Константин. Небо за нас

Глава 1

Говорят, что название старинного города Балаклава в переводе с турецкого языка означает – рыбное место. Может и так, но добравшимся туда 4 октября англичанам оно показалось проклятым. Все и без того немногочисленные строения этого небольшого городка оказались разрушенными, колодцы засыпаны, а сады вырублены. Нетронутыми остались разве что развалины древней генуэзской крепости Чембало, но из остатков главной башни торчала балка, на которой болтался повешенный в красном мундире королевских войск.

Не в силах терпеть это издевательство, уоррент-офицер 2 класса Мелоу вместе со своими солдатами забрался на гору, чтобы вынуть тело несчастного из петли и обнаружил, что это всего лишь искусно изготовленное чучело. Мундир, впрочем, оказался настоящим и еще недавно принадлежал сержанту легкой роты 1-го Йоркширского западного Рединга (он же 33-й пехотный) полка из разбитой в «Лесу Крови» бригады Кодрингтона.

– Черт бы подрал этих русских, – тяжело дыша после подъема в гору, выругался Чарли Кейн. – Заставили нас тащиться сюда, чтобы полюбоваться на манекен.

– Все же снимите его, – велел Мелоу. – Не думаю, что висельник в мундире королевской армии укрепит дух наших солдат.

– Будет исполнено, сэр! – рявкнул ротный сержант-майор и грозно посмотрел на Кейна.

– А что сразу я?

– Сам не догадываешься? – Осклабился непосредственный начальник, после чего не задумываясь, сформулировал список претензий. – Причин по меньшей мере три. Загибай пальцы. Во-первых, ты самый щуплый и ловкий. Во-вторых, чаще других получаешь взыскания, а главное ты мне просто не нравишься!

– Как прикажете, сержант-майор, сэр! – вынужден был подчиниться Чарли, но стоило ему потянуть веревку, на которой болтался мнимый покойник, как раздался взрыв, засыпавший их градом острых осколков.

Одновременно с этим несколько спрятавшихся среди скал греческих ополченцев обстреляли остановившихся на отдых солдат. И хотя эта попытка сопротивления оказалась последней, разозленные до последней крайности британцы еще долго вздрагивали от всякого шороха и тщательно осматривали каждую щель, опасаясь подвоха.

Вообще, греки во главе с командовавшим ими отставным подполковником Манто намеревались дать интервентам целое сражение, от которого их с большим трудом отговорил лично великий князь Константин. Но об этом стало известно позже, а пока изнуренные долгим и опасным переходом англичане пытались устроиться на новом месте.

А сделать это оказалось непросто. Во-первых, их обоз, как, впрочем, и остальных союзников серьезно пострадал от набега казаков во время сражения на Альме. Во-вторых, корабли, которые должны были доставить армии все необходимое, долго не решались войти в бухту, совершенно справедливо опасаясь мин. К слову сказать, русские их все-таки поставили и даже произошло несколько подрывов, от которых, однако же никто не пострадал.

Ну а когда зафрахтованные для перевозки грузов коммерческие суда все же стали разгружаться, выяснилось, что в их трюмах может находиться все что угодно, кроме того, что было насущно необходимо прямо сейчас. Из-за стремительно портящейся погоды требовалась зимняя униформа, но вместо шинелей и теплых сапог на необорудованный берег сгружали тюки сена и груды каменного угля.

Из продовольствия в первые дни поставили только засоленные в бочках лимоны и не обжаренные зерна кофе и лишь потом, каким-то чудом обнаружили ящики с мясными консервами и привезенный из Индии рис. К концу второй недели с одного из транспортов сгрузили палатки, но, к несчастью, те оказались без кольев. А всю имеющуюся к тому времени древесину успели спалить в кострах для приготовления пищи. Пришлось снаряжать экспедиции в «Лес Крови», где на заготовителей буквально охотились казаки.

В Камышовой бухте, ставшей пристанищем для войск Наполеона, дела обстояли несколько лучше. Там обошлось без обстрелов и пропагандистских инсталляций, к тому же ведущие постоянные колониальные войны французы имели гораздо лучше организованное снабжение. Конечно, проблем хватало и у них, но в целом обстановка казалась куда более благоприятной.

Но самым неприятным сюрпризом, оказалось то, что русские заняли окружающие Севастополь высоты и построили на них укрепления. Теперь для того, чтобы приступить к осаде требовалось сбить их с позиций, а для этого пришлось бы дать новое сражение, результат которого никто не мог гарантировать.

Что еще хуже, оборонительные работы не прекращались и севастопольские рубежи продолжали обрастать траншеями, брустверами и батареями. Между тем, барометр падал, обещая наступление осенних дождей, грозивших превратить крымскую землю в грязную жижу, сделав местность совершенно непроходимой.

И вот на этом фоне, уже через несколько дней состоялась очередное совещание командования союзный войск, главной целью которого было определиться, а что же, собственно говоря, делать дальше? И как часто бывало во время подобных мероприятиях, между англичанами и французами разгорелся жаркий спор.

– Нам нужен штурм! – мрачно заявил Боске. – Иначе еще один такой маневр, и мы все останемся без армии.

– Согласен, – подержал своего подчиненного Канробер. – Мой государь, настойчиво интересуется, когда же мы разгромим русских варваров и покончим с этой войной. А я не знаю, что ему ответить.

– Полагаю, что прежде следует хорошенько все обдумать и приготовиться. – Вяло отозвался Раглан. – Во время марша мы все видели возведенные русскими укрепления и, откровенно говоря, они не показались мне слабыми.

– А не вашими ли стараниями мы забрались сюда? – язвительно откликнулся Боске.

– Тише, джентльмены, – попытался примирить спорщиков генерал Бергойн, – Конечно, то, что русским так быстро удалось укрепить свои позиции это не самый приятный сюрприз. Но давайте вспомним, в чем наше главное преимущество перед противником?

– И в чем же?

– В артиллерии, черт возьми! Даже наши полевые пушки в среднем мощнее русских. А если нам доставят достаточно крупные осадные орудия, то я ни секунды не сомневаюсь, что они просто сметут эти насыпи вместе с их защитниками. Зачем проливать кровь представителей культурных народов, если можно решить все превосходством в технике?

– Вы думаете, огневого воздействия будет достаточно?

– Уверен в этом! Пушек и боеприпасов у нас в избытке. Один день тяжелой работы и обороне будет нанесен невосполнимый урон, после которого противнику не останется ничего, кроме капитуляции.

– А если нет?

– Что же, если русские продолжат упорствовать, в чем, признаю, они большие мастера, то после разрушения укреплений мы всеми силами двинемся на штурм. Главный удар следует нанести здесь. Если мы прорвемся у Четвертого бастиона противника, то рассечем город надвое, лишив его возможности маневра резервами. После этого будет не трудно занять город, после чего в бухту смогут войти корабли нашей эскадры и тогда судьба войны будет решена.

– Что же, – кивнул Канробер. – Это уже похоже на план. Но, быть может флоту следует принять более деятельное участие прямо сейчас?

– Что вы имеете в виду? – насторожился Дандас.

– У вас ведь тоже есть пушки? Так отчего бы нам не объединить усилия?

– С удовольствием, – пожал плечами адмирал. – Несмотря на то, что русские батареи достаточно сильны, большинство из них находятся в глубине гавани. С теми же что смотрят на море, мы справимся.

– С вашего позволения, сэр, – подал голос, сидевший до сих пор тихо как мышь майор Меррин, – по приказу принца Константина, все находящиеся внутри гавани батареи были разоружены, а имевшиеся там орудия отправлены на сухопутный фронт.

– Но почему?

– Полагаю, сложилось несколько факторов. Князь Меншиков рассчитывал укрепить оборону орудиями, снятыми с кораблей, но царевич запретил их разоружать. Но лишних пушек в Севастополе нет, поэтому пришлось снимать их с береговых батарей. А чтобы не допустить прорыв, вход в бухту заминировали.

– Но ведь это безумие! – воскликнул внимательно прислушивавшийся к разговору, заменивший покойного Гамелена адмирал Арман Брюа. – Мы имели возможность познакомиться с этими адскими машинами, и они вовсе не так страшны, как мы думали. Честно говоря, я совершенно не понимаю, как они топили наши корабли на Балтике?

– Это как раз объяснимо. Русским химикам удалось создать какую-то невероятно мощную взрывчатку, которыми они и начинили свои ужасные изобретения. Но, по всей видимости, запасы этой дьявольской смеси истощились и теперь они вынужден довольствоваться черным порохом. А он далеко не так опасен.

– Интересно, откуда у этих варваров могли взяться толковые химики?

– В Петербурге довольно много иностранцев. Немцы, англичане, шведы…

– А ведь на одной из обезвреженных мин было клеймо завода Нобелей! – вспомнил Дандас. – Вот ведь мерзкая семейка.

– Но, если мины не опасны, а пушки отправились на сухопутный фронт, вы можете ворваться в бухту и покончить с русским флотом? – вернулся к обсуждаемой теме Боске. – Мы же тем временем будем наращивать давление извне, и тогда их оборона неминуемо рухнет!

– Полагаю, начать все же следует с бомбардировки береговых фортов – Александровского и Константиновского, – покачал головой англичанин. – И, если она увенчается успехом, можно будет подумать о дальнейших действиях.

– Если все обстоит так, как говорит ваш майор! – с энтузиазмом воскликнул Брюа, – мы непременно ворвемся в бухту и устроим там новую Варфоломеевскую ночь!

– Ни за что не пропущу этот праздник, – горячо поддержал его Лайонс, не так давно получивший известие о гибели своего сына.

– Подготовка к бомбардировке потребует никак не меньше десяти дней. – Осторожно покачал головой Раглан. – Войска нуждаются в отдыхе, провианте, не говоря уж о запасе пороха ядер и бомб. Заметьте, все это еще только предстоит получить с кораблей и доставить в лагерь. Да еще и эта проклятая холера…

– Вы, несомненно, правы, милорд, – согласился Канробер. – У нас не так много времени до наступления холодов, так что не будем его терять.

Приняв решение, союзники тут же принялись за дело. Для начала требовалось разгрузить скопившиеся на рейде транспорты, отдавая предпочтение тем, что доставляли осадную артиллерию и боеприпасы. Саперы тем временем укрепляли лагерь, возводили позиции для тяжелых мортир и пушек.

Первой за одну ночь была отрыта французами траншея на дистанции в 450 саженей от 4-го и 5-го бастионов. Затем ее быстро развернули в полноценную параллель и тут же принялись выводить следующую, уже гораздо ближе. С одной стороны, эти работы неминуемо приближали день предстоящей схватки, с другой однозначно показывали, что противник отказался от идеи немедленного штурма и готовится к правильной осаде.

Пока у союзников шли земляные работы, на передовой наступило относительное затишье, и лишь небольшие группы охотников, время от времени устраивали ночами вылазки на передовые вражеские позиции, да дозорные вели непрекращающиеся перестрелки друг с другом.

