получавших жалованье рабочих. Но парень оказался упрям, талантлив и фантастически работоспособен, а потому сумел, стартовав с этой, прямо скажем, не слишком высокой позиции, создать одну из ведущих металлургических компаний мира. Я даже предлагал ему перенести производство в Россию, и он обещал подумать, но с окончательным ответом пока не торопился.

– Знаешь что, Миша, – шепнул я брату. – Надо бы испытания казнозарядной пушки Маиевского перенести на более поздний срок. И вообще убрать ее с глаз долой на время.

– Почему? – удивился генерал-фельдцейхмейстер.

– Чтобы наш немецкий друг не смог ознакомиться с конструкцией затвора. Винтовое убожество, что стоит на его изделии, никуда не годится. Но если он увидит наш обтюратор, то почти наверняка сможет повторить. А нам это совсем не нужно. Пусть клиновой изобретает. [2]

В целом испытания прошли успешно. Казнозарядные орудия генералы от артиллерии благополучно забраковали, что в отношении, по крайней мере, крупповской пушки было вполне справедливо. А вот по поводу дульнозарядных мнения разделились. Все дело было в недоверии к такому новому материалу как сталь. Сделанные из нее пушки частенько разрывались при выстрелах, а потому считались ненадежными. Так что консервативно настроенные военные практически всех стран предпочитали для полевых орудий бронзу. Наши в этом смысле не были исключением и вынесли вердикт в пользу отечественного продукта. Что же касается чугунных пушек большого калибра, то их встретили достаточно благосклонно и приняли на вооружение в качестве береговых.

– Предварительные расчеты показывают, что калибр таких пушек вполне может быть увеличен до 11–12 дюймов и даже более, – доложил довольный вынесенным вердиктом Баумгарт. – Что в свою очередь позволяет надеяться пробивать кованным ядром все виды существующей брони.

– На каком расстоянии? – хмыкнул я.

Вопрос, впрочем, был риторическим. Реальные дистанции боя броненосных кораблей сейчас не превышают пары кабельтовых, а для того, чтобы гарантированно пробивать железные плиты, нужно сходиться в упор. Да и то, стрелять придется до морковкина заговенья, отчего таранный форштевень еще довольно долго будет насущной необходимостью, а не архитектурным излишеством.

– В общем так, господа, – подытожил я. – Работы по увеличению калибра необходимо продолжать. И мне нужны нарезные орудия. Как минимум 11-дюймовые. Кроме того, считаю полезным заказать, по меньшей мере, два десятка казнозарядных орудий конструкции подполковника Маиевского для вооружения десантных батарей морской пехоты.

Последнее армейским генералам явно не понравилось, но мои Аландская и Балаклавская бригады им не подчиняются, что вызывало зубовный скрежет у всего сухопутного начальства, включая министра Сухозанета.

– Ты правда считаешь, что будущее за казнозарядными орудиями? – осторожно поинтересовался брат.

– Уверен.

– Но опыты англичан и французов, насколько я знаю, оказались неудачными.

– Это потому, что у них нет нормальных затворов. Как только появятся, перейдут на новые системы.

– А эти, как ты выразился, поршневые действительно хороши?

– Как говорили древние – практика критерий истины. [3] Изготовим пробную партию орудий обоего типа, дадим артиллеристам время их освоить и устроим состязание. Кто победит, за тем и правда.

– Никогда не слышал такого высказывания, – хмыкнул Мишка. – Но сама идея мне нравится. Поддерживаю.

Спорить сразу с двумя великими князьями генералы не решились, поэтому им ничего не оставалось делать, как согласиться на войсковые испытания. Вообще, Михаил недаром прослыл в нашей семье умником. В отличие от меня, вынужденного часто и густо идти напролом и оттого нажившего на всех этажах власти массу врагов, он никогда не конфликтовал с признанными авторитетами, не выгонял со службы с волчьим билетом и уж конечно не хватался за револьвер. Вместо этого он старался убеждать, иной раз даже уговаривать, и только когда не получалось, выдавливал совсем уж замшелых консерваторов в другие ведомства или на административную работу.

– Ваше императорское высочество, – нерешительно начал Баумгарт, когда мы остались одни. – Есть одно обстоятельство, которое, как мне кажется, вам следует знать.

– О чем ты, Николай Андреевич?

– Я про большие пушки. Мы, конечно, сможем их отлить и даже нарезать, укрепив стены полосами железа, но…

– Продолжай, – приободрил я его.

– Во-первых, для кораблей они будут тяжелы. Вы ведь о броненосцах прежде всего думаете, не так ли? А во-вторых, мы не сможем производить их слишком много. У нас просто нет таких мощностей. К тому же отливка, обработка и нарезка ствола, установка колец все вместе займут никак не менее полугода, а возможно и более. Стало быть, мы сможем производить две-три, много четыре большие пушки в год.

– Не беспокойся, – улыбнулся я. – Ты, главное, сделай, а уж я найду способ увеличить производство.

На самом деле я, несмотря на всю занятость железными дорогами и крестьянской реформой, собирался устроить ни много ни мало еще одну революцию в кораблестроении. Сейчас англичане и французы изо всех сил строят батарейные броненосцы. Промышленность и у тех, и у других развитая, так что скоро на каждый наш эрзац у бывших противников появится два, а то и три полноценных (для нынешнего уровня) бронированных корабля специальной постройки.

Чтобы парировать эту угрозу, нужно будет сделать новый шаг и в очередной раз обойти потенциального противника. В данном случае это будут «мониторы». Низкобортные суда с очень мощными орудиями, способными пробить броню своих противников. Дело осталось за малым, научиться строить железные суда, мощные паровые машины, делать плиты сложной формы, крупнокалиберные пушки и, конечно же, башни! Пусть в них будет всего пара орудий, но зато они окажутся мощнее и скорострельнее, чем у врага, да к тому же смогут вести огонь в любом направлении.

Итак, первые башни, если я ничего не путаю, были двух типов. Эриксона и Кольза. Первые опирались прямо на верхнюю палубу и для поворота их требовалось поднять за находящуюся внутри центральную колонну. Вторые вращались на опорных катках, а потому разворачивать их можно было без предварительных танцев с бубнами. Правда, конструкция шведа Эриксона предусматривала привод от паровой машины, а вот изделие англичанина Кольза надо было вращать вручную.

В принципе, можно еще сделать открытую сверху барбетную установку. Когда бронированная часть неподвижна, а вращается только само орудие. Но для мониторов такая конструкция не оптимальна. Оставим ее пока для высокобортных океанских кораблей, а может, и вовсе не станем использовать.

Так что заслуженные броненосные батареи в скором времени отправятся в резерв, а на их место будут построены новые башенные броненосцы. Но повторюсь. Сначала нам нужно научиться строить корабли из железа, катать достаточное количество брони и отливать пушечную сталь.

Но прежде, чем затевать столь масштабное строительство, следовало решить главную на сегодняшний день проблему – производство железа и стали. Несмотря на то, что в России довольно много чугуноплавильных и железоделательных заводов, производительность их оставляла желать лучшего. Устаревшее оборудование, недостаток грамотных инженеров и незаинтересованные в результатах своего труда крепостные работники – вот далеко не полный перечень проблем, душащих отрасль. Добавьте к этому, что значительная часть горнодобывающих предприятий находится, мягко говоря, далеко от производственных центров и верфей, а железные дороги, способные связать те и другие, только предстоит построить.

Что еще хуже, в правительстве все больше набирали вес сторонники «Свободной торговли», вроде моего бывшего протеже Рейтерна, рассуждающие просто – зачем нам убыточные заводы, если мы все можем купить за деньги, вырученные от продажи хлеба? Нужно лишь снизить тарифы, а остальное само наладится. Так сказать, «рыночек порешает». И вот ведь в чем парадокс. Сторонники либерализма и реформ все как один за отмену пошлин, зато консерваторы и крепостники стоят за заградительные тарифы и защиту отечественного производителя!

Ну да, делать нечего, попала собака в колесо – пищи, но беги. Будем решать проблемы одну за другой. Поскольку самое узкое место в наших планах производство стали, значит, будем строить новый завод. С самым новейшим на нынешний момент оборудованием и технологиями. Если получится, именно он станет флагманом, тянущим за собой все остальное. А глядя на него включатся и другие производители. Кто сможет, проведут реконструкцию, кто не сможет… разорятся! Что называется, не впишутся в рынок.

Оставалось выбрать технологию, и тут мое тщательное лелеемое послезнание ждал большой облом. То, что пудлингование и варка в тигелях не решат проблемы, было понятно, беда лишь в том, что никаких других способов получать качественную сталь пока нет. Пьер Эмиль Мартен, фамилия которого станет нарицательной, пока еще никому неизвестный инженер во французской глубинке, работающий в небольшом предприятии своего отца. Про Круппа я уже говорил, да и сталь, получаемая им, на самом деле тигельная. Просто выдрессированные им рабочие умеют выливать содержимое множества тиглей одновременно, благодаря чему получается большой слиток.

Тиссены занимаются банковским делом, и кто из них начнет развивать металлургию, я просто не знаю. Возможно, Август или Иосиф, но они еще учатся в университете.

Оставался Генри Бессемер – талантливый и плодовитый английский изобретатель. На сегодняшний момент известен главным образом линией по производству «Нюрнбергского порошка», но помимо этого в его активе железнодорожный тормоз, центробежный насос, способ производства листового стекла и словолитная печатная машина. В общем, человек поистине разносторонний, но вот производства стали до недавнего времени не касавшийся.

Впрочем, по последним данным, еще во время войны он попытался создавать новые типы стальных артиллерийских орудий и снарядов к ним. Но поскольку стали, как уже упоминалось, производилось не так уж много, материал этот был слишком дорогим. Столкнувшись с этой проблемой, мистер Бессемер решил взяться за ее решение и разработал способ, названный впоследствии «бессемеровским».

Надо сказать, что узнали мы об этом в достаточной мере случайно. Все началось полтора года назад, когда старый пират Бромми почуял, что вокруг него сжимается кольцо британских патрулей, и решил выйти из игры. Его люди тогда разделились, одни решили, что всех денег не заработать, и последовали примеру своего капитана. Другие по всей видимости успели прогулять добычу и пожелали продолжить свой промысел. Именно их мы использовали во время налета на лагерь британских наемников на острове Гельголанд.

Но наибольшую пользу нам принес младший механик «Ганзы» Курт Мюллер. Будучи ранен во время схватки с британскими солдатами, он едва не угодил в плен, но ухитрился выдать себя за легионера и был эвакуирован в Англию. Там он, неожиданно для всех, устроился на механический завод Джорджа Рассела, строивший помимо всего прочего механизмы для одной из первых британских батарей «Этна». Будучи по природе авантюристом, Курт тут же почуял наживу и постарался связаться со своим командиром, который сообщил об этом нам.

На первый взгляд, вся эта история выглядела совершенно неправдоподобно, но, с другой стороны, мы ничего не теряли, поэтому вышедший на связь агент получил задание устроить диверсию на строящемся корабле. Каково же было наше удивление, когда случился пожар, уничтоживший «Этну» прямо на стапеле! После этого случая господин Мюллер резко поправил свое финансовое положение, а мы получили толкового и, что немаловажно, инициативного разведчика.

