Константин — император Рима. Распутье. Выбор веры.

Глава 1

Предисловие

История знает немало мгновений, когда решение одного человека меняло судьбу целых народов.

Но особенно интересно другое: что произошло бы, если бы в такой момент человек сделал иной выбор?

Современная наука допускает существование множества вариантов развития событий — миров, в которых история могла пойти разными путями. Об этом размышляли и знаменитейшие ученые и философы. Насколько подобное возможно в действительности — вопрос науки. Для писателя же это ещё и возможность задать простой вопрос:

«А что, если?..»

Этот роман начинается именно с такого вопроса.

IV век нашей эры. Римская империя переживает время войн, борьбы за власть и перемен в духовной жизни общества. На исторической сцене появляется человек, которому суждено стать одним из самых известных императоров Рима. И известность к нему пришла не по пути его властвования, пусть и немного отличного от других его "коллег", а по пути признания Христа. Он был первым императором такого.

Его имя — Константин.

Наша История знает, какой выбор в религиозном смысле он сделал. Знает и то, насколько огромными оказались последствия этого выбора для последующих веков, практически всего мира. Его выбор христианства - как основной религии, перевернул по сути всю последующую Историю нашего мира. Кстати, это произошло спустя 300 с лишним лет после Рождения Христа. Меня всегда удивляли знания всех тонкостей событий, которые произошли в тот период - от "нулевого" года, до События на Голгофе. Причем эти все события бывало трактовали "уверено", но ... не всеми "историками" одинаково. Хотя - вот представьте себе период царствования Петра Первого. Примерно похоже по временному разлету от нас до него и от Константина до т.н. 0-го года. Мы смотрим как-то отдаленно, типа "всё может быть" на события в Римской Империи, а в нашу Историю - с Петром Первым смотрим с явным скептицизмом и, порой, недоверием: "а откуда ты знаешь, что тогда было - целых триста лет назад?". Для ознакомления с ситуацией времен Константина я решил в первом томе (а в планах их два, но это зависит от принятия темы и изложения её Читателем) описать восхождение Константина к власти и изначальное его отношение к вере, а во втором томе - плотно изложить его видение роли религии в государстве и что из этого "в новом мире" получилось.

И вот что если однажды, оказавшись перед этим выбором, Константин поступил иначе, не так как в нашей Истории?

С этого момента наша история расходится с той, которую мы знаем.

Поэтому всё происходящее в романе — не изложение реальных исторических событий с тонкостями, что существовали в нашей Истории и не попытка пересмотреть историю христианства. Это художественная версия событий в иной ветви человеческой истории — в мире, который в какой-то момент пошёл по другой дороге.

Здесь встретятся реальные люди, реальные государства и реальные события эпохи.

Но после точки расхождения их судьба уже принадлежит другой истории.

Это роман о человеке, оказавшемся на распутье.

И о выборе, последствия которого могут оказаться гораздо больше, чем способен представить тот, кто этот выбор делает.

А теперь попробуем заглянуть туда, где история однажды пошла иначе…

Если сегодня спросить человека, кто правил Римской империей в начале IV века, большинство, скорее всего, ответит: император.

Ответ правильный.

Но только наполовину.

Потому что в те годы у Рима императоров было сразу несколько. И если попытаться разобраться в этом без подготовки, можно довольно быстро решить, что римляне сами запутались в своей власти и уже не знали, кто из них главный.

На самом деле всё было гораздо интереснее.

Ещё совсем недавно империей правил один человек. Формально, разумеется. На практике вокруг него всегда находились полководцы, наместники провинций, сенаторы, родственники и придворные, каждый из которых мог иметь собственное представление о том, каким должен быть Рим и кто достоин носить императорский пурпур.

Проблема заключалась в размерах самой империи.

Римские дороги пересекали огромные пространства в далёкой Британии и в Египте, от берегов Атлантики до земель за Евфратом. Пока император находился на одном конце державы, на другом мог вспыхнуть мятеж, начаться война или появиться очередной претендент на престол. Чтобы добраться из одного края империи в другой, для извещения правителя и получения его решения - требовались недели и месяцы, а иногда известие о случившемся приходило тогда, когда изменить положение уже было невозможно.

Императоры погибали. Армии провозглашали новых. Провинции переходили на сторону победителя. Потом прежний победитель сам становился мишенью.

Рим пережил немало подобных лет.

И тогда правитель империи по имени Диоклетиан решил, что страной нельзя больше управлять по старым правилам.

Он предложил решение, которое сначала показалось почти гениальным.

Если одного императора недостаточно для управления огромной державой, значит, императоров должно быть несколько.

Так появилась система, которую историки позднее назовут тетрархией — властью четырёх.

Но сами римляне не ходили по улицам и не говорили: «Наша тетрархия сегодня приняла новый закон». Для них существовали конкретные люди и конкретные титулы.

Двое правителей назывались августами.

Это были старшие императоры, обладатели высшей власти.

Ещё двое носили титул цезарей. Они считались младшими соправителями августов, помогали им управлять империей и, что было особенно важно, считались их будущими преемниками.

Смысл системы был прост.

Если один август старел или погибал, его место должен был занять цезарь. На освободившееся место цезаря назначался новый человек. Таким образом, власть должна была переходить от одного поколения к другому без обычной для Рима кровавой борьбы за престол и без наследственности семейной.

По крайней мере, именно так всё выглядело на бумаге.

Диоклетиан управлял восточной частью империи, а его соправитель Максимиан — западной. Рядом с ними находились два цезаря, которым предстояло со временем стать августами.

Империя получала не одного правителя, а целую систему.

Каждый из четырёх отвечал за свою часть огромной державы, командовал войсками, решал местные проблемы и мог гораздо быстрее оказаться там, где требовалось присутствие императора.

Для Рима это имело огромное значение.

И поначалу система действительно работала.

Но у любой системы есть слабое место.

В римской тетрархии этим слабым местом были люди.

Потому что титул можно передать.

Власть — тоже.

А вот желание человека получить власть, которой он однажды коснулся, передать другому бывает гораздо труднее.

Особенно если за его спиной стоят легионы.

И особенно если этот человек уверен, что именно он, а не тот, кого назначил старший император, имеет право носить пурпур. Для тех кому это неизвестно - пурпурный цвет одежды у императора.

К началу IV века Римская империя уже стояла на пороге перемен.

И одним из людей, которым предстояло оказаться в самом центре этих перемен, был молодой Константин — сын императора Констанция Хлора.

Пока ещё он не был Великим.

Пока ещё он вообще не был императором.

Но время уже начинало подводить его к тому самому распутью, о котором он тогда, конечно, ещё ничего не знал.

Распутье

Константин родился примерно в 272 году, хотя точный год его рождения историки определяют по-разному. Его отцом был Констанций Хлор — человек, которому Диоклетиан доверил одну из самых важных частей империи.

Сам Констанций не принадлежал к числу тех правителей, о которых говорили с опаской. Он не был человеком, постоянно окружённым страхом и придворными интригами. Его уважали прежде всего как способного военачальника и достаточно осторожного политика. Ему приходилось воевать на разных границах империи, восстанавливать порядок в Британии и Галлии, а затем снова возвращаться туда, где появлялась новая угроза.

Константин с детства видел совсем не ту жизнь, которую видел обычный римлянин.

Императорский двор не был для него сказочным местом, где правитель сидит на троне, принимает послов и выслушивает просителей. За внешним блеском скрывалась тяжёлая и иногда опасная работа. Император должен был знать, где находятся легионы, кому подчиняются их командиры, сколько продовольствия осталось в крепостях, какие города готовы платить налоги, а где уже начинается недовольство.

И главное — он должен был постоянно помнить, что власть в Риме держалась не только на законах.

Она держалась на армии.

Солдаты могли любить своего полководца больше, чем далёкого императора, которого никогда не видели. Если военачальник обладал авторитетом, достаточно было одного неосторожного слова, чтобы его легионы решили, что именно он достоин пурпура.

Поэтому Диоклетиан и придумал свою систему.

Она должна была исключить случайность.

Император назначал себе преемника. Преемник знал, что однажды станет августом. Другой человек занимал место нового цезаря. И каждый понимал своё место.

По крайней мере, так хотелось Диоклетиану.

Но существовала ещё одна сила, с которой не справлялись никакие правила.

Семья.

Констанций Хлор был цезарем, а затем стал августом. Его сын Константин при этом не получал автоматически права стать его преемником.

В этом и состояла одна из особенностей новой системы.

Сын императора мог оказаться рядом с престолом и всё равно не иметь права на него.

Это было непривычно для римской традиции. Императоры прежних эпох часто пытались передать власть собственным детям, братьям или родственникам, которые, в свою очередь (и как у известных нам династий наших времен) не всегда были здоровы в физическом отношении. Да и с психикой у многих наших (и почти наших) современных "наследников" династий не всё в порядке. Диоклетиан хотел заменить эту привычку системой, в которой личные качества будущего правителя имели больше значения, чем происхождение.

Именно поэтому Константин в юности оказался вдали от отца.

Он находился при дворе Галерия.

Формально — как человек высокого положения, которому полагалось соответствующее воспитание.

На самом деле — как очень удобный заложник.

Галерий был цезарем, а затем стал августом Востока. Он прекрасно понимал, кто такой Константин и чьим сыном тот является. Пока молодой человек находился рядом, у Галерия был дополнительный рычаг влияния на Констанция Хлора.

Сам Константин, конечно, не мог не понимать этого.

Он рос среди людей, которые улыбались друг другу за столом, а через час могли обсуждать, не стоит ли кому-нибудь из присутствующих отправиться в ссылку.

Он наблюдал за тем, как принимаются решения, как императоры разговаривают с военачальниками, как послы пытаются угадать настроение двора и как одно слово может изменить судьбу целой провинции.

Для будущего правителя это было хорошей школой.

Но школа эта была опасной.

Потому что Константин довольно рано понял простую вещь: в Римской империи недостаточно иметь право на власть.

Нужно иметь людей, которые готовы за это право сражаться.

И ещё нужно пережить тех, кто считает, что это право принадлежит им.

В 305 году произошло событие, которое должно было доказать, что система Диоклетиана работает.

Два старших императора добровольно отказались от власти.

Диоклетиан ушёл в отставку.

Вместе с ним оставил престол и Максимиан.

Для Рима это было почти невероятно. Император не погиб в бою, не был убит заговорщиками и не проиграл гражданскую войну. Он просто снял с себя пурпур и ушёл.

Вместо Диоклетиана августом Востока стал Галерий.

Констанций Хлор получил титул августа на Западе.

Казалось, всё происходило именно так, как было задумано.

На места новых цезарей были назначены другие люди.

Система продолжала существовать.

Но за внешним порядком уже скрывалось то, что вскоре должно было стать главной проблемой Рима.

Не все были довольны тем, как распределилась власть.

И среди тех, кого новый порядок оставлял за пределами престола, были люди, считавшие себя ничем не хуже назначенных правителей.

А рядом с ними находились армии.

И родственники прежних императоров.

И города, привыкшие к своим покровителям.

И сенаторы, которые прекрасно понимали: если система рухнет, им придётся выбирать сторону.

А когда римлянам приходилось выбирать сторону, обычно это означало одно.

Кто-то скоро начнёт собирать войска.

После отречения Диоклетиана прошло совсем немного времени, и стало ясно, что созданная им система нуждается не только в правилах, но и в согласии тех людей, которым предстояло этими правилами пользоваться.

На Востоке теперь правил Галерий, а на Западе — Констанций Хлор. Оба носили титул августа и формально обладали одинаковыми полномочиями. Однако положение их было далеко не одинаковым. За плечами Галерия стояла огромная восточная часть империи, богатые провинции, многочисленная армия и собственный двор. Констанций же отвечал за западные земли, где постоянно приходилось заниматься германскими племенами, укреплять границы и восстанавливать порядок в Британии.

Кроме того, между двумя августами существовало различие, которое нельзя было записать ни в один официальный документ. Галерий был человеком, привыкшим добиваться своего. Он обладал огромным влиянием и считал, что созданная Диоклетианом система должна сохраняться в том виде, в каком её задумали её создатели. Констанций был старше, осторожнее и, судя по всему, значительно спокойнее относился к тем, кто придерживался иных взглядов.

Это касалось не только политики.

В империи продолжались преследования христиан, начатые ещё при Диоклетиане. Для Галерия борьба с христианством была важной государственной задачей. Он считал, что новая вера подрывает старые римские порядки и, что было для него особенно важно, ставит под сомнение традиционное представление о власти императора.

Констанций относился к этому иначе.

Он не был христианином и не собирался превращать империю в христианское государство. Но истреблять людей только за то, что они исповедуют другую веру, считал ненужным. В западных провинциях преследования при нём были гораздо мягче, чем на Востоке.

Для будущего Константина это имело немалое значение.

Он видел, что один и тот же императорский приказ может по-разному восприниматься в разных частях огромной державы. То, что в Никомедии считалось необходимой государственной политикой, в Галлии могло казаться бессмысленной жестокостью. То, что Галерий считал проявлением силы, Констанций воспринимал как источник новых проблем.

Но пока эти различия не приводили к открытому конфликту.

У империи было слишком много других забот.

На границах постоянно происходили столкновения, армия требовала денег и продовольствия, города жаловались на налоги, а правители должны были следить ещё и за тем, чтобы их собственные военачальники не стали слишком самостоятельными.

Именно поэтому Константин оставался при дворе Галерия.

Молодой человек находился в положении, которое внешне могло показаться почётным. Он был сыном августа, пользовался уважением, получал хорошее образование и находился среди людей, от которых зависела судьба империи.

Однако сам Константин прекрасно понимал, что его положение не так безопасно, как могло показаться.

Он был сыном правителя Запада, находившимся при дворе правителя Востока.

Пока его отец оставался жив, это устраивало всех.

Но если бы Констанций умер, ситуация изменилась бы мгновенно.

Тогда возник бы вопрос: кто займёт его место?

По правилам тетрархии ответ уже существовал. Следующим августом должен был стать тот, кого назначит действующая система. Родство с умершим правителем само по себе ничего не решало.

Но Римская империя слишком долго жила по другим правилам, чтобы люди забыли о них за несколько лет.

Сын императора всегда оставался сыном императора.

И легионеры прекрасно это помнили.

В начале 306 года Констанций Хлор отправился в Британию.

Там снова требовалось его присутствие. На северных границах усилились набеги, и император решил лично возглавить поход.

Константин в это время оставался на Востоке.

Он не мог знать, что эта поездка отца станет последней.

Летом пришло известие о том, что Констанций тяжело болен.

Для императорского двора такие новости никогда не были просто семейной трагедией. Смерть правителя означала изменение всей политической ситуации. Люди начинали вспоминать старые договорённости, проверять верность военачальников, оценивать состояние легионов и думать о том, кто окажется следующим.

Галерий тоже понимал, к чему всё идёт.

Если Констанций умрёт, западная часть империи должна получить нового августа.

И Галерий намеревался сам решить, кто им станет.

Константин же находился слишком далеко.

И слишком хорошо понимал, что если останется при восточном дворе, его судьбу будут решать другие.

Поэтому он сделал то, чего от него меньше всего ожидали.

Он уехал.

Ему пришлось двигаться быстро, избегая задержек и стараясь не привлекать к своему путешествию лишнего внимания. Дорога на запад была долгой и опасной, но Константин знал: если он хочет увидеть отца живым, медлить нельзя.

А возможно, он уже тогда понимал и другое.

Если Констанций умрёт до его приезда, Константин может навсегда потерять возможность вернуться на Запад.

Империя жила по правилам Диоклетиана.

Но правила империи существовали только до тех пор, пока люди соглашались им подчиняться.

Константин собирался проверить это на собственном опыте.

Он ещё не знал, станет ли когда-нибудь августом.

Не знал, сколько людей окажется между ним и властью.

И не знал, что через несколько лет перед ним возникнет выбор, который окажется важнее самого императорского титула.

Пока он просто ехал на запад, навстречу отцу, который умирал в далёкой Британии.

Когда Константин наконец добрался до Британии, он успел застать отца в живых.

Констанций Хлор находился в Эбуракуме — городе на севере острова, который сегодня называют Йорком. Там, среди военных лагерей и укреплений, защищавших римскую Британию от набегов северных племён, император провёл последние дни своей жизни.

Константин приехал слишком поздно для того, чтобы надеяться на выздоровление отца, но достаточно вовремя, чтобы они успели увидеться.

Констанций уже почти не мог заниматься государственными делами. Болезнь отнимала силы, однако он ещё сохранял ясность ума и понимал, что происходит вокруг него. Он знал, что после его смерти положение сына станет крайне опасным.

Возможно, именно поэтому последние разговоры отца с Константином были для молодого человека важнее любых наставлений, которые он получил за годы пребывания при восточном дворе.

Констанций не мог передать сыну власть по своему желанию. Таков был порядок, установленный Диоклетианом. После смерти одного августа его место должен был занять человек, определённый действующей системой. Сам Константин, несмотря на происхождение, не имел на это никаких официальных прав.

Но существовала другая власть, которую невозможно было записать в указе.

Легионы.

Солдаты Констанция знали его сына. Многие из них видели Константина ещё молодым человеком, а теперь перед ними стоял взрослый мужчина, который приехал к умирающему отцу после нескольких лет, проведённых при дворе Галерия.

Для легионеров происхождение имело значение.

Они не рассуждали о сложной системе Диоклетиана так, как это делали придворные чиновники. Для них всё было гораздо проще. Перед ними находился сын императора, которого они уважали. И если отец больше не мог вести их, почему бы не пойти за его сыном?

25 июля 306 года Констанций Хлор умер.

И почти сразу после этого произошло событие, которое окончательно изменило судьбу Константина.

Его провозгласили императором.

Войска подняли его на щитах и приветствовали как нового правителя.

С точки зрения армии всё было естественно. С точки зрения законной системы — совсем наоборот.

Константин получил власть не потому, что его назначил Галерий. Его выбрали легионы.

И это различие имело огромное значение.

Галерий находился далеко на Востоке и, разумеется, не собирался признавать решение западной армии. Однако убить Константина или немедленно начать войну было бы слишком рискованно. Британия и Галлия находились далеко, а Константин уже обладал тем, чего нельзя было получить одним приказом из дворца, — собственной армией и поддержкой людей, которые считали его законным продолжателем дела Констанция.

Поэтому Галерий пошёл на компромисс.

Он не признал Константина августом, но согласился признать его цезарем.

Старшим августом Запада стал Север.

Так в Римской империи снова оказалось четыре правителя.

Для читателя XXI века всё это может показаться странным. Человек, которого солдаты провозгласили императором, вдруг оказывается всего лишь младшим правителем, тогда как другой человек получает более высокий титул. Но для римской политики тех лет это было вполне логичным компромиссом.

Константин получил титул цезаря, власть над частью западных провинций и право чеканить монету от своего имени. При этом формально он признавал старшинство августа Севера.

Галерий мог считать, что таким образом поставил молодого соперника на место.

Он ошибался.

Константин тоже понимал, что получил гораздо меньше того, чего хотел. Но в отличие от Галерия он обладал терпением.

Ему было всего около тридцати лет.

Он мог ждать.

А Римская империя в это время продолжала двигаться к новой войне.

Проблема заключалась в том, что Константин был далеко не единственным человеком, который считал себя вправе претендовать на власть.

В самом Риме находился Максенций — сын бывшего августа Максимиана. Его положение было особенно опасным для новой системы. Он не являлся законным правителем, но имел знатное происхождение, связи в Риме и поддержку значительной части столичной гвардии.

В 306 году Максенций тоже был провозглашён императором.

И вот тогда стало окончательно ясно, что порядок, который Диоклетиан создавал много лет, начал рассыпаться.

Теперь в империи было уже не четыре человека, между которыми существовали заранее определённые отношения.

Правителей становилось больше.

Каждый из них имел собственные войска, собственные интересы и собственное представление о том, кто имеет право носить императорский пурпур.

Галерий мог назначать цезарей.

Солдаты могли провозглашать императоров.

Сыновья прежних правителей могли предъявлять права на власть.

Сенат мог признавать одного претендента и отвергать другого.

А города и провинции выбирали того, кто казался им сильнее.

Всё это происходило в одной империи.

И пока новые правители спорили между собой, границы продолжали требовать защиты, налоги продолжали собираться, а миллионы людей продолжали жить своей обычной жизнью, почти не представляя, насколько близко Рим подошёл к очередной гражданской войне.

Константин оказался в самом начале этой борьбы.

Пока он оставался цезарем.

Но теперь у него была армия.

Была власть.

Было имя его отца.

И было главное — время.

В отличие от многих других претендентов Константин не торопился объявлять себя единственным правителем Рима. Он прекрасно понимал, что пока вокруг него достаточно сильных противников, любое поспешное движение может закончиться поражением.

Он начал укреплять своё положение в Галлии и Британии, постепенно завоёвывая доверие войск.

А где-то далеко, на Востоке, Галерий всё ещё верил, что сможет удержать империю в рамках созданного Диоклетианом порядка.

Возможно, он действительно ещё верил в это.

Только теперь у Рима был новый претендент на власть.

И его звали Константин.

Глава 2

Константин стоял у окна и смотрел на лагерь.