Самый большой участок фронта традиционно достался французам. Их 3-я, 4-я и 5-я дивизии встали от Карантинной бухты и до Куликова поля. Далее, у Сарандинакиной балки, где линия осады поворачивала к Югу, расположились британцы, чья зона ответственности доходила до самых Балаклавских высот и села Кадыкой. Но поскольку сил на такой большой участок у англичан не хватало, на Семякиных высотах заняли позиции 1-я и 2-я дивизии под общим командованием Боске, а еще восточнее на Гасфортовых высотах нашлось место для остатков турецкой дивизии Сулейман-паши.

Русские позиции здесь располагались по Зеленой и Сапун-горе, а Федюхины высоты остались в серой зоне, поскольку обе противоборствующие стороны опасались отсекающего удара и последующего разгрома со стороны противника.

К слову сказать, поначалу большинство сухопутных генералов было против вынесения нашей обороны на столь значительное расстояние от крепостных обводов. Однако прошло совсем немного времени и выгоды этой позиции стали очевидны. Находящийся в низине враг всегда был перед нами как на ладони. И любая попытка атаковать или маневрировать тут же пресекалась артиллерийским огнем. Наши же линии снабжения расположились на северном склоне Сапун-горы и потому были совершенно укрыты от неприятельского обстрела.

Несмотря на крайнюю занятость, я несколько раз посещал тамошние укрепления, чтобы удостовериться в правильности принятого решения. Знакомился с командирами, осматривал дороги и перекинутые для удобства сообщения через балки легкие мостки. Беседовал с офицерами и солдатами. Нижние чины поначалу терялись, не зная, как вести себя со столь высокопоставленным лицом, но постепенно привыкли, и стали вести себя более естественно, охотно отвечая на вопросы.

В одно из таких посещений мне привели британского пленного. Высокий худой шатен с изможденным от свалившихся на него в последнее невзгод лицом, он настороженно смотрел из-под кустистых бровей.

– Охотники захватили или казаки? – поинтересовался я, у начальствующего над укреплением майора Кременецкого.

– Зачем же? – усмехнулся офицер. – Сам пришел!

– Вот как? Перебежчик, значит. И много ли подобных случаев?

– Раз на раз не приходится, ваше императорское высочество. В иную ночь совсем нет, а бывало, что и сразу с полдюжины. И это только на моем участке, а что делается на прочих, простите великодушно, не осведомлен.

– И много ли среди них британцев?

– Не очень. Турок гораздо больше.

– Как зовут? – спросил я по-английски у пленника.

– Слава богу, хоть кто-то здесь меня понимает! – обрадовался солдат. – Рядовой Джереми Смит.

– Номер части?

– 7-й полк Королевских Фузилеров, милорд! – британец угадал по моему виду и погонам высокий статус, наградив на всякий случай самым уважительным обращением.

– Легкая дивизия Броуна?

– Так точно, милорд! Бригада покойного генерала Кодрингтона.

– Откуда родом?

– Из лондонского Ист-Энда.

– Столичный житель? Почему сдался?

– У меня не осталось сил терпеть лишения. Нам не хватает ни продовольствия, ни обмундирования. Обещали дать шинели, но транспорт, который их вез, сгорел во время налета вашего флота на Евпаторию. Да, что там говорить, вы только посмотрите на мои сапоги!

Внешний вид пленника и впрямь оставлял желать лучшего. Потрепанный мундир в нескольких местах небрежно заштопан. Правый сапог, что называется, просил каши, а у второго и вовсе не было подошвы, отчего бедолага был вынужден обмотать ногу какой-то тряпкой. Вдобавок ко всему, англичанин давно не мылся, о чем неопровержимо свидетельствовал распространяемый им запах. Прежний Константин, чтобы спастись от этого «аромата» наверняка зажал бы нос надушенным платком. Я же в последнее время, видел и не такое, поэтому просто не обращал внимание.

– В полку большие потери?

– Изрядные, милорд. При Альме вы здорово нам наподдали, но это еще не самое страшное. Не поверите, но от моей роты осталось всего несколько человек и большинство потеряно не в бою.

– И где же?

– Холера, – развел руками словоохотливый перебежчик. К слову сказать, говорил он на кокни и понимать его было не так уж просто.

– От этой мерзости нет никакого спасения, – продолжал он. – И все от дурной пищи и несвежей воды. Я это знаю, наверное, поскольку слышал разговор нашего лейтенанта с доктором Грэмом.

– Неужели все так плохо?

– Как вам сказать, сэр. Те, у кого водятся денежки, могут устроиться с комфортом. Правда стоит все очень дорого. К примеру, цена обычной полупенсовой свечи может доходить до двух шиллингов. Бутылка дрянной водки семнадцать. Я как-то хотел приобрести себе старое одеяло, чтобы иметь возможность согреться ночами, так этот мерзавец маркитант запросил за него целых две гинеи!

– Однако! – даже присвистнул я, ведь один шиллинг на наши деньги был равен тридцати копейкам серебром. – Вам не позавидуешь.

– И не говорите, милорд. Одно радует, что этим мерзким османам еще хуже. Им вообще почти ничего не дают, и потому они вынуждены побираться. Ходят целыми днями по нашему лагерю и так и смотрят, чтобы украсть. Ей богу, у нас даже в Уайтчепел нет таких наглых негодяев.

– Я думал вы с турками заодно.

– О да. Наш лейтенант часто нам говорил об этом, когда узнавал, что мы вздули очередного «союзника». Знаете, я не слишком усердно учился в школе и многого не понимаю, но даже наш пастор не может объяснить, какого черта мы воюем с христианами на стороне мусульман.

– А что у французов дела так же плохи?

– Сказать по правде, сэр, у лягушатников все организовано много лучше. И кормежка, и обмундирование. Даже палатки и те теплее наших.

– Понятно. Что ж, теперь война для тебя окончена. Я распоряжусь, чтобы тебя покормили и отправили в тыл.

– Благослови вас бог, милорд! Позволено ли мне будет узнать ваше имя?

– Меня зовут великий князь Константин.

– Черт меня подери! Так вы Черный принц?!

Глава 2

Возвращаться домой всегда приятно, а Севастополь все больше становился моим домом. Я успел привыкнуть к его тенистым улочкам, все еще теплому морю, своеобразным жителям и прочему колориту. К тому же мой быт постепенно налаживался. И если какой-то месяц назад, я прибыл в город всего с несколькими спутниками и только самыми необходимыми вещами, то сейчас вслед за мной подтянулся положенный великому князю по рангу обслуживающий персонал.

Несколько слуг, два камердинера, два повара (один для господ и знатных гостей, другой для прислуги), конюх, кучер и еще бог знает кто, всего общим счетом почти полтора десятка человек. Добавьте к этому охрану и нанятых на месте людей и получится целый штат.

Зачем-то привезли даже мою виолончель. Не знаю, кто распорядился об этой без сомнения «наинужнейшей» на войне вещи, скорее всего Александра Иосифовна. Хотя могли и сами проявить инициативу, они у меня старательные. Хорошо хоть про рояль оставили в Мраморном дворце. Качественный инструмент, жаль было бы потерять.

С одной стороны, понять их можно. Великий князь Константин – известный любитель музыки и, во всяком случае, до моего вселения весьма недурно играл. Не Ростропович, конечно, но вполне прилично. Так что теперь имеется возможность вести светскую жизнь, то есть устраивать званые вечера, приемы и прочие посиделки и даже устраивать концерты для избранных.

То есть все то, что жизненно необходимо всякому аристократу и совершенно не нужно в условиях осажденной крепости. С другой стороны, дома всегда есть что, уж простите за мой французский, пожрать!

С другой стороны, можно приглашать к себе нужных людей, вести с ними доверительные разговоры. В конце концов, мне это ничего не стоит, а для них такой визит еще долго будет оставаться предметом гордости, и вызывать зависть окружающих.

С такими мыслями я добрался верхом до Михайловской батареи, где пересел в адмиральскую гичку и уже по воде прибыл в город. Официальное название этой пристани – Екатерининская, в честь моей великой прабабки, но все зовут её – Графской. Небрежно козырнув встретившему меня караулу, я уже направлялся к своему экипажу, но заметил одного давнего знакомого Кости ­­– князя Виктора Барятинского.

Рано оставшийся сиротой, этот юный аристократ получил, тем не менее, блестящее образование, после чего пожелал служить на флоте. Причем делал это на собственном корабле – довольно хорошо построенной парусной яхте «Ольвия». Прославился, помимо всего прочего, раскопками в Херсонесе Таврическом и даже в Афинах, а после начала войны стал флаг-офицером у Корнилова и в этом качестве участвовал в погоне за турецким пароходом «Таиф» и бое с «Перваз-Бахри».

В Севастополе он один снимал целый дом и, если бы Юшков узнал об этом раньше, я бы, скорее всего, остановился у него.

– Добрый день, ваше императорское высочество, – первым поприветствовал он меня.

– Здравствуй, Виктор. Давно не виделись.

– Вы очень заняты. Впрочем, как всегда.

– Это точно. Но старых приятелей всегда рад видеть. Куда направляешься?

– В казармы на Южной стороне. Там теперь госпиталь и в нем много раненных. Его превосходительство Владимир Алексеевич приказал справиться о них.

Странное дело, молодой князь вел себя абсолютно корректно, привычно выговаривая титулование вышестоящего начальства, но вместе с тем в голосе явно чувствовалось… даже не знаю, как сказать… Не пренебрежение, но явно ощутимое превосходство потомственного аристократа, находящегося через бабку-принцессу в родстве с многими правящими домами Европы, в том числе и с Романовыми, над обычным тверским дворянином Корниловым.

– Богоугодное дело.

– Говорят, что страждущие находятся там в полном небрежении.

– Ты серьёзно? – насторожился я.

– А вот это, ваше высочество, смогу сказать, лишь, когда лично удостоверюсь.

– Знаешь, что, а поехали вместе. Тем более моя коляска теперь на пристани.

– Это было бы просто прекрасно, – охотно согласился тот.

Улицы города оказались совершенно пустынны. Значительная часть так называемой «чистой публики» его покинула, а простые горожане по большей части находились сейчас на укреплениях, помогая их возводить. Единственными кто время от времени попадались нам по пути всякий раз оказывались военными, следующие поодиночке или группами по каким-то своим надобностям. Так что нам с Виктором время от времени приходилось прикладывать руки к козырькам фуражек, отвечая на отдания чести.

Въехав через охраняемые ворота внутрь, я выслушал доклад от явно не ожидавшего меня увидеть дежурного, после чего велел ему показать нам госпиталь.

– Как вам будет угодно-с, – побледнел офицер и решительно двинулся вперед.

Признаться, сначала я не придал значения его реакции, но стоило нам оказаться внутри…. Все внутренние помещения бывшей казармы оказались заполненными раненными, принадлежавшим ко всем родам войск. Лишь немногим «счастливчикам» досталось место на грубо сколоченных нарах, большинство же лежало прямо на полу. Причем, практически ни у кого не было не то, что тюфяков, но даже простой дерюги в качестве подстилки.