Оставалось только придумать ему оперативный псевдоним, чтобы даже ненароком не допустить упоминания его настоящего имени. И я, недолго думая, приказал именовать его в секретных документах агентом «Штирлиц». Иронии, конечно, никто не оценил, но … Мюллер, ставший Штирлицем. По-моему, это красиво!

Ну а затем наш разведчик получил задание вычислить, не собирается ли какой-нибудь англичанин по фамилии Бессемер открыть способ производства стали, и устроился в мастерскую знаменитого изобретателя. О чем мне и рассказал сияющий, как начищенный к празднику медный самовар, Трубников.

– Эврика, Константин Николаевич! – объявил он с порога, улыбаясь во все тридцать два зуба.

– Сколько я помню язык древних эллинов, слово сие означает – «нашел». Что удалось обнаружить, дражайший Константин Васильевич?

– Все! И Бессемера, и способ производства стали!

– Ну, первый, положим, и не прятался. А как вышли на второе?

– Агент Штирлиц!

– Серьезно?

– Хотите, побожусь!

– Не стоит. Подробности известны?

– Пока в самых общих чертах, но принцип именно таков, как вы говорили. Продувка жидкого чугуна воздухом в конвертере. Причем наш агент утверждает, что сумел ознакомиться с процессом во всех тонкостях и готов повторить его где угодно! Каково?

Новость и впрямь была хорошая. Несмотря на то, что суть «бессемирования» была мне известна, никаких подробностей я не знал и, соответственно, не смог сообщить о них нашим инженерам. Сами же они, к сожалению, не справились. Но теперь у нас есть не только принцип, но и человек, способный его воплотить.

– Чудно. Кстати, напомни мне, мы предлагали господину Бессемеру посетить Россию?

– Что вы, что вы! – замахал руками Трубников. – Сэр Генри [4] не просто большой патриот Англии, но и ярый ненавистник нашего отечества. В связи с чем неустанно повторяет на всех углах, что изобретенные им пушки и снаряды предназначены для того, чтобы, цитирую – «загнать русского медведя обратно в Сибирь»!

– Согласен. Такой товарищ нам совсем не товарищ. Кстати, он уже запатентовал свое изобретение?

– Насколько мне известно, пока нет. Говорит, что собирается к лету выступить с докладом на собрании Британской научной ассоциации и даже придумал для него название: «Производство железа без топлива».

– Хорошо. В таком случае срочно отзываем господина Штирлица. Пусть строит этот самый конвертер здесь и избавит нас от необходимости платить за лицензию.

– Как прикажете. Вот только…

– Что еще?

– Агент Штирлиц предложил устроить на предприятии господина Бессемера небольшое происшествие. Пожар или еще что-то в этом роде.

– Нет!

– Что, простите?

– Что слышал! Нельзя рисковать таким агентом, как Штирлиц из-за подобной мелочи. Он сам и его знания для нас гораздо важней. А что касается завода Бессемера… Понимаешь, если не сегодня, так завтра кто-нибудь все равно сумеет повторить эту технологию. [5]

– Но, если мы будем первыми, платить за лицензию будут уже нам, – со значением в голосе заметил Трубников.

– Что ж вы со Штирлицем такие кровожадные? – покачал я головой, – все бы вам что-нибудь взорвать или поджечь… В общем, ты мой приказ слышал!

– Как угодно, – вздохнул Трубников.

[1] Фунтовые калибры в разных странах могли очень сильно различаться между собой. В частности, это орудие имело калибр 91.5 мм. Причина была в том, что у нас в фунтах измеряли вес круглого чугунного ядра, такого же диаметра, как и ствол, а в Британии и других странах вес ставшего цилиндрическим снаряда. Добавьте к этому, что фунты в разных странах тоже разные и картина станет полной.

[2] Через несколько лет так и случится. Крупп изобретет клиновой затвор.

[3] на самом деле эта фраза из работы Карла Маркса «Тезисы о Фейербахе» в 1845, но впервые опубликованы в 1888 году.

[4] В данном случае господин Трубников ошибся. Титул рыцаря Генри Бессемер получил только в 1879 году, а потому именоваться «сэром» не мог.

[5] Практически одновременно с Бессемером подобный способ открыли шотландец Джеймс Несмит и американец Уильям Келли.

Глава 5

Сколь бы ни было велико содержание великого князя и генерал-адмирала, а также полагающиеся мне призовые выплаты для осуществления всех намеченных мною амбициозных проектов, этих денег хронически не хватало. Можно было запустить руку в казну, но… во-первых, у министерства финансов и без того жуткий дефицит бюджета, а во-вторых, я все-таки хотел дать пример честного, насколько это возможно, ведения дел.

Поэтому собственно и понадобились все эти товарищества на доверии, акционерные общества и прочие синдикаты. Требовалось привлечь все свободные капиталы, безотносительно их происхождения. Ну и самому, конечно, вложиться. И тут вновь возникал извечный русский вопрос. Нет, не «кто виноват» и даже не «что делать», а где взять деньги?

Но как это часто бывало, решение было совсем рядом, можно сказать, на расстоянии вытянутой руки. Закончившаяся не так давно война навсегда изменила не только военное искусство, но и весь остальной мир. Пароходы в отличие от парусников не зависели от ветра, броненосцы могли совершенно не опасаться бомбических орудий, а телеграф разносил новости по всему свету буквально в режиме реального времени. И что интересно, все это было не только у нас, но и у противников. Единственным, в чем мы безоговорочно превзошли самые развитые страны Европы, оказалась взрывчатка.

«Динамит» ­­– самое мощное на сегодняшний день взрывчатое вещество, секрет которого известен только в России. Стоит ли удивляться, что наши вчерашние враги объявили его причиной своего поражения? Наиболее ожесточенная дискуссия о причинах столь неожиданного и досадного для «Просвещенной Европы» поражения в противостоянии с Россией, как и следовало ожидать, разгорелась в Великобритании.

С подачи все еще отбивавшегося от нападок парламентариев и прессы престарелого адмирала Нейпира, заявившего, что современные корабли беззащитны перед «дьявольскими машинами» Черного принца, начиненными «адской смесью» известной как динамит, тема эта раз за разом вылезала на страницы ежедневных лондонских газет. Как водится у представителей «свободной прессы», проверкой фактов никто не заморачивался, и потому печатали подчас редкостную чушь, которая затем со скоростью лесного пожара разлеталась по всему свету.

Дальше – больше. Почувствовавший поддержку общественности сэр Чарльз прямо заявил, что вина за поражение лежит не на доблестных моряках королевского флота (и их адмирале), а на политиках, игнорировавших прогресс в военном деле, руководстве Британского адмиралтейства и даже на ученых, не сумевших за два года войны ничего противопоставить страшному оружию русских.

– Можно ли требовать побед от Роял Нэви в ситуации, когда тот постоянно уступал своему противнику и из грозной боевой силы превратился в мальчиков для битья? – риторически восклицал он всякий раз, когда доводилось оказаться перед публикой.

Прежнее руководство Адмиралтейства попыталось заткнуть заслуженному адмиралу рот, но вскоре само дружно отправилось в отставку. Зато только что назначенный первый морской лорд барон Фицхардинг неожиданно поддержал Нейпира и под это дело потребовал от парламента увеличить ассигнования на флот.

Таким образом, диковинное слово «динамит» наряду с «пластуном» и «Балаклавой» прочно вошло в европейские языки, как некогда это сделали «бистро» и «Березина».

Слава новой взрывчатки оказалась так велика, что все хотели принять динамит на вооружение, не желая задумываться о возможных последствиях.

Так почему бы, – подумал я, – нам немного не заработать? В конце концов, те же Нобели подняли на нем кучу денег. Сказано – сделано. Едва отгремели последние выстрелы, по моему приказу была оформлена лицензия, согласно которой авторами этого вещества были объявлены три человека. Великий князь Константин, то есть, я. Академик Российской Императорской академии наук Николай Николаевич Зимин, и самый молодой профессор Михайловской Артиллерийской академии Василий Фомич Петрушевский.

Доходы от лицензионных выплат распределялись следующим образом. Мне причиталась – 50%, Зимину – 25%, Петрушевскому ­– 10% и еще 15% по первоначальному замыслу должны были идти на благотворительность, но потом я решил уточнить и направил эти средства в эмеритальную кассу флота.

Впрочем, на этом я решил не останавливаться и собрался открыть завод по производству взрывчатых веществ, а заодно поддержать международную шумиху в прессе с тем, чтобы продать на волне возникшего ажиотажа как можно больше и как можно дороже.

Для этого мы решили устроить грандиозное шоу, пригласив на него не только представителей высшего света, но и военных, дипломатов, а также инженеров, промышленников, горнозаводчиков, ну и, конечно же, журналистов со всего мира.

Дело потихоньку шло к весне и в мартовском воздухе ощутимо веяло свежестью. Однако снег еще лежал, а поэтому представление началось с катания высоких гостей на русских тройках, на которых они добрались до пустынного берега, где изо льда торчал огромный валун, принесенный сюда в незапамятные времена ледником.

Там для публики были устроены наскоро сколоченные павильоны. Желающим подавали поджаренные тут же пирожки, все больше входивший в моду шашлык, а так же горячий глинтвейн. Мужчины, впрочем, предпочитали водку.

Стоило собравшимся разогреться, как вперед выступил считавшийся автором идеи Трубников и попросил слова. К сожалению никаких звуковых усилителей, если не считать, конечно, жестяных рупоров, пока нет, так что директору РТА пришлось изрядно напрячь горло.

– Господа! – начал он. – Позвольте представить вашему благосклонному вниманию одну из главных причин победы России в недавней войне – динамит! Именно с его помощью мы отправили на дно большую часть вражеских судов.

Разгоряченная публика, среди которой было немало наших недавних противников, встретила его слова сдержанными аплодисментами. После чего Константин Васильевич продолжил.

– Однако хочу заметить, что это средство годится не только в военных, но и в мирных целях, что мы вам сейчас и продемонстрируем!

– А это не опасно? – поинтересовался недавно назначенный послом в Петербурге Бисмарк, носившийся с идеей Русско-Франко-Прусского союза, нацеленного против Австрии, и успевший изложить свои мысли многим, включая и меня.

– При соблюдении разумных мер предосторожности – нисколько! – ответил Трубников, после чего дал знак своим помощникам.

Для начала один из них извлек из небольшой шкатулки динамитную шашку, после чего несколько раз перебросил из одной руки в другую, демонстрируя ее безопасность. Затем резко размахнулся и бросил в сторону моря, а второй в этот момент выхватил револьвер и выстрелил.

Попасть в такой небольшой предмет на лету было непросто, тем не менее Воробьев (это был мой телохранитель) справился, и раздался весьма впечатляющий взрыв. Затем было еще несколько номеров в таком же духе, после чего мы перешли к следующему пункту нашего представления.

Заряды во все еще сохранявший свою крепость лед были заложены заранее, теперь же только оставалось замкнуть гальваническую цепь, после чего раздалась целая серия весьма впечатляющих и ярких взрывов, мгновенно раскрошивших ледяное покрытие небольшого залива. Первоначально предполагалось, что после этого сюда зайдет пароход, но затем от этой мысли отказались. Впрочем, показанного вполне хватило. Громыхнуло так, что даже неверующие предпочли на всякий случай перекреститься.