Солнце уже почти скрылось за далёкими холмами, но внизу ещё продолжалась обычная жизнь военного города. Между палатками двигались солдаты, возвращались с тренировок небольшие отряды, у костров готовили ужин. Кто-то громко смеялся, кто-то спорил, а где-то неподалёку кузнец с такой яростью бил молотом по раскалённому металлу, будто именно в этот вечер от качества его работы зависела судьба всей империи.

Возможно, так оно и было.

Константин отошёл от окна и медленно прошёлся по комнате.

На столе лежала его новая печать.

Рядом стояла чаша с вином, которого он почти не коснулся.

Он всё ещё не привык к тому, что теперь имеет право ставить эту печать под государственными распоряжениями.

Ещё несколько месяцев назад он был человеком, которого держали при дворе Галерия. Сыном августа, да. Человеком знатного происхождения — тоже. Но при этом достаточно удобным заложником, которого нельзя было выпускать из поля зрения.

Теперь он был цезарем.

А цезарь в Римской империи — это уже не просто титул.

Это войска.

Деньги.

Власть.

И ответственность за тысячи людей.

Константин остановился у стола и взял печать в руку.

— Красивый кусок металла, — произнёс он задумчиво.

За его спиной послышался негромкий смешок.

— Вы говорите о ней так, словно собираетесь выбросить.

Константин обернулся.

В дверях стоял один из его военных советников, пожилой центурион, уже успевший поседеть в нескольких войнах. Он не спешил входить, пока не получил разрешения.

— Войди, — сказал Константин.

Тот вошёл и остановился напротив.

— Пришли вести с юга.

Константин сразу перестал улыбаться.

— Что случилось?

— В Риме появился ещё один император.

Несколько мгновений в комнате было тихо.

Константин положил печать обратно на стол.

— Максенций?

— Да.

Он уже знал это имя.

Сын Максимиана. Человека, который когда-то вместе с Диоклетианом правил Западом, потом добровольно отказался от власти, а теперь, похоже, не собирался мириться с тем, что его собственный сын остался за пределами императорского порядка.

— Его провозгласили солдаты?

— Преторианцы.

Константин кивнул.

Вот теперь всё становилось понятнее.

Преторианская гвардия была не обычным военным подразделением. Она находилась в самом Риме и привыкла чувствовать себя гораздо важнее, чем любой провинциальный гарнизон. Если преторианцы поддерживали человека, у него появлялся не только титул, но и столица.

— А Галерий?

— Признал?

— Пока нет.

Константин усмехнулся.

— Значит, скоро признает кого-нибудь другого.

Советник промолчал.

Константин подошёл к карте.

Она занимала почти всю стену. На ней была изображена империя — огромная, сложная, разделённая линиями провинций и границ. От Британии до Египта, от Испании до далёких восточных земель.

Он провёл пальцем по Галлии, затем задержал его у Италии.

— Если Галерий двинет против него армию, Максенций не устоит.

— Если Галерий сможет её туда привести.

Константин посмотрел на собеседника.

— Что ты имеешь в виду?

— Север.

Константин ничего не ответил.

Теперь он понял.

Север был августом Запада. По правилам системы именно он должен был решать судьбу Италии. Если Галерий прикажет ему выступить против Максенция, Северу придётся подчиниться.

Но если он потерпит поражение, следующей целью может стать уже не Максенций.

Константин.

Он снова посмотрел на карту.

Между Галлией и Италией не существовало такой стены, которая могла бы защитить одного претендента от другого. Альпы были серьёзным препятствием для армии, но не для человека, который уже решил, что императорский титул принадлежит ему.

— Что говорят солдаты? — спросил Константин.

— О Максенции?

— О ситуации вообще.

Советник пожал плечами.

— Солдатам всё равно, сколько у нас августов и цезарей, пока им платят и ведут их туда, где есть победа.

Константин улыбнулся.

— А когда перестают платить?

— Тогда они начинают интересоваться, кто именно сидит на троне.

Это был хороший ответ.

Константин подошёл к окну.

На улице уже зажигались первые факелы. Ветер приносил запах дыма и сырой земли. Где-то далеко заржала лошадь, и ей тут же ответили другие.

Он смотрел на огни и думал о Галерии.

Тот наверняка уже получил известия о Максенции.

И наверняка вспоминал о Константине.

Возможно, именно сейчас Галерий решал, насколько опасен молодой цезарь, которого когда-то держал при своём дворе.

Константин невольно вспомнил последние месяцы там.

Он хорошо помнил взгляд Галерия.

Тот никогда не говорил лишнего. Даже когда говорил о совершенно обычных вещах, у него оставалось ощущение человека, который одновременно думает о чём-то другом.

Константин тогда был молод и ещё не обладал собственной властью.

Теперь всё изменилось.

И Галерий это понимал.

— Посланник прибыл, — раздался голос у двери.

Константин повернулся.

— Откуда?

— От августа Галерия.

В комнате стало тихо.

Константин несколько секунд смотрел на своего советника, затем спокойно сказал:

— Пусть войдёт.

Посланник оказался молодым офицером. Он вошёл, остановился на почтительном расстоянии и передал свиток.

Константин развернул его.

Письмо было коротким.

Галерий поздравлял его с назначением цезарем, выражал надежду на верность и сообщал о необходимости сохранить порядок в западных провинциях.

О Максенции не было сказано ни слова.

Константин дочитал письмо до конца и медленно свернул его.

— Что там? — спросил советник.

— Ничего особенного.

— Тогда почему вы так смотрите?

Константин усмехнулся.

— Потому что человек, который ничего не говорит о самом важном, обычно говорит именно об этом.

Он подошёл к огню и бросил свиток в пламя.

Пергамент быстро потемнел. Буквы исчезли, края листа свернулись, и через несколько мгновений от письма осталась только горстка пепла.

Константин смотрел на огонь до тех пор, пока последний кусочек пергамента не исчез.

Он уже понимал, что происходит.

Максенций бросил вызов системе.

Галерий не собирался позволять ему удержать власть.

Север скоро окажется перед необходимостью выступить против Рима.

А сам Константин должен был решить, на чьей он стороне.

И в этот момент впервые за долгое время он почувствовал не страх.

Он почувствовал интерес.

Потому что впервые перед ним открылась возможность самому выбирать свою судьбу.

До этого за него решали другие.

Диоклетиан придумал систему.

Галерий определял, кому быть цезарем.

Отец служил империи и умирал, оставив ему только имя и память.

Но теперь Константин находился здесь один.

Перед ним лежала огромная карта империи.

И впервые на этой карте появилось место и для него самого.

Он ещё не знал, каким станет его путь.

Но уже понимал главное: обратно в прежнюю жизнь дороги нет.

А где-то далеко, в Риме, Максенций тоже смотрел на карту.

И оба мужчины пока ещё не знали, что однажды им придётся встретиться.

Ночь в лагере прошла неспокойно. Константин несколько раз просыпался от звуков, доносившихся с улицы, хотя сам не мог сказать, что именно его тревожило. Вроде бы всё оставалось по-прежнему: часовые несли службу, караульные костры горели вдоль дороги, в казармах постепенно стихали голоса уставших солдат. Однако после известия о событиях в Риме привычный порядок вещей уже не казался таким надёжным.

Утром Константин отправился к войскам.

Он не любил долго сидеть в помещении, когда рядом находились солдаты. Отец когда-то объяснил ему, что армия должна видеть своего императора не только во время торжественных церемоний. Человека, которого солдаты знают в лицо, им гораздо труднее представить далёким и чужим властителем.

Константин шёл вдоль строя, останавливаясь то возле одного подразделения, то возле другого. Он разговаривал с командирами, спрашивал о снабжении, интересовался состоянием лошадей и оружия. Вопросы были простыми, но он внимательно слушал ответы, не показывая вида, если слышал что-то неприятное.

В какой-то момент к нему подошёл пожилой легионер.

Он был уже не молод, лицо его пересекал старый шрам, а на правой руке не хватало двух пальцев.

— Ты сын Констанция? — спросил он.

Офицеры рядом сразу напряглись, но Константин жестом остановил их.

— Да.

Солдат некоторое время смотрел на него, словно пытался сравнить нынешнего человека с тем мальчиком, которого когда-то видел рядом с императором.

— Похож.

— На отца?

— Особенно когда молчишь.

Несколько человек рядом усмехнулись.

Константин тоже улыбнулся.

— А когда говорю?

— Вот этого ещё не знаю.

Старик поклонился и отошёл.

Константин проводил его взглядом. Подобные встречи казались незначительными, но именно из таких мелочей складывалось то, что было для него сейчас важнее любого официального титула. Солдаты должны были считать его своим.

Не цезарем.

Не сыном августа.

Своим командиром.

В тот же день пришло новое известие.

На этот раз оно было гораздо серьёзнее.

Север выступил из Медиолана и двинулся на Рим.

Константин прочитал донесение дважды.

— Значит, Галерий всё-таки решил вмешаться, — сказал он.

Посланник кивнул.

— Север получил приказ вернуть город под власть законного правительства.

— А Максенций?

— Собирает войска.

Константин задумался.

Он хорошо понимал, что сейчас происходит. Пока Максенций находился в Риме, его положение казалось почти прочным. У него была преторианская гвардия, поддержка части сената и имя его отца. Но против него выступала армия Севера, а за Севером стоял Галерий.

На первый взгляд исход был очевиден.

Однако Константин уже научился не доверять очевидным вещам.

— Сколько войск у Максенция?

Посланник назвал приблизительное число.

Константин нахмурился.

— А у Севера?

Число оказалось больше.

— Тогда Максенций проиграет.

— Возможно.

Константин поднял глаза.

— Ты не согласен?

— Я никогда не видел, чтобы римляне легко сдавали собственный город.

Константин ничего не ответил.

Он подошёл к карте и снова посмотрел на Италию. На этот раз его интересовало не то, что происходило сейчас, а то, что будет потом.

Если Север победит, положение Константина станет сложнее. Он останется цезарем, но рядом с ним окажется сильный август, обязанностью которого будет следить за Западом.

Если победит Максенций, система Диоклетиана получит ещё один удар.

А если Максенций удержит Рим, рано или поздно ему придётся столкнуться с Галерием.

И тогда возникнет вопрос, который пока никто не задавал вслух: на чьей стороне окажется Константин?

Он отошёл от карты.

— Пока мы остаёмся здесь.

Советник посмотрел на него с удивлением.

— Не собираетесь вмешиваться?

— Нет.

— Но если Север потерпит поражение...

— Тогда мы узнаем гораздо больше о том, чего стоит Максенций.

Константин сел за стол.

Он не хотел вмешиваться в эту борьбу, считая что это слишком рано. Пока другие претенденты на власть были заняты друг другом, он получал самое ценное, что только мог получить молодой правитель, — время.

Однако через несколько недель пришло известие, которое заставило его изменить мнение.

Север потерпел поражение.

Его войска начали переходить на сторону Максенция, а сам Север отступил в Равенну. Там он надеялся укрыться за крепкими стенами и дождаться помощи.

Но помощь не пришла.

Максенций предложил ему жизнь в обмен на капитуляцию.

Север согласился.

А затем был убит.

Когда Константину сообщили об этом, он долго молчал.

Он уже привык к тому, что в Римской империи власть редко передаётся мирно. Но смерть Севера означала гораздо больше, чем гибель одного человека.

Теперь между Константином и Максенцием оставалось меньше преград.

А между Максенцием и Галерием — почти открытая война.

— Что делает Галерий? — спросил Константин.

— Собирает армию.

— Значит, скоро пойдёт на Италию.

— Скорее всего.

Константин подошёл к окну.

Внизу солдаты готовились к очередному переходу. Кто-то седлал лошадей, кто-то проверял ремни на щитах, а рядом с воротами уже выстраивался небольшой отряд.

Он смотрел на них и думал о том, насколько странной стала его жизнь.

Ещё совсем недавно он был почти пленником Галерия.

Теперь сам командовал войсками.

Ещё недавно его судьбу определяли люди, сидевшие в императорских дворцах.

Теперь эти люди начали погибать один за другим.

И всё это происходило потому, что четыре правителя, которых Диоклетиан когда-то считал достаточными для управления империей, постепенно превращались в нескольких соперников, каждый из которых хотел остаться единственным.

Константин пока не стремился стать единственным.

По крайней мере, он не говорил этого никому.

Но когда он снова посмотрел на карту, его взгляд задержался на Риме.

И впервые он позволил себе подумать о том, что когда-нибудь может войти туда не как гость и не как сын императора.

А как человек, которому принадлежит весь Рим, вся империя.

Он тут же отогнал эту мысль.

Пока ещё было слишком рано.

Пока у него не было ни достаточной армии, ни причины идти на юг.

Но история уже начала складываться таким образом, что причина обязательно появится.

И ждать её оставалось недолго.

Весть о гибели Севера быстро распространилась по западным провинциям. В каждом городе её пересказывали по-своему, добавляя к известиям слухи и догадки. Одни говорили, что Максенций оказался гораздо сильнее, чем предполагали его противники, другие уверяли, что за ним стоит сам бывший император Максимиан, который снова решил вернуть себе власть. На границах же слухи приобретали ещё более тревожный характер: солдаты начинали гадать, кому теперь присягать и кто следующим получит пурпур.

Константин старался не показывать, насколько внимательно следит за происходящим. Он продолжал заниматься теми делами, которые полагались ему как правителю Галлии и Британии, лично проверял состояние войск, принимал представителей городов и разбирался с жалобами наместников. Однако каждый вечер ему доставляли свежие донесения из Италии и с Востока.

С каждым новым письмом положение становилось запутаннее.

Галерий не собирался признавать Максенция. Для него тот был узурпатором, нарушившим установленный порядок. Максенций, в свою очередь, утверждал, что защищает Рим от произвола восточного правителя и что его власть поддерживает сам город.

Между собой им уже было не договориться.

Весной 307 года Галерий двинул войска в Италию.

Это была огромная армия, хорошо обученная и привыкшая к тяжёлым походам. Казалось, что после поражения Севера Максенций не сможет долго сопротивляться. Но Рим оказался совсем не тем местом, где численное превосходство автоматически означало победу.

Максенций не вышел навстречу Галерию в открытое поле. Он укрепил города, перекрыл дороги и заставил противника тратить время и силы на осады. Галерий продвигался вперёд, но чем дальше уходил от своих баз, тем сложнее становилось снабжение.

Константин внимательно следил за этой войной.

Он понимал то, чего, возможно, не хотел замечать Галерий: в Риме начиналась борьба не просто между двумя претендентами. Это становилось борьбой между разными представлениями о том, каким должен быть император.

Галерий опирался на созданный Диоклетианом порядок. Для него важны были титул, назначение и подчинение установленной системе.

Максенций опирался на Рим, на гвардию, на собственное происхождение и на недовольство частью столичной знати.

А Константин оказался между ними.

Он формально оставался цезарем и признавал Галерия, но одновременно всё яснее понимал, что тот же Галерий никогда не позволит ему стать слишком сильным.

Константин не торопился выбирать сторону.

Ему было выгодно, чтобы его противники продолжали ослаблять друг друга.

Вскоре это стало очевидно и другим.

Однажды вечером, когда Константин сидел с несколькими военными советниками, один из них спросил:

— Почему вы не предлагаете помощь Галерию?

Константин посмотрел на него.

— А зачем?

— Потому что он законный август.

— Сегодня.

Советник промолчал.

Константин продолжил:

— Если завтра он станет сильнее всех остальных, кому понадоблюсь я?

Никто не ответил.

В этом и заключалась главная опасность положения Константина. Он мог сколько угодно соблюдать правила и оставаться верным титулу, полученному от Галерия, но в политике Рима верность редко вознаграждалась надолго.

Слишком многое зависело от того, насколько ты полезен в данный момент.

А Константин постепенно становился слишком полезным, чтобы его оставить в покое.

Он контролировал значительную часть Запада. За ним стояли легионы. Его уважали солдаты. Он был сыном Констанция Хлора, которого помнили ещё очень многие.

Кроме того, у него было то, чего не было у большинства соперников, — время.

Он не бросался в борьбу без необходимости.

Он наблюдал.

Ждал и учился.

А пока другие императоры тратили силы на войны, Константин укреплял свои позиции в Галлии.

Он понимал, что когда-нибудь ему придётся выступить.

Вопрос заключался только в том, против кого.

В Риме тем временем происходили события, о которых Константин пока не знал.

Максенций всё чаще вспоминал о своём отце.

Максимиан, когда-то добровольно отказавшийся от власти вместе с Диоклетианом, вновь оказался рядом с сыном. Старик обладал огромным опытом и прекрасно понимал, что власть Максенция держится на слишком шатком основании.

Ему было недостаточно видеть сына императором.

Он хотел вернуть себе собственное влияние.

Сначала Константин об этом ничего не знал.

Зато вскоре получил известие, которое заставило его впервые задуматься о Максимиане совсем иначе.

Бывший август предложил заключить с ним союз.

Предложение было неожиданным.

Константин прочитал письмо до конца, затем перечитал его ещё раз и положил на стол.

Максимиан предлагал ему то, чего в Риме всегда не хватало молодым правителям, — родство и поддержку.

У него была дочь Фауста.

Если Константин станет её мужем, он окажется связан с семьёй Максимиана.

Для человека, который только недавно получил титул цезаря, такой союз был очень выгоден.

Но Константин прекрасно понимал и другое.

Максимиан не делал подарков.

Если старый император предлагает союз, значит, ему самому что-то нужно.

— Что скажешь? — спросил Константин у советника.

Тот долго изучал письмо.

— Если это ловушка, то очень хорошо приготовленная.

— А если нет?

— Тогда это возможность.

Константин снова взял письмо.

Он подумал о Галерии.

О Максенции.

О Риме.

О том, что ещё недавно все эти люди считались частью одной системы.

Теперь они постепенно превращались в противников.

Он улыбнулся.

— Значит, придётся встретиться с Максимианом.

Советник поднял глаза.

— Вы согласны?

— Я согласен встретиться. Это не одно и то же.

Так в жизни Константина появился ещё один человек, который впоследствии сыграет важную роль в его судьбе.

И вместе с ним появилась Фауста — женщина, которая станет его женой.

Пока никто из них не знал, насколько дорого некоторым из них обойдётся этот союз.

А сама империя продолжала двигаться к войне.

Галерий отступал из Италии.

Максенций укреплялся в Риме.

Константин становился всё сильнее на Западе.

И где-то далеко на Востоке люди Галерия уже начинали понимать, что прежней системы больше не существует.

Она ещё сохраняла старые названия.

Августы.

Цезари.

Императорские дворы.

Печати.

Титулы.

Но за этими словами постепенно скрывалась совсем другая реальность.

Рим снова входил в эпоху, когда судьбу империи определяло не то, что было написано в указах, а то, чьё главенство и командование примут легионы.

Встречу назначили в Трире.

Город давно стал для Константина одним из главных опорных пунктов на Западе. Здесь находились военные склады, размещались чиновники, приезжали послы из соседних земель, а вокруг высоких каменных стен постоянно кипела жизнь большого города, привыкшего к тому, что рядом находятся император и его армия.

В день приезда Максимиана Константин поднялся ещё до рассвета.

Он не любил торжественных церемоний, но прекрасно понимал, что сегодня ему придётся участвовать именно в такой. Бывший август, много лет управлявший западной частью империи, приезжал не просто как родственник Максенция и не как обычный союзник. Максимиан всё ещё оставался человеком, которого многие помнили императором, а некоторые легионеры служили под его командованием задолго до того, как Константин вообще получил право носить пурпур.

Старик обладал прошлым, которое нельзя было отменить никаким указом.

Константин стоял у ворот дворца вместе с несколькими офицерами, когда по улице показался небольшой конный отряд. Впереди ехал человек в пурпурном плаще, и даже издалека было видно, что он привык держаться так, словно окружающий мир по-прежнему принадлежит ему.

Максимиан постарел.

Константин заметил это сразу.

Седина полностью покрыла его голову, лицо стало тяжелее, а вокруг глаз появились глубокие морщины. Однако старость не лишила его главного — уверенности. Максимиан держался прямо, не опирался на сопровождавших его людей и смотрел по сторонам так, будто не приехал в чужой город, а вернулся туда, где его давно ждали.

Когда он остановился перед Константином, несколько мгновений оба молчали.

— Значит, это ты, — наконец сказал Максимиан.

Константин слегка наклонил голову.

— А вы ожидали увидеть кого-то другого?

Старик внимательно посмотрел на него.

— Мне говорили, что ты похож на отца.

— Люди любят находить сходство.

— Иногда люди замечают больше, чем думают.

Константин усмехнулся.

— Тогда надеюсь, они заметили только хорошее.

Максимиан впервые улыбнулся.

— Хорошее редко помогает человеку удержать власть.

Эти слова прозвучали почти спокойно, однако Константин сразу понял, что перед ним не старик, приехавший искать покоя. Максимиан мог сколько угодно говорить о союзе, семье и будущем империи, но его мысли по-прежнему вращались вокруг власти.

Они вошли во дворец.

Разговор продолжился уже за закрытыми дверями. Константин специально распорядился, чтобы рядом находились только самые необходимые люди. Он не хотел, чтобы каждое слово старого императора через несколько часов стало известно половине города.

Максимиан сел напротив него и некоторое время молчал, рассматривая помещение.

— Хорошее место, — наконец произнёс он. — Здесь легко забыть, что Рим далеко.