Многие раненные стонали, другие вовсе не подавали признаков жизни, и некому было дать им хоть глоток воды, не говоря уж о лекарствах или перевязках. Добавьте к этому густую прямо-таки невыносимую вонь и картина станет полной.

– Господи, – прошептал потрясенный князь, зажимая нос надушенным платком. – Это просто…

– Кто здесь старший? – едва не заорал я на ни в чем неповинного прапорщика.

– Надворный советник Вернер.

– Так подать его сюда!

Воображение тотчас нарисовала мне обрюзгшего чинушу из немцев, которому наплевать на кровь и пот русских солдат, однако действительность оказалась совсем иной. Услышав о моем появлении, Вернер сам поспешил на встречу, на ходу застегивая на себе мундир.

– Что, мать вашу, здесь происходит? – вызверился я на него, но вдруг заметил красные от недосыпа глаза, потемневшее от усталости лицо и невольно сбавил тон.

– Раненных очень много, – растерянно развел тот руками.

– Вижу! Почему не приняты меры? Где санитары? Отчего никто не ухаживает за раненными и почему, черт бы вас всех подрал, кругом такой бардак?!

– Но я докладывал их превосходительству…

– Сколько у вас врачей? – аккуратно вклинился, между нами, Барятинский.

– Только я и доктор Тютюнников.

– И все?!

– Да! Санитаров всего два десятка. Перевязочные материалы закончились еще вчера. Запасы лекарств также истощились. У нас больше нет средств, чтобы помогайт этим несчастным. – От волнения у достаточно хорошо говорившего по-русски Вернера прорезался акцент.

– Понятно! – скрипнув зубами от злости, отозвался я и, круто развернувшись на каблуках, вышел из госпиталя вон.

Оказавшись снаружи, мы с князем долго не могли отдышаться, от отравленной болезненными миазмами воздуха больницы, но потом все же вернулись в коляску.

– Гони! – велел я сидевшему на облучке матросу.

– Куда, ваше высочество?

– Где Корнилов? – спросил, обернувшись к Барятинскому.

– Полагаю, на «Константине».

– Значит, на пристань!

Не прошло и получаса, как я поднялся по трапу на палубу флагманского линейного корабля и принял доклад от встречавшего нас капитана первого ранга Ергомышева, после чего прямиком отправился в адмиральский салон, где в этот момент проходило совещание флагманов.

Обведя взглядом собравшихся и убедившись, что присутствуют почти все флотские начальники, включая Нахимова, Истомина и главного командира Севастопольского порта, военного губернатора Станюковича [1] и еще несколько штаб-офицеров.

– Прошу прощения, господа, за вторжение, – без обиняков начал я, – но дело совершенно не терпит отлагательств. Подробности вам сообщит наш любезный князь, а вы извольте немедленно распорядиться, чтобы все свободные судовые врачи, фельдшеры, а также их помощники, взяв с собой все необходимое, отправлялись в казармы на Южной стороне. Там полно раненых солдат, которым необходима помощь.

– Неужели все настолько серьезно? – недоверчиво посмотрел на меня Станюкович – крепкий еще 68-летний старик со звездой ордена Белого орла на мундире.

– Все еще хуже, Михаил Николаевич, не веришь мне, спроси у князя, – кивнул я на Барятинского. – Нет, сам поезжай! А мы пока подумаем, где раздобыть или изготовить несколько тысяч тюфяков, черт бы их подрал, вместе с нашими порядками!

– Константин Николаевич, – поспешил вмешаться славившийся своим добрым отношением к нижним чинам Нахимов. – Велите вашему адъютанту отправляться в 41-й экипаж. Пусть отдадут все имеющиеся налицо тюфяки, которые я велел заготовить для своих матросов. Их там должно быть никак не менее восьми сотен, а скорее всего много больше. Остальные, полагаю, могут быть сделаны в течение пары, в крайнем случае, трех дней. Надобно знать только, необходимое количество.

– Чем больше, тем лучше! Это не последнее сражение, и число раненых, к несчастью, будет только увеличиваться… Юшков, ты слышал Павла Степановича? Отправляйся немедленно! На обратном пути загляни в госпиталь и справься о прочих потребностях.

Несмотря на то, что мы довольно быстро приняли все необходимые меры, меня не оставляло чувство вины. Понятно, что за всем самому не уследить, но уж об этом-то можно было позаботиться!

Ведь знал же, что госпитали у нас находятся, как пишут сейчас в казенных отчетах, «далеко не в блестящем состоянии». Более того, на Аландах сам обо всем побеспокоился, создав особые госпитальные суда и пригласив возглавить санитарную и медицинскую службу самого Пирогова. Затем, уже готовясь отправиться в Крым, приказал прославленному хирургу и его помощникам отправляться вслед за мной и… этим и ограничился. Дескать, зачем чинить то, что и так работает?

– Ну а теперь, рассказывайте, что вы так горячо обсуждали? – поинтересовался я, решив отвлечься от тягостных мыслей.

– Решаем, как расставить линейные корабли, на случай если противник попытается прорваться в гавань с моря.

– Очень интересно. И к какому же решению пришли?

– Схема готова. И если ваше высочество изволит ее утвердить, мы немедленно начнем расставлять корабли. Благо недостатка в буксирных пароходах у нас нет.

– Что ж, – бегло осмотрев представленный план, ответил я. – Вы местные условия знаете гораздо лучше меня. Так что, как говорится, вам и карты в руки. Это все?

– Не совсем.

– Вот как? Что ж, излагайте.

– Дело в следующем, ваше императорское высочество, – снова подал голос Нахимов. – Несмотря на несомненную храбрость наших войск, неприятелю все же удалось пробиться к Севастополю, занять Балаклаву и Камышовую бухту.

– Куда ты клонишь, Павел Степанович?

– Боюсь, что если союзники пойдут немедленно на штурм, у нас не хватит сил задержать их и придется снимать на берег экипажи линейных кораблей и фрегатов.

– Это возможно. И что?

– Но что станет, если их флот одновременно предпримет атаку с моря и сможет прорваться внутрь бухты?

– Оставшиеся без команд суда станут легкой добычей, – проскрипел Станюкович.

– Не прорвутся, – спокойно возразил я, начиная догадываться к чему весь этот разговор.

– Ваше высочество, вы так надеетесь на мины? Но ни в Балаклаве, ни в Каче они не сработали должным образом…

Окинув быстрым взглядом присутствующих, я понял, что они уже успели все обсудить и пришли к определенному выводу. Причем, подавляющее большинство собравшихся совершенно уверены в его правильности. В оппозиции находится разве что Корнилов, но вполне вероятно даже он стал сомневаться…

– Господа, надеюсь ни у кого не возникло мысли затопить эскадру у входа в бухту? – пристально рассматривая подчиненных осведомился я.

Ответом мне было гробовое молчание. После истории с Кирьяковым в моей решимости никто не сомневался. Что же касается мнения флагманов, понять их можно. Несмотря на то, что набег на вражеские транспорты и последовавший за ним бой наших главных сил с британской эскадрой окончился в целом более чем удовлетворительно, открытое сражение с объединенным флотом союзников мы не выдержим. Слишком уж велик разрыв в мощи залпа, количестве, да и качестве вымпелов…

Более того, получив неожиданный щелчок по носу, англичане с французами стали осторожнее и поймать их, разумеется, будет сложнее, если вообще возможно.

В результате получается странная ситуация. Каждый из них по отдельности не трус и готов без колебаний сразиться с врагом, но… лучше всего на берегу. Решение же идти в бой на кораблях считают ошибкой, от которой страстно хотят меня уберечь.

– Кстати, господа, – решил немного обозначить свои планы на ближайшее будущее. – В свое время за каждым кораблем первого ранга, а также соединениями более мелких судов были закреплены участки обороны города, на коих силами команд при содействии гарнизона и местных жителей следовало возвести укрепления и батареи. Но поскольку эти работы благополучно завершены, полагаю, пришло время вернуть матросов и офицеров обратно.

– А если штурм? – недоверчиво посмотрел на меня Станюкович.

– Вот как раз для этого, Михаил Николаевич. А то, чего доброго, союзники рискнут прорваться в гавань, а наши моряки превратились в землекопов! Посему завтра же мы с Владимиром Алексеевичем устроим смотр для всех кораблей линейной дивизии. В связи с чем настоятельно рекомендую всем присутствующим возвращаться к себе и принять все необходимые меры для восстановления боеготовности.

– Но … мы не успеем! – воскликнул командир «Двенадцать Апостолов» капитан второго ранга Винк.

– Любезный, э … – замялся я, позабыв замысловатое имя капитана второго ранга.

– Анемподист Христофорович, – подсказал мне Корнилов.

– Благодарю. Так вот, мне вовсе не нужно чтобы матросы и офицеры блистали выправкой. Достаточно будет, чтобы один из самых мощных кораблей нашей эскадры мог сражаться. А на мелкие недочеты мы с его превосходительством так и быть закроем глаза.

– Вы все-таки намерены дать союзному флоту бой? – Мрачно спросил Нахимов.

– Непременно, дорогой мой Павел Степанович! Более того, в мои планы входит его полный разгром, но для этого мне необходимо ваше полное содействие.

– Но как?!

– Всему свое время, господа. А сейчас, не смею никого задерживать. У вас много дел!

Судя по взглядам флагманов и командиров кораблей, никто из них меня не понимал. Даже настаивавший на сражении Корнилов надеялся лишь причинить врагу потери, которые сделают невозможным его дальнейшее наступление. О победе же он даже и не мечтал… И что самое печальное, даже ему нельзя было открыться, а потому ничего не оставалось, кроме как изображать из себя самодура, требующего от подчиненных безукоризненной дисциплины и полного повиновения.

Впрочем, провести намеченный смотр мне не судилось. Еще ранним утром мне сообщили, что эскадра союзников подошла вплотную к нашим укреплениям и явно собирается дать бой, после чего пришлось бросить все дела и оправиться на Александровскую батарею. И вот теперь, жадно всматриваясь в силуэты вражеских кораблей, я представлял, как ладные корпуса будут крушить раскаленные ядра.

[1] Отец знаменитого писателя-мариниста Константина Станюковича.

Глава 3

Пока союзники спешно укреплялись и готовились к предстоящим боям, мы тоже не теряли времени даром. Строили бастионы, редуты и люнеты, ставили батареи, прокладывали траншеи, отсыпали и укрепляли брустверы и траверсы, обучали солдат, подтягивали из центральной России подкрепления. По древней земле Таврии нескончаемым потоком шли батальоны пехоты, гарцевали кавалерийские сотни и эскадроны, медленно тянулись артиллерийские запряжки, а также обозы с припасами и амуницией.

Одни направлялись в Бахчисарай, в состав обсервационной армии, задача которой была не допустить прорыв армии союзников вглубь страны. Другие в Керчь, где сейчас усиленно возводились укрепления. Третьи же прибывали прямо в Севастополь. Причем, я постоянно требовал, чтобы гарнизон города пополнялся отборными частями, желательно с боевым опытом. А поскольку таковой имелся в основном у кавказских частей, иной раз случались любопытные казусы.