Третьим пунктом нашего представления стал подрыв все того же большого валуна или маленькой скалы, мимо которой предварительно проехали сани зрителей, чтобы те могли убедиться в целостности камня. На сей раз заряды были небольшими, но, что называется, грамотно заложенными. Так что после детонации присутствующие на шоу горные инженеры увидели, что валун развалился на несколько крупных кусков.

– Как вы могли только что убедиться, – снова начал не отказавшийся от рюмки водки Трубников, – даже небольшого количества нашей взрывчатки достаточно, чтобы проделать поистине титаническую работу. С ее помощью можно пробивать тоннели в скалистом грунте, ломать породу в земельной толще и, повторюсь, использовать в военном деле. Впрочем, – позволил себе немного улыбнуться директор РТА, – последнее и так общеизвестно.

В общем и целом, мероприятие у нас получилось, подтверждением чему стали хвалебные (и не очень) статьи сначала в европейской, а затем и в американской прессе, а также несколько крупных контрактов на поставку «адской смеси». Кроме того, некоторые предприниматели выразили пожелание купить патент на ее производство. Цена, конечно, была немилосердной, но…

В мире наступило то, что впоследствии назовут «динамитной лихорадкой». Использовать ее стали везде: в горах, в строительстве и, разумеется, в армии и на флоте. Причем мы с самого начала настаивали на соблюдении строжайших мер безопасности и брали со всех наших клиентов официальные расписки об отказе от любых претензий с их стороны.

Но, как это часто бывает, поначалу все эти предостережения оказались тщетны. Никто не желал понимать, что новая взрывчатка гораздо смертоноснее привычного пороха. И в мире начали греметь взрывы. На воздух взлетали склады и строительные площадки. Перевозившие опасный груз поезда и пароходы. А самой громкой потерей оказался британский броненосец, на котором планировали испытать какой-то аналог нашей пневматической пушки, и взорвавшийся, как только тот покинул порт.

В прессе начались скандалы, обвинения России и меня лично в предумышленных убийствах. Мы в ответ опубликовали правила обращения с динамитом, а также предъявили подписи заказчиков. Кроме того, как-то так получилось, что динамит, произведенный в России, оказался куда более стойким к внешним факторам, отчего взрывался гораздо реже, нежели его зарубежные аналоги. Так что суды мы неизменно выигрывали, а наши доходы стабильно увеличивались.

Последнее обстоятельство, как ни странно, тоже стало проблемой. Увы, но высокое происхождение и положение в обществе закономерно вызывает зависть у всех, кто не сумел его достичь. Но как бы косо на меня ни смотрели замшелые адмиралы и генералы после одержанных побед, все это не шло ни в какое сравнение с той ненавистью, с которой я столкнулся после наступления мира. Весьма солидные призовые выплаты от казны, прибыль от продажи динамита и, самое главное, раздутые до поистине мифических масштабов грядущие дивиденды от строительства и эксплуатации железных дорог (никто просто не мог поверить, что я не нагрею на этом руки, все же на одну только ЮЖД были собраны циклопические 55 миллионов рублей серебром), да еще и Суэцкого канала вызывали зубовный скрежет у моих недоброжелателей. И что самое неприятное, по крайней мере, некоторые из них имели доступ к моему августейшему брату.

К несчастью, один из богатейших, если не самый состоятельный человек в России, постоянно нуждался в деньгах. Впрочем, говоря о богатстве царской семьи, надо понимать, что большая его часть состояла из земельных владений, дворцов, предметов искусства, роскоши и тому подобных вещей. Собственно же капиталов, приносящих доход, было вовсе не так уж много. А Саша был человеком добрым и, увы, любвеобильным. И желал, помимо всего прочего, делать нравящимся ему людям дорогие подарки, а также содержать своих любовниц и внебрачных детей. Полагающихся ему от министерства уделов средств на все эти надобности категорически не хватало, тем более что Мари вовсе не была дурой и зорко следила за семейным бюджетом.

Однажды он не выдержал и как бы в шутку заметил, что я стал неприлично богат.

– Пока еще не стал, но собираюсь, – улыбнулся я.

– Но зачем тебе столько?

– Деньги, Саша, для меня не цель, а всего лишь средство для достижения оной. А поскольку на мелочи я не размениваюсь, надо много. Но ты ведь, верно, хотел потолковать не о моих доходах, которые пока еще только в планах?

– Нет, – помялся император. – Я помню о своем обещании и не собираюсь его нарушать. Вот только…

– Тебе что-то нужно?

– Увы. Одна моя знакомая теперь в тягости, и я хотел бы обеспечить будущее ее ребенка.

– И как я понимаю, ты желаешь, чтобы никто не знал о твоем благородстве?

– Именно!

– Ну это будет несложно, если ты, конечно, не намерен даровать ей титул и постоянное содержание.

– Нет, все должно быть, как ты однажды выразился, без фанатизма.

– В таком случае, не вижу проблем. Но вообще, нам с тобой надобно позаботиться о семейном благосостоянии.

– О чем ты говоришь?

– О будущем наших детей и племянников. Не смотри на меня так, Мишка рано или поздно женится и если подойдет к продолжению рода со свойственной ему обстоятельностью, у него будет никак не менее полудюжины сорванцов. А всем им нужно будет дать приличное содержание или приданое. А то, чего доброго, твой преемник начнет давать им государственные должности для «кормления»…

– К чему ты клонишь? – поморщился император.

– К тому, что министерство уделов нуждается в реорганизации ничуть не менее остальных. Иначе если не наши дети, то внуки точно окажутся нищими.

– Ну уж твоим-то это не грозит!

– Потому что я каждый день вкладываюсь в их будущее! И искренне не понимаю, почему бы тебе не делать то же самое. У нашей семьи множество дворцов, но нет доходных домов. Есть имения, но нет заводов. Почему бы не вложить наши средства в акции железных дорог? Промышленных предприятий? Золотых приисков, наконец!

– Это довольно долгие вложения и … не всегда надежные.

– Знаешь, есть одно перспективное направление, находящееся в нашей стране практически в зачаточном состоянии.

– О чем ты?

– О нефтяных месторождениях на Кавказе.

– Ты думаешь, их разработка может принести прибыль?

– Скажу тебе больше, те, кто вложатся сейчас, станут баснословно богаты!

– Хм, – задумался брат. – Знаешь, я привык доверять твоему мнению, тем более что ты еще ни разу не ошибся, но это…

– Слишком смело?

– Я бы сказал: невероятно. Или даже фантастично…

– Фантастично, говоришь? А если бы лет двадцать или тридцать назад кто-нибудь сказал, что Европу и Америку пересекут линии железных дорог. Что по гальваническим проводам со скоростью, недоступной даже самым быстрым из птиц, полетят телеграммы? Что корабли начнут строить не из дерева, а из железа, а грязные паровые машины вытеснят белоснежные паруса? В том-то и дело, любезный братец, что мы живем с тобой если не в сказке, то в новомодном приключенческом романе. То, что еще совсем недавно казалось немыслимым, завтра станет обыденностью!

– В твоих словах много истины, но каким образом все это соотносится с Кавказской нефтью?

– Самым прямым! Веришь ли, совсем недавно мне представили два весьма любопытных прибора. Один из них служит для освещения, а другой для нагрева пищи. [1] Работают оба на керосине.

– На чем?

– Это продукт перегонки нефти. Что-то вроде фотогена [2]. Может применяться для освещения, отопления и еще массы вещей. Впервые получен десять лет назад канадским геологом по фамилии Геснер. При промышленной выработке обойдется заметно дешевле светильного газа и будет куда безопаснее. И вот теперь представь, что в каждом, даже самом бедном доме вскоре появятся керосиновая лампа и примус.

– Примус?

– Ну да, – чертыхнулся я про себя. – Первый нагревательный прибор на керосине. [3] Представляет из себя компактную горелку, на которой можно приготовить еду или сварить кофе.

– Ты всерьез думаешь, что в бедных домах будут варить кофе? – скептически посмотрел на меня Александр.

– Да пусть хоть хлебное вино варят, лишь бы керосин покупали! – разозлился я.

– И что там много этой самой нефти?

– Очень! При том, что залегает она на небольшой глубине. Отчего в некоторых местах ее можно буквально черпать ведрами!

– Но ее никто не использует?

– Увы, местные считают ее чем-то вроде грязи. Но помяни мое слово, нефть –это золото будущего! За обладание ей будут идти самые кровопролитные войны.

– Сложно ли получать керосин?

– Элементарно. Нужно всего лишь нагреть нефть в перегонном кубе, и она сама разделится на фракции, одна из которых и будет керосином. Причем для нагрева можно использовать не пошедшие в дело остатки.

– Пока все и впрямь несложно… и сколько же его потребуется?

– Миллионы пудов. [4]

– Ты, верно, шутишь?

– Ни боже мой! Можешь мне поверить, пройдет совсем немного времени и керосин распространится по всему свету. Восковые свечи останутся разве что в храмах, да и за это я не поручился бы.

– Говорят, что от копеечной свечки Москва сгорела. А сколько пожаров будет от этого керосина?

– Гораздо больше, но прогресс не остановить. И ты либо сам заработаешь на этом, либо на нефти обогатятся другие!

– Кстати, а по какой цене можно будет продавать твой керосин?

– Ну, он пока не мой. Но, полагаю, начать можно будет с 50 копеек за пуд, а затем по мере налаживания добычи и перегонки снизить ее по меньшей мере вдвое, чтобы таким образом увеличить оборот.

– Миллион пудов, принесут полмиллиона рублей, – произвел несложный математический расчет император. – Недурно!

– Это только керосин. Более тяжелые фракции можно будет использовать как топливо для паровых двигателей. Для легких тоже найдется применение. Главное, взяться за дело с умом!

– Боюсь, в этом и будет наша главная проблема, – вздохнул Александр. – Где взять толковых чиновников? Про честных уж и не говорю… Может, Рейтерн прав и стоит отдать концессии иностранцам?

– Да что ж, мать твою, так! – вырвалось у меня. – Я тут, понимаешь, распинаюсь, показываю возможности, а ты собираешься отдать это богатство каким-нибудь проходимцам вроде Ротшильдов?!

– Но не могу же я заниматься этим лично? Да и таланта такого у меня, прямо скажем, нет. Вот если бы ты взялся… – осторожно закинул удочку царь.

– Уволь, брат, – резко отказался я. – Мне не разорваться. Да и талантов тут особых не надо. Ты думаешь, я много смыслю в железных дорогах или литье стали? Ничего похожего! Все, что я умею, это подбирать людей и ставить перед ними задачи.

– И это все?

– Нет, конечно. Нужно постоянно контролировать их работу и жестко спрашивать в случае невыполнения.

– Мне так никогда не суметь, – притворно вздохнул брат. – Я слишком мягок для этого.

– Ты правда хочешь, чтобы я занялся еще и этим вопросом?

– Да! – с энтузиазмом откликнулся Александр. – Ведь ты единственный, кому я могу доверять!

– И ты отдаешь себе отчет, что я стану еще богаче?