— Я и не собираюсь о нём забывать.

— Это правильно.

Максимиан поднял взгляд.

— Потому что все остальные уже начали думать только о нём.

Константин налил вина в две чаши и поставил одну перед гостем.

— Вы приехали поговорить о Риме?

— А разве сейчас можно говорить о чём-нибудь другом?

Константин ничего не ответил.

Максимиан взял чашу, но пить не стал.

— Галерий считает, что всё ещё управляет империей. Максенций уверен, что Рим принадлежит ему. На Востоке свои люди ждут удобного момента, чтобы объявить себя правителями. А ты сидишь здесь и делаешь вид, будто тебя всё это не касается.

— А вы считаете, что я делаю вид?

Старик усмехнулся.

— Нет. Именно поэтому я и приехал.

Он наклонился вперёд.

— Ты умеешь ждать. Это редкое качество для молодого человека.

— Иногда ждать приходится не потому, что ты этого хочешь.

— Власть всегда заставляет ждать. Вопрос только в том, понимает ли человек, чего он ждёт.

Константин внимательно посмотрел на него.

— И чего же, по-вашему, жду я?

Максимиан улыбнулся.

— Возможности.

Ответ был слишком прямым, чтобы Константин сразу отреагировал.

Он уже понял, что старик приехал не проверять его характер и не просто предлагать родство. Максимиан изучал его. Смотрел, насколько далеко готов зайти сын Констанция Хлора.

— А если возможности не будет? — спросил Константин.

— Тогда её создают.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Константин впервые почувствовал, насколько опасным может быть этот человек. Максимиан говорил спокойно, почти дружелюбно, но за его словами стоял опыт человека, который десятилетиями жил в мире заговоров, войн и борьбы за власть.

Он хорошо знал цену пурпуру.

И, судя по всему, всё ещё хотел снова почувствовать его тяжесть на собственных плечах.

— Вы предлагаете мне союз, — наконец сказал Константин.

— Да.

— И свою дочь.

— Да.

— А взамен?

Максимиан поставил чашу на стол.

— Взамен я предлагаю тебе будущее.

Константин рассмеялся.

— Вот теперь я начинаю понимать, почему вас так долго боялись.

Максимиан улыбнулся, но ничего не ответил.

Константин поднялся и подошёл к окну. За стенами дворца постепенно темнело. Внизу шумел город, и издалека доносились звуки лагеря.

Он думал о предложении.

Союз с Максимианом давал ему многое. Прежде всего — связь с человеком, который долгие годы носил титул августа. Кроме того, брак с Фаустой позволял укрепить его положение среди тех, кто по-прежнему уважал старую императорскую семью.

Но вместе с этим в его жизнь входил Максимиан.

А Константин уже понимал, что старик никогда не станет тихим родственником, довольным воспоминаниями о прошлом.

Он повернулся.

— Я хочу увидеть вашу дочь.

Максимиан поднял брови.

— Вот как?

— Вы предлагаете мне жениться на ней. Было бы странно согласиться, даже не познакомившись.

Старик рассмеялся.

На этот раз совершенно искренне.

— Константин, — сказал он, — ты мне нравишься всё больше.

Константин ничего не ответил.

Он уже думал совсем о другом.

О Галерии.

О Максенции.

О будущем союзе.

И о том, что впервые за всё время после смерти отца он сделал шаг, который никто не мог приказать ему сделать.

Этот шаг был его собственным.

И, возможно, именно поэтому он оказался гораздо опаснее, чем могло показаться в тот вечер.

Глава 3

Союз

Весна в Трире пришла поздно. Ещё совсем недавно над городом висело низкое серое небо, с реки тянуло холодом, а по утрам мостовые покрывались тонкой ледяной коркой. Но теперь солнце всё чаще пробивалось сквозь облака, на деревьях появилась первая зелень, и город постепенно оживал после долгой зимы.

Константин любил это время года.

В природе всё менялось медленно, почти незаметно. Ещё вчера земля казалась мёртвой, а сегодня на ветках уже появлялись молодые листья. Никто не мог назвать точный день, когда заканчивается зима и начинается весна, однако однажды человек просто замечал, что мир вокруг стал другим.

С Римской империей происходило примерно то же самое.

Старый порядок ещё существовал. В официальных документах по-прежнему упоминались августы и цезари, наместники отправляли отчёты своим правителям, чиновники собирали налоги, а легионы продолжали охранять границы. Если смотреть на империю издалека, могло показаться, что ничего особенного не происходит.

Но стоило присмотреться внимательнее, и становилось ясно: прежняя система уже не работает.

Константин понимал это лучше многих.

Каждое утро ему приносили донесения из Италии, Африки, Испании и восточных провинций. Он читал письма медленно, иногда возвращался к отдельным строкам и задавал вопросы людям, которые доставляли новости.

Его интересовали не только армии и решения правителей.

Иногда гораздо больше мог сказать один короткий слух.

Например, о том, что в каком-то городе начали запасать зерно.

Или о том, что богатый сенатор внезапно перевёз семью из Рима в своё поместье.

Или о том, что местный военачальник неожиданно стал слишком часто разговаривать с посланниками другого императора.

Люди редко меняют привычную жизнь без причины.

Константин постепенно учился замечать такие изменения.

В этот день он получил сразу два письма.

Первое было от наместника одной из галльских провинций и касалось обычных дел: ремонта дорог, поставок продовольствия и жалоб городских властей на слишком высокие требования армии.

Второе письмо принесли без печати.

Константин сразу понял, что оно важнее.

Он развернул свиток и прочитал несколько строк.

Лицо его изменилось.

— Что случилось? — спросил стоявший рядом советник.

Константин молча протянул ему письмо.

Тот прочитал его и нахмурился.

— Максимиан?

— Максенций.

— Он что-то сделал?

— Пока нет. Но, судя по всему, он больше не доверяет собственному отцу.

Советник поднял глаза.

— А Максимиан доверяет сыну?

Константин усмехнулся.

— Вот это уже интересный вопрос.

Отношения между Максенцием и Максимианом постепенно становились всё хуже. Сначала возвращение старого августа казалось сыну огромной удачей. Имя Максимиана придавало его власти вес, особенно среди старых солдат и чиновников, ещё помнивших времена совместного правления Диоклетиана и Максимиана.

Но очень скоро Максенций понял, что его отец вовсе не собирается довольствоваться ролью советника.

Максимиан слишком долго носил пурпур, чтобы теперь спокойно наблюдать, как другие распоряжаются властью.

Он вмешивался в решения сына, разговаривал с военачальниками, принимал послов и всё чаще напоминал окружающим, что когда-то именно он управлял Западной империей.

Для Максенция это становилось опасным.

Два императора не могут долго править одной и той же частью государства, если каждый из них считает себя главным.

Константин понимал это очень хорошо.

Именно поэтому предложение Максимиана о союзе приобрело теперь совсем другой смысл.

Старый август искал опору.

И Константин вполне мог стать этой опорой.

Однако прежде чем принимать окончательное решение, он хотел понять, насколько далеко готов зайти человек, который приехал в Трир.

Вечером Константин пригласил Максимиана на ужин.

На этот раз за столом не было многочисленной свиты. Только несколько ближайших людей, которым оба доверяли настолько, насколько вообще можно было доверять при императорском дворе.

Разговор начался спокойно.

Говорили о дорогах, о германских племенах, о положении в Италии. Максимиан рассказывал о старых походах и несколько раз вспоминал Диоклетиана.

Каждый раз, произнося имя бывшего соправителя, он менялся в лице.

Константин заметил это.

— Вы часто вспоминаете Диоклетиана, — сказал он.

Максимиан посмотрел на него.

— Я слишком долго жил рядом с ним, чтобы забыть.

— Вы были друзьями?

Старик усмехнулся.

— У императоров редко бывают друзья.

Он сделал глоток вина и некоторое время молчал.

— Мы были нужны друг другу. Иногда это бывает прочнее дружбы.

Константин кивнул.

Он прекрасно понимал, что имеет в виду Максимиан.

— А сейчас? — спросил он. — Вы всё ещё считаете, что система, созданная вами и Диоклетианом, может существовать?

Максимиан долго смотрел на огонь.

— Система была хорошей.

— Но?

— Мы ошиблись в людях.

Константин поднял брови.

— В людях?

— Мы думали, что человек способен отказаться от власти, если ему предложить достойное место. Что он согласится ждать, пока придёт его время. Что назначенный преемник будет считать себя обязанным тому, кто дал ему титул.

Максимиан медленно покачал головой.

— Это была ошибка.

Константин внимательно слушал.

Старый император говорил спокойно, без сожаления, словно рассуждал о чужих делах. Однако Константин чувствовал, что за этими словами скрывается нечто большее.

Максимиан прожил достаточно долго, чтобы понять простую вещь: власть меняет человека.

И человек, однажды получивший её, редко хочет отдавать добровольно.

— Значит, Диоклетиан ошибся? — спросил Константин.

— Диоклетиан был умнее большинства людей, которых я встречал. Но даже он не смог изменить человеческую природу.

— А вы сами? Вы смогли отказаться от власти?

Максимиан посмотрел на него.

Несколько мгновений никто не произнёс ни слова.

Константин уже подумал, что зашёл слишком далеко, но старик неожиданно улыбнулся.

— Нет.

Ответ прозвучал так спокойно, что несколько человек за столом невольно переглянулись.

— По крайней мере, честно, — заметил Константин.

— Ты ещё молод. Когда-нибудь поймёшь.

— Что именно?

— Что самое трудное — не получить власть. Самое трудное — однажды согласиться с тем, что она больше не принадлежит тебе.

Эти слова Константин запомнил.

В тот вечер он впервые почувствовал к Максимиану не просто осторожность.

Старый император был опасен.

Но он был опасен именно потому, что не обманывал себя.

Он знал свои слабости и не пытался представить их достоинствами.

После ужина Максимиан задержался.

Они остались вдвоём.

— Ты так и не сказал, что решил, — произнёс старик.

— О чём?

— О браке.

Константин улыбнулся.

— Вы приехали сюда ради этого?

— Нет. Но это важно.

— Для кого?

Максимиан внимательно посмотрел на него.

— Для нас обоих.

Константин подошёл к окну.

Город уже погрузился в темноту. Вдалеке горели огни, по улицам двигались редкие люди, а с реки снова тянуло холодом.

Он подумал о Фаусте.

До сих пор он почти ничего о ней не знал.

Дочь бывшего императора.

Сестра Максенция.

Женщина, которой с самого рождения было суждено стать частью чьей-то политики.

Константин прекрасно понимал, что подобные браки редко заключаются из-за чувств.

Однако ему хотелось хотя бы увидеть человека, с которым ему предлагали связать свою жизнь.

— Когда она приедет? — спросил он.

Максимиан усмехнулся.

— Уже приехала.

Константин повернулся.

— Где?

— В этом городе.

— И вы решили не сказать мне?

— Хотел сначала убедиться, что ты не согласишься, даже не задав этого вопроса.

Константин покачал головой.

— Вы очень странный человек, Максимиан.

— Я был императором. Это почти одно и то же.

Константин рассмеялся.

Впервые за весь вечер разговор перестал быть похож на переговоры двух людей, каждый из которых постоянно думает о том, что скрывает другой.

— Хорошо, — сказал Константин. — Я хочу с ней встретиться.

Максимиан поднялся.

— Завтра.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— Только не забывай, Константин. Сейчас ты выбираешь не только жену.

— Я знаю.

— Нет. Пока ещё не знаешь.

После этих слов Максимиан вышел.

Константин остался один.

Он снова подошёл к окну и долго смотрел на ночной Трир.

Ему не нравилось, когда другие люди считали, что могут предсказать его будущее. Галерий когда-то думал, что Константин останется при его дворе столько, сколько понадобится самому Галерию. Система Диоклетиана предполагала, что сын императора не сможет претендовать на место отца без разрешения старших правителей.

Теперь Максимиан предлагал ему союз и уже видел в нём часть какого-то собственного плана.

Все они ошибались в одном.

Константин уже давно перестал быть человеком, за которого решают другие.

И завтра ему предстояло встретиться с Фаустой.

Он ещё не знал, что эта встреча станет началом союза, который принесёт ему не только поддержку и власть, но и одну из самых тяжёлых семейных историй его жизни.

На следующее утро Константин долго не мог решить, как именно должна пройти встреча.

Это обстоятельство раздражало его больше, чем он был готов признать даже самому себе. За последние месяцы ему приходилось принимать решения, от которых зависела судьба городов и военных гарнизонов. Он без особых колебаний отправлял войска в поход, менял наместников, принимал послов и выслушивал предложения людей, которые ещё недавно могли считать себя равными ему.

Однако встреча с дочерью Максимиана почему-то казалась значительно более сложным делом.

Вероятно, потому, что здесь невозможно было спрятаться за титулом.

С Фаустой ему предстояло говорить не как цезарю с представителем другой провинции и не как полководцу с подчинённым. Ему предлагали жениться на женщине, которую он никогда прежде не видел, и при этом оба прекрасно понимали, что решение, скорее всего, уже было принято их семьями задолго до первой встречи.

Константин несколько раз хотел отменить утренние дела и заняться чем-нибудь более привычным, но потом только усмехнулся собственной мысли.

От германцев он не бегал.

От армии Галерия тоже.

Не хватало ещё начать избегать женщины.

Встречу назначили в одном из внутренних садов дворца. Весна только начиналась, и сад ещё не успел приобрести тот густой зелёный вид, который появлялся летом. Между каменными дорожками росли молодые деревья, в небольшом бассейне тихо журчала вода, а на клумбах уже появились первые цветы.

Константин пришёл раньше.

Он специально выбрал простую одежду, без тяжёлого церемониального плаща и лишних знаков власти. Конечно, скрыть своё положение он не мог, да и не собирался. Но ему не хотелось, чтобы эта встреча сразу превратилась в очередной приём.

Фаусту он увидел раньше, чем его предупредили о её появлении.

Она шла по дорожке вместе с пожилой женщиной, которая, вероятно, сопровождала её в поездке. Девушка остановилась, заметив Константина, и несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.

Константин сразу понял, что рассказ Максимиана о дочери был необычно сдержанным.

Он ожидал увидеть испуганную девушку, которую отец привёз в чужой город, чтобы выгодно выдать замуж. Вместо этого перед ним стояла женщина, прекрасно понимающая, где находится и зачем сюда приехала.

Фауста первой нарушила молчание.

— Значит, вы всё-таки решили встретиться со мной.

Константин усмехнулся.

— Мне показалось, что это будет невежливо — согласиться на брак, не познакомившись с будущей женой.

Она внимательно посмотрела на него.

— Некоторые мужчины поступают именно так.

— Значит, я решил не быть похожим на некоторых мужчин.

Фауста слегка улыбнулась.

Они пошли по дорожке медленно, не торопясь. Женщина, сопровождавшая её, осталась на некотором расстоянии, однако Константин не сомневался, что она слышит каждое слово, сказанное достаточно громко.

Несколько минут они говорили о дороге и Трире. Разговор был обычным, почти ничего не значащим, но Константин понимал, что оба используют эти простые темы только для того, чтобы привыкнуть друг к другу.

Наконец Фауста остановилась возле бассейна.

— Мой отец рассказал вам о своём предложении?

— Да.

— И что он сказал обо мне?

Константин задумался.

— Что у него есть дочь.

Фауста рассмеялась.

— Очень похоже на него.

— А что он говорил обо мне?

— Что вы умнее, чем кажетесь.

Константин повернулся к ней.

— Не слишком приятная характеристика.

— Почему?

— Значит, я кажусь глупее, чем есть.

— Или он считает, что вы специально позволяете людям так думать.

Константин несколько секунд смотрел на неё.

Фауста снова улыбнулась.

— Вы ведь именно этим сейчас занимаетесь?

— Чем?

— Решаете, насколько опасно говорить со мной откровенно.

Он рассмеялся.

Теперь уже совершенно искренне.

— Возможно, ваш отец действительно прав.

— В чём?

— В том, что вы не похожи на человека, с которым можно разговаривать только о погоде.

Фауста посмотрела на воду.

Её лицо на мгновение стало серьёзным.

— А зачем нам говорить о погоде, Константин? Мы оба знаем, почему встретились.

Он не ожидал такой прямоты.

— Хорошо. Тогда скажите сами.

Она медленно провела пальцами по каменному краю бассейна.

— Мой отец хочет заключить с вами союз. Вы хотите укрепить своё положение на Западе. А я должна стать частью этого союза.

— Вы говорите так, будто уже согласились.

— А разве у меня есть выбор?

Константин не сразу ответил.

Он понимал, что может сказать привычные слова о том, что никто не станет принуждать её к браку. Это звучало бы красиво, но оба знали цену подобным обещаниям.

Фауста была дочерью бывшего августа.

Она жила в мире, где браки заключались ради власти, земли, армии и союзов.

Её желание могло иметь значение.

Но не всегда решающее.

— У вас должен быть выбор, — наконец сказал Константин.

Она подняла на него глаза.

— Вы действительно так думаете?

— Да.

— Тогда я спрошу вас прямо. Если я скажу, что не хочу выходить за вас замуж, вы откажетесь от союза с моим отцом?

Константин почувствовал, что она внимательно наблюдает за его реакцией.

Он мог ответить сразу.

Но не стал.

— Я не знаю, — честно сказал он.

Фауста удивлённо подняла брови.

— Честно.

— Я предпочитаю не обещать того, чего не смогу выполнить.

Некоторое время они молчали.

Затем Фауста кивнула.

— Это тоже неплохо.

— Обычно люди не считают такие ответы хорошими.

— Обычно люди лгут лучше.

Константин снова улыбнулся.

Теперь ему действительно стало интересно разговаривать с этой женщиной.

Он начал понимать, почему Максимиан так спокойно говорил о дочери. Возможно, старик знал, что Фауста сумеет сама произвести впечатление, не нуждаясь в рассказах отца.

Они продолжили прогулку.

Константин рассказал ей о Британии, о холодных ветрах, о северных дорогах и о том, как сильно отличаются между собой провинции огромной империи. Фауста слушала внимательно, иногда задавая вопросы, которые показывали, что она не просто поддерживает разговор.

Когда они снова подошли к дворцу, она неожиданно спросила:

— Вы хотите стать августом?

Константин остановился.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что мой отец считает, что хотите.

— А вы?

Фауста задумалась.

— Я думаю, что вы хотите гораздо большего.

Константин посмотрел на неё.

На этот раз он не улыбнулся.

— И чего же?

Она пожала плечами.

— Пока не знаю. Но мне кажется, вы тоже ещё не решили.

Он медленно кивнул.

В этом она могла оказаться права.

Константин действительно ещё не представлял, куда приведёт его путь. Он хотел власти, как хотел её любой человек, выросший рядом с императорским двором. Но сейчас его больше интересовало другое: сохранить то, что уже получил, укрепиться и не позволить другим решить его судьбу.

Стать августом было естественным следующим шагом.

Но что будет дальше?

Этого он пока не знал.

Фауста посмотрела на дворец, где её уже ждали.

— Мой отец будет ждать вашего ответа.

— Он получит его.

— Скоро?

Константин улыбнулся.

— Вы уже начинаете говорить как Максимиан.

Она рассмеялась.

— А вы начинаете уходить от ответа.

Константин проводил её взглядом.

Когда Фауста скрылась за дверью, он ещё некоторое время стоял в саду.

Он приехал на эту встречу, ожидая увидеть будущую жену, которую предложили ему как часть политического союза.

Уходил он с гораздо более сложным ощущением.

Фауста оказалась человеком, мнение которого ему хотелось узнать.

И это меняло многое.

Не в политике.

Пока ещё нет.

Но Константин впервые задумался о том, что союз, предложенный Максимианом, может оказаться для него совсем не таким простым, каким казался вначале.

Вечером Константин снова встретился с Максимианом.

На этот раз старый император не стал приглашать его в зал для переговоров и не потребовал присутствия советников. Они встретились в небольшой комнате дворца, где горел камин и стоял стол с несколькими чашами вина. Максимиан сидел в кресле и выглядел так, словно весь день занимался исключительно отдыхом.

Константин слишком хорошо успел его узнать, чтобы поверить в это.

— Ну? — спросил Максимиан, едва он вошёл.

Константин остановился у стола.

— Вы всегда так начинаете разговор?

— Когда мне уже известны все ненужные вопросы, да.

Константин налил себе вина.

— Вы уверены, что знаете, о чём я думаю?

— Нет. Но я знаю, о чём думала Фауста.

Константин посмотрел на него.

— Она вам рассказала?

— Нет.

Максимиан улыбнулся.

— Но я её отец.

— Это ещё ничего не значит.

— Иногда значит больше, чем хотелось бы детям.

Константин сел напротив него.

Несколько мгновений они молчали. Максимиан не торопил его, хотя было видно, что именно этого ответа он ждал с самого приезда в Трир.

— Ваша дочь мне понравилась, — наконец сказал Константин.

— Это уже хорошо.

— Но я ещё не сказал, что женюсь на ней.

— И всё-таки сказал больше, чем думаешь.

Константин покачал головой.

— Вы действительно не умеете ждать.

Максимиан взял чашу.

— Умею. Просто слишком хорошо знаю цену времени.

Он сделал небольшой глоток и поставил чашу обратно.