Некоторые из них потом обрастали совершенно фантастическими подробностями, после чего превращались в легенды, которых в нашей армии довольно много.

Например, когда еще в середине сентября, незадолго до Альмы прибыли казаки 2-го пешего пластунского батальона, вид их прямо скажем, не поражал воинской выправкой. Вытертые папахи, дранные черкески и шаровары. Вместо сапог на ногах в лучшем случае постолы или ноговицы из сыромятной кожи. Помнится, был жаркий день и я, глядя на утомленных долгим переходом пластунов, разрешил идти вольно и снять шинели, на что командовавший этим потрепанным воинством полковник Головинский отчаянно замотал головой.

– Не можно, ваше высочество! – с легким малороссийским акцентом заявил он.

– Но почему?

– Богато таких, что совсем без штанов! – Простодушно пояснил офицер, вызвав этим заявлением приступ хохота у меня и моей свиты.

Однако прошло совсем немного времени, и эти «оборванцы» заслужили искреннее уважение всей армии, включая моих личных «преторианцев» из Аландской бригады, свысока поглядывавших на любых «сухопутчиков». Несмотря на то, что большую часть черноморцев составляли люди отнюдь не богатырского сложения да к тому же и не молодые, они отличались большой силой, отменной выносливостью и совершенно невероятной яростью в бою.

И если во время сражения на Альме у них не было случая проявить себя, то во время многодневного марша союзников к Балаклаве пластуны сумели продемонстрировать свои лучшие качества. Прекрасные стрелки и диверсанты, они превосходно маскировались и постоянно устраивали засады. Стоило вражескому солдату отойти хоть немного в сторону от своих, как он тут же становился добычей притаившихся казаков.

В любой момент можно было ожидать выстрела или удара ножом. Но как потом выяснилось, страшнее всего для противника оказались арканы. Не раз и не два случалось, что во время жаркой схватки или ночного отдыха, шею неприятельского офицера захлестывала петля, после чего его утаскивали в кусты.

Парламентеры союзников неоднократно требовали прекратить это варварство, на что я всегда отвечал полным сочувствием, обещал принять самые строгие меры, после чего приказывал послать отличившимся пластунам очередной знак отличия военного ордена, чтобы они сами выбрали между собой достойного.

После тяжелых боев в лесу батальоны черноморцев получили небольшой отдых, во время которого я снова обратил внимание на совершенно бедственное состояние их одежды. Положение усугублялось тем, что согласно нашим законом казаки должны были сами обеспечивать себя формой и оружием. И если передачу им трофейных штуцеров еще можно было провести приказом по армии, то вот на обмундирование статьи расхода не предусматривалось.

– Как хотите, господа, а это не дело, – решил я.

После чего распорядился выдать им с армейских складов все необходимое для пошива униформы, да вдобавок построить [1] им силами армейских и флотских сапожников потребное количество обуви. Все это, разумеется, за мой счет, поскольку сами казаки были беднее любой церковной мыши.

Надо сказать, что черноморцы оценили мою заботу, хотя и продолжали ходить в бой, как оборванцы, приберегая полученную от щедрот великого князя амуницию для торжественных случаев. Что, впрочем, вполне понятно. Постоянные рейды, секреты, засады, налеты могли привести в негодность любую одежду. К тому же подкрадываться к противнику в перенятых у кавказских горцев легких ноговицах гораздо удобнее, чем в армейских сапогах.

А случаев таких с каждым днем, а точнее ночью становилось все больше. Чем ближе к нашим позициям приближались вражеские параллели, тем чаще туда наведывались наши пластуны и охотники. Стоило наступить темноте, как к вражескому лагерю устремлялись целые партии черноморцев. И несмотря на то, что среди тех же французов было немало ветеранов Алжирской компании, недурно знавших, что такое «малая война», каждый рейд заканчивался либо вырезанным караулом, либо захваченным офицером, либо заклепанными пушками. А иной раз и всем этим безобразием вместе.

Впрочем, набеги на неприятеля случались не только на суше. Несмотря на то, что вражеский дозорные корабли пристально следили за выходом из бухты, у наших моряков время от времени получалось оставить их с носом.

Особенно изобретательным в этом смысле оказался Бутаков, который ранним утром пятого октября пользуясь густым туманом, вывел свой «Владимир» в море, по специально для такого случая оставленному проходу. Держась как можно ближе к берегу, он обогнул мыс и оказался в Карантинной бухте, откуда открывался просто роскошный вид на спешно возводимые французами позиции.

Как ни странно, занятые своим делом враги не сразу сообразили, что подошедший к берегу корабль принадлежит к российскому флоту и даже когда их стали накрывать залпы, продолжали считать его своим, открывшим огонь просто по ошибке. Однако продолжавшие падать посреди строительной площадки тяжелые бомбы вскоре избавили их от этого заблуждения.

Положение спас оказавшийся рядом колесный фрегат «Гомер». Заметив русский корабль, его капитан немедленно бросился наперехват, пытаясь преградить ему выход из бухты. Однако, как только появился неприятель, «Владимир» развернулся и двинулся восвояси. Противник немедленно бросился за ним и пользуясь превосходством в ходе стал нагонять.

Однако французский капитан даже не подозревал, что его заманивают под удар береговых батарей, ведь до белевшего каменной кладкой Александровского равелина было еще далеко. Зато Бутаков был прекрасно осведомлён об усилении приморского фронта и специально шел малым ходом, провоцируя тем самым своего противника на активные действия.

Между тем, командовавший наскоро устроенной на мысу трехорудийной батареи поручик Богатырев, азартно всматривался в разыгравшуюся на его глазах трагедию. С одной стороны, у молодого офицера был приказ не обнаруживать себя раньше времени, с другой коварный враг преследовал русский корабль, и не прийти тому на помощь было с его точки зрения, по меньшей мере, бесчестным.

– Ваше благородие! – взмолились обслуживающие пушки матросы. – Ведь догонят супостаты нашего! Ей-ей догонят!

– Семь бед – один ответ! – решился поручик и отдал приказ. – Заряжай.

Подчиненные тут же бросились к пушкам, и вскоре батарея была готова к стрельбе. Лично проверив прицел, Богатырев перекрестился и махнул рукой. Орудия оглушительно рявкнули и в сторону вражеского корабля полетели 24-фунтовые гостинцы. Первый поднял всплеск прямо перед бушпритом, Второй лег с небольшим недолетом, зато третий ударил прямо в кожух гребного колеса, на минуту заклинив его.

Получивший столь неприятное повреждение «Гомер» стал по инерции разворачиваться, а только что еле телепавшийся «Владимир» неожиданно развернулся и прибавил ход, решительно идя на сближение с противником. Обрадовавшиеся первому успеху наши артиллеристы усилили огонь, добившись еще нескольких попаданий, не принесших, впрочем, особого вреда.

Тем не менее, француз был готов отступить, но теперь уже ему преграждал путь русский корабль и между противниками завязалась ожесточенная перестрелка. С одной стороны, на «Владимире» было всего 11 пушек, против 16 на вражеском корабле [2]. С другой, на нем после недавнего перевооружения помимо двух 24-фунтовых карронад имелось семь 68-фунтовых и два 10-дюймовых орудия английского производства.

«Гомер» же располагал только 30-фунтовыми пушками и 160-мм гаубицами Пексана. К тому же, по французу продолжала вести огонь береговая артиллерия, поставив его, таким образом, в два огня.

Поначалу, количество попаданий и с той и другой стороны было одинаковым, однако более тяжелые русские бомбы причиняли куда более тяжелые повреждения. Так что вскоре вражеский огонь ослабел, а окутавшие фрегат клубы пара убедительно свидетельствовали о повреждении его котлов.

Казалось еще немного, и капитаном корабля противника встанет тяжелый выбор – спустить флаг, пытаясь спасти жизни своих людей, или же благородно пойти ко дну прихватив с собой экипаж. Однако на сей раз переменчивая Фортуна оказалась на его стороне, послав на помощь сразу три британских колесных парохода и винтовой корвет «Катон». Заметив, что к месту боя приближаются столь превосходящие силы, Бутаков не стал более испытывать судьбу и, дав самый полный ход, поспешил укрыться в Севастопольский бухте.

Как и следовало ожидать, встречали его как героя. Мачты всех боевых кораблей эскадры были расцвечены флагами, на палубах кричали ура и кидали вверх шапки матросы, офицеры отдавали честь. Судовые оркестры играли «Боже царя храни» и «Коль славен наш Господь в Сионе».

Не ответить союзники на такую смелую вылазку никак не могли. Да и погоня за «Владимиром» подвела колесные «Сидон», «Циклоп», «Террибл» и винтовой «Катон» прямиком на траверз Александровского бастиона. Стараясь держаться от наших укреплений на почтительном расстоянии, они открыли редкий огонь, желая наглядно показать, кто здесь главный, а заодно разведать точное расположение наших батарей.

А вот тут неприятеля ожидал сюрприз. Дело в том, что инженеры, проектировавшие укрепления Севастополя больше всего опасались прорыва вражеской эскадры внутрь бухты. Поэтому на внешних батареях стояли в основном орудия среднего калибра. Зато на внутренних для так называемого кинжального огня имелись настоящие монстры – 3-пудовые единороги.

Замысел обороны состоял в следующем. Предполагалось, что противник попытается пройти в бухту по створной линии маяков. Но если на расстоянии в 1300 саженей (около 2500 м) по нему смогут стрелять всего четыре самых дальнобойных бомбических орудия Александровского равелина и 10-й батареи, то на 900 саженях к ним присоединятся более мелкие орудия, а также Константиновский равелин и батареи 8-го бастиона. Всего 81 ствол.

В 450 саженях противник находился бы уже под огнем 146 орудий, а непосредственно на проходе их количество увеличивалось до двух с половиной сотен. Затем количество пушек становилось меньше, зато их калибр возрастал, а расстояние уменьшалось. К тому же здесь прорвавшийся неприятель неминуемо попадал под огонь эскадры. А это больше пятисот пушек с одного борта.

Однако я, как вы вероятно помните, совершенно не собирался пускать англо-французскую эскадру во внутреннюю гавань. Для чего в проходе было выставлено в общей сложности более ста пятидесяти мин. Плюс несколько минных банок непосредственно перед батареями. При таком раскладе неизбежно возникал вопрос, а собственно, зачем иметь столько артиллерии на батареях способных вести огонь только внутрь бухты?

Поэтому крупнокалиберные пушки были перенесены на внешние укрепления, а высвободившиеся в результате этой перестановки вместе с орудийными расчетами отправлены на сухопутный фронт. Плюс устроено несколько дополнительных батарей, задача которых была фланкировать зоны ранее считавшиеся мертвыми.

Таким образом, когда отряд британских пароходов начал разведку боем, мы обладали достаточной мощью чтобы навсегда отвадить его от подобных экзерциций. Вот только зачем?