– И что с того? Мы же одна семья!

– Хорошо, – неожиданно решился я. – Но у меня будет несколько условий.

– Все что угодно! – тут же согласился брат, после чего, будто спохватившись, добавил, – в разумных пределах, конечно же.

– О поверь, я сейчас не о своей доле, хотя она будет достойной. Ты должен будешь пообещать мне следующее. Первое, никаких иностранцев! Ни Ротшильдов, ни Нобелей, ни лысых чертей, никого!!!

– Никаких возражений.

– Второе. У меня полный карт-бланш. Никто, ни ты, ни твои министры, ни наместник не вмешиваются в мои дела. Третье, если я дам поручение чиновнику, и тот не справится, он будет наказан. Как именно, решу я сам. И никто, включая всех вышеперечисленных господ, не посмеет его защищать!

– Надеюсь, ты не собираешься никого казнить?

– Пока нет, но если потребуется, за этим дело не станет.

– Ну хорошо. Я знаю, ты человек не злой, хотя и пытаешься иной раз представить себя эдаким тираном. Просто мне тоже хотелось бы некоторой конкретики.

– Спрашивай.

– Когда будут первые поступления?

– Минимум через два года.

– Какие вложения потребуются?

– Полтора-два миллиона.

– Боже, ты с такой легкостью оперируешь столь крупными суммами. Боюсь, у меня таких денег нет.

– Это не беда. Финансирование мы найдем. Часть дам я, часть затрат покроет министерство уделов, остальное получим, выпустив акции.

– Хорошо. Моя доля, и я сейчас не про ведомство Адлерберга, должна составлять не менее четверти.

– Справедливо.

– Значит, мы договорились? – расплылся в улыбке брат, после чего мы распрощались.

Помню, как я возвращался в тот день по длинным переходам Зимнего дворца, раздумывая над тем, что только что подкупил самого императора.

– Эту страну погубит коррупция! – невольно вырвались у меня слова одного киногероя из будущего, как только я оказался на улице.

– Так точно, ваше императорское высочество! – гаркнул из темноты верный Воробьев. – Беспременно погубит!

– Тьфу ты, черт, напугал проклятый… Давно ждешь?

– Никак нет! Часа три всего.

– Понятно. И что случилось?

– Пока я при вас состою, – усмехнулся прапорщик, – с вашим высочеством ничего не случится. – Пойдемте домой, Константин Николаевич. Поздно уже, а вы все в заботах. Николка давеча жаловался, что с тех пор как в Россию вернулись, он вас и не видит. Не порядок это…

– Это точно.

– Жениться вам надо! – сочувственно заметил телохранитель.

– Но-но! Ты меня еще жизни поучи…

– А я что, я ничего.

[1] Безопасную керосиновую лампу изобрели в 1854 году, а вот насчет примуса главный герой приврал. Он появился только в 1890х годах. С другой стороны, конструкция у него не слишком сложна.

[2] Фотоген – минеральное масло, получаемое путем сухой перегонки из бурого угля, горного воска и горючих сланцев. Применялось для освещения, впоследствии вытеснено керосином.

[3] Primus – шведская фирма, первой начавшая выпускать примусы. Впоследствии имя стало нарицательным для нагревательных приборов схожей конструкции.

[4] Только объем ЖД перевозок керосина в России в 1890-ые годы составлял от 74 до 117 млн пудов.

Глава 6

Зима и весна 1856 года пролетели незаметно. Один день цеплялся за другой, недели складывались в месяцы, и все они были похожи друг на друга как подающие с неба снежинки. Каждая вроде бы сама по себе уникальна, но все вместе собираются в сугроб, сначала белоснежный, потом серый от копоти печных труб, а затем просто грязный до черноты. Большая часть кораблей Балтийского флота зимовала, вмерзнув в лед или спрятавшись в доках, и лишь немногие ушли к Датским проливам или в теплые моря, чтобы демонстрировать Андреевский флаг.

Оставшихся без дела матросов переселили в казармы флотских экипажей, где они изредка занимались по специальностям. Куда чаще их гоняли на маршировку, добиваясь слаженности и четкости печатания шага, перестраивания в колонны и вздваивания рядов под бдительным присмотром унтеров и господ офицеров. Последние, впрочем, на службе появлялись не так часто, предпочитая коротать время, делая визиты, посещая балы и Морское собрание, а также устраивая личную жизнь.

И это вовсе не метафора, за прошедшее время, по крайней мере, два десятка молодых и не очень офицеров связали себя узами Гименея с достойными барышнями. И что характерно, очень многие изъявили желание видеть меня на венчании в качестве посаженого отца. В ряде случаев пришлось согласиться, в остальных ограничиться поздравлением и дорогим подарком.

В министерстве шла обычная суета, чиновники заняты составлением бесконечных отчетов и инструкций, уцелевшие после сокращения адмиралы плели интриги и устраивали привычные им подковерные свары. Корнилов всем этим делом руководил и не реже чем раз в два-три дня представлял мне подробные доклады. Я же, свалив всю текучку на него, целиком и полностью отдал себя тяжелому и неблагодарному делу продвижения реформ, главной из которых без сомнения должна стать отмена Крепостного права.

Несмотря на то, что Крестьянский комитет собирался каждую неделю, дело шло до крайности медленно. Помимо всего прочего, оно осложнялось еще и тем, что даже сторонники реформ весьма смутно представляли себе детали будущего освобождения и хотели, в сущности, две взаимоисключающие друг друга вещи. Успокоить свою совесть, перестав быть владельцами человеческих душ, и не потерять при этом в доходах!

В конце концов, не слишком довольный затягиванием дела государь лично приказал привлечь к работе провинциальных помещиков, для чего провести опросы по уездным и губернским дворянским собраниям, чтобы выяснить умонастроения, царящие в рядах благородного сословия. Возражать царю, как вы сами понимаете, никто не решился. Включая, разумеется, и меня.

Во-первых, рассудил я, для представителей власти будет не лишним поинтересоваться мнением на местах. А во-вторых, сам факт обсуждения грядущей реформы лишний раз укажет помещикам на ее неотвратимость. А то ведь уже были слезные петиции на высочайшее имя, в которых заслуженные и не очень господа умоляли его величество «Не губить Россию» и оставить глупые затеи. Дескать, отцы и деды так жили и вон как хорошо! Всех врагов в бараний рог скрутили, империю прославили… А теперь что ж? Как столь важным господам без крепостных театров с гаремами?

Последний вопрос, естественно, уже от меня. Причем, что называется, риторический, ибо, чем дальше мы продвигались в бесконечных дебатах, тем больше мне становилось понятно, что нынешняя элита не способна сформулировать хоть сколько-нибудь внятную стратегию развития страны. Мир неотвратимо менялся, а сознание этих людей, внешне прекрасно образованных и благовоспитанных, застыло в реалиях «Золотого века матушки Екатерины» и «Блистательной эпохи Александра Благословенного».

Поэтому, если мы с братом хотим хоть чего-нибудь добиться, элиту придется менять. Стариков (и это я не про возраст), какими бы заслуженными и лично храбрыми они ни были, оттеснять в сторону, давая дорогу не родовитым и послушным, а молодым, дерзким и, самое главное, способным действовать в новой реальности. Для чего предложить им, ни много ни мало, позитивную программу развития империи.

Но масштаб задачи… как говорил кузнец Степан в одном прекрасном фильме о графе Калиостро: «Ну, барин, ты задачи ставишь! За десять дён одному не справиться, тут помощник нужен — хомо сапиенс!» То есть человек разумный, только где ж его разумного-то взять?

Тем более что одним помощником не обойтись. Нужны сотни, если не тысячи. А значит их необходимо искать, готовить, продвигать по службе. Направлять, помогать и, что не менее важно, спрашивать за результат!

Впрочем, кадровый резерв у меня имеется. Я ведь все-таки не просто аристократ и великий князь, но и глава Морского ведомства, генерал-адмирал, наконец! У меня в подчинении не только корабли с экипажами, но и несколько учебных заведений от Морского корпуса до унтер-офицерских школ, аппарат министерства, заводы, порты, судостроительные верфи и работающие на них мастеровые с инженерами. А еще Русское Географическое общество, номинальным главой которого я являюсь уже много лет.

Именно поэтому нынешнее правительство в значительной степени состоит либо из моих бывших подчиненных, вроде Головнина или Рейтерна, либо из людей, которым я оказал протекцию, как Горчакову, Княжевичу и многим другим. А со временем станет их еще больше.

Так что заниматься образованием и продвижением правильных людей (то есть дееспособных и вменяемых) надо. Это, быть может, важнейшая на сегодня задача. Беда лишь в том, что времени на нее у меня катастрофически не хватает. Не успеваю разгрести одни проблемы, наваливаются новые. А ведь я не железный, я ведь тоже человек. И разорваться на десять маленьких генерал-адмиралов никак не могу.

Вот честно скажу, именно потому влезать в нефтянку не собирался. Ну, по крайней мере, сейчас. Ибо как говаривал небезызвестный Кузьма Прутков – «Нельзя объять необъятное»! Железные дороги, кораблестроение и сталелитейные заводы сейчас имеют гораздо большее значение, а мне ведь не разорваться…

Но мой августейший брат, как собственно и большинство аристократов в это время, не просто не понимает, как работает производство, а не желает в это вникать. Все, на что способно большинство из них, это время от времени принимать участие в заседаниях правления, благосклонно выслушивая отчеты управляющих, и получать дивиденды.

Причем без первого они вполне могли бы обойтись, если бы не обычай. Ибо, несмотря на приснопамятный указ моего прадеда о дворянской вольности, всякому представителю правящего сословия должно хоть немного послужить. Если не в полку, то хотя бы чиновником. В противном случае, будут до самой смерти именоваться в официальных документах – «недорослями из дворян», последними получать лошадей на почтовых станциях и терпеть прочие неудобства.

Но, как говорится – попала собака в колесо, пищи, но беги! Раз уж государь поручил мне заняться перспективной областью и поднять благосостояние семейства, придется соответствовать. Главное, определиться со стратегией.

Итак, первое и самое главное, сам я на Кавказ не поеду. Не то, любезный братец, чего доброго, назначит меня наместником, а мне это даром не надо! Второе прямо следует из первого. Нужен толковый управляющий. Причем даже не обязательно честный. При такой должности без злоупотреблений все равно не обойдется. У колодца и не напиться? Главное, чтобы дело делал и берега не терял.

Третье, для того чтобы подстегнуть спрос, необходимо чтобы у населения появились приборы, работающие на керосине. Следовательно, требовалось озаботиться производством. Его, к слову, можно и нужно отдать частникам, включая кустарей. Сложного, по крайней мере в лампах, ничего нет. Кстати, если сами лампы действительно изобретены, то вот про примусы никто не слышал. Следовательно, нужно получить патент и… курочка по зернышку, а великий князь по рублику.