— Когда ты станешь старше, Константин, ты поймёшь одну простую вещь. Молодому человеку кажется, что перед ним бесконечно длинная дорога. Он уверен, что может принять решение завтра, через месяц или через год. Ему кажется, что возможность будет ждать его столько, сколько потребуется.

— А она не ждёт?

— Нет.

Максимиан посмотрел на него уже без улыбки.

— Власть особенно нетерпелива. Сегодня она лежит у твоих ног, а завтра ты обнаруживаешь, что её поднял кто-то другой.

Константин задумался.

Он не любил, когда ему давали советы подобным тоном. Однако в словах старика была правда. За последние месяцы он видел, как быстро меняется всё вокруг. Ещё недавно Север был августом Запада. Теперь его не было в живых. Максенций, которого многие считали случайной фигурой, удерживал Рим. Галерий, казавшийся самым сильным человеком империи, был вынужден отступить из Италии.

Ни один титул не давал человеку гарантии.

— Вы хотите, чтобы я согласился на союз прямо сейчас? — спросил Константин.

— Я хочу, чтобы ты понял: отказаться от него можно.

Константин удивлённо посмотрел на него.

— Вот как?

— Да.

— И что будет, если я откажусь?

Максимиан усмехнулся.

— Ничего хорошего для моей гордости. Но я переживу.

— А для вас?

Старик некоторое время молчал.

— Для меня это будет означать, что придётся искать другой путь.

Именно эти слова окончательно убедили Константина в том, что Максимиан говорил не обо всём.

Старый август нуждался в нём.

Насколько сильно — пока оставалось неизвестным.

Константин медленно поставил чашу на стол.

— Хорошо.

Максимиан поднял глаза.

— Хорошо — что?

— Я согласен.

Несколько секунд старик молчал.

Константин ожидал увидеть удовлетворение, возможно, торжество. Однако Максимиан только глубоко вздохнул, словно решение, которого он так добивался, одновременно принесло ему и облегчение, и новые заботы.

— Значит, мы родственники, — сказал он.

— Пока ещё нет.

— Римляне любят формальности.

— Иногда формальности спасают жизнь.

Максимиан рассмеялся.

— Вот теперь я начинаю понимать, почему ты так долго прожил при дворе Галерия.

Константин поднялся.

— Я прожил там так долго именно потому, что не считал себя бессмертным.

— Это разумно.

— И ещё потому, что предпочитаю знать, с кем заключаю союз.

Максимиан перестал улыбаться.

— Ты думаешь, я опасен?

Константин не стал отвечать сразу.

— Я думаю, вы слишком долго были императором, чтобы перестать быть опасным.

Старик внимательно посмотрел на него.

А потом неожиданно кивнул.

— Хороший ответ.

Константин направился к двери.

Он уже собирался выйти, когда Максимиан произнёс:

— Константин.

Тот обернулся.

— Помни одну вещь. После свадьбы Максенций станет твоим родственником.

— Я знаю.

— И мой сын не любит делить власть.

Константин некоторое время смотрел на него.

— А вы?

Максимиан медленно улыбнулся.

— Вот поэтому тебе и стоит быть осторожным.

Через несколько дней по дворцу начали ходить слухи о предстоящей свадьбе.

Слуги узнавали новости раньше официальных посланников. Один услышал разговор чиновника, другой заметил, что в город приехали люди, отвечающие за приготовление к церемониям, третий увидел, как в одной из мастерских начали срочно готовить украшения.

К концу недели весь Трир уже знал, что Константин собирается жениться на Фаусте.

Сама Фауста встретила эту новость спокойнее, чем ожидал Константин.

Они снова встретились в саду, где познакомились несколько дней назад.

— Значит, всё решено? — спросила она.

— Формально ещё нет.

— А неформально?

Константин улыбнулся.

— Вы действительно любите задавать вопросы, на которые уже знаете ответ?

— Только когда хочу услышать, как человек будет выкручиваться.

— И как я справляюсь?

— Пока неплохо.

Он некоторое время молчал, затем сказал:

— Да. Я согласился.

Фауста посмотрела на него внимательно.

— Из-за меня?

— Если бы я сказал «да», вы бы поверили?

Она улыбнулась.

— Нет.

— Тогда не буду начинать семейную жизнь с бесполезной лжи.

На этот раз рассмеялась уже она.

Однако через мгновение стала серьёзной.

— А всё-таки?

Константин посмотрел на неё.

Он мог сказать о политике, о необходимости союза, о поддержке Максимиана. Всё это было правдой. Но за последние дни он действительно несколько раз ловил себя на мысли, что вспоминает их разговор.

— Потому что мне кажется, что мы сможем хотя бы разговаривать друг с другом честно, — сказал он.

Фауста некоторое время ничего не отвечала.

— Это не самая романтическая причина для брака.

— В Риме сейчас вообще мало романтики.

— Это я уже заметила.

Они снова пошли по дорожке.

В этот момент Константин ещё не знал, сколько раз ему придётся пожалеть о собственной уверенности в людях. Он не мог предвидеть будущих измен, смертей и решений, которые спустя годы будут преследовать его даже тогда, когда власть окажется в его руках.

Сейчас всё казалось значительно проще.

Перед ним стоял союз.

Он давал ему сильных родственников, новое положение среди западных правителей и возможность перестать быть человеком, который только наблюдает за борьбой других.

Но вместе с этим союзом Константин делал ещё один шаг в самый центр будущей войны.

Максенций теперь становился его родственником.

Максимиан — тестем.

Фауста — женой.

И каждый из них однажды потребует от него сделать выбор.

В тот вечер, возвращаясь во дворец, Константин остановился у стены, откуда открывался вид на город.

Внизу уже зажигались огни. По дорогам двигались повозки, издалека доносились голоса, а за рекой постепенно темнели леса.

Империя продолжала жить.

Где-то собирали налоги.

Где-то солдаты стояли на границе.

В Риме сенаторы обсуждали Максенция.

На Востоке Галерий наверняка готовил новые решения.

А здесь, в Трире, один молодой цезарь только что сделал выбор, который казался всего лишь выгодным политическим союзом.

Константин ещё не знал, что очень скоро ему придётся выбирать снова.

Только следующий выбор будет касаться уже не брака и не союзников.

Ему придётся решить, кому он готов доверить свою жизнь, свою власть и будущее всей западной части империи.

А пока над Триром опускалась спокойная весенняя ночь.

И ничто не предвещало, что эта спокойствие продлится совсем недолго.

Глава 4

Тень Востока

Свадьба Константина и Фаусты состоялась без той чрезмерной пышности, которую многие ожидали увидеть от союза двух императорских семей. Однако даже сравнительно скромная церемония привлекла в Трир множество людей. Приехали представители городов, военные командиры, чиновники и послы. Каждый понимал, что этот брак означает гораздо больше, чем соединение двух молодых людей.

Теперь Константин был связан с семьёй Максимиана.

А значит, и с Максенцием.

И хотя официально никто не говорил о новом политическом союзе, именно так его воспринимали почти все, кто присутствовал на церемонии.

Константин заметил это ещё до начала праздника.

Один из прибывших послов слишком долго разговаривал с его советником. Другой внимательно следил за тем, кто и где сидит за столом. Несколько военных командиров, прежде относившихся к нему с обычным уважением, теперь смотрели иначе.

Они оценивали.

Пытались понять, стал ли Константин сильнее.

И насколько.

Это не раздражало его.

Он уже привык к тому, что человек, получивший власть, перестаёт принадлежать самому себе. Любое его слово могли пересказать, любой жест — истолковать, любое выражение лица — превратить в предмет разговоров.

Но теперь ситуация была иной.

Раньше Константин был сыном Констанция Хлора и цезарем, признанным Галерием.

Теперь за его спиной стоял ещё и Максимиан.

Это означало, что на него начали смотреть как на самостоятельную силу.

И именно в этот момент с Востока пришло письмо.

Посланник прибыл поздно вечером.

Константин только вернулся с праздничного ужина, когда начальник охраны сообщил, что человек требует немедленной встречи и утверждает, будто письмо предназначено лично ему.

— От кого? — спросил Константин.

— Он говорит, что от восточного августа.

Константин несколько секунд молчал.

— Галерий?

— Он не назвал имени.

— Конечно.

Константин усмехнулся.

— Если человек приезжает ночью и не называет имени своего господина, значит, письмо будет интересным.

Он приказал провести посланника.

Тот оказался человеком средних лет, худощавым, с усталым лицом путешественника. Пыль на его одежде показывала, что он действительно почти не останавливался в дороге.

Он поклонился и протянул небольшой свиток.

Печать Константин узнал сразу.

Галерий.

Константин взял письмо и жестом показал всем остальным выйти.

В комнате остались только он и его ближайший советник.

Свиток оказался коротким.

Галерий поздравлял Константина с браком.

Это уже само по себе показалось ему странным.

В письме не было угроз. Не было требований. Не было даже привычных напоминаний о долге перед империей.

Галерий писал спокойно и почти дружелюбно.

Он сообщал, что внимательно следит за положением на Западе и рассчитывает на то, что Константин сохранит верность установленному порядку. Особенно его интересовало влияние Максимиана.

Константин перечитал последние строки ещё раз.

— Ну? — спросил советник.

Константин положил письмо на стол.

— Галерий беспокоится.

— О вас?

— О Максимиане.

— Разве это не одно и то же?

Константин посмотрел на него.

— Вот это я и пытаюсь понять.

Он снова взял письмо.

Галерий не писал прямо, что Константин должен отдалиться от нового тестя. Он не требовал объяснений и не запрещал союз. Но за каждой спокойной фразой чувствовалось недоверие.

Галерий понимал, что Максимиан снова появился в большой политике.

А Константин теперь оказался рядом с ним.

Для восточного августа это было плохой новостью.

— Что вы ответите? — спросил советник.

Константин прошёлся по комнате.

— Поблагодарю за поздравления.

— И всё?

— А что ещё он хочет услышать?

— Что вы верны ему.

— Я цезарь. Формально я и так ему подчиняюсь.

Советник усмехнулся.

— Вы очень хорошо научились говорить правду так, чтобы каждый услышал в ней своё.

Константин остановился.

— Это называется осторожностью.

— Иногда это называется политикой.

Несколько секунд они молчали.

Затем Константин подошёл к столу.

— Приготовь ответ.

— Какой?

— Самый спокойный.

— Это может не понравиться Галерию.

— Именно поэтому он его и получит.

Через два дня Максимиан сам заговорил с ним о письме.

Они встретились утром, ещё до начала заседания с военными советниками. Старик выглядел раздражённым и даже не пытался скрывать этого.

— Галерий написал тебе, — сказал он вместо приветствия.

Константин поднял глаза от документов.

— У вас прекрасная служба осведомления.

— У меня прекрасный опыт.

— Это одно и то же?

— Нет. Опыт ценнее.

Константин отложил письмо, которое читал.

— Вы хотите узнать, что он написал?

— Нет. Я хочу узнать, что ответишь ты.

Константин внимательно посмотрел на него.

— Почему вас это так волнует?

Максимиан сел напротив.

— Потому что Галерий никогда ничего не делает просто так. Если он решил напомнить о себе именно сейчас, значит, кто-то уже сказал ему о нашем союзе.

— Об этом знает половина империи.

— Вот именно.

Константин задумался.

— Вы считаете, он готовится к действиям?

— Я считаю, что Галерий боится.

Константин усмехнулся.

— Галерий? Боится?

— Боится не нас. Он боится потерять контроль.

Максимиан наклонился вперёд.

— В этом разница. Человек может не бояться врага, если уверен, что способен его победить. Но он всегда боится наступления момента, когда поймёт, что больше не управляет событиями.

Эти слова заставили Константина задуматься.

Возможно, Максимиан был прав.

Система, которую когда-то создал Диоклетиан, теперь разрушалась прямо на глазах.

Максенций контролировал Рим.

Константин укреплялся в Галлии.

Максимиан снова вернулся в политику.

Галерий по-прежнему оставался сильным правителем, но уже не мог одним приказом решить судьбу Запада.

И это означало, что наступало время, когда каждый император начнёт искать себе союзников.

Константин посмотрел на Максимиана.

— А вы? Вы чего хотите?

Старик улыбнулся.

— Наконец-то ты задал правильный вопрос.

Константин не ответил.

Максимиан встал и подошёл к окну.

— Я хочу, чтобы Запад перестал ждать приказов с Востока.

Он произнёс это спокойно.

Однако Константин сразу понял, насколько опасны эти слова.

— Это уже почти призыв к войне.

— Нет.

Максимиан обернулся.

— Это призыв к самостоятельности. Война начинается тогда, когда кто-то другой решает, что самостоятельность опасна.

Константин посмотрел на него и впервые почувствовал, что события начинают двигаться быстрее, чем он рассчитывал.

До сих пор ему удавалось ждать.

Наблюдать за борьбой Максенция и Галерия.

Укреплять свои земли.

Создавать армию.

Заключить выгодный союз.

Но теперь Восток сам обратил на него внимание.

И это означало, что прежнее спокойствие постепенно заканчивается.

В тот же вечер Константин вышел на крепостную стену.

Перед ним лежал город. За стенами Трира начиналась огромная империя, которую уже невозможно было удержать прежними приказами.

Он думал о Галерии.

О Максимиане.

О Максенции.

О Фаусте.

Каждый из них по-своему тянул его в будущее.

Но впервые Константин почувствовал, что должен решить нечто важное самостоятельно.

Не как сын Констанция.

Не как зять Максимиана.

Не как цезарь, назначенный Галерием.

А как человек, которому рано или поздно придётся самому определить, какой будет его власть.

И с этого момента его путь начал расходиться с дорогой, которую для него когда-то придумали другие.

Через несколько дней после разговора с Максимианом Константин получил просьбу, которая на первый взгляд показалась ему слишком незначительной, чтобы заниматься ею лично.

В Трире произошёл спор между двумя общинами. Сам по себе подобный случай не был чем-то необычным. В большом городе, где жили выходцы из разных частей империи, постоянно возникали разногласия. Спорили торговцы, судились землевладельцы, жаловались на чиновников, ссорились между собой соседи. Иногда причиной становились деньги, иногда — земля, иногда — просто старая неприязнь.

Но на этот раз дело оказалось сложнее.

Ссора началась возле одного из старых святилищ. Группа молодых людей, принадлежавших к христианской общине, попыталась сорвать праздник, который устраивали жители города. Они не ограничились проповедями и призывами. Кто-то начал выкрикивать оскорбления, затем появились ответные крики, а вскоре в толпе началась драка.

Несколько человек получили серьёзные ранения.

Один из городских стражников попытался разнять дерущихся, но получил удар камнем и потерял сознание.

После этого пришлось вмешаться солдатам.

Константину доложили о случившемся на следующий день.

— Кто начал? — спросил он.

Чиновник, стоявший перед ним, заметно замялся.

— Это трудно установить, господин.

— Почему?

— Каждая сторона утверждает, что виновата другая.

— А свидетели?

— Свидетели принадлежат к разным сторонам.

Константин посмотрел на него.

— Как удобно.

Чиновник опустил глаза.

— Что требуют христиане?

— Они утверждают, что их людей спровоцировали. Кроме того, они жалуются, что городские власти недостаточно защищают их от оскорблений.

— А другая сторона?

— Они требуют наказать тех, кто пытался сорвать праздник.

Константин некоторое время молчал.

Обычное решение было бы простым. Передать дело городскому суду, выслушать свидетелей, наказать виновных и больше к этому не возвращаться.

Но Константин понимал, что дело уже вышло за пределы обычной драки.

Обе стороны ждали от него решения.

Каждая надеялась, что император или цезарь — в зависимости от того, как называли его люди в разговорах между собой, — встанет именно на её сторону.

И вот этого Константин делать не хотел.

— Пусть придут обе стороны, — сказал он.

Чиновник удивился.

— Сюда?

— Да.

— Представители общин?

— Именно.

— Но обычно такие дела...

— Я знаю, как обычно рассматривают такие дела.

Константин поднялся из-за стола.

— Сегодня я хочу рассмотреть его иначе.

Во дворец представители обеих сторон пришли уже после полудня.

Христиане прислали нескольких старейшин и одного пожилого человека, которого Константин раньше не видел. Тот держался спокойно, не пытался спорить с охраной и даже не выглядел особенно встревоженным.

От жителей города прибыли представители нескольких старых семей. Среди них был и жрец местного святилища — человек с густой седой бородой и тяжёлым взглядом.

Они смотрели друг на друга с плохо скрываемой неприязнью.

Константин заметил это сразу.

Он сидел в кресле, рядом стояли несколько советников. Чуть в стороне находился Максимиан. Старый император не участвовал в разговоре, но Константин видел, что ему интересно, как он поступит.

Первым заговорил городской чиновник.

Он подробно изложил всё, что удалось установить. Молодые люди пришли к месту праздника. Начались выкрики. Затем кто-то толкнул одного из участников процессии. После этого в ход пошли кулаки, палки и камни.

Когда чиновник закончил, Константин посмотрел на представителей христианской общины.

— Вы признаёте, что ваши люди пришли туда?

Пожилой человек сделал шаг вперёд.

— Они пришли говорить с людьми.

— Во время праздника?

— Да.

— Зачем?

Старик немного помолчал.

— Чтобы объяснить им, что они идут ложным путём.

В зале сразу послышался шум.

Константин поднял руку, и все замолчали.

— А кто дал им право решать, каким путём должны идти остальные жители Трира?

Христианин внимательно посмотрел на него.

— Они считают, что их долг...

— Я спросил не об их долге.

Голос Константина оставался спокойным.

— Я спросил, кто дал им право.

Старик не ответил.

Тогда Константин повернулся к другой стороне.

— А вы?

Жрец поднял голову.

— Они оскорбили наш праздник.

— И поэтому ваши люди начали драку?

— Мы защищали себя.

— Камнями?

Жрец нахмурился.

Константин несколько секунд смотрел на обоих.

Затем медленно поднялся.

— Я вижу перед собой людей, которые уверены, что правда находится только на их стороне. И каждый из вас считает, что именно поэтому ему позволено делать то, что запрещено другим.

Он обвёл взглядом зал.

— Один приходит туда, куда его не приглашали, и начинает объяснять чужим людям, как им следует жить. Другой отвечает на слова кулаками и камнями. А потом оба приходят сюда и требуют, чтобы я признал виноватыми только противников.

В зале снова стало тихо.

Константин подошёл ближе.

— Послушайте меня внимательно. Мне безразлично, кому вы молитесь, пока вы живёте по законам Рима.

Он сделал небольшую паузу.

— Пока я правлю Римом, человек будет ценен не потому, кому он молится. А потому, служит ли он империи.

Эти слова прозвучали негромко.

Но теперь в зале не было ни одного человека, который не слушал бы его.

Константин продолжил:

— Христианин имеет право верить так, как считает нужным. Жрец имеет право совершать свои обряды. Но ни один из вас не имеет права устраивать беспорядки в городе, потому что решил, будто его вера важнее закона.

Пожилой христианин медленно произнёс:

— Но есть закон выше человеческого.

Константин посмотрел на него.

— Возможно.

Он сказал это без насмешки.

— Но пока люди живут рядом друг с другом, им всё равно приходится подчиняться человеческим законам. Иначе каждый начнёт считать себя единственным, кто знает истину, и тогда вместо империи останутся тысячи враждующих между собой городов.

Старик хотел что-то ответить, но Константин продолжил:

— Я не запрещаю тебе верить. Не запрещаю говорить о своей вере. Не запрещаю убеждать других людей.

Он повернулся к жрецу.

— И тебе я не запрещаю совершать обряды, которые совершали твои предки.

Затем Константин снова посмотрел на обоих.

— Но Римом правят не жрецы.

Теперь уже Максимиан слегка изменился в лице.

Он понял, что Константин говорит не просто о драке в Трире.

Константин тем временем продолжил:

— Жрец может говорить человеку о том, что ждёт его после смерти. Но пока этот человек живёт на земле Рима, порядок здесь устанавливает власть.

Он сделал паузу.

— И никто не станет использовать свою веру как разрешение нарушать закон.

После этого решение оказалось простым.

Все участники драки должны были быть найдены и наказаны независимо от того, к какой общине принадлежали. Городские власти обязали восстановить порядок возле святилища и обеспечить безопасность для всех жителей города.

Никто не получил особых прав.

И никто не был объявлен врагом.

Когда представители общин покинули дворец, Максимиан некоторое время молчал.

Затем медленно произнёс:

— Ты понимаешь, что сейчас сделал?

Константин повернулся к нему.

— Остановил драку.

— Нет.

Старик покачал головой.

— Ты сказал людям то, чего от тебя раньше никто не говорил.

— А именно?

Максимиан внимательно посмотрел на него.

— Ты поставил власть императора выше их веры.

Константин немного подумал.

— Нет.

Он подошёл к окну.

— Я поставил порядок выше их желания заставить остальных жить так, как хочется им.

Максимиан усмехнулся.

— Называй это как хочешь. Но я бы на твоём месте запомнил сегодняшний день.

— Почему?

— Потому что когда-нибудь кто-нибудь обязательно вспомнит эти слова.

Константин посмотрел вниз, на улицы Трира.

Там шла обычная жизнь. Люди торопились по своим делам, торговцы закрывали лавки, солдаты возвращались в казармы.