– Передать на все батареи, – на всякий случай продублировал я свой приказ. – Огонь по вражескому авангарду только из самого малого калибра!

Впрочем, мое «особо ценное указание» в данном случае оказалось совершенно излишним. Артиллеристы и без него прекрасно знали, что им делать.

Первые залпы по вражескому отряду, сажем так, совершенно не впечатляли. Несколько редких всплесков, легших с изрядным недолетом, лишь немного взбаламутили воду, дав противнику ощущение ложной безопасности. Видя слабость нашей стрельбы, они вскоре осмелели и подошли еще ближе.

Однако, как только дистанция сократилась, в дело стали вступать все новые и новые орудия и вскоре начались попадания. Первым под раздачу попал «Сидон», лишившийся за короткий промежуток времени двух рей. Затем пришел черед «Циклопа», получившего удар раскалённым в печи ядром возле ватерлинии. «Катон», по крайней мере, внешне, пока оставался невредимым, зато «Террибл» едва не лишился хода, от разорвавшегося на кожухе его правого колеса бомбы.

Убедившись, что им совсем не рады, командующий английским отрядом поспешил отвести свои корабли дальше в море, после чего очевидно отправился на доклад вышестоящему начальству. Держу пари, что в самое ближайшее время, противник нанесет нам удар. Тем более что сил для этого у него, более чем достаточно.

Всего эскадра союзников на данный момент насчитывала двадцать три линейных корабля, пять из которых были винтовыми. Британские «Агамемнон» и «Сан Парэй», а также французские «Наполеон», «Шарлемань» и ставший новым флагманом «Монтебелло». И пусть большинство переделаны из парусников, у нас пока и таких нет.

Плюс семнадцать колесных пароходофрегатов, пять винтовых корветов и еще с десяток вооруженных пароходов классом поменьше, а в придачу дюжину парусных фрегатов, бригов, шлюпов и подобной мелочи. Что ни говори – сила большая и дать ей отпор дело нелегкое.

И ведь это еще не все. Судя по донесениям разведки, Раглану и Канроберу удалось привести свои войска в порядок. Пока мы готовимся к обороне, союзники тоже не теряют времени даром. Обустраивают быт, налаживают снабжение, строят укрепления, разворачивают осадные батареи. Значит, атака будет не только с моря, но и с суши.

Все эти недели я выжимал из своей памяти малейшие крупинки воспоминаний о событиях Первой Обороны. Получалось, увы, плохо. Так что пришлось звать на помощь логику и данные разведки. В общем и целом получалось, что к полноценному штурму в ближайшее время враг не готов. Разве что доставят из колоний всяких там зуавов или даже сипаев. Но на это нужно время, не говоря уж о том, что индийские войска строго говоря являются частной армией Ост-Индской компании и не являются частью Британской армии.

Из этого, конечно, не следует, что их появление здесь невозможно в принципе, но в любом случае не скоро. А значит, вместо полноценного штурма будет удар артиллерии, которой у противника более чем достаточно. Так что будут закидывать нас ядрами и бомбами, в надежде снести укрепления вместе с защитниками, после чего пройти по образовавшимся руинам в Севастополь и раструбить на весь свет о своей победе.

В принципе, не могу не признать, что в сложившихся условиях это вполне работоспособная стратегия. Порох дешевле крови. Впрочем, все это пока лишь только мои соображения, подтвердить или опровергнуть которые может лишь практика. Причем сделает это очень скоро. Ну а поскольку большая часть тяжелых орудий англичан и французов установлена на участке от 4-го бастиона до 6-го именно тут и будет нанесен главный удар.

А вот на счет других направлений не уверен. К примеру, в передовых траншеях напротив Пересыпи, у них только заслоны с небольшим количеством пушек. Наша линия обороны делает здесь крутой поворот почти под прямым углом и проходит по возвышенностям буквально утыканной батареями Зеленой горы.

Это логично и вполне объяснимо, поскольку их позиции проходят в низине, на так называемом Куликовом поле и могут простреливаться не только с фронта, но и с флангов. Поэтому основные силы французского осадного корпуса расположились немного дальше – на Рудольфовой горе примерно в полутора-двух верстах от наших передовых укреплений 4-го и 5-го бастионов. Там у них по-настоящему крепкие позиции и опять же калибры, внушающие уважение.

А вот дальше, вдоль Сарандинакиной балки, где стоят мрущие как мухи британцы, страдающие от холеры и «блестящей» работы собственных интендантов, там преимущественно выставлена полевая артиллерия, из чего следует, что данный участок для союзников является второстепенным.

Правда, есть еще один мощный узел батарей на Балаклавских высотах напротив Сапун-горы, где противник может не только обороняться, прикрывая свои пути снабжения, но и ударить по нашим позициям на новой линии обороны. А вот это допустить никак нельзя, ведь в случае его успеха, мы будем вынуждены отойти ближе к морю, на бастионы, возведенные возле Корабельной стороны вокруг Малахова кургана. И тогда уже наши войска окажутся в невыгодном положении, под непрестанным, перекрестным неприятельским огнем.

– Как располагаешь, Иосиф Петрович, – спросил я у начальствующего тамошней обороной генерала Жабокритского, – могут союзники нанести на твоем участке отвлекающий удар?

– Так точно, ваше императорское высочество! – ухмыльнулся в густые усы Жабокритский. – Но им же хуже будет. Если рискнут выйти в поле, попадут сначала под пушечный обстрел, потом под стрелковый, а ежели и после того не угомонятся, примем на штыки.

На первый взгляд план выглядел логичным и правильным, и все же меня не отпускала мысль, будто я упустил что-то важное. Но никак не мог вспомнить что именно.

– Что же, вижу здесь все продумано, – осторожно похвалил местное командование. – Но помните, господа, что у противника значительное преимущество в штуцерах, а потому пехоту из укреплений не выводите!

– Как прикажете, Константин Николаевич, – не стал спорить генерал. – Не извольте беспокоиться, встретим супостата как надо. Не хуже, чем отцы и деды при Бородино…

– Что?! – переспросил я, пытаясь поймать ускользающую мысль, и тут же в голове всплыла картинка из «Войны и Мира». Полк Болконского стоит в резерве, вокруг то и дело рвутся вражеские бомбы, но благородный и, уж простите, туповатый князь Андрей даже не пытается отвести в безопасное место или хотя бы рассредоточить своих солдат. Вследствие чего так и не вступив в бой, теряет добрую половину наличного состава, а потом и сам получает смертельное ранение.

– А скажи любезный Иосиф Петрович, – осторожно поинтересовался я у начальника 17-й дивизии. – А где разместится эта самая пехота?

– На укреплениях, – не раздумывая, ответил генерал и принялся перечислять, где и какой конкретно батальон займёт свое место по диспозиции…

– Все это конечно замечательно, но я о другом. Есть ли там укрытия?

– Что, простите? – завис явно не понявший меня Жабокритский.

– Я правильно понял, что наши войска будут тупо стоять в плотном строю за брустверами, пока союзники станут засыпать их бомбами?

– А как же иначе? – окончательно растерялся генерал. – На то и солдаты…

– Значит так! Юшков записывай. Всех лишних с передовых укреплений долой! Оставлять только караулы и минимально необходимое количество орудийной прислуги. Для расположения резервов изыскать укрытия. Балки, холмы, косогоры, не важно. Траншеи дополнительные выкопать… В крайнем случае обучить солдат ложиться, отнюдь не изображая из себя истуканов! Приказ довести до всех командиров и начальников под роспись! За неисполнение буду отдавать под суд.

– Ваше императорское высочество, но разве это возможно! Кто же тогда будет отражать вражеские атаки, когда неприятель подведет под прикрытием обстрела свои войска на приступ?

– Уж явно не погибшая от неприятельского огня пехота.

– Умирать так умирать, дело солдатское…

– Нет у нас лишних войск, черт бы вас подрал! Что толку от дивизий в Прибалтике или Привисленском крае, если им сюда маршировать от трех месяцев до полугода, причем дойдет, дай бог, если половина! Так что изволь делать, что тебе говорят и беречь каждого солдата как величайшую ценность! Ибо других у нас сейчас просто нет. Да сложно! Нужно найти укрытия, придумать сигналы, которыми можно будет вызвать их на позиции. Завести ординарцев, чтобы сигналы дублировать. Но иначе никак! Против нас ведут войну самые мощные империи, чьи владения раскинулись по всему миру. Они превосходят нас во всем, в промышленности, в населении, в образовании и так далее. Поэтому победить мы можем только одним способом. Сделать так, чтобы его потери были больше наших! Кратно! Это понятно?

– Так точно.

– Выполнять!

Вот что ты будешь делать! Как с такими людьми двигать прогресс? И ведь неплохой генерал, лично храбрый, грамотный и даже почти не ворует.

[1] Принятый в те времена оборот речи. И мундиры, и сапоги не шили, а строили.

[2] Изначально «Gomer» был 20-пушечным, но затем количество артиллерии было сокращено.

Глава 4

Когда-то давно, еще в детстве, меня спросили – люблю ли я сюрпризы? Ответ, конечно же, был – да! После чего немного подумав, добавил –­ только приятные! С этим никто спорить не стал, поскольку приятные сюрпризы действительно любят все. Но что делать с остальными?

Утром 19 октября лагерь союзников пробудился раньше обычного, поскольку именно сегодня должна была начаться первая бомбардировка Севастополя. Все работы несмотря на противодействие противника, были завершены, пушки установлены, создан солидный запас огнеприпасов. Оставалось только дождаться, когда рассеется утренний туман и снести наконец эти жалкие земляные укрепления, за которыми русские варвары наивно надеялись укрыться от гнева великих держав…

– Сколько еще? – нервно дернул плечом не выспавшийся Канробер.

– Очень скоро, мой генерал, – угодливо поклонился начальник инженерной службы бригадный генерал Мишель Бизо. – Не пройдет и часа как туман рассеется и тогда принцу Константину придется несладко!

В этот момент, как будто отвечая желаниям французского командующего, где-то в районе позиций одна за другой загрохотали пушки.

– Неужели на передовых позициях видимость лучше? – удивился Канробер.

– Это не наши, – отозвался внимательно прислушивавшийся к канонаде инженер.

– Это противник! – коротко будто выплюнув заявил Боске.

– Вы думаете?

– Уверен.

– Но ведь ничего же не видно.

– Скажите, месье, русские обстреливали вас во время работ?

– Конечно. Время от времени их пушки пытались нам мешать. Не слишком часто, надо признать, но тем не менее такое случалось.

– Вот вам и ответ! Они просто пристреливали свои орудия, и теперь могут вести огонь вслепую.

– Но туман все равно мешает…

– Не больше, чем будет мешать пороховой дым во время канонады.