Опять же, помимо простых ламп со временем появились ветрозащищенные. Так называемые «Летучие мыши». Вот их точно пока нет, следовательно, опять что? Правильно, нужно выправить патенты по всему миру и на них. Спросите, откуда я знаю конструкцию? Все просто, в детстве приходилось гостить у дедушки с бабушкой, а у них много чего было. Запас, на случай войны: спички, мыло, керосин и несколько ламп…

Кроме того, нельзя забывать и о нуждах флота. Керосин, конечно, пожароопасен, но если память мне не изменяет, на кораблях применялись какие-то специальные лампы. Кажется, пиронафтовые. [1]

Четвертое, нужна реклама в прессе. Хотя при наличии РТА и Трубникова это совсем не проблема. Остальные вопросы будем решать по мере поступления.

Забегая вперед, хочу сказать, что первые результаты были получены гораздо быстрее, чем я думал. Оказывается, геологоразведочные работы и пробные бурения шли уже больше десяти лет, так что карты месторождений, пусть и весьма неполные, у нас имелись. Поначалу добывали нефть только из верхних пластов, потом постепенно начали заглубляться и устанавливать мощные насосы. Первый нефтеперегонный завод запустили уже через три месяца. Несмотря на громкое название, завод представлял из себя пару больших перегонных кубов, стоящих на открытом воздухе. На первое время хватало и этого.

Готовую продукцию развозили бочками, благо поначалу их нужно было не так уж много. Затем у нас появились первый трубопровод, идущий прямо к пристани. Нефтеналивные баржи и таскавшие их до Астрахани буксиры, а потом дошла очередь и до первого в этом мире танкера, которому дали гордое название «Евпатория», в честь памятной атаки брандерами французского флагмана в сентябре 1854 года. Судно, к слову сказать, получилось довольно неказистым, но со своей задачей справлялось, а большего от него никто не требовал.

Управляющим от министерства уделов был назначен дальний родственник покойного супруга графини Стенбок-Фермор – действительный статский советник граф Юлий Иванович Стенбок. Человек хотя и не чуждый искусству, но довольно пустой. Главным его достоинством было то, что он никогда не лез, куда его не просят, и не вмешивался в дела, в которых ничего не понимал. Скажу больше, ни на заводе, ни в Баку он ни разу не появился, довольствуясь нечастыми посещениями правления и получением соответствующей прибавки к жалованью.

Главными же действующими лицами стали другие, по-своему весьма примечательные люди. Первым оказался происходивший из староверов известный откупщик и миллионер, коммерции советник Василий Александрович Кокорев, известный помимо всего прочего тем, что выступал за отмену существующей системы винных откупов, которую называл «нецивилизованной» несмотря на то, что именно благодаря ей нажил в короткое время свое весьма немалое состояние. По неподтвержденным слухам оно доходило до восьми миллионов рублей, хотя сам он обозначал свои капиталы куда более скромными цифрами.

Другим крупным акционером стал лишь недавно получивший вольную крепостной крестьянин господ Бибиковых Петр Ионович Губонин. Не имея никакого образования, этот самородок отличался редкостным здравомыслием и купеческой сметкой, благодаря которым сходу записался в первую гильдию московского купечества. Третьим по порядку, но не по значению, был секретарь нашего консульства в Астробаде [2] барон Николай Егорович Торнау.

Как я уже говорил, значительных вложений на первом этапе от нас не потребовалось, а отдача пошла быстро. Акции распределились следующим образом, 25% принадлежали государю императору лично. Еще 15% отписали департаменту уделов, а стало быть, семейству Романовых. Мой пакет, против обыкновения, составлял скромные 20%. На долю Кокорева с Губониным пришлось по 15%, а оставшиеся 10% достались Торнау.

Со временем это соотношение немного изменилось из-за эмиссии акций на рынок, но контрольный пакет продолжал оставаться у правящей фамилии. Что же касается доходности, то она, начавшись с весьма скромных цифр, вскоре принялась бурно расти, и уже через пять лет даже Торнау стал миллионером. Про августейшую же фамилию, а также государя-императора и говорить нечего. Причитающиеся департаменту уделов дивиденды вскоре сравнялись с доходами от многочисленных земельных угодий, а потом и превзошли их. Тем самым крепко накрепко привязав нашу семью к техническому прогрессу.

Чтобы привлечь внимание к новой продукции и открывающимся перспективам, была организована беспрецедентная не только по российским, но и по мировым меркам рекламная кампания. Во всех мало-мальски значимых журналах и газетах появились рекламные статьи и репортажи, рассказывающие о практичности и дешевизне новых светильников, примусов и используемом в них топливе.

Больше того, отличавшийся редкой креативностью Трубников организовал выступления врачей, на голубом глазу утверждавших, что чад от масляных ламп может вызвать чахотку, воспаление легких и грудную жабу.

– Триппер от масляного дыма, случайно, не происходит? – выразительно посмотрел я на директора РТА, прочитав в очередном номере эту в высшей степени «чудесную» новость.

– Пока таких данных нет, – дипломатично отвечал мой главный пропагандист.

– Ну, слава Богу. Не то священный Синод нас с тобой с потрохами съест!

– Ох тыж, – вслух чертыхнулся совсем забывший, что горит в церковных лампадах.

– Это тебе за то, что не молишься и в церковь не ходишь! – покрутил я пальцем у виска. – Давай-ка, брат, лучше давить на жалость.

– Это как?

– Ворвань для масляных ламп из чего получают?

– Кажется из китов…

– А это чудесные, грациозные и благородные животные, которых хищнически уничтожают разные нехорошие люди.

– Да, но я слышал, что киты топят торговые суда…

– Вздор! Они очень миролюбивы и никогда не нападают первыми.

– Правда?

– Понятия не имею. Но писать будешь именно так!

– Как прикажете-с.

Впрочем, эта кампания особого успеха не имела, поскольку народ сейчас отличается куда большим здравомыслием, нежели в покинутом мною будущем и на зеленую повестку особо не отреагировал. Так что своей Греты Тунберг у нас не нашлось. Но был и положительный момент. Тонко чувствовавший конъюнктуру и не чуждый литературе Шестаков взялся за перо и перевел на великий и могучий «Моби Дик» Мелвилла.

Однако если быть до конца откровенным, продукция нашего концерна и без рекламы распространялась совершенно невероятными темпами. И вскоре бутыли и бочонки с логотипами «Русский керосин» можно было купить во всех лавках, магазинах и даже аптеках нашей необъятной родины, мгновенно заместив все прежние горючие вещества в своей нише. Что в свою очередь вызвало рост доходов, составлявших на первых порах совершенно неприличные суммы. Все это позволило не только выплачивать умопомрачительные дивиденды, но и профинансировать строительство больших нефтеналивных терминалов на вырост, а также открытие первого в стране Химико-Технологического училища. Впрочем, это случилось намного позже.

Бурное развитие «Императорского общества Российских нефтепромыслов», именуемого в обиходе с моей легкой руки «Роснефтью» (да-да, в эту эпоху уже пошла мода на сокращения, зачастую довольно забавно звучащие), подстегнуло интерес деловых кругов, отчего вскоре началась новая «лихорадка». На сей раз керосиновая. Все, у кого были свободные средства, желали вложить их в добычу нефти, так что частные компании росли как грибы после дождя.

К слову, Александр сдержал свое обещание и иностранцев на эту поляну не пускали, так что Нобелевской премии в этой действительности не будет, как и баснословного состояния этой семьи. Впрочем, последнее, что называется, вилами на воде написано, ибо семейка настырная, а нефтяных месторождений на Севере Ирана и в Средней Азии довольно-таки много.

Но все это дело будущего, а пока мне хватало проблем с соотечественниками. Все дело в том, что наши доморощенные акулы бизнеса Кокорев с Губониным прежде уже вели дела с аристократами и поначалу решили, что великий князь Константин мало чем отличается от прочих представителей высшего света. То есть, внешне они, конечно, демонстрировали глубочайшее почтение, но внутри, слушая меня, лишь посмеивались, дескать, видали мы таких! Одно дело война, а коммерция совершенно иных ухваток требует!

И даже на первом заседании правления мои слова не произвели на них особого впечатления.

– Господа, – сказал я тогда скучным голосом. – В представленном мне проекте отсутствует одно крайне важное подразделение. А именно – ревизионная комиссия.

– Это зачем еще? – изобразил наивность Губонин.

– Затем, любезнейший Петр Ионович, что денежки счет любят.

– Оно так, ваше императорское высочество, да только на что нам лишний рот? Мы, я чаю, и сами не дурные, во всякое время можем собраться да посчитать…

– Не беспокойся, у тебя своих забот хватит. Да и главного ревизора, по моему мнению, лучше пригласить со стороны. Чтобы избежать конфликта интересов.

– Ишь ты, – озадаченно покрутил головой компаньон, лишь недавно выкупивший свою свободу. – Я и слов-то таких не знаю!

– И кого же вы, Константин Николаевич, хотели бы видеть нашим, так сказать, аудитором? – поинтересовался заметно помрачневший Кокорев.

– Собственно говоря, вы, господа, все его хорошо знаете. Ибо это никто иной, как Федор Васильевич Чижов. Прошу любить и жаловать!

– Но ведь он, насколько мне известно, только что стал директором недавно основанного «Русского Промышленного банка» …

– Совершенно справедливо, Василий Александрович.

– Позвольте угадать. Все торговые операции мы будем вести через этот банк?

– Разумеется.

– И главным акционером этого кредитного учреждения является ваше высочество?

– Удивляюсь, господин Кокорев. Ты такой умный, а до сих пор на свободе…. Не пугайся, шучу я так.

На самом деле, я был далеко не главным пайщиком новоиспеченного банка, созданного главным образом для того, чтобы финансировать строительство Южной железной дороги, а также пристроить капиталы Эмеритальной кассы флота. Но суть купец уловил точно. Я собирался получать прибыль не только с нефтедобычи и продажи керосина, но и с производства ламп, примусов, а также любой другой области, где могло найти применение продуктов нефтепереработки. А банк для этой цели подходил как нельзя лучше.

– Не доверяете вы нам, – вздохнул Губонин, очевидно слышавший о талантах господина Чижова, а также его неподкупности.

– Отнюдь. Иначе не вел бы с вами дел. Но доверие не означает наивности, а посему хочу предупредить сразу и прошу передать другим. На своем предприятии я никаких злоупотреблений не потерплю, но если они все-таки случатся, будьте готовы к тому, что в полицию и суд я обращаться не стану.

– Это как же? – глянул на меня недоуменно Губонин.

– Я тебе, Петя, потом объясню, – толкнул компаньона в бок Кокорев.

– Да не пугайтесь вы так, господа. Доходы у нас будут весьма высокие, так что вполне можно обойтись и без воровства. Тем же, кто желает большего, могу сказать, что рынок бытового потребления керосина в России огромен, но далеко не бесконечен. Поэтому нам уже сегодня надо думать о новых направлениях.

– Это каких же?

– Странный вопрос. Сколько керосина получается из тонны нефти?

– Дай Бог пятую, а бывает и одну десятую часть, – быстро ответил почуявший прибыль Кокорев.

– Вот именно! И как по мне это чистое расточительство. Нужно найти способ использовать как более легкие, так и тяжелые фракции.

– Ну, мазутом можно использовать в отоплении. Собственно, наши перегонные куба на нем и работают.

– В целом мысль правильная, но не завершенная. У нас под боком море. С довольно оживленным потоком судов, и еще одна водная артерия, связывающая добрую половину России – Волга. Не сегодня, так завтра по ним поплывут сотни, если не тысячи пароходов, котлы которых надо будет топить.