Он ещё не знал, что небольшой спор в провинциальном городе действительно станет для него началом чего-то большего.

Не войны.

Пока ещё нет.

И даже не борьбы с какой-то верой.

Но с этого дня Константин впервые ясно понял, каким не должен быть будущий Рим.

Ни одна вера не должна получить право говорить от имени всей империи.

А значит, рано или поздно ему придётся решить, сможет ли он удержать этот принцип, когда вокруг появятся люди, которым одного равенства будет уже недостаточно.

Разговор во дворце закончился, однако для Константина эта история не закончилась вместе с уходом представителей двух общин.

Он ещё долго стоял у окна, глядя на улицу, и вспоминал слова пожилого христианина. Тот говорил спокойно, без угрозы и без злобы, но именно это почему-то не давало Константину покоя.

«Есть закон выше человеческого».

Константин прекрасно понимал, что подобные мысли не были чем-то новым. Он слышал похожие слова и раньше, хотя люди, произносившие их, могли обращаться к совершенно разным богам. Жрецы говорили о воле небес. Гадатели ссылались на знамения. Старые римские семьи утверждали, что их обычаи освящены веками и потому не могут быть изменены по прихоти одного правителя.

Но христианин сказал иначе.

Он говорил не о традиции и не о древнем обычае.

Он говорил о законе, который не зависит от государства.

Именно это заставило Константина задуматься.

Он не считал себя человеком, которому позволено решать, во что должны верить миллионы людей. Более того, сама мысль о том, чтобы приказом заставить человека отказаться от своей веры, казалась ему бессмысленной. Страх может заставить молчать. Может заставить человека скрыть свои мысли. Но он никогда не изменит того, что происходит внутри самого человека.

Однако существовала и другая сторона.

Если каждый житель империи начнёт считать, что имеет право нарушить любой приказ, потому что его собственная вера велит поступить иначе, то государство постепенно перестанет существовать.

Константин медленно повернулся от окна.

В комнате оставался только Максимиан.

— Вы когда-нибудь думали об этом? — спросил Константин.

— О чём именно?

— О том, где заканчивается вера и начинается власть.

Максимиан усмехнулся.

— Я прожил достаточно долго, чтобы понять: они постоянно пытаются зайти друг к другу на территорию.

Константин сел.

— И кто должен отступить?

Старик пожал плечами.

— Обычно проигрывает тот, у кого меньше солдат.

Константин посмотрел на него с неудовольствием.

— Вы опять всё сводите к армии.

— Потому что в конце концов всё к ней сводится.

Максимиан подошёл к столу и налил себе вина.

— Ты можешь издать самый справедливый закон. Можешь говорить о свободе, порядке и равенстве. Но однажды найдётся человек, который скажет, что твой закон его не касается. И тогда тебе придётся решать, что делать дальше.

— Наказывать.

— Даже если его поддерживают тысячи?

— Если он нарушает закон — да.

Максимиан внимательно посмотрел на него.

— А если десятки тысяч?

Константин не ответил сразу.

Он прекрасно понимал, к чему ведёт разговор.

Максимиан не интересовался спором между двумя религиозными общинами. Его интересовало, насколько далеко готов зайти Константин, защищая собственную власть.

— Тогда мне придётся спросить себя, почему они больше не хотят жить по законам империи, — наконец сказал Константин.

Старик усмехнулся.

— Вот поэтому ты опаснее, чем кажешься.

— А я думал, вы считаете меня слишком молодым.

— Молодость проходит. Умение задавать неудобные вопросы остаётся.

Константин снова подошёл к окну.

— Я не хочу, чтобы люди боялись императора.

Максимиан рассмеялся.

— Тогда ты выбрал очень странную профессию.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно.

Старик поставил чашу.

— Люди могут любить императора. Могут ненавидеть его. Могут считать его справедливым или жестоким. Но если они перестают его бояться совсем, очень скоро они начинают проверять, что им позволено.

Константин медленно покачал головой.

— Страх — плохая основа для государства.

— Возможно.

Максимиан посмотрел на него.

— Но иногда лучше страх перед одним законом, чем тысяча законов, каждый из которых принадлежит своему жрецу.

Эти слова неожиданно понравились Константину.

Он не стал говорить об этом вслух.

Вместо этого спросил:

— Значит, вы согласны со мной?

— Нет.

Константин повернулся.

— Нет?

— Ты слишком уверен, что сможешь удержать равновесие.

Максимиан подошёл ближе.

— Сегодня ты сказал христианам, что не будешь преследовать их. Это хорошо. Завтра ты скажешь жрецам, что они не получат особых прав. Это тоже хорошо. Но пройдёт несколько лет, и одна из сторон станет сильнее другой.

Он поднял палец.

— И тогда тебе придётся выбирать.

Константин нахмурился.

— Почему?

— Потому что сильный всегда требует больше.

Несколько секунд они молчали.

Константин хотел возразить, но не смог сразу найти слова.

Максимиан заметил это.

— Вот видишь.

— Я ещё не согласился с вами.

— Не обязательно соглашаться. Иногда достаточно запомнить.

После этих слов старик вышел.

Константин остался один.

Вечером к нему пришла Фауста.

Она нашла его в небольшой комнате рядом с библиотекой. Перед ним лежало несколько свитков, но он уже давно не читал. Один и тот же документ он держал открытым перед собой почти четверть часа.

Фауста остановилась в дверях.

— Я помешала?

Константин поднял голову.

— Нет.

Она вошла и посмотрела на стол.

— Судя по вашему лицу, эти бумаги либо очень скучные, либо очень опасные.

— Второе бывает реже, чем первое.

— А сегодня?

Константин усмехнулся.

— Сегодня я пытаюсь понять, можно ли управлять империей так, чтобы она не развалилась.

Фауста села напротив.

— Всего лишь?

— Да. Небольшая проблема.

Она улыбнулась.

Константин некоторое время смотрел на неё, затем неожиданно рассказал о произошедшем во дворце. Не всё, конечно. Он не привык полностью открывать свои мысли даже самым близким людям. Но Фаусте он пересказал спор и слова, сказанные представителями общин.

Она слушала внимательно.

Когда он закончил, некоторое время молчала.

— А что ты сам думаешь? — спросила она.

— Я сказал им.

— Нет. Ты сказал им то, что должен был сказать правитель. А что думаешь ты?

Константин удивлённо посмотрел на неё.

За последнее время он уже привык, что Фауста умеет задавать вопросы, от которых не удаётся отмахнуться.

— Я думаю, что человек должен иметь право верить во что хочет.

— Даже если ты считаешь его веру ошибочной?

— Конечно.

— Почему?

— Потому что если я начну решать, какая вера правильная, то завтра кто-нибудь другой начнёт решать, имею ли я право быть императором.

Фауста слегка наклонила голову.

— Ты связываешь эти вещи?

— А разве они не связаны?

Она некоторое время думала.

— Возможно, ты прав. Но тогда будь готов к тому, что однажды кто-нибудь скажет: император тоже ошибается.

Константин улыбнулся.

— Это мне говорят каждый день.

— Нет. Я не об этом.

Фауста стала серьёзной.

— Я говорю о человеке, который будет уверен, что имеет право не подчиняться тебе.

— Тогда он должен объяснить почему.

— А если он скажет, что ему приказали не люди?

Константин снова вспомнил слова пожилого христианина.

«Есть закон выше человеческого».

Он медленно откинулся на спинку кресла.

— Тогда нам придётся долго разговаривать.

Фауста рассмеялась.

— Ты правда считаешь, что разговоры всегда помогают?

— Нет.

— А что помогает?

Константин некоторое время молчал.

— Сначала разговор. Потом закон.

— А потом?

Он посмотрел на неё.

— Надеюсь, что до «потом» дело будет доходить редко.

Фауста ничего не сказала.

Она поднялась и подошла к окну.

— Ты сегодня изменился, — тихо произнесла она.

— Из-за одной драки?

— Не из-за драки.

Она повернулась.

— Ты впервые сказал вслух, каким хочешь видеть государство.

Константин хотел возразить, но остановился.

Возможно, она была права.

До сегодняшнего дня он думал главным образом о том, как удержать свою власть, как защитить границы и как не позволить Галерию или Максенцию решить его судьбу.

Теперь он впервые подумал о другом.

О том, что именно он собирается строить, если когда-нибудь получит всю власть.

Эта мысль показалась ему неожиданно тяжёлой.

Победить врага было сложно.

Удержать власть — ещё сложнее.

Но, возможно, самым трудным окажется понять, что делать с этой властью, когда она наконец попадёт в твои руки.

И где-то далеко, за восточными границами его владений, другие правители Рима уже принимали решения, которые вскоре заставят Константина проверить свои убеждения не в спокойном разговоре и не в споре нескольких жителей Трира.

А перед лицом людей, для которых власть и вера давно уже стали одним и тем же.

Глава 5

Цена власти

Первые известия с Востока пришли в Трир вместе с холодным дождём.

Весна уже вступила в свои права, но в то утро город снова оказался затянут тяжёлыми облаками. Ветер гнал по улицам влажный туман, стражники на стенах кутались в плащи, а редкие прохожие торопились укрыться под навесами.

Константин проснулся ещё до рассвета.

Сон в последние месяцы стал беспокойным. Он не мог назвать себя человеком, которого мучили предчувствия, и всё же иногда просыпался с ощущением, будто за ночь в мире успело что-то измениться, хотя вокруг всё оставалось прежним.

В этот раз ощущение оказалось верным.

Едва он успел одеться, как в комнату вошёл начальник охраны.

— Прибыл гонец, господин.

Константин посмотрел на него.

— Откуда?

— С Востока.

— От Галерия?

— Нет. Гонец не говорит.

Константин усмехнулся.

— В последнее время люди слишком полюбили тайны.

Он приказал привести посланника.

Гонец оказался молодым человеком, почти мальчишкой. Дорога, судя по его виду, далась ему тяжело. На одежде засохла дорожная грязь, лицо осунулось от усталости, но он держался прямо.

Он поклонился и протянул Константину небольшой свиток.

— Откуда письмо?

— От человека, которому вы когда-то помогли.

Константин нахмурился.

— Я помогал многим.

— Этот человек не забыл.

Константин взял письмо.

Печать была ему незнакома.

Он развернул свиток и начал читать.

Через несколько мгновений выражение его лица изменилось.

Начальник охраны заметил это.

— Плохие новости?

Константин не ответил.

Он дочитал письмо до конца и медленно положил его на стол.

— Нет, — наконец произнёс он. — Пока ещё не плохие.

— Тогда какие?

Константин поднял глаза.

— Такие, после которых обычно начинаются плохие.

Письмо пришло из Никомедии.

Его отправил человек, который когда-то служил при дворе Диоклетиана и хорошо знал Константина ещё в те годы, когда молодой сын Констанция жил фактически под присмотром Галерия.

Теперь этот человек предупреждал его о том, что происходит вокруг восточного августа.

Галерий старел.

И это становилось заметно всем.

Раньше он мог лично появиться в лагере, провести несколько часов среди солдат и одним своим присутствием заставить чиновников выполнять распоряжения быстрее. Теперь всё чаще решения принимались через приближённых.

А там, где правитель начинает реже появляться лично, почти сразу появляются люди, которые начинают говорить от его имени.

Константин хорошо знал этот механизм.

Каждый такой человек уверял, что лишь передаёт волю государя.

Через некоторое время он начинал объяснять, что именно государь хотел сказать.

А затем наступал момент, когда окружающие уже не могли понять, где заканчивается мнение советника и начинается воля императора.

Письмо предупреждало ещё об одном.

На Востоке начали искать новых союзников.

Галерий больше не мог рассчитывать на прежнее единство среди правителей. Максенций удерживал Рим, хотя формально его никто не признавал. Максимиан снова вмешался в политику. Константин всё заметнее укреплялся на Западе.

Империя постепенно превращалась в поле, где каждый собирал собственную группу сторонников.

Константин перечитал последние строки.

Там было всего одно предложение:

«Будь осторожен. Когда сильный человек чувствует, что время начинает работать против него, он может стать опаснее, чем прежде».

Константин долго смотрел на эти слова.

Затем позвал советника.

Когда тот вошёл, Константин молча передал ему письмо.

— Ты доверяешь этому человеку? — спросил советник, прочитав.

— Я доверяю тому, что он хочет жить.

— Это не совсем ответ.

— Иногда лучший.

Советник снова посмотрел на письмо.

— Вы считаете, Галерий готовится к войне?

Константин прошёлся по комнате.

— Я считаю, что Галерий готовится не проиграть.

— А это не одно и то же?

— Пока ещё нет.

Константин остановился возле карты.

Восточная часть империи находилась далеко от Трира. Между ними лежали сотни городов, провинции, дороги, реки и земли, которыми управляли другие люди.

Но расстояние никогда не было настоящей защитой.

Решение, принятое в Никомедии, могло через несколько недель изменить жизнь человека в Британии.

Такова была Римская империя.

Огромная.

Сложная.

И удивительно хрупкая.

Константин провёл пальцем по карте, затем остановился.

— Где сейчас Максимиан?

— В городе.

— Позовите его.

— И Фаусту?

Константин подумал.

— Нет.

Советник внимательно посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что пока это разговор о войне.

Советник слегка усмехнулся.

— А Фауста не имеет права знать о войне?

Константин посмотрел на него.

— Я этого не сказал.

— Но подумали.

Константин ничего не ответил.

Советник поклонился и вышел.

Через некоторое время Максимиан вошёл в комнату.

Он взял письмо, прочитал его и сразу посмотрел на Константина.

— Значит, началось.

— Что именно?

— Движение.

— Очень точное объяснение.

Максимиан подошёл к карте.

— Империя долго стояла на месте. Все ждали, что будет дальше. Галерий надеялся вернуть контроль. Максенций надеялся удержать Рим. Ты укреплял Запад.

Он повернулся.

— Теперь кто-то обязательно сделает первый шаг.

— И вы уверены, что это будет Галерий?

— Нет.

Старик усмехнулся.

— Но если бы я был Галерием, я бы не стал ждать.

Константин задумался.

— А что сделали бы вы?

Максимиан посмотрел на него так, словно ответ был очевиден.

— Нашёл бы человека, которого можно убрать первым.

Эти слова прозвучали спокойно.

И именно поэтому Константину стало неприятно.

— Вы говорите обо мне?

— О любом из нас.

Максимиан подошёл ближе.

— Не обманывай себя, Константин. Ты слишком заметен. Сын Констанция. Командующий армией на Западе. Муж моей дочери.

— Бывший император мне не лучший родственник, если смотреть с точки зрения безопасности.

— Зато полезный.

— Иногда.

Максимиан улыбнулся.

Однако затем снова стал серьёзным.

— Галерий не будет нападать на тебя просто потому, что ты ему не нравишься. Он слишком опытен для этого. Ему понадобится причина.

— Тогда не дадим её.

Старик посмотрел на него почти с сожалением.

— Ты действительно думаешь, что причина должна существовать?

Константин ничего не ответил.

Он уже понимал, что Максимиан прав.

Причину можно создать.

Достаточно обвинить человека в неповиновении.

В тайных переговорах.

В подготовке заговора.

В поддержке чужого претендента.

А дальше события начинают жить собственной жизнью.

Константин медленно сел.

— Значит, будем ждать.

Максимиан покачал головой.

— Нет.

— Что?

— Вот этого я тебе никогда не советовал.

Константин поднял глаза.

— Вы хотите, чтобы я начал войну первым?

— Я хочу, чтобы ты перестал думать, будто война начинается только тогда, когда легионы переходят границу.

Он подошёл к окну.

— Она может начаться с письма. С одного обвинения. С того, что в соседнем городе внезапно появляется новый наместник.

Константин задумался.

Возможно, именно поэтому власть казалась ему всё более тяжёлой.

Пока ты находишься внизу, всё кажется понятным. Есть враги и есть друзья. Есть хорошие решения и плохие.

Но чем выше поднимается человек, тем чаще он обнаруживает, что враг может улыбаться ему за столом, а союзник — готовить запасной путь к отступлению.

Максимиан повернулся.

— Что ты собираешься делать?

Константин поднялся.

— Пока ничего.

Старик нахмурился.

— Опять ждать?

— Нет.

Константин подошёл к карте.

— Готовиться.

Он посмотрел на западные провинции.

— Проверить запасы.

Затем перевёл взгляд на дороги.

— Усилить связь между гарнизонами.

Потом посмотрел на города.

— И узнать, кто в действительности управляет ими.

Максимиан медленно улыбнулся.

— Вот теперь ты начинаешь мне нравиться.

Константин не ответил.

Он уже думал о другом.

Если Галерий действительно начал собирать вокруг себя людей, то Константин должен знать, кто готов поддержать его самого.

Не потому, что он собирался объявлять войну.

Пока нет.

Но власть нельзя было защищать только тогда, когда враг уже стоит у ворот.

Иногда защита начинается гораздо раньше.

С того момента, когда человек впервые понимает: спокойное время закончилось.

И, возможно, оно закончилось для Константина именно сегодня.

Однако известия с Востока были лишь одной из причин для беспокойства.

В тот же день Константин получил ещё несколько донесений, и каждое из них по отдельности не выглядело особенно тревожным. В одном сообщалось о задержке поставок зерна в один из гарнизонов. В другом местный чиновник просил заменить заболевшего начальника городской стражи. В третьем речь шла о споре между двумя влиятельными семьями, каждая из которых пыталась доказать, что именно её люди имеют право распоряжаться частью земель.

Обычные дела огромной страны.

Но, читая бумаги одну за другой, Константин неожиданно почувствовал раздражение.

Не из-за самих донесений.

Его раздражало другое.

Каждый человек, отправлявший письмо, надеялся, что решение примет кто-то наверху. Чиновник хотел получить приказ. Военный командир ждал распоряжения. Городской совет спрашивал разрешения. Даже в вопросах, которые можно было решить на месте, люди предпочитали переложить ответственность на того, кто находился выше.

Константин прекрасно понимал почему.

Ошибся — и виноват ты.

Получил приказ — виноват тот, кто его отдал.

Он отложил очередной свиток и посмотрел на советника.

— Ты заметил одну вещь?

— Какую?

— Чем больше становится империя, тем меньше людей хотят принимать решения.

Советник улыбнулся.

— А я думал, это вы только сегодня утром говорили о том, как тяжело быть человеком, который принимает решения.

— Именно поэтому.

Константин встал и подошёл к окну.

— Посмотри на эти улицы. Каждый человек здесь знает, что должен делать. Торговец открывает лавку. Кузнец идёт в мастерскую. Солдат занимает своё место на стене. Никто не спрашивает у меня каждое утро, как ему прожить сегодняшний день.

— Пока всё идёт спокойно.

— Вот именно.

Он повернулся.

— А как только появляется опасность, все начинают ждать приказа.

Советник пожал плечами.

— Наверное, в этом и состоит смысл власти.

Константин некоторое время молчал.

— Нет. Власть должна не делать всё вместо людей. Она должна сделать так, чтобы каждый понимал, что обязан делать.

Советник внимательно посмотрел на него.

— Вы говорите об армии?

— И об армии тоже.

Константин вернулся к столу.

— В легионе никто не спрашивает солдата, какую тактику выбрать. Солдат знает своё место. Десятник знает своих людей. Командир знает свою часть. А тот, кто стоит выше, отвечает за большее.

Он задумался.

— Если каждый начнёт отдавать приказы вместо своего начальника, армия перестанет быть армией.

Советник улыбнулся.

— А империя?

Константин посмотрел на него.

— Империя ничем не отличается. Только людей в ней больше.

Эта мысль показалась ему настолько очевидной, что он удивился, почему раньше не формулировал её подобным образом.

В последние годы Рим всё чаще пытался управлять собой через бесконечные договорённости. Императоры искали поддержки у армии, армии требовали наград, города добивались привилегий, богатые семьи покупали влияние, а различные группы стремились убедить правителя, что именно они являются настоящей опорой государства.

Каждый хотел получить немного больше.

Немного больше прав.

Немного больше денег.

Немного больше влияния.

И почти никто не задавался вопросом, сколько ещё выдержит сама империя.

Константин снова сел за стол.

— Позови начальника канцелярии.

Советник слегка удивился.

— Сейчас?

— Сейчас.

Когда через несколько минут в комнату вошёл пожилой чиновник, Константин протянул ему пачку донесений.

— Сколько подобных дел приходит ко мне за неделю?

Тот быстро просмотрел бумаги.

— Трудно сказать точно, господин.

— Примерно.

— Несколько десятков.

— И все требуют вашего решения?

— Большинство.

— А сколько из них могут решить местные власти?

Чиновник задумался.

— Вероятно, больше половины.

— Почему же не решают?

Пожилой человек осторожно пожал плечами.

— Потому что предпочитают получить ваше подтверждение.

Константин медленно кивнул.

Именно такого ответа он ожидал.

— С сегодняшнего дня порядок будет другим.

Чиновник насторожился.

— Каким?

— Каждое дело должно решаться там, где оно возникло, если только оно не касается армии, налогов, безопасности границ или законов, общих для всей империи.

— Но местные власти могут ошибиться.

— Конечно.

— И тогда...

— Тогда они будут отвечать за свои ошибки.

Чиновник несколько секунд молчал.

— Людям это не понравится.

— Люди редко любят ответственность.