Вскоре выяснилось, что длившийся не более четверти часа огневой налет сумел нанести немалый ущерб, поскольку уверенные в своей безопасности артиллеристы союзников в это время завершали подготовку к предстоящему сражению. Подносили и складывали поближе к орудиям порох, ядра и бомбы, разжигали огни в калильных печах. Некоторые с удобством расположившись на позициях неторопливо завтракали…

Обрушившиеся на них в этот момент русские бомбы имели поистине ошеломляющий эффект. Разумеется, далеко не все они нашли свою цель, но даже тех немногих кому это удалось, хватило с избытком.

– Погибло никак не менее сотни канониров, число же раненных и контуженных пока неизвестно, поскольку далеко не все успели обратиться за помощью. Кроме того, разбито шесть орудий, еще столько же лишились лафетов и нуждаются в ремонте. – Мрачно докладывал начальник штаба артиллерии Восточной армии полковник Эдмон Лебёф.

Судя по немного запыленному мундиру, этот обычно бравый офицер имел неосторожность попасть под русский обстрел и не успел привести себя в порядок. Отчего его роскошные усы торчали в разные стороны, придавая своему владельцу немного комический вид. Что, впрочем, совершенно не мешало ему быть отличным артиллеристом.

– Я слышал разрывы, – вмешался Боске. – Русским удалось поразить погреба?

– Нет, мой генерал. Если бы им это удалось, ущерб был бы намного больше. Это рвались запасы непосредственно на батареях.

– Когда вы будет готовы начать обстрел? – задал свой вопрос непривычно молчаливый Канробер.

– Полагаю, не ранее чем через два часа.

– В таком случае не теряйте времени!

– Но…

– Никаких но, месье! В конце концов, разве случилось нечто невероятное? Не думали же вы, что русские будут покорно молчать, пока вы будете крушить их укрепления? Кажется, они не давали повода думать о себе подобным образом! Мы потеряли полдюжины пушек? Разве это сможет нас остановить?! У нас с англичанами их больше двухсот. Кстати, как дела у союзников?

– Пока точных сведений нет, но думаю, не многим лучше нашего, мой генерал. Хотя…

– Что еще?

– У британцев более выгодная позиция. К тому же большая часть русской артиллерии развернута против нас, что позволяет им бить сразу с трех направлений.

– Теперь это неважно, – отмахнулся Канробер. – Пошлите Раглану известие, что мы начнем, как только будем готовы, а закончим не раньше, чем противник заплатит за свое коварство! Живее, господа, иначе эта проклятая война никогда не закончится.

Утренний сюрприз союзникам был, разумеется, моей идеей. Просто если о Первой обороне Севастополя я знал не так уж много, то о последующих конфликтах и сражениях кое-что помнил. В том числе об «артиллерийской контрподготовке» перед сражением на Курской дуге.

Больших надежд я на нее, конечно, не возлагал, но ... результаты превзошли самые смелые ожидания. Стоило туману развеяться, как стало ясно, что укреплениям противника нанесен серьезный ущерб. Так же пострадала и осадная артиллерия, а сам огневой штурм начался не сразу же после того, как восстановилась видимость, а только лишь после полудня.

– Кажется, наша затея увенчалась некоторым успехом, – заметил я, внимательно разглядывая вражеские позиции.

– Безусловно, – кивнул принявший командование 4-м бастионом Хрущов. – Неприятель явно не ожидал от нас подобной дерзости, за что и поплатился.

– Знать бы еще насколько велик оказался ущерб? – задумчиво спросил прибывший вместе со мной Корнилов.

– Боюсь, обо всех подробностях мы узнаем только после войны. Кто доживет, конечно…

– Зачем же так мрачно, ваше императорское высочество? К тому же так долго ждать не придется. Держу пари, что уже утром наши пластуны притащат нам пленника, который охотно поведает нам о свалившихся на их голову неприятностях.

– Угу. Во всех леденящих душу подробностях!

– Константин Николаевич, – вполголоса обратился ко мне комендант бастиона. – Как бы ни был велик нанесенный неприятелю урон, скоро он придет в себя и устроит здесь ад. Посему, вам и его превосходительству следует как можно скорее оставить нас.

– Предлагаете нам с Корниловым труса праздновать? – выразительно взглянул я на полковника.

– Никак нет! Всего лишь следую вашему приказу убрать всех лишних с укрепления!

– Слышал, Владимир Алексеевич? Выгоняют нас!

– Правильно делают, ваше высочество, – неожиданно согласился начальник штаба. – Тем более, наше место теперь на береговых батареях. Уверен, Дандас с Брюа не оставят свою армию без поддержки. Как мне доложили, накануне с наступлением сумерек враг принялся размещать буйки напротив наших береговых укреплений. Верный признак подготовки морской бомбардировки.

– Согласен… ладно, поехали. А вы, господа, извольте держать нас в курсе.

Уже будучи в городе, мы услышали, как противник начал артиллерийскую подготовку, а наши батареи немедленно ему ответили.

– А ведь ты, Владимир Алексеевич хотел остаться? – неожиданно обернувшись спросил я его.

– Так ведь и ваше высочество желало того же.

– Верно. Но ведь ты бы без меня не уехал? Вот и пришлось показать пример.

– Не поверите, но у меня были совершенно сходные мотивы, – усмехнулся в усы адмирал.

Надо сказать, что ожидавший нападения на нас флота союзников Корнилов нисколько не ошибался. В десятом часу, когда и над морем рассеялся осенний туман с городского телеграфа стало видно движение неприятельских судов от Качи и со стороны Камышовой бухты.

Царивший на море штиль вынудил неприятельские парусные суда идти на буксире пароходов, отчего выход на позиции затянулся. Было уже около часа пополудни, когда союзный флот занял место у выставленных заранее буйков. После чего их корабли, повинуясь сигналу флагманов, один за другим начали открывать огонь и вскоре всю их линию окутали клубы густого дыма, сделавшие невозможным наблюдение за противником. Впрочем, нас это касалось не в меньшей степени.

Нельзя не отметить, что вражеский флот в этот момент представлял собой поистине величественное зрелище! Занявшие позиции от Херсонеса до Волоховой башни корабли закрыли своими корпусами и мачтами весь горизонт.

Французская эскадра группировалась на правом (для них) фланге, образовав нечто вроде дуги вокруг батареи №10 на расстоянии примерно в 750 саженей. Чтобы не мешать друг другу они выстроились в шахматном порядке. Первым на самой удаленной и безопасной позиции встал новейший винтовой «Шарлемань». Следом за ним заняли свои места в строю «Марсель», «Алжир», «Маренго», «Жан Бар» и «Сюфрен». Затем попыхивающий дымком слабосильной паровой машины старичок [1] «Монтебелло» под флагом самого адмирала Брюа. После него «Фридланд», «Баярд», «Юпитер», «Вальми», «Генрих IV», «Наполеон» и пристроившиеся с краю турецкие или, если быть совсем точными, египетские «Махмуд» и «Шериф».

Поскольку большинство линейных кораблей были парусными, к каждому из таковых был придан пароход, пришвартовавшийся с левого (не стреляющего) борта и помогавший своему подопечному маневрировать. Всего их было одиннадцать «Панама», «Магеллан», «Вобан», «Лабрадор», «Декарт», «Албатус», «Канада», «Ориноко», «Колумб» и два турецких парохода.

Таким образом под началом Брюа находилось пятнадцать линкоров с общим бортовым залпом в шестьсот орудий, вся мощь которых была обрушена сначала на 10-ю батарею, а затем по мере приближения и на Александровский равелин.

Ответный огонь могли вести 33 пушки «десятки», 17 «Александровских», 23 с Южного закругленного фаса Константиновского равелина, а также 16 орудий, перенесенных с укреплений внутри бухты и установленных на временных батареях. Последние, впрочем, вступили в дело позже, когда противник приблизился. Всего восемьдесят девять стволов.

Примерно так же действовали и британцы. Первый отряд, состоявший целиком из парусных судов под командованием самого Дандаса, «Британия», «Видженс», «Куин» и «Беллерофон» с общим залпом в 211 орудий, припомощи пароходов «Циклоп», «Везувий», «Багфлер» и «Фуриос» встали напротив Константиновского равелина.

Отряд под командованием Лайонса, состоявший из паровых «Агамемнона», «Сан Парей», пароходофрегата «Самсон», а также же идущего на буксире за «Спитфайром» двухдечного, «Роднея» подошел к Константиновскому форту с тыла, где на их 137-орудийный бортовой залп могли ответить только пять пушек крепостного ретрашемента.

Туда же били 45 пушек буксируемого «Нигером» «Лондона» и 11 парового фрегата «Террибл», а вот стоящий между ними и отрядом Лайонса фрегат «Аретуза» сосредоточил огонь своих 25 пушек на Карташевской батарее. И наконец, идущий последним в ордере «Альбион» нацелил все 45 орудий своего левого борта на Волохову башню.

Казалось, судьба сражения решена, ведь против менее чем двух сотен наших пушек, лишь сорок семь из которых находилась в казематах, а остальные вынуждены были вести огонь через банкет, или же вовсе находились на открытых позициях, враг выставил почти семьсот орудий. Однако законченное перед самым боем перевооружение внесло свои коррективы.

Как это ни странно, хуже всего пришлось парусным «Альбиону» и «Аретузе». Выставленные против самых слабых наших позиций на Волоховой башне и Карташевской батарее, они рассчитывали быстро подавить их и присоединиться к остальным, однако с самого начала все пошло совсем не так.

Спешивший как можно быстрее покончить с одиноко стоящей башней капитан «Альбиона» приказал буксировавшему его «Файебранду» подвести его как можно ближе к противнику. Но как только расстояние сократилось до 350 саженей, выяснилось, что вместо прежних 36-фунтовых орудий разместились 2- и 3-пудовые единороги.

Тут следует пояснить, что находящееся на господствующей высоте укрепление предназначалось для круговой обороны, для чего окружено со всех сторон валом. На плоской крыше каменной постройки размещалось восемь 36-фунтовых орудий. А поскольку все они были установлены на поворотных платформах, пять из них могли бить в любую точку горизонта.

В другой ситуации это было более чем правильное решение, однако теперь, когда атака с Северной стороны нам не грозила, данная схема была признана неоптимальной. В связи с чем старые пушки были сняты и заменены пятью значительно более мощными орудиями.

Пока британские артиллеристы вели ураганный огонь из 48 участвовавших в залпе стволов, размеренно ухавшие русские пушки крушили ему борта и такелаж, вызывая подчас весьма крупные разрушения. За два часа боя «Альбион» лишился грот-мачты, двух рей, а его квартердек стал напоминать изъеденную корабельными крысами головку сыра. Одна из бомб влетела через открытый порт в орудийную палубу, после чего с ужасным грохотом разорвалась, убив и покалечив разом более двух десятков моряков. Заставив тем самым замолчать все расположенные на деке орудия.

Но самый большой ущерб нанесло попадание, которое сразу никто не заметил. Ударивший ниже ватерлинии русский снаряд не разорвался, и застрял в обшивке. Однако после нескольких залпов, чугунный шар вывалился из своего гнезда, открыв дорогу морской воде. В пылу боя на это никто не обратил внимания, однако время шло и получавший новые удары «Альбион» получил крен.