– Так это когда еще будет, – махнул рукой Губонин. – Да и дровами топить, сдается мне, куда легче будет. А уж этого добра у нас хоть отбавляй.

– Не скажи, Петя, – покачал головой Кокорев. – Как раз в низовьях Волги с лесами туго. Уголь у нас тоже мало где добывают, а мазут вот он. Все ямы полны, скоро в море лить начнем.

– Много ль на нем заработаешь? – не сдавался Губонин.

– Сколько бы не заработали – все наше! – огрызнулся компаньон. – Тем паче, что мазут, считай, дармовой. Хочешь, не хочешь, а он после перегонки все одно остается!

– Так-то оно так, – почесал затылок купец. – Только сколько вкладывать придется?

– Не так уж и много, – возразил я. – Пароходы строить будут все равно, а стоимость форсунок для разбрызгивания жидкого топлива составит сущие копейки. Правда, их еще надо разработать, и вот тут, действительно, придется вложиться. Но вот затем пойдет чистая прибыль.

– Хорошо. Положим, что мазуту применение мы найдем. А что делать с легкими фракциями? Бензин нужен разве что аптекарям, но их потребности, прямо скажем, невелики.

– Господа, вам приходилось слышать о работах господина Лебона?

– Француз какой-то?

– Изобретатель светильного газа, – пояснил своему необразованному товарищу Кокорев.

– Совершенно справедливо, Василий Александрович, – кивнул я. – Так вот, сей господин незадолго до своей гибели разрабатывал двигатель, который будет на этом газе работать, но не успел.

– А отчего он помер? – заинтересовался Губонин.

– А Бог его знает, – пожал плечами Кокорев. – Зарезали на Елисейских полях.

– Ограбили?

– Не помню. Вроде бы нет.

– Тогда беспременно из-за бабы! Все зло от этих Евиных дочерей…

– Это все конечно интересно, – усмехнулся я, – но давайте вернемся к нашим баранам. Сиречь к двигателю. Сам создатель собирался использовать в нём светильный газ, но он довольно редок. Между тем, как мне представляется, его вполне можно будет заменить бензином. Дело это, прямо скажем, не самого близкого будущего, но заниматься им надо уже сейчас.

– И о каких суммах идет речь? – вычленил из моей речи главное Кокорев.

– Для начала пару десятков тысяч, а там, глядишь, это проект сам себя кормить станет.

– Эх ваши бы слова да Богу в уши, – сокрушенно покрутил головой Губонин. – Только откуда у нас такие деньжищи? Ить последние пришлось вложить. Того и гляди по миру идти придется!

– Эх, Петр Ионович, да чтоб я так жил, как ты жалуешься! Впрочем, предлагаю вернуться к этому разговору, когда пойдут первые прибыли.

– А вот за это спасибо, ваше императорское высочество! Это ж для вас десять тыщь все равно, что для нас, сирых, гривенник. А мы люди… все, молчу!

[1] Пиронафт – «русский керосин», нефтяной продукт с удельным весом порядка 0,858, имевший малую огнеопасность. Применялся на флоте в специальных фонарях для освещения.

[2] Город на севере Ирана. Нынешнее название ­Горган.

Глава 7

В самом начале лета 1856 года произошло довольно-таки знаменательное событие. Начались испытания броненосца «Цесаревич» – корабля во многом для нашего судостроения нового и даже, я бы сказал, этапного. Да, он все еще был деревянным и перестроенным из стоящего на стапеле парусно-винтового линкора. Но высокий борт, полный броневой пояс и батарея нарезных пушек Баумгарта делали его грозным противником для любого корабля мира. А двухвальная паросиловая установка вообще появилась впервые не только в России, но и во всем мире [1]. Так сказать, не имеет аналогов. К слову, вал необходимой длины мы тогда так и не заказали. Но наши умельцы смогли выйти из ситуации, в которую сами себя загнали, соединив несколько валов с помощью фланцевого соединения.

Говоря по совести, мне очень хотелось присутствовать на этих испытаниях лично, но «Южная железная дорога» еще только строится, а терять время, чтобы путешествовать на лошадях, я не могу. Так что пришлось довольствоваться подробными отчетами, главным итогом которых было то, что у нас получилось!

Вступивший в строй броненосец имел следующие характеристики. Водоизмещение 5900 тонн. Вооружение 18 – 60фн (196мм) нарезных дульнозарядных орудий Баумгарта №2 в бортовой установке, к которым впоследствии добавили 10-дюймовую пневматическую пушку на верхней палубе. Две машины общей мощностью в 1600 сил, сообщали ему скорость в 12 узлов. Имелось так же полное парусное вооружение.

Броневой пояс из 114-мм железных плит, выделанных по способу Пятова, прикрывал весь корпус по ватерлинии и батарею. Дальность плавания под парами составила порядка полторы тысяч миль, что при наличии парусов было сочтено достаточным. Но главным достоинством нового корабля оказалась великолепная управляемость. «Цесаревич» прекрасно слушался руля, а возможность пустить машины «в раздрай» позволяла ему разворачиваться буквально на пятачке.

– Ну что ж, господа, – резюмировал я на заседании Адмиралтейств-совета, после ознакомления с отчетом. – Полагаю, спор о преимуществах и недостатках двухвальных и одновальных паросиловых установок на этом будем считать законченным?

– Позволю себе не согласиться с вашим императорским высочеством, – решительно, хоть и негромко возразил мне Корнилов. – Несмотря на очевидные плюсы от использования двух винтов имеются и столь же бесспорные минусы. Взять хоть поведение корабля под парусами. Судя по отчету его командира капитана второго ранга Стеценко, управляемость при этом становится абсолютно неудовлетворительной.

– Ну, это как раз неудивительно, винты мешают, – хмыкнул фон Шанц.

– Потому что при двухвальной схеме их невозможно оборудовать механизмами подъема, – кивнул Владимир Алексеевич. – Поэтому считаю полезным не применять такую схему на судах, предназначенных к дальним плаваниям.

Обведя взглядом собравшихся, я вдруг понял, что большинство из них, несмотря на весь полученный за последние годы опыт современной войны, оставались «марсофлотами», для которых паруса навсегда будут на первом месте, а паровые машины не более чем, пусть и необходимый, источник грязи, дыма и копоти, пачкающий белоснежные мундиры «настоящих» моряков. Нет, можно было, конечно, надавить авторитетом или даже просто приказать, но… если со мной что-нибудь случится, наши адмиралы поступят точно так же, как американцы после Гражданской войны, и задвинут механиков с инженерами, из-за чего первый на тот момент флот в мире стремительно деградирует.

– Двухвальные же установки, – продолжал Корнилов, – следует употреблять для кораблей береговой обороны, где их в высшей степени похвальная маневренность будет не только полезной, но и необходимой.

– Так в береговой обороне у нас канонерки, – подал голос Мофет. – На них две машины никак не поместятся!

– Скажите, господа, если кто знает, – начал я. – Может ли наша промышленность в данный момент производить машины мощностью, скажем, в четыре тысячи номинальных сил?

– Господь с вами, Константин Николаевич, – хмыкнул приглашенный на заседание Путилов. – Тут бы в полторы тысячи осилить, и то за счастье!

– Между тем англичане с французами такие машины уже производят. Из-за чего, как вы все, вероятно, и сами понимаете, у противника будет изрядное преимущество.

– Так ведь машины можно у англичан и заказать! – с победным видом воскликнул Мофет, как будто был математиком, сумевшим решить теорему Ферма.

– Чудная мысль, Самуил Иванович. В особенности, если будет война…

– Но ведь теперь войны нет!

В общем, дискуссия получилась бурной, но в целом содержательной. Во всяком случае, мне удалось убедить наших марсофлотов покончить со строительством деревянных парусно-винтовых кораблей, в виду их полной непригодности к современной войне. Те же, что уже стояли на стапелях, пришлось разобрать, за что все руководство министерства, а заодно и ваш покорный слуга, подверглись безудержной критике в почуявшей свободу прессе.

– Если вашему императорскому высочеству будет угодно, – почтительно склонился передо мной глава Петербургского цензурного комитета барон Медем, – я немедля закрою все издания, позволившие себе предерзостные высказывания!

– Это ни к чему, Николай Васильевич, – благодушно усмехнулся я. – Коли откликаться на всякого дурака, так люди, чего доброго, не заметят между нами разницы. Богс ними, пусть пишут…

Увы, господин Медем представлял собой типичный продукт царствования моего отца, когда-то в молодости он был толковым артиллеристом и профессором Николаевской военной академии, ныне переименованной в академию генерального штаба, но на склоне лет превратился в замшелого консерватора и рьяного охранителя. Которого срочно нужно было менять, тем более что брат прочил его в председатели Военно-ученого комитета. А там мне такой фрукт и даром не нужен…

– А что, если поручить это направление Веселаго? – предложил Головнин, когда я поделился с ним очередной кадровой дилеммой.

– Господь с тобой, Осип Иванович уже стар, да и не по чину ему.

– Нет, я не про господина адмирала, а про его дальнего родственника, Феодосия Федоровича.

– Бывшего преподавателя астрономии в Морском корпусе?

– Так точно-с.

– А где он теперь?

– Уже пятый год состоит инспектором при Московском университете. Профессора его хвалят, студенты, насколько мне известно, тоже не жалуются.

– Хорошо, я поговорю с его величеством.

Впрочем, цензура и распоясавшаяся пресса меня особо не занимали. Главное было определиться со строительством новых кораблей. Честно отвоевавшие Восточную войну броненосцы следовало заменить более современными боевыми единицами. Но для этого нужно было научиться железному судостроению, а вот с этим имелся затык. Во-первых, специалистов такого рода у нас просто не было. Во-вторых, имелись изрядные запасы древесины, которую тоже куда-то нужно было девать. В общем, куда не кинь – везде клин.

Тем не менее, тем же летом была принята новая судостроительная программа, в основу которой было положено непременное пожелание государя-императора, что «Россия должна быть первоклассной морской державою, занимая третье место по силе флота после Англии и Франции, и быть сильнее союза второстепенных морских держав». [2]

Начали мы со строительства восьми клиперов так называемой «первой серии» достаточно традиционной конструкции. Композитный корпус (то есть железный набор и деревянная обшивка), обитый ниже ватерлинии листовой медью. Трехсотсильные машины, с любезными сердцу каждого «марсофлота» подъемными винтами, обеспечивали ход от 11 до 13 узлов, а полное парусное вооружение барка – практически не ограниченную дальность плавания.

Более или менее современным было только вооружение. Три нарезные пушки Баумгарта и два более мелких 8-фунтовых нарезных медных орудия, полученных путем переделки из сухопутных. Последние, впрочем, вскоре были заменены казнозарядными 4-фунтовками Маиевского на морских станках. Построены они были довольно быстро, после чего их так же спешно оснащали и отправляли в плаванье на Дальний Восток.