Советник, стоявший рядом, с трудом удержался от улыбки.

Константин продолжил:

— Передай всем чиновникам: я не хочу видеть на своём столе просьбы решить то, что они сами обязаны решать. Если человек получил должность, значит, он должен быть способен пользоваться своей головой.

Чиновник поклонился.

— Будет исполнено.

Когда он вышел, советник тихо сказал:

— Вы собираетесь изменить управление империей?

Константин усмехнулся.

— Нет. Пока я пытаюсь изменить привычки нескольких чиновников.

Но в глубине души он понимал, что дело уже не ограничивается несколькими чиновниками.

Последние дни заставили его по-новому посмотреть на власть.

Сначала спор между общинами.

Потом разговор с Максимианом.

Теперь письма с Востока.

Всё это складывалось в одну картину.

Государство не может существовать только потому, что люди боятся правителя.

Оно не может держаться исключительно на личной верности.

И уж тем более нельзя позволить, чтобы разные группы внутри страны начали считать себя важнее закона.

Император должен быть не человеком, который решает всё сам.

Он должен быть последней опорой порядка.

Тем, к кому обращаются тогда, когда остальные уже сделали всё, что могли.

Эта мысль показалась Константину правильной.

Однако почти сразу он понял и другое.

Если он действительно хочет построить такую систему, ему придётся прежде всего научиться доверять людям.

А это было значительно сложнее, чем командовать ими.

Вечером он вышел во внутренний двор дворца.

Дождь наконец прекратился. Каменные плиты ещё блестели от влаги, а в воздухе стоял свежий запах мокрой земли. Несколько солдат сменяли караул у ворот, негромко переговариваясь между собой.

Константин остановился и некоторое время наблюдал за ними.

Один молодой солдат что-то рассказывал товарищу, активно жестикулируя. Другой смеялся. Третий сидел на низкой каменной скамье и чистил ремень.

Они не знали, какие письма лежат сейчас на столе правителя.

Не думали о Галерии.

Не обсуждали будущую войну.

И, наверное, были правы.

Империя существовала именно потому, что большинство людей не обязано было каждое утро думать о её судьбе.

Каждый должен делать своё дело.

Солдат — охранять границу.

Чиновник — управлять городом.

Судья — судить.

Военачальник — командовать.

А император...

Константин неожиданно остановился на этой мысли.

А император должен помнить, что в конце концов ответственность всё равно вернётся к нему.

Можно передать полномочия.

Можно назначить способных людей.

Можно построить самую разумную систему управления.

Но в тот момент, когда она даст сбой, все снова посмотрят наверх.

И тогда уже нельзя будет сказать:

«Это не моё дело».

Константин медленно направился обратно во дворец.

У самой двери его догнал один из охранников.

— Господин, прибыл ещё один гонец.

Константин остановился.

— Откуда?

— Из Италии.

Он медленно повернулся.

Несколько часов назад он думал о том, что пора готовиться к будущему.

Теперь будущее, похоже, решило напомнить о себе само.

— Веди его ко мне.

Охранник поклонился и поспешил прочь.

Константин некоторое время стоял неподвижно.

И почему-то вспомнил слова Максимиана:

«Война начинается не тогда, когда легионы переходят границу».

Возможно, старый император был прав.

Иногда она начинается с одного человека, промокшего под дождём и приехавшего ночью из другого конца страны.

И Константин уже чувствовал, что письмо из Италии будет гораздо важнее всех сегодняшних разговоров о чиновниках и порядке.

Гонца из Италии привели почти сразу.

Он был уже немолод, но держался крепко. Дорожный плащ потемнел от дождя, на сапогах засохла грязь, однако человек явно не принадлежал к простым посыльным. Он вошёл спокойно, поклонился и лишь после этого достал из-за пояса небольшой свиток.

— От кого? — спросил Константин.

— От человека, который считает, что вам следует узнать об этом раньше других.

Константин посмотрел на него внимательнее.

— Очень удобный ответ.

— Мне приказали не называть имени.

— А если я прикажу назвать?

Гонец выдержал его взгляд.

— Тогда вам придётся решить, насколько вы доверяете человеку, который рисковал, отправляя меня сюда.

Константин едва заметно улыбнулся.

— Хорошо. По крайней мере, ты не глуп.

Он взял свиток.

Печать оказалась повреждённой ещё в дороге. Вероятно, письмо несколько раз перекладывали из рук в руки, прятали, снова доставали. Константин развернул его и начал читать.

Сначала его лицо оставалось спокойным.

Затем брови медленно сдвинулись.

Он дочитал письмо, перевернул свиток и ещё раз посмотрел на последние строки.

— Ты сам знаешь, что там написано? — спросил он.

— Нет, господин.

— И не пытался узнать?

— Мне заплатили за то, чтобы я доставил письмо.

— Не слишком большая причина для честности.

Гонец слегка пожал плечами.

— Иногда человеку достаточно знать, что, если он выполнит работу плохо, ему больше не доверят следующую.

Константин кивнул.

— Разумно.

Он повернулся к охраннику.

— Дай ему еды. И хорошее место для отдыха. Завтра утром он продолжит путь, если захочет.

Когда гонец вышел, Константин ещё некоторое время стоял неподвижно.

Потом позвал:

— Максимиана.

Старый император появился значительно быстрее, чем ожидал Константин.

— Ты послал за мной так, словно уже увидел у стен армию Галерия.

— Пока нет.

— Значит, армия Максенция?

— И этого пока нет.

Максимиан остановился.

— Тогда что случилось?

Константин молча протянул ему письмо.

Максимиан читал долго.

Слишком долго.

Когда он закончил, его лицо стало совершенно неподвижным.

— Кто прислал?

— Не знаю.

— Из Рима?

— Судя по всему.

Максимиан перечитал одну строку.

— Если это правда, дело плохо.

— Ты веришь?

Старик поднял глаза.

— А ты?

Константин подошёл к столу.

— Я верю, что в Италии сейчас слишком много людей думают о том, что будет после Максенция.

— Он ещё не умер.

— Я этого и не говорил.

Максимиан тяжело опустился в кресло.

Письмо было коротким, но смысл его не оставлял пространства для спокойствия. В Риме всё громче говорили о том, что власть Максенция начинает вызывать недовольство. Одни обвиняли его в чрезмерных расходах, другие — в слабости, третьи просто считали, что человек, захвативший власть без общего согласия правителей империи, никогда не сможет чувствовать себя уверенно.

Но важнее всего было другое.

В письме утверждалось, что часть влиятельных людей уже ищет замену.

Константин медленно провёл пальцем по краю стола.

— Максенций знает?

— Если не знает, значит, плохо управляет Римом.

— А если знает?

Максимиан посмотрел на него.

— Тогда плохо тем, кто пишет такие письма.

Несколько мгновений они молчали.

Константин прекрасно понимал, что Италия — это не далёкая восточная провинция. Максенций теперь был его родственником. После брака с Фаустой их семьи оказались связаны, и любая беда, случившаяся с Максенцием, неизбежно затронула бы и Максимиана.

— Вы собираетесь ехать в Рим? — спросил Константин.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мой приезд может означать только одно.

Константин усмехнулся.

— Что бывший император снова решил вмешаться?

— Именно.

Максимиан покачал головой.

— Сейчас достаточно одного слуха, чтобы несколько тысяч человек начали готовиться к войне.

Он помолчал.

— Ты ведь понимаешь, что мы больше не можем просто сидеть в Трире?

— Я как раз собирался это сделать.

— Что?

— Сидеть в Трире.

Максимиан посмотрел на него так, словно Константин только что предложил добровольно отказаться от власти.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

Константин подошёл к карте.

— Посмотрите, что происходит. Галерий беспокоится на Востоке. В Италии недовольны Максенцием. Вы снова стали заметной фигурой. А теперь ещё и ко мне начинают приходить письма от людей, которых я даже не знаю.

— И?

— И это значит, что все считают меня возможным участником будущих событий.

Максимиан нахмурился.

— Разве это плохо?

— Это опасно.

Константин повернулся к нему.

— Самая большая ошибка человека, которому предлагают власть, — начать верить, что он уже получил её.

Старик некоторое время молчал.

— Ты боишься ловушки?

— Я уверен, что она существует. Вопрос только в том, кто её поставил.

Максимиан медленно кивнул.

Он явно не был доволен этим ответом, однако спорить сразу не стал.

Константин продолжил:

— Если я сейчас начну двигать войска к Италии, Максенций решит, что я готовлюсь к войне. Если отправлю туда послов, Галерий узнает об этом через несколько дней. Если вы поедете в Рим, там начнут говорить, что вы хотите вернуть власть.

— А если ничего не делать?

— Будем смотреть.

— И ждать?

— Нет.

Константин покачал головой.

— Наблюдать — не значит ждать.

Максимиан медленно улыбнулся.

— Красивые слова.

— Полезные.

Константин подозвал советника и приказал привести нескольких человек, которым доверял. Среди них были военные, чиновники и люди, знавшие Италию лучше, чем он сам.

Никакого тайного совета, способного породить слухи, он устраивать не собирался. Наоборот, Константин хотел получить самые обычные сведения.

Сколько легионов находится в Италии.

Кому они подчиняются.

Каково настроение городов.

Какие семьи поддерживают Максенция.

Кто открыто выражает недовольство.

И, самое главное, кто может извлечь выгоду из возможного беспорядка.

Когда советники разошлись, ночь уже давно вступила в свои права.

Максимиан тоже собрался уходить, но у двери остановился.

— Константин.

— Что?

— Ты действительно решил не вмешиваться?

Константин посмотрел на него.

— Я решил не вмешиваться, пока не понимаю, во что именно меня пытаются втянуть.

Старик кивнул.

— Это разумно.

— Но?

— Но иногда, пока умный человек разбирается, что происходит, кто-то другой уже принимает решение за него.

После этих слов он ушёл.

Константин остался один.

За окном горели редкие огни Трира. Где-то вдалеке слышались шаги ночного караула, и город постепенно затихал. В такие часы особенно легко было представить, что мир остаётся спокойным, что завтра начнётся обычный день, чиновники принесут бумаги, солдаты сменят караул, торговцы откроют лавки.

Но Константин уже знал: спокойствие бывает обманчивым.

Он подошёл к столу и снова взял письмо из Италии.

В нём не было ни угроз, ни приказов.

Всего лишь несколько строк.

Несколько осторожных предположений.

Несколько имён.

И одно предупреждение.

Однако иногда именно с таких писем начинались события, которые через несколько лет историки объясняли великими причинами и судьбой империи.

На самом деле всё могло начаться значительно проще.

С человеком, который решил, что прежний правитель ему больше не подходит.

С другим человеком, который подумал, что настало его время.

С третьим, который захотел оказаться рядом с победителем.

Константин хорошо понимал эту человеческую сторону власти.

Он уже видел достаточно дворцов, чтобы не верить в верность, которая не имеет собственной цены.

Но сейчас перед ним вставал другой вопрос.

Если однажды ему действительно придётся стать единственным правителем огромной империи, на чём будет держаться эта власть?

На армии?

На страхе?

На поддержке богатых семей?

На какой-нибудь одной вере, которую можно объявить правильнее остальных?

Нет.

Константин медленно свернул письмо.

Он ещё не знал, какой именно путь выберет. Слишком многое должно было произойти прежде, чем он получит возможность принимать решения за всю империю.

Но одно он начинал понимать всё яснее.

Рим не сможет долго жить, если каждая сильная группа будет тянуть его в свою сторону.

Армия должна знать, кому подчиняется.

Чиновники должны отвечать за свою работу.

Города должны жить по единым законам.

А вера...

Константин задумался.

Нет.

Веру нельзя заставить исчезнуть приказом.

Но и нельзя позволить ей превратиться в другую власть внутри государства.

Он подошёл к окну.

Над Триром стояла тёмная ночь.

Где-то далеко находился Рим.

Ещё дальше — восточные земли, где старый Галерий продолжал бороться за власть, которую всё труднее становилось удерживать.

Между ними лежала огромная империя, которую формально продолжали называть единой.

На деле же каждый её правитель уже шёл собственной дорогой.

Константин ещё не знал, что вскоре ему придётся сделать первый по-настоящему опасный выбор.

Не между союзом и войной.

Не между Максенцием и Галерием.

И даже не между старой и новой верой.

Ему предстояло решить гораздо более важное.

Должен ли император ждать, пока история придёт к нему сама?

Или иногда именно он обязан сделать первый шаг и изменить её направление?

На этот вопрос Константин пока не знал ответа.

Но где-то внутри уже чувствовал, что очень скоро ждать действительно станет невозможно.

Глава 6

Письмо из Рима

Утро после тревожной ночи оказалось на удивление спокойным.

Константин проснулся позднее обычного и некоторое время лежал, не открывая глаз. Сквозь плотную ткань занавесей уже пробивался свет. Где-то за стеной негромко разговаривали слуги, во внутреннем дворе звякнуло оружие сменяющегося караула.

Обычный день.

Но за последние месяцы Константин всё чаще ловил себя на мысли, что именно такие спокойные утра и бывают самыми обманчивыми. Пока человек спит, кто-то пишет письмо. Кто-то принимает решение. Кто-то садится в седло и отправляет гонца через половину империи.

А утром ты просыпаешься и узнаёшь, что мир уже немного изменился.

Он поднялся, оделся и сразу приказал принести все донесения, пришедшие за ночь.

Их оказалось немного.

Сообщение от командующего одним из гарнизонов на границе. Жалоба городского совета на сборщика налогов. Письмо от торговцев, которые просили снизить пошлину на товары, прибывающие по реке.

Ничего необычного.

Константин уже начал читать второе донесение, когда дверь открылась и появился советник.

— Господин, человек, который вчера приехал из Италии, просит встречи.

Константин поднял голову.

— Он должен был отдыхать.

— Он говорит, что должен уехать до полудня.

— Тогда пусть войдёт.

Через минуту появился вчерашний гонец.

Теперь он выглядел значительно лучше. Чистая одежда, вымытое лицо, отдохнувший взгляд. Константин заметил, что человек явно старался не показывать усталость даже после тяжёлой дороги.

— Тебе понравилось у нас? — спросил Константин.

— Я видел и хуже.

— Хороший ответ.

Константин указал ему на свободное место.

— Садись.

Гонец некоторое время колебался.

— Я предпочту стоять.

— Тогда стой.

Несколько секунд Константин внимательно рассматривал его.

— Ты действительно ничего не знаешь о письме?

— О содержании — нет.

— А о человеке, который его отправил?

Гонец молчал.

Константин заметил это.

— Значит, знаешь.

— Я знаю достаточно, чтобы не произносить его имя.

— Почему?

— Потому что тогда у него появятся враги.

Константин слегка улыбнулся.

— В Риме у любого человека есть враги.

— У некоторых их становится слишком много.

Константин откинулся в кресле.

— Хорошо. Тогда скажи мне другое. Зачем тебя отправили именно ко мне?

Гонец впервые посмотрел на него прямо.

— Потому что мой господин считает, что вы ещё способны выбирать.

Ответ оказался неожиданным.

Константин несколько мгновений молчал.

— А остальные правители?

— Остальные уже сделали выбор.

В комнате стало тихо.

Советник, стоявший у стены, едва заметно изменился в лице.

Константин медленно произнёс:

— И какой же выбор сделали остальные?

Гонец пожал плечами.

— Один считает, что власть принадлежит ему по праву рождения. Другой — потому, что получил её по закону. Третий — потому, что способен удержать её силой.

— А я?

— А вы пока ещё думаете.

Константин усмехнулся.

— Иногда это считают недостатком.

— В Риме сейчас слишком много людей, которые ни о чём не думают.

Эта фраза понравилась ему меньше.

В ней было слишком много правды.

Константин встал и прошёлся по комнате.

— Твой господин хочет, чтобы я вмешался в дела Италии?

— Нет.

— Тогда чего он хочет?

— Чтобы вы были готовы.

— К чему?

Гонец посмотрел на него.

— К тому, что Италия может сама прийти к вам.

Константин остановился.

— Объясни.

— Мне приказали передать только то, что я уже сказал.

— Удобный приказ.

— Безопасный.

Константин снова посмотрел на него.

Он мог задержать этого человека. Приказать допросить. Найти его спутников, если они были. Попытаться по ниточке добраться до того, кто отправил письмо.

Но в этом не было смысла.

Если за гонцом стоял человек, достаточно осторожный, чтобы скрыть своё имя, то обычным допросом Константин ничего не добьётся.

— Ты можешь идти, — сказал он.

Гонец поклонился.

— Передать что-нибудь?

Константин задумался.

— Передай своему господину, что я не люблю, когда меня предупреждают загадками.

— А если он спросит, готовы ли вы?

— Скажи, что я готов узнать правду раньше, чем делать выбор.

Гонец кивнул.

Он уже сделал несколько шагов к двери, когда Константин неожиданно спросил:

— Ты веришь своему господину?

Тот остановился.

— Да.

— Почему?

Гонец обернулся.

— Потому что я служу ему уже много лет.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Константин некоторое время смотрел ему вслед.

Когда дверь закрылась, советник тихо сказал:

— Вы отпустили его.

— Да.

— И не приказали следить?

— Нет.

— Почему?

Константин подошёл к окну.

— Потому что он знает, что я могу приказать следить. Если его господин действительно хочет сохранить тайну, он уже подумал об этом.

Советник кивнул.

— Значит, теперь будем ждать?

Константин повернулся.

— Нет. Теперь будем проверять.

В тот же день он вызвал к себе человека, которого редко видел при дворцовых приёмах.

Луций Варрон не носил военной формы, не принадлежал к старым аристократическим семьям и не занимал высокой должности, способной вызвать зависть у других чиновников. Именно поэтому Константин и ценил его.

Варрон умел слушать.

А ещё умел находить людей, которые предпочитали говорить.

Он появился к вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту. Константин заметил, что Варрон пришёл один, без слуг и сопровождающих.

— Ты быстро приехал.

— Вы не любите ждать.

— Иногда приходится.

— Но не тогда, когда зовёте меня.

Константин усмехнулся.

— Ты становишься слишком уверенным.

— Это опасно?

— Обычно да.

Варрон сел, не дожидаясь приглашения.

— Что произошло?

Константин некоторое время молчал.

Он не собирался показывать письмо.

Не потому, что не доверял Варрону. Просто хороший человек, занимающийся чужими тайнами, должен знать ровно столько, сколько ему необходимо.

— Мне нужны сведения об Италии.

Варрон сразу стал серьёзным.

— О Максенции?

— О всех.

— Это слишком широкое задание.

— Тогда начни с того, кто сейчас больше всего недоволен Максенцием.

Варрон задумался.

— Таких людей много.

— Мне нужны не имена. Пока.

— Что же тогда?

Константин посмотрел на него.

— Мне нужно понять, что происходит в Риме.

Варрон слегка усмехнулся.

— Господин, если бы кто-нибудь действительно понимал, что происходит в Риме, он давно правил бы всей империей.

Константин улыбнулся.

— Именно поэтому я позвал тебя.

Варрон поднялся.

— Когда мне ехать?

— Ты сам выберешь.

— А если Максенций узнает, что я работаю на вас?

— Тогда постарайся, чтобы он этого не узнал.

— Великолепный совет.

Константин рассмеялся.

Варрон направился к двери, однако Константин остановил его.

— Луций.

Тот обернулся.

— Не вмешивайся.

— Я никогда не вмешиваюсь.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Варрон некоторое время смотрел на него.

— Вы хотите только знать?

— Пока — да.

— И что будет потом?

Константин не сразу ответил.

— Потом будет зависеть от того, что ты узнаешь.

Варрон кивнул.

— Тогда, возможно, в следующий раз я привезу вам не письмо.

— А что?

— Человека.

Константин посмотрел на него внимательнее.

— Это угроза?

— Нет.

Варрон усмехнулся.

— В Риме слишком много людей, которые ищут, кому служить.

Он ушёл.

Константин остался один.

Последняя фраза ещё долго не выходила у него из головы.

В другое время он, возможно, не придал бы этим словам особого значения.

Но сейчас они звучали иначе.

Империя медленно теряла равновесие.

Люди переставали спрашивать, кто является законным правителем.

И всё чаще начинали спрашивать другое:

За кем будет последнее слово?

А это был уже опасный вопрос.

Потому что в тот момент, когда государство перестаёт жить законом и начинает ждать победителя, власть превращается в добычу.

Константин хорошо понимал, что рано или поздно кто-нибудь попытается предложить ему эту добычу.

И тогда ему придётся решить, действительно ли он готов взять её в руки.

Вечером того же дня Константин отправился в расположение ближайшего легиона.

Он делал это не ради какого-то торжественного смотра. В таких поездках он всегда чувствовал себя спокойнее, чем во дворце, среди бесконечных свитков, чиновников и людей, каждый из которых старался говорить именно то, что, по его мнению, хотел услышать правитель.

В лагере всё было проще.

Здесь человек мог оказаться трусом или храбрецом, хорошим командиром или плохим, честным или вором. Но долго скрывать это не удавалось. Солдаты слишком хорошо видели друг друга.

Когда Константин подъехал к воротам, вечернее солнце уже освещало верхушки башен. У ворот его встретил командир легиона, немолодой широкоплечий человек по имени Марк Аврелий Север.