Как ни странно, раньше всех это заметили, на пришвартованном к противоположному борту пароходе. Обратив внимание что заведенные на буксируемый корабль концы опасно натянулись и вот-вот лопнут, капитан «Файебранда» поднял тревогу, после чего оттащил своего подопечного на безопасное расстояние, дав команде возможность заделать оказавшуюся столь опасной пробоину.

Примерно такой же сюрприз ожидал и «Аретузу». Первоначально Карташевская (она же №12) батарея, чьей задачей было фланкирование Волоховой башни и Константиновского форта, имела три пудовых единорога и два орудия на флангах (36-фунтовая пушка на левом и 1/2-пудовый единорог на правом). Теперь же туда добавили еще два тяжелых орудия привезенных с внутренних батарей, а также 36-фунтовые пушки снятые с Волоховой башни. Разумеется, укрепление пришлось расширить, устроить дополнительные погреба и брустверы. Но, оно того стоило, поскольку число стволов, ведущих по противнику огонь увеличилось с пяти до пятнадцати.

К тому же капитан английского фрегата Томас Саймонд, желая как можно быстрее выполнить порученное ему дело, имел неосторожность сократить дистанцию до трехсот саженей. Расплата не заставила себя ждать. Выпускаемые русскими бомбы и каленые ядра буквально изрешетили вражеский борт, вызвав при этом несколько пожаров. Впрочем, надо отдать должное британским морякам, все они были быстро потушены, после чего «Аретуза» продолжал вести яростный огонь. Однако везение не могло продолжаться вечно и один из посланных русскими чугунных «гостинцев» достиг крюйт-камеры…

Поначалу никто из наблюдавших за боем со стороны даже не понял, что случилось. Окутанный пороховым дымом фрегат посылал в противника залп за залпом, затем окружавшее его облако стало еще больше, после чего прогремел взрыв, наружу вырвались языки пламени. Когда же все стихло на воде осталось лишь несколько обломков, да едва не потонувший вместе с «Аретузой» «Тритон», матросы которого каким-то чудом успели обрубить заведенные на погибший корабль концы.

Впрочем, последнему тоже досталось. Левое гребное колесо практически лишилось кожуха, добрая половина экипажа контужена взрывом, не говоря уж о том, что несколько моряков так и не нашли. К тому же канониры Карташевской батареи не прекращали вести огонь, добившись еще не менее полудюжины попаданий по «Тритону», прежде чем тот сумел отойти на безопасное расстояние.

Гибель вражеского корабля вызвала на русских укреплениях небывалый энтузиазм. Перемазанные пороховой гарью артиллеристы кричали осиплыми голосами – ура! Обнимались и кидали в воздух свои бескозырки, так что ничуть не менее радостным офицером стоило немалого труда вернуть их к орудиям.

И вовремя, ибо сражение и не думало прекращаться. Что для огромного Британского королевского флота гибель одного парусного фрегата? Так, мелкая неприятность! У короля – много!

Так что англичане продолжали наседать, рассчитывая в ближайшее время вернуть несговорчивому противнику внезапно образовавшийся долг с процентами.

Как я уже говорил, отряд Лайонса подошел к Константиновской батарее с тыла, полагая что с этой стороны наше укрепление совершенно не защищенно. Собственно говоря, до недавнего времени так оно и было, о чем разумеется хорошо знала английская разведка. А вот то, что на Северной косе теперь находится спешно возведенная 3-пушечная батарея они узнать не успели.

Конечно, три орудия для четырех больших линейных кораблей не бог весть какая опасность. Однако желая как можно сильнее приблизиться к противнику, их капитаны подвели свои корабли вплотную к берегу, и подставили свои борта, под огонь молчавших до сей поры пушек.

К сожалению для нас ближе всех к новой батарее оказался парусный «Родней». Именно по нему наши артиллеристы и открыли огонь. Промахнуться на таком расстоянии было несколько затруднительно, так что первые же выпущенные им снаряды нанесли британскому линкору изрядные повреждения.

Что еще более важно, на окутанном от собственной стрельбы дымом «Роднее» не сразу сообразили, кто и откуда ведет по ним огонь, так что некоторое время игра шла в одни ворота. Первым внезапно возникшую опасность разглядели на флагманском «Агамемноне» после чего злой как сто чертей Лайонс приказал сначала отойти, после стереть дерзкую батарею с лица земли.

Увы, чудес не бывает. Наскоро возведенные земляные брустверы не смогли защитить своих артиллеристов от огненного шквала и вскоре они замолчали. Тем не менее, их труд был не напрасен, поскольку вынудил британцев хотя бы на время ослабить огонь по ретрашементу Константиновского равелина.

Разумеется, Лайонс не знал и не мог знать, насколько результативна стрельба противника и велики ли потери союзного флота. Однако гибель «Аретузы» и подозрительно молчавший нахватавшийся русских ядер «Родней» наводили его на мысль, что сражение идет не по плану. Требовалось что-то предпринять, но что?

В этот момент над Константиновским фортом поднялся густой столб дыма, после чего донесся сильнейший грохот взрыва. Кажется, всемогущий Господь сжалился над своими верными слугами, послав им давно заслуженный успех. Теперь нужно было действовать, причем незамедлительно, и адмирал приказал своему флагману выйти из линии.

Повинуясь приказу, красавец «Агамемнон», медленно набирая скорость обошел по дуге отряд Дандаса и не обращая внимания на сигналы старшего флагмана пошел к входу в Севастопольскую бухту. С некоторым опозданием, за ним двинулись «Сан-Парей» и «Самсон». К черту русские мины, с которыми они успели познакомиться в Балаклаве! Сейчас их сам черт не удержит, не то что какой-то Константин…

[1] Французский 118-пушечный линейный корабль «Монтебелло» (Le Montebello) построен в 1812 году.

Глава 5

Французы в тот день действовали гораздо осторожнее англичан. Если просвещенные мореплаватели, начав сражение с 700 саженей, не боялись сближаться с русскими батареями до 500, а отдельные корабли даже до 300 саженей, то эскадра Брюа большую часть боя держалась на почтительном расстоянии. Что, впрочем, совершенно не помешало ей буквально засыпать 10-ю батарею бомбами и ядрами.

Александровскому равелину досталось гораздо меньше. Во-первых, по нему вели огонь всего четыре линейных корабля, два из которых были турецкими. Во-вторых, его поддерживали огнем с южного фаса Константиновского равелина, а также несколько орудий 7-й батареи расположившейся на берегу Артиллерийской бухты.

Несмотря на значительное превосходство противника в количестве стволов, поначалу бой шел на равных. Пусть на наших батареях было меньше пушек, все они находились на берегу, а стало быть, не подвержены влиянию качки. Ну а после усиления снятыми с внутренних укреплений орудиями, их огневая мощь могла поспорить с любым перворанговым кораблем.

Одной из проблем стрельбы на большие дистанции, а 700 саженей, как ни крути, для нынешней артиллерии это очень прилично, было точное определение дистанции. Хорошо зная из прежнего опыта, как недостаток дальномеров сказался в боях Русско-Японской войны, я, разумеется, попытался выяснить как с этим обстоят дела сейчас. И выяснилось, что … никак!

В морских сражениях корабли сходятся, что называется на пистолетный выстрел, а потому расстояние измеряется на глаз. В крайнем случае, если дистанция достаточно велика, используют секстант, которым замеряют угол до верхушки мачт противника, зная высоту которых, решают простейшее уравнение. Собственно говоря, на этом принципе работал и принятый на вооружение гораздо позднее «пресловутый» угломер системы Люжоля-Мякишева. Примерно так же действуют и на берегу.

– А если высота мачт неизвестна? – с невинным видом поинтересовался я.

– Как это? – удивились господа артиллеристы. – Все эти данные общеизвестны с момента строительства и потому их очень легко узнать.

– Ну мало ли. Мачта может быть заменена после аварии или боя, корабль может быть тяжело нагружен. В конце концов данные могут быть не точными.

– И что же предлагает ваше высочество?

– Использовать две точки наблюдения вместо одной, а расстояние между ними принять за базу…

Иными словами, ваш покорный слуга немного опередил время и объяснил подчиненным принцип работы дальномера Петрушевского. Прости, Василий Фомич, ты – умный еще что-нибудь изобретешь! [1]

В общем, в результате предпринятых усилий наш огонь оказался гораздо точнее союзников, несмотря даже на то, что их корабли практически постоянно были окутаны клубами густого дыма от выстрелов. Результаты не заставили себя ждать. Те или иные повреждения получили практически все корабли противника, но на некоторых ущерб оказался особенно велик.

Первым из боя вышел «Шарлемань», который и вовсе лишился хода, после того как одна из бомб, пройдя все деки, разорвалась в машинном отделении, разбив при этом паровой двигатель. Следом за ним, получив опасные подводные пробоины выкатился из линии ­новейший «Наполеон».

Но больше всего пострадал флагманский «Монтбелло». Уже после боя в его корпусе насчитали более 50 пробоин, три из которых пришлись на подводную часть. Еще не менее сотни пришлись в оснастку, от каленных ядер трижды возникал пожар и, удачно выпущенная 3-пудовая бомба практически разнесла ют корабля, отправив на тот свет добрую половину штаба командующего. Сам же Брюа оказался ранен, чем, собственно, и была вызвана пассивность французской эскадры в тот день.

Немногим меньше пришлось на долю «Жан Бара» и «Фридланда» и находившегося неподалеку от «Наполеона» турецкого линейного корабля «Махмуд». После чего командовавший последним Юсуф-бей решил не искушать судьбу и приказал капитану своего буксира выйти из боя.

Что же касается не боявшихся сокращать дистанцию англичан, то они пострадали еще сильнее. «Аретуза» взорвался, «Альбион» избит до такой степени, что практически утратил боеспособность. После двухчасового боя на линкоре оказались сбиты все мачты, а обращенный к противнику борт походил на решето. Несколько раз вспыхивавшие пожары едва не добрались до крюйт-камер, но не терявшим самообладания британцам всякий раз удавалось их тушить.

Кораблям из отряда Дандаса повезло чуть больше. Несмотря на значительное количество попаданий «Британия», «Видженс» и «Беллерфон» стойко держались в строю, ни на секунду не прекращая огонь по русским укреплениям. И только «Куин» после очередного пожара был вынужден покинуть линию и отойти на безопасное расстояние. Впрочем, его место тут же занял практически не пострадавший до сих пор «Лондон».

Однако все эти подробности стали известны намного позже, а сейчас меня с Корниловым куда больше заботило то, что творится на наших укреплениях. Тем более что со стороны все выглядело, будто там наступил самый настоящий апокалипсис. На Южной стороне тяжелее всего пришлось 10-й батарее. Находившаяся ближе других к противнику, она оказалась буквально засыпана вражескими снарядами.