Следующим шагом стало строительство броненосных фрегатов, на смену отслужившим свое «Петропавловску» и «Севастополю». Унаследовавшие их название корабли имели все еще композитные корпуса, но уже двухвальные паросиловые установки. В целом их конструкция была развитием черноморского «Цесаревича». По сути, главным отличием стало вооружение из поставленных Круппом стальных восьмидюймовых орудий. Уже нарезных, но все еще дульнозарядных. По весу снаряда и бронепробиваемости эти пушки серьезно превосходили имевшиеся у нас орудия Баумгарта, но было ясно, что заряжающиеся с дула системы скоро достигнут своего предела.

Нужно было сделать новый шаг, и первым его совершил Маиевский. Отработав конструкцию поршневого затвора на легких полевых пушках, он вскоре сумел масштабировать его для более крупных образцов. 8 и 9-дюймовых. Баумгарт же постепенно отошел от конструирования артиллерии, ограничившись преподаванием в Михайловской академии и председательством в Артиллерийском комитете, где он сменил на этой должности престарелого генерала Дядина.

Самыми мощными на сегодняшний день системами, которые мы могли получить в сколько-нибудь разумные сроки, стали 9-дюймовые пушки довольно примечательной конструкции. Дело в том, что Крупп не мог отлить такие орудия целиком, а потому брался за изготовление только центральной трубы, которая должна была помещаться в оболочку из чугуна.

Можно было, конечно, скрепить ее несколькими рядами стальных колец, но изготовить их с достаточной точностью оказалось непросто, а конечная цена в случае успеха грозила превысить все разумные пределы. И тогда я вспомнил об английских пушках времен Русско-Японской войны. В отличие от наших, их стволы крепились не стальными кольцами, а проволокой. Из-за чего они, с одной стороны, были достаточно тяжелыми, а с другой куда более технологичными.

– Константин Николаевич, – обратился ко мне Маиевский, как только испытания показали работоспособность данной системы. – Простите, но я не могу более молчать!

– Ты о чем это, Николай Владимирович?

– О том, что истинным автором затвора с обтюрацией, а также способа скрепления орудий и многих усовершенствований является ваше императорское высочество!

– Не говори вздора, полковник! Я всего лишь высказал идею, а ты все обсчитал, разработал технологию, довел до производства, в конце концов. Так что, как ни крути, именно ты главный создатель.

– Но идея-то ваша?

– Господи, да идею, особенно у нас на Руси-матушке, любой дурак подать сможет. Вот получить на основе этой самой идеи что-нибудь дельное, это, брат, совсем иное.

– И все же я считаю правильным, чтобы ваше имя стояло на первом месте в ряду создателей.

– О, господи, за что мне это? Николай Владимирович, дорогой ты мой человек. Вот посмотри на наш флот. Флагман у него – «Константин», а рядом канонерки «Константиновского типа», а вооружены они помимо всего прочего «Константиновскими митральезами»! Неужели ты ко всему этому хочешь добавить «Константиновские пушки»? Нет уж, благодарю покорно, но с меня и того, что есть, вполне довольно!

В общем, в этом вопросе, хоть и не без труда, нашего изобретателя удалось уговорить. А вот с установками для этих самых пушек так не вышло. Башни, как я не сопротивлялся, мое имя все-таки получили.

Конструкция этих без сомнения любопытных сооружений была следующей. Цилиндрический корпус из 7-дюймовых броневых плит, выделанных по способу Пятова, и 2-дюймовой крыши опирался на специальные катки и поворачивался с помощью отдельной паровой машины. В отличие от башен, которые очень скоро предложат Купер Кольз и Джон Эриксон, она предназначена для размещения казнозарядных орудий и потому имела значительно меньшие габариты.

Вспомогательный привод – ручной, правда, чтобы его задействовать для поворота башни на 180°, придется собрать добрую половину экипажа. Также есть ручной привод для более точной наводки, все же паровая машина работает рывками.

– Господи Боже, – удивленно посмотрели на подготовленную для испытаний башню мои сподвижники, собранные ради такого случая все вместе: адмиралы Корнилов, Лихачев, Бутаков, капитаны Шестаков, Лисянский, Попов, Голенко и Краббе, – это и есть артиллерийская установка будущего?

– В принципе, да. С той поправкой, что будущие вырастут еще больше, равно как и установленные в них орудия.

– Невероятно… А почему не видно дверей, и как в таком случае попасть внутрь?

– Они ослабят бронирование. Кроме того, после вражеского попадания их может заклинить, – начал объяснять я. – Поэтому пока проход в башню будет либо через нижние помещения, либо через верх. Там для этого имеется люк, а чуть позже сделаем лесенку из приклепанных к броне ступенек.

– А это что сверху?

– Командирская башенка. Там будет размещаться артиллерийский начальник.

– Но зачем?

«Попаданец я или нет?» – чесалось у меня на языке, но вслух сказал, конечно, другое.

– Чтобы у человека, управляющего всем этим хозяйством, был обзор.

– Ну допустим, а как подавать внутрь огнеприпасы?

– Снизу, разумеется. Прямо из погреба, для чего сделаем специальный элеватор, с лотками для снарядов и зарядов. Вообще, новый корабль будет построен вокруг башни. Вся компоновка должна отвечать только одной цели – удобству использования вооружения.

– Невероятно! А как вы его назовете?

– «Монитор».

– А почему не по-русски, «Наблюдатель»?

Черт, ну вот как объяснить, что я решил дать этим кораблям привычное для меня имя из будущего?

Первая четверка мониторов должна быть построена к 1860 году. Следующая, с учетом исправления неизбежных для такого нового и необычного корабля недостатков, еще через два. Затем построим более мощные, с двумя или даже тремя башнями, как у «Лазаревых». [3] А там глядишь, и до «Петра Великого» [4] доберемся.

Первое испытание прошло успешно. Паровая машина под одобрительные выкрики и шутки собравшихся вокруг мастеровых бодро вращала стоящую на постаменте башню. Катки, как им и положено, крутились по погону, а внимательно наблюдавшие за работой механизмов офицеры пытались придумать причины возможных неисправностей.

– Пар к машине будет подаваться из котельного отделения? – поинтересовался Голенко.

– Полагаю, да.

– Нехорошо-с, – поморщился тот и, видя недоумение остальных, пояснил. – От этого может снизиться ход в самый разгар боя!

– Возможно, – ничуть не смутился я. – И какой выход?

– Вернуться к строительству батарейных броненосцев? – хитренько улыбнулся в свои коротенькие усы Попов.

– Не получится, – покачал головой Корнилов, с которым мы не раз обсуждали эскизы новых кораблей. – Батареи требуют большого количества орудий, которое наша промышленность сможет нам дать еще очень не скоро. В связи с чем размещение малого количества мощных пушек в башнях, позволяющих вести огонь практически в любую точку горизонта, является не только оправданным, но и единственно возможным.

– Но ведь противник сможет обрушить на нас град снарядов.

– От такого града броня нас защитит. Главное, чтобы наши пушки могли пробивать вражескую.

– Господа, – вмешался помалкивавший до сих пор Бутаков. – Углы наведения орудий в каземате ограничены величиной портов, следовательно, стрелять батарейные броненосцы могут только по траверзу. Башенный же броненосец вполне может держаться вне досягаемости вражеских пушек и вести обстрел совершенно безнаказанно!

– Все одно, – хмыкнул Голенко, – против тарана никакой броненосец не устоит.

– Для успешного выполнения тарана надобна превосходящая скорость и маневренность, – возразил ему оппонент, после чего началась обычная в таких случаях дискуссия.

– Что скажешь? – поинтересовался я у предпочитавшего помалкивать Шестакова.

– Выглядит весьма грозно, – дипломатично отозвался тот. – А каково поведет себя в бою, будет ясно только после постройки.

– Тоже верно, – согласился я. – Ты уже слышал о своем новом назначении?

– Так точно, и хотел бы еще раз поблагодарить ваше императорское высочество за оказанную мне честь.

Новым местом службы Ивана Алексеевича был недавно введенный пост морского агента [5] в Северо-Американских Соединенных Штатах. Шестаков хорошо знал эту молодую страну и успел обзавестись там обширными связями, так что лучшего кандидата на эту должность было не сыскать. Одной из главных задач, по крайней мере официально, был заказ и наблюдение за постройкой первого российского военного корабля с железным корпусом – «Генерал-Адмирал» [6] Но имелись и другие, с которыми я собирался познакомить нашего прославленного рейдера в более приватной обстановке.

– Ты бы зашел ко мне в Мраморный дворец, скажем, сегодня вечером. Надобно потолковать без лишних глаз и особенно ушей.

– Слушаюсь, – невозмутимо отозвался Шестаков.

[1] В английском флоте двухвальные установки появились в середине 1870х.

[2] Подлинные слова императора Александра II.

[3] «Адмирал Лазарев» - трехбашенный броненосный фрегат Балтийского флота. Впоследствии переведен в класс ББО. Заказан в 1865, вступил в строй в 1872г. Первоначальное вооружение 3х2х229мм орудий.

[4] «Петр Великий» – океанский брустверный монитор, построен в 1870х годах по проекту адмирала Попова. Считается первым русским кораблем класса «эскадренный броненосец».

[5] Военный и морской агент – тогдашнее название «военных атташе».

[6] В нашей реальности «Генерал-Адмирал» был обычным деревянным парусно-винтовым фрегатом, корпус которого к тому же довольно быстро сгнил.

Глава 8

Обычно аристократы ужинают довольно поздно. В то время, как для большинства обывателей и представителей простого народа день заканчивается, в высшем свете Петербурга только начинается самое веселье. Разодетая публика съезжается в театры или салоны, после чего отправляются в рестораны или иные заведения, где и кутят до двух или трех часов ночи, а то и позднее. Но я человек занятой, а потому мой распорядок дня подчиняется строгому графику. Так что Шестаков был у меня в шесть.

– Отужинаешь со мной? – предложил я.

– С удовольствием, – не стал скромничать тот.

В обычные дни стол великого князя не отличался особыми изысками, тем более что день был постный. Потому подавали сегодня белую стерляжью уху с перцем, к ней кулебяку с вязигой и сигом, на второе форель разварную с соусом из раков, жареное тельное из лососины с корюшкой, спаржу с крутонами и на десерт лимонное желе. К еде подали в меру охлажденные белые вина: Шабли и Шатонёф-дю-Пап. То есть ничего сверхординарного. Впрочем, в последнее время шумных празднеств и званых обедов в Мраморном дворце не устраивали, так что мои повара откровенно скучали и понемногу теряли квалификацию.

Сидели, можно сказать, по-семейному, то есть я с сыном, его наставник капитан-лейтенант Нил Ильич Зеленой и наш гость. Обстановка, как обычно в таких случаях, была самая непринужденная. Николка немного дурачился, Иван Алексеевич рассказывал разные забавные истории, в итоге же мы весело провели время и лишь затем, когда мой наследник вместе с воспитателем вернулся к себе, а мы с Шестаковым прошли в кабинет, настало время для серьезного разговора.

– Что ты думаешь об Америке? – начал я, уютно устроившись в удобном кресле.

– Прекрасная страна, – откровенно ответил Шестаков, – у которой нам не худо бы поучиться.

– И чему же?

– Да многому. Удобству жизни, отсутствию бюрократии, отношению к инородцам, наконец.

– Что ты имеешь в виду?