Он служил ещё при Констанции и пользовался уважением солдат.

— Не ожидал увидеть вас сегодня, господин, — сказал он, поклонившись.

— А если бы предупредил заранее, ты успел бы подготовиться.

Север усмехнулся.

— Тогда я рад, что вы не предупредили.

Константин спешился и передал поводья одному из солдат.

— Показывай.

Они медленно пошли вдоль лагеря.

Повсюду кипела привычная жизнь. Кто-то чистил оружие, кто-то ремонтировал повозку, возле походных кухонь солдаты готовили ужин. Молодые новобранцы тренировались на площадке под присмотром сурового центуриона, который, судя по выражению лица, был уверен, что ни один из них ещё не достоин называться солдатом Рима.

Константин некоторое время наблюдал за ними.

— Новые?

— Большинство.

— Откуда?

— Галлия. Несколько человек из Британии. Есть германцы, которые поступили на службу.

Константин посмотрел на молодого высокого солдата со светлыми волосами.

Тот заметил взгляд правителя и тут же выпрямился.

— Хорошо служит?

— Пока старается, — ответил Север.

— А остальные?

— Остальные тоже стараются, когда я смотрю.

Константин улыбнулся.

Они продолжили идти.

В какой-то момент он остановился возле группы солдат, сидевших у огня. Те сразу поднялись, но Константин жестом приказал им оставаться на местах.

— О чём говорили?

Солдаты переглянулись.

Один из них, молодой парень с перебитым когда-то носом, наконец ответил:

— О дороге, господин.

— Какой дороге?

— Той, по которой нам, возможно, придётся идти.

Константин посмотрел на него.

— И куда же она ведёт?

Солдат помедлил.

— В Италию.

Несколько человек рядом с ним сразу отвели глаза.

Север нахмурился.

— Кто позволил...

Но Константин поднял руку.

— Пусть говорит.

Командир замолчал.

Константин сел на свободное место у огня.

Солдаты выглядели растерянными.

Вероятно, они ожидали, что он сейчас сделает выговор, а может быть, и прикажет наказать болтливого товарища.

Однако Константин лишь спросил:

— Почему вы решили, что мы пойдём в Италию?

Парень пожал плечами.

— Все говорят.

— Кто именно?

— Солдаты.

Константин усмехнулся.

— Очень надёжный источник.

Несколько человек осторожно улыбнулись.

— А вы хотите туда идти? — неожиданно спросил Константин.

Солдаты переглянулись.

Север собирался вмешаться, но снова остановился.

Первым заговорил пожилой ветеран.

— Мы пойдём туда, куда прикажете.

— Это я знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

Константин посмотрел на него.

— Потому что хочу знать, о чём думают мои солдаты.

Ветеран некоторое время молчал.

— Солдат всегда думает об одном, когда слышит о войне.

— О чём?

— Вернётся ли домой.

Константин почувствовал, как вокруг стало тихо.

Простой ответ.

Без громких слов о славе.

Без разговоров о величии Рима.

Просто человек, который уже видел достаточно войн и хотел ещё раз увидеть свой дом.

— У тебя есть семья? — спросил Константин.

— Жена. Две дочери.

— Где?

— В Лугдуне.

Константин кивнул.

— Давно не видел?

— Почти два года.

Несколько секунд он молчал.

Затем поднялся.

— Я не собираюсь начинать войну ради того, чтобы кто-то в Риме или Никомедии решил, что я испугался.

Солдаты смотрели на него.

— Но если война придёт к нам, мы будем готовы.

Он повернулся к Северу.

— Завтра проведите полный смотр.

— Будет исполнено.

Константин снова посмотрел на солдат.

— И не слушайте слухи раньше времени. Иногда люди начинают воевать в собственной голове задолго до того, как война становится настоящей.

После этого он ушёл.

Север догнал его уже возле конюшен.

— Вы слишком много им позволяете.

— Кому?

— Солдатам.

— Они разговаривали у костра.

— Они рассуждали о политике.

Константин остановился.

— Марк, солдаты всегда рассуждают о политике.

— Но не всегда в присутствии правителя.

— Возможно, поэтому правители часто не знают, что о них думают.

Север усмехнулся.

— Иногда лучше не знать.

— А потом удивляться, почему армия поддержала другого человека?

Командир помрачнел.

Он хорошо понимал, что Константин говорит не просто так. За последние десятилетия Рим слишком часто видел, как армия решала судьбу государства.

Легион мог объявить человека императором утром, а вечером этот же человек начинал думать, кому из солдат придётся платить больше, чтобы его не объявили предателем.

Константин сел на коня.

— Солдат должен выполнять приказ командира. Это не обсуждается.

— Конечно.

— Но командир обязан знать, что происходит среди его людей.

Север кивнул.

— Вы всё время говорите о порядке.

— Потому что без порядка у нас останется только сила.

— А разве сила не является основой порядка?

Константин посмотрел на него.

— Сила может удержать человека на месте. Но она не заставит его понять, зачем он должен там стоять.

Север некоторое время молчал.

Затем поклонился.

— Я понял.

Константин тронул поводья.

— Надеюсь.

Он выехал из лагеря вместе с несколькими охранниками.

Дорога к городу проходила через небольшую возвышенность. С вершины холма хорошо был виден Трир, постепенно погружавшийся в вечернюю темноту.

Константин остановил коня.

Сзади подъехал начальник охраны.

— Что-то случилось, господин?

— Нет.

— Тогда почему мы остановились?

Константин некоторое время смотрел на огни города.

— Просто думаю.

— О войне?

— О том, почему люди всё время считают, что война может решить их проблемы.

Охранник не ответил.

Константин продолжил:

— Максенций хочет удержать Рим. Галерий хочет удержать власть. Кто-то в Италии уже ищет нового правителя. Все считают, что стоит найти правильного человека, поставить его во главе, и тогда всё наладится.

Он медленно покачал головой.

— Но ведь империя не становится сильнее только потому, что у неё появился новый император.

Начальник охраны осторожно сказал:

— Иногда появляется хороший император.

Константин усмехнулся.

— А через двадцать лет кто-то решает, что он плохой.

Несколько мгновений они молчали.

— А каким должен быть хороший император? — неожиданно спросил охранник.

Константин повернулся к нему.

Вопрос был слишком простым.

И слишком сложным.

Он мог бы ответить красиво.

Сказать о справедливости.

О мудрости.

О милосердии.

О военной славе.

Но всё это были слова.

Вместо этого он сказал:

— Хороший император должен помнить, что Рим существовал до него и должен существовать после него.

Охранник кивнул.

Константин снова посмотрел на город.

Эта мысль показалась ему правильной.

Возможно, именно она и отличала власть от обычного честолюбия.

Человек, который хочет власти только ради себя, рано или поздно начинает считать государство своей собственностью.

Человек, который понимает, что государство больше его самого, вынужден думать иначе.

Он может быть сильным.

Может быть жёстким.

Иногда даже жестоким.

Но он не имеет права забывать, ради чего получил власть.

Константин тронул коня.

Они продолжили путь.

И в тот момент он ещё не знал, что человек, которого Луций Варрон уже разыскивал в Италии, через некоторое время произнесёт почти те же слова.

Только смысл у них будет совершенно другим.

А разница между этими двумя смыслами вскоре станет для Константина гораздо опаснее любой армии.

Константин вернулся во дворец уже затемно.

Дорога от лагеря заняла не так много времени, однако он не торопил коня. После разговора с солдатами ему хотелось немного побыть в тишине. Рядом ехала охрана, слышался ровный стук копыт, ветер шевелил ветви деревьев у дороги, и постепенно напряжение последних дней стало немного отступать.

Но стоило ему войти во дворец, как он сразу понял: спокойствие оказалось недолгим.

У входа его ждал один из личных слуг.

— Господин, вас ждут.

— Кто?

— Госпожа Фауста.

Константин удивился.

В этот час она обычно уже уходила к себе. День выдался долгим, а последние события сделали и её заметно напряжённее.

Он направился в небольшую комнату, где они часто ужинали без гостей и придворных.

Фауста сидела возле окна. Перед ней стоял почти нетронутый кубок с вином.

Услышав шаги, она повернулась.

— Ты был в лагере.

— Об этом уже знают?

— Константин, во дворце новости распространяются быстрее, чем приказы.

Он усмехнулся.

— Это меня всегда удивляло.

Фауста внимательно посмотрела на него.

— Зачем ты туда ездил?

— Хотел посмотреть на солдат.

— Просто посмотреть?

Константин снял плащ и сел напротив неё.

— А что, по-твоему, я должен был там делать?

— Проверять, готовы ли они к войне.

Он несколько секунд молчал.

— Возможно.

Фауста кивнула.

— Значит, всё-таки война.

— Нет.

— Пока нет?

Константин посмотрел на неё.

— Ты сегодня говоришь так, словно уже знаешь, что происходит.

— Я знаю только одно. Ты никогда не ездил в лагерь вечером после получения письма из Италии, если не хотел убедиться в чём-то важном.

Он улыбнулся.

— Иногда я забываю, что ты дочь Максимиана.

— А иногда ты забываешь, что я твоя жена.

Эти слова прозвучали спокойно, без обиды, но Константин сразу понял, что за ними скрывается нечто большее.

Он некоторое время молчал.

— Ты права.

Фауста слегка приподняла брови.

— Я должна запомнить этот день.

— Не преувеличивай.

Она улыбнулась, но почти сразу снова стала серьёзной.

— Ты не рассказываешь мне всего.

— Я не рассказываю всего никому.

— Это не ответ.

Константин откинулся на спинку кресла.

— Хорошо. В Италии неспокойно. Мне присылают письма люди, которых я не знаю. Мой отец, если бы был жив, наверное, сказал бы, что это плохой знак. Максимиан считает, что кто-то обязательно сделает первый шаг. А я пытаюсь понять, стоит ли готовиться к этому шагу заранее.

Фауста некоторое время смотрела на него.

— А чего хочешь ты сам?

Этот вопрос снова заставил его задуматься.

Последние дни слишком многие спрашивали его, что он собирается делать.

Но никто не спрашивал, чего он хочет.

Константин медленно произнёс:

— Я хочу, чтобы мне не пришлось воевать с римлянами.

Фауста опустила взгляд.

— А если придётся?

Он посмотрел на неё.

— Тогда я хочу знать, ради чего.

Она подняла глаза.

— Ради власти?

— Нет.

— Ради Рима?

Константин задумался.

— Это красивые слова.

— Значит, ты не знаешь?

Он усмехнулся.

— Вот за это я иногда тебя боюсь.

— За честность?

— За умение заставить человека отвечать на вопросы, которые он сам себе не задавал.

Фауста улыбнулась.

— Я училась у отца.

— Это меня совсем не успокаивает.

Некоторое время они сидели молча.

За окном шумел ночной город. Где-то неподалёку прошёл караул. Сквозь полуоткрытое окно донёсся далёкий стук копыт.

Фауста вдруг сказала:

— Сегодня ко мне приходили женщины из христианской общины.

Константин посмотрел на неё.

— Зачем?

— Просили защиты.

— От кого?

— От страха.

Он нахмурился.

— Очень точное обвинение.

— Они боятся, что на Востоке снова начнутся преследования.

Константин медленно кивнул.

Он уже слышал подобные разговоры. В разных провинциях слухи распространялись быстрее официальных указов. Люди редко знали, что происходит на самом деле, но почти всегда были уверены, что самое худшее обязательно случится именно с ними.

— Что ты им сказала?

— Что пока ты правишь здесь, никто не будет спрашивать человека, кому он молится, прежде чем защитить его от преступника.

Константин внимательно посмотрел на жену.

— И они тебе поверили?

— Не знаю.

Она помолчала.

— Но я поверила.

Эти слова неожиданно тронули его сильнее, чем он ожидал.

Фауста продолжила:

— Ты ведь действительно этого хочешь?

— Чего?

— Чтобы человек не боялся закона только потому, что молится иначе, чем его сосед.

— Конечно.

— Тогда не позволяй страху самому управлять тобой.

Константин нахмурился.

— Ты опять говоришь загадками.

— Нет.

Она наклонилась вперёд.

— Все вокруг уже говорят тебе, что нужно готовиться. Максимиан говорит об армии. Советники говорят о врагах. Письма предупреждают об опасности. Но если ты начнёшь принимать решения только потому, что боишься опоздать, ты постепенно станешь таким же, как все остальные.

Константин некоторое время молчал.

Фауста произнесла очень простую вещь.

Но именно поэтому отмахнуться от неё было невозможно.

— А что бы ты сделала на моём месте?

Она улыбнулась.

— Я бы сначала выяснила, кто прислал тебе письмо.

— Ты думаешь, я не пытался?

— Нет. Я думаю, ты решил не пытаться слишком сильно.

Константин усмехнулся.

— Вот теперь я точно вижу в тебе дочь Максимиана.

Фауста рассмеялась.

Напряжение немного ушло.

Однако слова, сказанные ею, остались.

После ужина Константин проводил её до двери и снова вернулся в рабочую комнату.

На столе лежали карты, донесения, несколько свитков, принесённых чиновниками ещё днём. Среди них находилось и письмо из Италии.

Он взял его в руки.

Короткое письмо.

Несколько строк.

И ни одного имени, которому можно было полностью доверять.

Константин снова развернул свиток, хотя уже знал его почти наизусть.

Затем положил рядом чистый лист.

Некоторое время он смотрел на него, размышляя.

Наконец взял стилус и написал всего несколько слов.

После этого вызвал секретаря.

— Подготовь письмо Луцию Варрону.

— Что передать?

Константин подумал.

— Скажи ему, что я изменил задание.

Секретарь приготовился писать.

— Что именно он должен сделать?

Константин посмотрел на письмо из Италии.

— Теперь мне нужны не только слухи.

Он медленно произнёс:

— Мне нужен человек, который решил, что я могу быть ему полезен.

Секретарь поднял глаза.

— Имя известно?

— Нет.

— Тогда как Варрон его найдёт?

Константин едва заметно улыбнулся.

— Если этот человек действительно хочет найти меня, он уже оставляет следы.

Секретарь поклонился и вышел.

Константин снова остался один.

За последние дни он много думал о будущем Рима, о войне, о власти и о том, какой должна быть империя. Но теперь в этой истории появлялось нечто новое.

Неизвестный человек из Италии.

Человек, который не просил помощи.

Не предлагал союз.

Не требовал обещаний.

Он просто предупреждал.

А это означало, что он либо был очень осторожен, либо очень хорошо понимал, что происходит.

Возможно, и то и другое.

Константин подошёл к окну.

Ночь над Триром была тихой.

Но теперь он уже не чувствовал прежнего спокойствия.

Впервые за долгое время он не просто реагировал на события. Он начинал делать собственный шаг.

Пока ещё маленький.

Почти незаметный.

Он всего лишь отправлял человека в Италию, чтобы найти другого человека.

Однако Константин слишком хорошо знал, как иногда начинаются большие события.

Не с битвы.

Не с торжественного объявления.

Не с того дня, когда армия поднимает нового императора на щит.

Иногда всё начинается с того, что один человек решает узнать правду.

А потом обнаруживает, что правда уже давно ждала его самого.

Константин погасил лампу и направился к выходу.

Завтра начинался новый день.

И где-то далеко, в Риме, человек, скрывавший своё имя, ещё не знал, что его осторожное письмо наконец достигло цели.

А значит, игра, которую он начал, уже переставала принадлежать только ему.

Глава 7

Один закон

Через несколько дней после отъезда Луция Варрона жизнь в Трире внешне вернулась к своему привычному порядку.

По утрам во дворец приходили чиновники с донесениями. Военные докладывали о состоянии гарнизонов. Купцы просили уменьшить пошлины, городские советы жаловались на соседей, а землевладельцы пытались убедить власть, что именно их спор заслуживает немедленного вмешательства.

Константин принимал решения, выслушивал людей, спорил с советниками и всё чаще ловил себя на том, что начинает видеть общую связь между самыми разными делами.

Каждый человек хотел одного и того же.

Чтобы его считали правым.

Чтобы его услышали раньше других.

Чтобы закон оказался на его стороне.

Именно в этом, как понимал теперь Константин, и скрывалась главная опасность для огромного государства.

Закон должен быть один.

Но людей, желающих объяснить, почему именно для них следует сделать исключение, всегда будет значительно больше.

В тот день спор оказался особенно неприятным.

Перед Константином стояли представители двух городских общин. Одну возглавлял жрец старого храма, другую — христианский пресвитер. Оба были уверены в своей правоте, оба говорили спокойно и достойно, и именно это делало происходящее сложнее.

Никто не кричал.

Никто не угрожал.

Каждый просто хотел добиться от власти того, чего считал справедливым.

— Они построили своё собрание слишком близко к нашему храму, — говорил жрец. — Люди идут туда, когда у нас проходят праздники. Это вызывает беспорядки.

Пресвитер немедленно возразил:

— Мы никому не запрещаем приходить в храм. Но и нам нельзя запретить собираться там, где живут члены нашей общины.

— Никто не запрещает вам собираться, — раздражённо ответил жрец. — Но вы намеренно выбрали это место.

— Мы выбрали землю, которую купили законно.

Константин слушал молча.

Он уже знал, чем закончится разговор, если позволить ему продолжаться.

Через несколько минут они забудут о земле и начнут спорить о том, чья вера древнее, правильнее и достойнее защиты.

Ему этого не хотелось.

— Земля действительно была куплена? — спросил он.

Чиновник быстро кивнул.

— По всем правилам, господин.

— Налоги платят?

— Да.

Константин повернулся к жрецу.

— Тогда в чём нарушение закона?

Тот нахмурился.

— В самом месте.

— Закон запрещает им строить там?

— Нет.

— Значит, мы закончили.

Жрец растерянно замолчал.

Пресвитер уже собирался улыбнуться, но Константин повернулся к нему.

— А теперь вы.

Улыбка исчезла.

— Несколько ваших людей приходили к храму во время праздника?

— Они разговаривали с людьми.

— И мешали проведению обряда?

Пресвитер осторожно ответил:

— Возможно, некоторые из них проявили излишнее усердие.

— Это означает «да»?

Тот опустил глаза.

— Да.

— Тогда им будет запрещено устраивать собрания возле чужого храма во время обряда. Если они хотят говорить о своей вере, пусть делают это там, где их готовы слушать.

Теперь уже жрец едва заметно улыбнулся.

Константин посмотрел на него.

— И это правило относится и к вашим людям.

Улыбка сразу исчезла.

— Господин?

— Если ваши сторонники придут к их дому собраний, чтобы мешать им молиться, наказание будет таким же.

В зале стало тихо.

Константин медленно поднялся.

— Запомните оба. Рим не станет решать, чья вера выше. Для закона это не имеет значения.

Он посмотрел сначала на жреца, затем на пресвитера.

— У вас могут быть разные боги. Разные обряды. Разные книги и разные традиции. Но улицы, по которым вы ходите, принадлежат одному городу. Города принадлежат одной империи. И закон для вас будет один.

Пресвитер некоторое время молчал, затем спросил:

— Значит, вы считаете все веры одинаковыми?

Константин внимательно посмотрел на него.

Вопрос оказался интереснее, чем могло показаться.

— Нет, — ответил он. — Я считаю, что для каждого человека его вера имеет своё значение.

Он немного помолчал.

— Но я не могу заставить человека считать чужую веру своей.

Жрец нахмурился.

— А если одна вера требует уничтожить другую?

— Тогда я спрошу того, кто требует уничтожения, почему он решил, что имеет право устраивать в Риме войну.

Константин подошёл ближе.

— Пока я управляю этими землями, никто не получит права нападать на соседа только потому, что тот иначе обращается к небу.

Эти слова прозвучали без угрозы.

Но оба человека поняли их одинаково.

После этого спор неожиданно закончился.

Чиновники начали оформлять решение, а представители общин покинули зал.

Константин вернулся к своему месту, однако продолжал думать о заданном вопросе.

Считать ли все веры одинаковыми?

Нет.

Наверное, это было бы ложью.

Люди никогда не будут считать одинаковыми то, чему посвящают жизнь. Каждый уверен, что его путь ближе к истине, чем путь соседа.

Но государство не обязано превращать эту уверенность в закон.

Именно здесь, как начинал понимать Константин, проходила граница.

Человек может считать себя правым.

Но это не означает, что он получает право распоряжаться жизнью другого.

В этот момент дверь открылась, и один из слуг сообщил:

— Господин, прибыл человек из Британии.

Константин поднял голову.

— Кто?

— Он не назвал имени. Говорит, что должен поговорить с вами лично.

Константин почувствовал, как внутри снова возникло знакомое напряжение.

За последние недели слишком много людей, не называющих своего имени, пытались поговорить с ним лично.

Он взглянул на советника.

Тот едва заметно пожал плечами.

— Привести?

Константин немного подумал.

— Пусть войдёт.

Через несколько минут в зал вошёл мужчина средних лет.

Он был хорошо одет, но дорожная одежда покрылась пылью. На лице лежала усталость человека, который ехал долго и без особой охоты.

Он остановился на расстоянии нескольких шагов и поклонился.

— Моё имя Марк Флавий.

— И чем я обязан твоему визиту, Марк Флавий?

Мужчина поднял голову.

— Я приехал не по своей воле.

Константин усмехнулся.

— Уже интересно.

— Меня отправили.

— Кто?