Но, несмотря на это, окутанное дымом от разрывов и собственных выстрелов укрепление продолжало упорно отгрызаться огнем, раз за разом поражая противника и вынуждая его тем самым держаться на почтительном расстоянии. Уже после боя, рассказывали, что из-за слившейся в непрерывный гул канонады никто не заметил взрыва двух ящиков с пороховыми зарядами.

В тоже время, стало ясно, что стрельба союзников не отличалась особой точностью. Находившиеся на 6-м и 7-м бастионах наблюдатели докладывали, что пространство между ними и «Десяткой» просто усеяно ядрами и осколками давших перелет бомб.

– Даже бревна разбило в хлам! – зачем-то сообщил вернувшийся с бастиона Стеценко.

– Какие еще бревна?

– Сосновые, наверное, – охотно пояснили лейтенант. – Они от строительства остались. Вот их в овражке от греха и сложили, а туда бомбы одна за другой. Только щепки и полетели!

– Вот беда-то, – скрипнул зубами Корнилов. – Ума не приложу, как жить дальше!

– Нервничаешь, Владимир Алексеевич?

– Ну а как иначе? Батарея не больно-то хорошо укреплена, казематов нет, только брустверы, да банкеты. Не ровен час, перебьют прислугу, смогут подойти ближе и тогда городу придется совсем несладко. Или того хуже, десант высадят.

– Ну, это вряд ли, – поспешил успокоить его. – Нет у них сил для десанта, да и не такое это простое дело. Даже если и решится, пехоты у нас довольно. Отобьемся!

– И все же не на месте у меня душа, – вздохнул рвущийся в дело адмирал. – Разрешите отправиться на батарею и лично убедиться…

– Отставить! – неожиданно для всех присутствующих рявкнул я. – Слышите канонаду? Значит, они живы и ведут бой!

– Но…

– Никаких но! Из докладов совершенно ясно, что никакая связь с укреплением невозможна. Но уж коли вражеская стрельба дает столько перелетов, стало быть, на долю самой батареи остается не так уж много. Поэтому пока не стихнет обстрел никто туда не пойдет. Вы все нужны мне живыми! Понятно?!

– Так точно, – вздохнул признавший справедливость моих слов адмирал.

Если уж быть совершенно откровенным, опасения Корнилова казались мне весьма основательными. Тем более что результатов реальной бомбардировки я просто не помнил. Кто знает, может там и впрямь никто не выжил?

Однако после боя эти прогнозы не подтвердились. Уже вечером, получив рапортичку, я узнал, что потери наших батарей оказались сравнительно не велики. И уж никак не соответствовали, обрушившемуся на них граду метала.

Так, на 10-й из 58 пушек оказались совершенно разбиты всего три, а семь получили повреждения лафетов. Из 270 человек личного состава 8 убито, 22 ранено и еще пятеро контуженых. На Александровской и того меньше. Из 51 орудия подбито 3, столько же лишилось лафетов. Убитых всего трое, раненных семнадцать и пятеро контуженных.

Куда интересней сложилась ситуация на Северной стороне. Пустившая на дно «Аретузу» Карташевская батарея каким-то чудом вообще обошлась без потерь! Волохова башня отделалась одним разбитым лафетом и двумя десятками раненых. Причиной это невероятного на первый взгляд везения, очевидно, послужило удачное расположение наших укреплений. Установленные на крутом обрывистом берегу, они оказались крайне неудобной мишенью для корабельной артиллерии противника. Да к тому же еще и весьма малого размера.

Согласитесь, попасть из установленной на качающейся платформе гладкоствольной пушки в узкую двухметровую насыпь на дистанции даже в 300 саженей (что на наши деньги около шестисот метров) можно только случайно. А уж когда эта цель находится значительно выше тебя, остается уповать лишь на закон больших чисел или божью волю. Но, судя по всему, сегодня Создатель был на нашей стороне!

А вот Константиновскому равелину досталось по полной! С фронта его атаковал отряд Дандаса, обрушивший на русское укрепление всю мощь своей артиллерии. Наши канониры пытались отвечать калеными ядрами, но к несчастью не слишком успешно. Причиной тому стала неопытность прислуги, в значительной части состоявшей из нижних чинов резервного Минского батальона.

Из-за нехватки офицеров и даже фейерверкеров солдаты оказались предоставлены сами себе, и не сумели грамотно распорядиться вверенным им оружием. В результате чего, подготовленный до боя небольшой запас каленых ядер был потрачен практически впустую. А после того, как вражеский огонь повредил трубы калильных печей, довести до кондиции новые просто не успевали, да и долгое это дело.

Тем не менее, равелин продолжал отчаянно сопротивляться, время от времени нанося наседающему противнику серьезный урон, пока не попал под удар отряда адмирала Лайонса. Слабо защищенное с северо-западной стороны укрепление мгновенно оказалось на грани катастрофы. После первых же залпов фланговая стенка укрепления обвалилась, орудия верхнего, открытого яруса сбиты или как говорят моряки, «счищены».

Затем пущенная одним из пароходов бомба угодила в зарядные ящики, стоявшие во дворе. Последовавший взрыв, обрушил внутреннюю стену каземата, вследствие чего, оказались сметены или опрокинуты орудия верхнего яруса и на другом фасе форта.

Пытавшиеся вести ответный огонь пять открыто стоявших на ретрашементе орудий оказались мгновенно подавлены, а находившаяся на возвышенности Карташевская батарея не могла достать оказавшиеся для нее в «мертвой зоне» британские корабли. И только вступление в бой батареи, установленной перед самым сражением на Северной косе, до некоторой степени спасло ситуацию, подарив защитникам равелина небольшую передышку.

Но, как я уже говорил, все это мы узнали куда позднее, а сейчас в самый разгар боя, раздавшийся на Константиновском равелине взрыв, убедил союзников в том, что русская оборона держится на волоске и любой достаточно сильный удар может совершенно ее обрушить.

Первым к этому выводу пришел адмирал Лайонс. Потерявший сына англичанин страстно желал отомстить за него, а потому готов был оправиться в самое пекло. Увидев взрыв, он бестрепетно повел свой отряд вперед, рассчитывая прорваться мимо очевидно потерявших боеспособность батарей на Северной стороне, после чего разгромить русский флот и утолить пожиравшую его изнутри ненависть.

Правда, «Сан Парей» и «Самсон» несколько замешкались, а нахватавшийся попаданий «Родней» вместе со своим буксиром и вовсе остались на месте, зато гордый красавец «Агамемнон» быстро обогнул корабли Дандаса, и вскоре оказался перед входом в Севастопольскую гавань. Константиновский равелин молчал, Александровская, а также 7-я и 8-я батареи, находившиеся на южной стороне, пытались остановить его, но успеха не имели. Казалось еще несколько минут, и судьба войны будет решена…

Первый взрыв прогремел, когда корабль оказался практически на середине прохода. Поднявшийся почти до нижних рей столб воды практически скрыл от посторонних глаз нос «Агамемнона», а когда она схлынула, стало ясно, что корабль обречен. Не прошло и минуты, как он почти полностью погрузился в морскую пучину, оставив наружу лишь корму с продолжавшим вращаться винтом. Затем прогремел еще один взрыв, очевидно не переживших встречу с морскими волнами котлов, после чего краса и гордость Королевского флота стремительно затонул.

– Ну вот, – устало отозвался я, после чего стащил с головы фуражку и вытер со лба пот. – А вы хотели свои корабли там затопить.

– Что б меня! – пробормотал потрясенный до глубины души Корнилов, вместе с которым мы все это время были на крыше верхнего яруса Николаевской батареи, – А ведь получилось!

– Изволили сомневаться? – зло усмехнувшись посмотрел я на застывших штабных. – Не верили?

– Воля ваша, Константин Николаевич, был такой грех! – выразил всеобщее мнение Истомин, – Ведь небывалое же дело, одним махом такую махину на дно пустить!

– То-то! Учитесь, пока я жив. Кстати, распорядитесь направить шлюпки. Может, кто из англичан выжил…

Между тем затихшее было сражение, разгорелось с новой силой. Причем первые на себе это почувствовали корабли из отряда Дандаса. Заметив взрыв русского форта, этот адмирал не стал лезть на рожон и прорываться внутрь гавани, а лишь распорядился сократить расстояние, чтобы окончательно покончить с защитниками Константиновского равелина. Но представьте каково было его удивление, когда пушки уже практически списанного со счетов укрепления сумели возобновить огонь!

Очевидно, командовавшие защитниками офицеры, сумели в полной мере воспользоваться вызванной гибелью «Агамемнона» паузой, чтобы навести среди своих подчиненных относительный порядок, заменить вышедших из строя канониров и организовать доставку огнеприпасов.

А вот на британских артиллеристов приключившаяся с флагманом Лайонса катастрофа произвела совершенно обратное впечатление. Они как будто утратили кураж, стали медленней шевелиться и хуже стрелять. А когда борта их кораблей снова принялись крушить тяжелые бомбы и ядра и вовсе поддались панике.

– Как славно наши палят! – Не отрываясь от подзорной трубы, восторженно воскликнул Истомин. – Будто и не было никакого взрыва.

– Так и не было, – скромно отозвался я, наблюдая тем временем за спасением немногих уцелевших с «Агамемнона».

– Но как же так?

– Ничего особо сложного, Владимир Иванович, – хотел было отмахнуться я, но видя, что все присутствующие крайне заинтригованы, решил объясниться. – Делаем на безопасном расстоянии от батарей яму, забиваем его порохом, сверху всякий хлам, тряпье и прочая гадость. Потом вставляем элетрозапал, и в нужный момент подрываем.

– Противник думает, что у нас катастрофа, – сообразил наконец контр-адмирал, – и идет в атаку. Боже мой, какое коварство…

– Зря нас, что ли византийцами кличут? Приходится соответствовать…

– Но ведь это же … гениально!

– Что есть, то есть! – скромно отозвался ваш покорный слуга.

Погибших на многострадальном Константиновском равелине оказалось не так уж много, всего пять человек. Зато раненных и контуженных пятьдесят восемь, то есть больше чем на всех остальных укреплениях приморского фронта вместе взятых.

Что касается вооружения, то из 27 орудий на верхней платформе форта 22 были приведены к молчанию. Однако впоследствии большинство из них отремонтировано. Из 16 пушек находящихся в казематах боеспособность сохранили все. Так же разбиты пять калильных печей из шести. Лицевая стена батареи оказалась сплошь изрыта следами от попаданий, повреждения получили все перемычки и щеки десяти амбразур, но сквозного пролома нигде так и не случилось.

Таким образом, можно констатировать, что предпринятая союзниками многочасовая бомбардировка не привела их к желаемому результату. Потратив в общей сложности более 50 тысяч снарядов, они так ничего и не добились. А если учесть, что во время боя новейший линейный корабль и фрегат погибли, а еще несколько получили серьезные повреждения, то становится очевидно, что флот союзников потерпел безоговорочное поражение. Первое на этом театре войны!

[1] Дальномер Петрушевского изобретен в конце 1860-х и впервые испытан в Кронштадте в 1868 году. Изобретатель на момент повествования преподает в Михайловской артиллерийском училище.