– Все дело в том, Константин Николаевич, что всякий иностранец, решивший переехать в эту страну, желает только одного: как можно скорее стать там своим и ничем не отличаться от тех, чьи предки прибыли в Америку поколением раньше, и теперь считают себя коренными. В нашем же отечестве, не в обиду будь сказано, всякий инородец, будь то финн, немец или даже, прости Господи, кавказский князек, так и норовит выпятить наперед свою инакость. Дескать, вы не путайте, я не русский, а представитель куда более высокого племени. Даже если его деды и прадеды живут в России уже двести с лишком лет, и никто из них никогда не был на родине предков.

– Не преувеличиваешь ли ты?

– Вовсе нет. Посмотрите хоть на финнов. Да, с вами они ведут себя гораздо скромнее, ибо ваши русофильские взгляды хорошо известны, но стоит им отойти хоть на два шага, тут же наружу лезет истинное лицо.

– Что ж, тут есть над чем подумать. Но скажи, а ты сам не хотел бы стать американцем?

– Пожалуй, что нет. Я, ваше высочество, человек русский и меня уж не переделать. Тем более, что кроме достоинств, которые повторюсь нам не худо бы перенять, вижу и недостатки.

– А что ты скажешь, если я скажу, что там скоро начнется война?

– Даже не знаю. Если вы говорите о напряжении между северными и южными штатами, то оно, несомненно, есть, но вот приведет ли это все к взрыву, судить не берусь.

– Давай предположим, что война все-таки началась. Скажем, Южане объявили об отделении, а федеральное правительство решило силой загнать их обратно. Что в таком случае стоит предпринять нам?

– Хм. Трудно сказать, но, пожалуй, все-таки поддержать законную власть.

– И почему же?

– На сегодняшний момент самым главным и непримиримым врагом, как для нас, так и для американцев, является Великобритания. А враг нашего врага – наш друг.

– А если я тебе скажу, что лет через пятьдесят мы с американцами сами станем врагами, а через сто островитяне превратятся в самых верных сателлитов своей бывшей колонии?

– До той поры, ваше высочество, надобно еще дожить. Здесь и сейчас мы с американцами хоть и вынужденные, но друзья, а с теми проблемами, что возникнут потом, можно будет разобраться после их появления.

– Я тоже так думаю, – улыбнулся я, после чего позвонил в колокольчик, чтобы вызвать слугу.

– Вот что, любезный, принеси нам Порто Руби урожая двадцать седьмого года.

Заметив заинтересованный взгляд Шестакова, пояснил.

– Веришь ли, во время недавнего визита во Францию совершенно случайно наткнулся на один славный погребок, в коем и приобрел партию винтажного порто. У нас его не больно жалуют, а мне, признаться, понравилось. Сыскалась даже дюжина бутылок моего года рождения. Так сказать, сверстников. И теперь иногда под настроение позволяю себе понемногу этого божественного нектара.

– Прозит, – отсалютовали мы друг другу бокалами, после чего, полюбовавшись прекрасным ярким цветом вина и сполна оценив его густой, сложный аромат, наконец, сделали по первому глотку.

– Ну, каково? Учти, если скажешь, что вино не хорошо, ты мой кровный враг на всю жизнь!

– Отчего же, Константин Николаевич, порто и впрямь весьма недурной, – улыбнулся прославленный рейдер. – Могу засвидетельствовать, ничуть не покривив душой.

– То-то!

Молча и без спешки отдав дань прекрасному напитку, мы отставили в сторону опустевшие бокалы, после чего разговор стал еще более откровенным.

– Как думаешь, есть ли у Южан хоть один шанс победить?

– Нет, – решительно мотнул он головой. – Северян больше, у них сильнее промышленность, а стало быть, флот. Они с легкостью смогут заблокировать все южные порты и задушить своих противников блокадой.

– А на чем все это время будут работать английские текстильные фабрики?

– Хм. Да, англичане могут вмешаться. Хотя… южане – рабовладельцы, а королева Виктория и ее министры те еще ханжи. Им не захочется пятнать свою репутацию, без очевидной надежды на успех. А как ни крути, американцы им не по зубам.

– Но хлопок станет очень дорогим товаром, не так ли?

– Несомненно. Но, прошу заранее меня извинить, к чему вы клоните?

– Как думаешь, – вопросом на вопрос ответил я, – что будет, если кто-нибудь запасет до начала войны достаточное количество хлопка, а потом, когда тот станет дорожать, продаст его с большой выгодой?

– Он станет миллионером… Погодите, неужели вы хотите?

– А почему нет?

– Даже не знаю, что вам сказать…

– Вот и помолчи. Эта война все равно случится, и очень многие захотят заработать на контрабанде, так почему бы это не сделать нам с тобой? В конце концов, России нужны деньги.

– Погодите, то есть это будет не разовая акция?

– Ну, разумеется! Британским, да и нашим текстильным фабрикам потребуется много сырья, и их владельцы, поверь мне, не станут скупиться!

– Но ведь мы только что пришли к выводу, что России выгодно поддерживать северян. А выгоду от этих операций получит Юг.

– Прежде всего выгоду получат те, кто будет этими операциями заниматься и при этом не попадется в силки американского флота. Те, кому удастся соблюсти оба эти условия, станут богатыми людьми. Так почему бы не нам с тобой?

– Это так неожиданно… Позволено ли мне будет спросить, отчего выбор вашего императорского высочества пал на меня?

– Странный вопрос. Я, по очевидным причинам, заниматься этим не смогу. Значит, нужен верный человек, обладающий необходимыми талантами, связями и, что греха таить, некоторой склонностью к не совсем законным предприятиям. Ты знаешь кого-нибудь, подходящего лучше, чем ты?

– Но если об этом станет известно, отношения России и Америки будут безвозвратно испорчены.

– Вот и сделай все так, чтобы ни одна собака не нашла наших следов! Причем начинать надо уже сейчас. Потребуется уединенный остров для складов, быстроходные пароходы с низкой осадкой и, самое главное, люди, которые всем этим будут заниматься.

– Пожалуй, все это можно найти.

– Вот и отлично! Главное, чтобы, когда все начнется, мы были готовы. При том, что официально правительство Российской империи будет целиком и полностью на стороне законного правительства и не станет иметь с сепаратистами никаких дел!

– Это как раз понятно… знаете, Константин Николаевич, – обескураженно посмотрел на меня Шестаков. – Я думал, что, приглашая меня, вы хотите обсудить будущий корабль, и даже приготовил кое-какие соображения по поводу его вооружения и прочего. А тут…

– Что ж ты молчал? Корабль мы с тобой непременно обсудим. Тем более, что наблюдать за его постройкой будешь не только ты, но и целая комиссия из морских офицеров и инженеров. Нам нужно научиться строить корабли из железа, и этот опыт окажется просто незаменим. Поэтому тебе придется путешествовать по всей Америке, встречаться с разными людьми, промышленниками, коммерсантами, политиками… ты понимаешь, о чем я?

– Теперь да.

– Вот и славно. Теперь ступай. Тебе предстоит много работы. Помощников подберешь самостоятельно, денег я тебе выделю. Остальное сам… Справишься?

– Так точно! – энергично кивнул он, поднимаясь со своего места.

– Слушай, совсем забыл. Помнишь, ты рассказывал, как купил на мое имя ферму на этом острове, как его…

– Манхэттен?

– Да-да. Все верно. Где-то на северной окраине Нью-Йорка?

– А вы желаете ее продать? Мне этим тоже следует заняться по прибытии в Штаты? Возможно, удобнее сделать там дипломатическую дачу?

– Еще чего! Нет, брат, о продаже и речи быть не может. Напротив, возьмешь еще денег и скупишь для меня на этом острове все участки земли от нынешней границы города от берега до берега на пять-семь верст к северу от 50-й стрит, которые только сумеешь. Только действуй аккуратно, чтобы не взлетели цены. Да не мне тебя учить…

– Хорошо, но… зачем?

– Поверь мне, Иван Алексеевич, с этим вложением мы не прогадаем, – загадочно улыбнулся я.

Не объяснять же Шестакову, что через каких-то двадцать-тридцать лет население города вырастет почти в сто раз и эти участки станут золотыми, а их владельцы станут хозяевами «Большого Яблока» [1], а значит, и всей Америки!

– Вы сказали, мы?

– Ну а кто же еще? Ты ведь кое-что заработал во время недавней войны, не так ли? Я слышал, даже хотел прикупить имение, да передумал. Отчего?

– Не поймите меня превратно, ваше высочество, но слухи о предстоящих реформах ходят самые разные. Поэтому я счел подобное вложение несколько рискованным.

– И правильно. Есть куда более выгодные проекты, вроде железных дорог, нефтяных скважин или… недвижимости в Нью-Йорке.

– Я подумаю.

– У тебя были иные планы?

– Признаться, я подумывал об одном предприятии, но нынешнее мое назначение поставило на нем крест.

– Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает… а что за предприятие, если не секрет?

– Да, собственно, никакой тайны. Была у меня мыслишка купить парочку колесных пароходов вроде тех, что ходят у американцев по Миссисипи, и устроить пароходную компанию на Волге. А то ведь у нас там до сих пор бурлаки баржи бечевой таскают.

– Погоди-ка, а ведь это и впрямь чудесная мысль! И Чижов мне про них уже все уши прожужжал … Только ведь в таком случае тебе пришлось бы оставить службу, не так ли?

– Видимо, потому и не срослось, – немного грустно развел руками Шестаков. – Куда я без моря?

– И то верно. Однако, волжское пароходство – идея правильная! И даже я бы сказал, довольно легко осуществимая.

– Как это?

– А вот так, – усмехнулся я, разлив по бокалам еще немного порто, – ты знаешь, сколько у нас канонерок на Балтике?

– Почти сотня, если не ошибаюсь.

– Ошибаешься, почти полторы. И что самое интересное, у доброй половины лодок, построенных зимой 1854 года, успели сгнить корпуса.

– Как это?

– Не поверишь, самому любопытно, кто у нас такой дерзкий? Но за это не беспокойся, жандармы разберутся, главное другое.

– Паровые машины? – понимающе кивнул Иван Алексеевич.

– Они самые. Да, некоторые из них нуждаются в починке, но главное, что они есть здесь и сейчас. И флоту они, по большому счету, без надобности. Уж больно слабые.

– То есть остается построить лишь корпуса?

– Ну не только. Нужны еще капитаны с командами, механики, лоцманы, управляющие. Топливные склады на пристанях, ремонтные мастерские и много чего еще. И да, пароходы американского типа тоже пригодятся. Так что вот тебе еще одно задание, выбрать лучший из вариантов и добыть чертежи. Я же со своей стороны позабочусь, чтобы ты стал одним из акционеров.

– Но я ведь еще ни копейки не вложил…

– Идеи, дорогой мой Иван Алексеевич, тоже стоят денег. Это, во-первых, а во-вторых, тебе контрольный пакет никто и не предлагает. Так, прибавка к пенсии.

– Не знаю, как вас и благодарить.

– Да не за что пока.

[1] Для 19 века это название для Нью-Йорка анахронизм, его придумает и введет в оборот в 1920-х годах спортивный обозреватель газеты «New York Morning Telegraph» Джон Фитцджеральд.