Гость на мгновение замялся.

— Человек, которого вы не знаете.

Константин откинулся на спинку кресла.

— Я начинаю подозревать, что в империи больше неизвестных людей, чем известных.

Марк Флавий неожиданно улыбнулся.

Затем выражение его лица снова стало серьёзным.

— Мне сказали передать вам только одно.

— Слушаю.

— Ваша терпимость понравится не всем.

Константин некоторое время молчал.

— Вот как.

— Есть люди, которые считают, что государство становится сильнее, когда все верят в одно и то же.

— И ты приехал из Британии, чтобы сообщить мне об этом?

— Нет.

Марк Флавий посмотрел ему прямо в глаза.

— Я приехал предупредить, что такие люди уже есть рядом с вами.

Константин почувствовал, как разговор приобретает совершенно другой смысл.

Он медленно произнёс:

— И кого именно ты имеешь в виду?

Мужчина покачал головой.

— Имена я назову позже.

— Когда?

— Когда буду уверен, что вы действительно хотите их услышать.

Константин посмотрел на него с холодным удивлением.

— Ты ставишь мне условия?

— Нет, господин.

Марк Флавий помолчал.

— Я пытаюсь понять, действительно ли вы хотите равного закона для всех. Или это только красивые слова, пока вам выгодно их произносить.

В комнате стало совершенно тихо.

Советники ожидали, что Константин разгневается.

Однако он неожиданно почувствовал не раздражение, а интерес.

Перед ним стоял человек, который не просил денег.

Не предлагал союз.

Не пытался льстить.

Он хотел получить ответ.

И почему-то Константину показалось, что этот ответ будет иметь значение не только для неизвестного гостя.

— Останься в Трире, — сказал он.

Марк Флавий слегка поклонился.

— На сколько?

Константин посмотрел на него.

— Пока я не пойму, зачем ты на самом деле приехал.

Гость кивнул.

Его лицо оставалось спокойным.

Но Константин заметил в его глазах то, что не могло быть случайностью.

Облегчение.

Будто человек только что убедился, что приехал не напрасно.

А значит, его появление в Трире было лишь началом разговора, последствия которого Константин пока ещё не мог представить.

Марк Флавий покинул зал в сопровождении одного из дворцовых служащих, а Константин ещё некоторое время оставался на месте, не прикасаясь к бумагам, которые ожидали его решения.

Появление незнакомца заставило его вновь вернуться мыслями к событиям последних недель. Сначала пришло письмо из Италии. Затем он отправил туда Луция Варрона. Теперь появился человек, утверждавший, что в окружении Константина уже есть люди, которым не нравится его отношение к религиозным общинам.

Слишком много совпадений.

Или слишком много людей начинали понимать, что он постепенно выбирает собственный путь.

Константин не считал себя человеком, способным изменить мир одной речью или одним указом. Он слишком хорошо видел, как устроена власть. Приказы можно написать за один день. Но люди будут ещё долгие годы жить по привычкам, которые существовали задолго до появления очередного правителя.

Он не собирался заставлять всех любить друг друга.

Это было невозможно.

Но заставить людей соблюдать закон было вполне возможно.

И постепенно эта разница становилась для него всё важнее.

— Ты действительно собираешься держать этого человека во дворце? — спросил один из советников.

Константин поднял глаза.

— Почему бы и нет?

— Он приехал неизвестно откуда.

— Из Британии.

— Мы знаем только то, что он так сказал.

— Справедливое замечание.

Советник подошёл ближе.

— Он знает слишком много.

— Пока он почти ничего не сказал.

— Именно это меня и беспокоит.

Константин усмехнулся.

— Если человек молчит, ты подозреваешь его в тайнах. Если говорит много, ты подозреваешь его во лжи. Интересно, как вообще можно заслужить твоё доверие?

Советник не улыбнулся.

— Иногда лучше никому его не давать.

— Это удобная жизнь?

— Долгая.

Константин некоторое время смотрел на него.

Затем покачал головой.

— Нет. Так государством управлять нельзя.

— Почему?

— Потому что если император начинает подозревать всех, вокруг него очень быстро остаются только те, кто умеет лучше остальных притворяться преданными.

Советник хотел возразить, но промолчал.

Константин продолжил:

— Мне не нужна толпа людей, которые кивают на каждое моё слово. Мне нужны те, кто иногда скажет, что я ошибаюсь.

— А если они скажут это слишком громко?

— Тогда посмотрим, что именно они говорят.

Он снова взял один из свитков.

Однако через несколько мгновений отложил его.

— Найдите Марка Флавия.

Советник удивился.

— Вы только что отпустили его.

— Я знаю.

— И что теперь?

— Хочу поговорить с ним ещё раз. Но не здесь.

Встреча состоялась вечером, в небольшом помещении старой библиотеки.

Константин намеренно не пригласил советников и не поставил у дверей лишнюю охрану. Снаружи, конечно, стояли солдаты, однако Марк Флавий не должен был чувствовать себя арестованным.

Когда он вошёл, Константин уже сидел за столом.

Перед ним лежали несколько раскрытых свитков.

— Я думал, вы захотите поговорить с советниками, — сказал Марк.

— Советники уже достаточно говорили сегодня.

— И вы им доверяете?

Константин посмотрел на него.

— Ты приехал сюда проверять меня или устраиваться на службу?

Марк слегка улыбнулся.

— Пока я не решил.

— Значит, мы оба в одинаковом положении.

Гость сел напротив.

Несколько мгновений они молчали.

В библиотеке горели две лампы. Их света едва хватало, чтобы различить полки со свитками и лица сидевших за столом людей. За стенами дворец постепенно затихал.

Константин первым нарушил молчание.

— Ты сказал, что моя терпимость нравится не всем.

— Да.

— Это меня не удивляет. Но ты говорил так, словно знаешь больше.

— Я знаю достаточно, чтобы быть осторожным.

— Все сегодня очень осторожные.

Марк посмотрел на него спокойно.

— Потому что неосторожные долго не живут возле власти.

Константин не стал спорить.

Он прекрасно понимал смысл этих слов.

— Хорошо. Тогда скажи прямо. Кто недоволен?

Марк немного подумал.

— Люди разных взглядов.

— Это ничего не объясняет.

— Один считает, что старые римские традиции слишком долго отступали перед новыми культами. Другой уверен, что государство должно наконец выбрать единую веру и опереться на неё. Третий вообще не думает о вере, но надеется использовать спор между общинами в собственных целях.

Константин внимательно слушал.

— И все эти люди находятся рядом со мной?

— Некоторые ближе, чем вы думаете.

— Почему ты решил, что меня это заинтересует?

Марк слегка наклонил голову.

— Потому что вы сами начали этот разговор.

Константин усмехнулся.

— Какой именно?

— О том, что закон должен быть выше споров между людьми.

Он помолчал.

— Простите, господин, но вы ведь понимаете, что это не понравится никому из тех, кто надеется однажды получить особые права.

Константин задумался.

— Возможно, особые права вообще никому не нужны.

Марк внимательно посмотрел на него.

— Это опасная мысль.

— Почему?

— Потому что каждый влиятельный человек считает свои привилегии не особым правом, а естественным порядком вещей.

Константин рассмеялся.

— Ты начинаешь мне нравиться.

— Обычно это плохой признак.

— Почему?

— Когда правитель начинает испытывать симпатию к человеку, окружающие быстро решают, что этот человек получил влияние.

— А разве влияние нельзя заслужить?

— Можно.

Марк помолчал.

— Но остальные всё равно будут уверены, что его подарили.

Константин некоторое время смотрел на него.

Перед ним был не случайный гонец и не простой авантюрист. Этот человек слишком хорошо понимал, как устроены дворцы. Вероятно, он не раз видел, как меняются лица придворных, когда рядом с правителем появляется новый советник.

— Ты служил при дворе? — спросил Константин.

Марк ответил не сразу.

— При нескольких.

— И почему ушёл?

— Потому что однажды понял: люди там слишком много говорят о благе государства и слишком мало о самом государстве.

Константин почувствовал, что эти слова прозвучали почти так же, как его собственные мысли.

— А что, по-твоему, такое государство?

Марк посмотрел на него.

— Это то, что остаётся, когда умирают императоры.

Константин медленно кивнул.

Некоторое время они молчали.

Наконец он сказал:

— Хорошо. Останься.

Марк не изменился в лице.

— В качестве кого?

— Пока человека, который говорит мне то, чего не говорят другие.

— Это не должность.

— Зато полезное занятие.

Марк улыбнулся.

— И вы действительно готовы это слушать?

Константин задумался.

— Пока — да.

— А когда перестанете?

— Тогда ты первый это заметишь.

На этот раз Марк рассмеялся.

В этот момент Константин вдруг понял, что впервые за последние дни говорит не с человеком, который пытается угадать его мысли.

Именно это делало разговор ценным.

Марк поднялся.

— Можно задать ещё один вопрос?

— Сегодня тебе многое позволено.

— Вы действительно считаете, что государство должно одинаково относиться ко всем религиям?

Константин ответил не сразу.

Он подошёл к полке и провёл рукой по старым свиткам.

— Нет. Не одинаково относиться.

Марк внимательно слушал.

— Государство должно одинаково защищать закон. Это не одно и то же.

Он повернулся.

— Я не могу приказать человеку уважать чужую веру. Но могу приказать ему не поджигать чужой храм. Не нападать на соседа. Не отнимать имущество. Не устраивать беспорядки.

Марк медленно кивнул.

— А если одна община станет настолько сильной, что захочет сама устанавливать правила?

Константин посмотрел на него.

— Тогда ей придётся вспомнить, что она всё ещё находится в Риме.

Марк несколько секунд молчал.

— И вы действительно готовы спорить с любой из них?

— Я не собираюсь спорить о том, чей бог сильнее.

Константин улыбнулся.

— У меня для этого слишком мало свободного времени.

Марк усмехнулся.

Но Константин уже снова стал серьёзным.

— Пусть люди верят во что хотят. Пусть спорят. Пусть пытаются убедить друг друга словами. Но когда спор заканчивается кровью, в дело вступает закон.

Он немного помолчал.

— И закон не должен спрашивать, к какому храму ходит человек.

Марк медленно поклонился.

— Теперь я понимаю, почему меня отправили именно к вам.

Константин насторожился.

— Кто?

Марк поднял глаза.

— Об этом мы поговорим позже.

Константин усмехнулся.

— Ты быстро учишься раздражать меня.

— Я учился у лучших людей империи.

Он вышел из библиотеки, оставив Константина одного.

Тот ещё некоторое время стоял среди старых свитков.

Разговор с Марком Флавием подтвердил то, о чём он и сам начинал догадываться.

Его слова уже услышали.

Возможно, кто-то решил, что Константин слишком мягок.

Кто-то — что он опасен для старых традиций.

Кто-то — что на его политике можно заработать.

Но, как ни странно, это не заставило его изменить мнение.

Наоборот.

Чем больше людей пыталось использовать веру как оружие в борьбе за власть, тем яснее становилось: в любом случае император должен быть на одинаковой дистанции от всех храмов.

Не становиться врагом верующих.

Не превращаться в жреца.

И не позволять жрецам становиться правителями вместо него.

Константин ещё не произнёс этих слов вслух.

Но мысль уже начала превращаться в правило.

А правила, однажды появившиеся в голове человека, обладающего властью, иногда меняют историю гораздо сильнее, чем армии.

Константин ещё долго не возвращался к бумагам.

После разговора с Марком Флавием ему хотелось побыть одному и спокойно разобраться в собственных мыслях. За последние недели вокруг него действительно стало слишком много разговоров о возможной войне, о соперничестве правителей, о религиозных спорах и о том, что будет с империей, если нынешнее равновесие окончательно нарушится.

Но пока ничего не произошло.

Ни одна армия не перешла границу. Ни один город не объявил о восстании. В Риме продолжал править Максенций, Галерий по-прежнему удерживал Восток, а сам Константин оставался там же, где находился и месяц назад.

Именно поэтому он решил не делать ничего такого, что могло бы быть принято за подготовку к войне.

Однако это не означало, что он собирался сидеть сложа руки.

На следующее утро он вызвал начальника военных складов.

— Сколько у нас зерна?

Чиновник назвал цифру.

— А если потребуется увеличить гарнизоны на несколько месяцев?

Последовал новый расчёт.

— Сколько времени займёт пополнение запасов?

Чиновник задумался.

— Если без чрезвычайных распоряжений, около двух месяцев.

— Долго.

— Мы не ожидали войны, господин.

— Я тоже её не ожидаю.

Константин сделал паузу.

— Но если она всё-таки случится, никто не станет спрашивать, чего мы ожидали.

После этого он приказал проверить склады, состояние оружия, конское поголовье и запас фуража. Ничего необычного в этих распоряжениях не было. Любой разумный командующий должен был время от времени проводить подобную проверку.

Затем Константин вызвал командиров ближайших гарнизонов.

Им было приказано привести подразделения в порядок, проверить дороги, переправы и состояние укреплений. Особое внимание следовало уделить снабжению. Если возникнет необходимость быстро перебросить войска, армия не должна оказаться в положении человека, который обнаружил отсутствие лошадей только после получения приказа.

— И никаких слухов, — предупредил Константин.

Один из командиров улыбнулся.

— Слухи мы не создаём, господин.

— Зато иногда распространяем.

Командир перестал улыбаться.

— Я хочу, чтобы солдаты знали только одно: император следит за порядком. Никаких разговоров о походе, если похода нет.

— А если солдаты сами начнут спрашивать?

— Пусть им отвечают правду.

— Какую именно?

Константин посмотрел на него.

— Что мы проверяем готовность армии. Потому что это наша работа.

После военных он занялся тем, что интересовало его значительно меньше, но имело не меньшее значение.

Налогами.

Он потребовал свести сведения о поступлениях из провинций, проверить, сколько денег действительно доходит до казны и сколько исчезает по дороге. Чиновники не слишком обрадовались этой проверке, однако спорить не решились.

Константин прекрасно понимал, что император, не имеющий денег, очень скоро становится человеком, чьи приказы перестают исполнять.

Армия нуждается в жаловании.

Города — в ремонте стен и дорог.

Провинции — в чиновниках, которые получают жалование вовремя и потому меньше думают о том, как увеличить его самостоятельно.

А государство, которое собирает налоги, но не способно обеспечить порядок, быстро теряет уважение.

К вечеру Константин вернулся к себе.

На столе лежала карта империи.

Он посмотрел на неё и вдруг поймал себя на мысли, что раньше видел в ней прежде всего границы.

Теперь он всё чаще видел дороги.

По ним шли легионы, торговцы, чиновники, паломники, переселенцы и обычные люди, которые понятия не имели о том, какие решения принимаются в далёких дворцах.

Для них Рим был не политической системой и не спором нескольких императоров.

Для них Римом был закон, который позволял спокойно ехать из одного города в другой, продавать товар, растить детей и не бояться, что завтра какой-нибудь новый правитель отменит всё, к чему они привыкли.

Константин положил руку на край карты.

Он ещё не знал, сколько времени продлится нынешнее спокойствие.

Возможно, год.

Возможно, несколько месяцев.

А может быть, всё изменится уже завтра.

Поэтому он сделал то, что считал необходимым.

Армия должна быть готова.

Склады должны быть заполнены.

Дороги должны оставаться проходимыми.

Казна должна иметь запас.

А в городах должен действовать один закон, независимо от того, к какому храму ходят их жители.

При этом никто не получил приказа готовиться к походу.

Никто не объявлял чрезвычайного положения.

Никто не говорил о неизбежной войне.

Константин просто приводил в порядок то, за что отвечал.

Мало ли что случится.

Он уже достаточно прожил, чтобы понимать простую вещь: государство нельзя начинать готовить к беде в тот день, когда беда уже стоит у ворот.

В этот вечер он впервые за несколько недель лёг спать без ожидания нового письма.

И это спокойствие оказалось почти приятным.

Он ещё не знал, что совсем скоро ему действительно понадобится всё, что он приказал проверить.

Только не для той войны, которую сейчас ожидали окружающие.

Глава 8

Тень над Римом

На следующий день Константин проснулся ещё до рассвета.

Он не привык просыпаться от тревоги, однако в последние недели сон стал каким-то неглубоким. Даже ночью сознание продолжало возвращаться к делам, которые днём казались вполне обычными. Италия, Максенций, состояние армии, налоги, отношения между городами и, наконец, религиозные общины, которые всё чаще обращались к государственной власти, ожидая от неё защиты.

Особенно странным было то, что всё это пока никак не походило на большую политическую бурю.

Империя продолжала жить.

Рынки открывались с рассветом, торговцы спорили о ценах, чиновники исправно собирали налоги, солдаты меняли караулы, а в храмах совершались привычные обряды. Люди рожали детей, заключали браки, хоронили умерших и отправлялись в дальние города по торговым или семейным делам.

Для большинства жителей империи жизнь оставалась такой же, какой была вчера.

И именно это иногда создавало наиболее опасную иллюзию.

Константин знал, что государство редко предупреждает человека о грядущих переменах. Пока опасность не стала очевидной, она почти всегда выглядит как множество мелких, не связанных друг с другом обстоятельств.

Он оделся и приказал позвать начальника канцелярии.

— Есть ли что-нибудь из Рима?

— Пока нет, господин.

— Из Италии?

— Только обычные отчёты.

— А из Галериевой части империи?

— Также ничего необычного.

Константин кивнул.

— Хорошо.

Чиновник уже собирался уходить, но Константин остановил его.

— И ещё.

— Да, господин?

— Если придут сообщения о религиозных беспорядках, не складывай их вместе с обычными жалобами. Докладывай мне отдельно.

Чиновник удивлённо посмотрел на него.

— Вы ожидаете беспорядков?

— Нет.

Константин немного подумал.

— Но если они появятся, я хочу узнать об этом раньше, чем о споре двух торговцев из-за места на рынке.

Чиновник поклонился и вышел.

Константин подошёл к окну.

Город уже начинал просыпаться.

Он смотрел на улицу и думал о вчерашнем разговоре с Марком Флавием. Тот задал вопрос, на который Константин, если быть совершенно честным, ещё не имел окончательного ответа.

Что произойдёт, если одна из религий действительно станет настолько сильной, что потребует от государства особого отношения?

Пока это казалось далёкой проблемой.

Но Константин уже видел первые признаки подобного стремления.

Не только среди христиан.

Старые жрецы тоже были уверены, что именно их традиции заслуживают государственной поддержки. Каждый храм имел свои обычаи, свои праздники, своих покровителей и людей, которые считали совершенно естественным обращаться к власти, если их интересы сталкивались с интересами соседей.

Рим веками жил с этим разнообразием.

Именно поэтому Константин не собирался ломать существующий порядок.

Он хотел только одного: чтобы ни один храм не стал выше закона.

Эта мысль казалась ему настолько простой, что он даже удивлялся, почему вокруг неё возникает столько споров.

Но, возможно, проблема была не в вере.

Проблема была во власти.

Если дать какой-либо религиозной общине особое положение, её руководители неизбежно начнут пользоваться им. Сегодня они попросят защитить храм, завтра потребуют наказать тех, кто говорит против их учения, а через год кто-нибудь обязательно решит, что император обязан прислушиваться к ним не только в вопросах веры.

Константин не хотел этого.

Он слишком хорошо понимал одну вещь: центр власти в империи должен быть один!

Не потому, что император всегда прав.

Но потому, что иначе государство очень быстро перестаёт понимать, кому подчиняться.

В дверь постучали.

— Войдите.

Появился Марк Флавий.

— Вы рано работаете, — заметил он.

— А ты рано просыпаешься.

— После долгой дороги человек привыкает.

Константин указал ему на кресло.

— Ты хотел со мной поговорить.

— Да.

Марк сел, но некоторое время молчал.

— Что случилось?

— Я получил известие из Британии.

Константин внимательно посмотрел на него.

— Плохое?

— Пока нет. Но оно касается того, о чём мы говорили вчера.

— О религиозных общинах?

Марк кивнул.

— В одном из городов возник спор между местными жителями. Христиане отказались участвовать в общем городском празднике. После этого несколько человек начали обвинять их в неуважении к Риму.

— И что сделал местный чиновник?

— Пока ничего.

— Почему?

— Потому что не знает, что считать правильным.

Константин нахмурился.

— Странно.

— На самом деле нет. Он боится принять решение, которое потом назовут неправильным.

Константин прошёлся по комнате.

Вот этого он опасался больше всего.

Не религиозного спора как такового.

А момента, когда чиновник перестаёт действовать потому, что боится самого факта принятия решения.

— Значит, нужно дать ему правило, — сказал Константин.

— Какое?

Константин остановился.

Ответ пришёл почти сразу.

— Человек не обязан участвовать в чужом обряде.

Марк внимательно посмотрел на него.

— Даже если весь город считает этот обряд необходимым?

— Даже тогда.

— А если люди решат, что отказ оскорбляет их богов?

— Пусть считают.

— А если начнутся беспорядки?

— Тогда виноваты будут те, кто устроил беспорядки.

Марк задумался.

— Вы понимаете, к чему это может привести?

— К чему?

— К тому, что ваши чиновники будут вынуждены защищать людей, которых большинство считает неправыми.

Константин посмотрел на него спокойно.

— Они должны защищать не тех, кто прав.

Марк слегка нахмурился.

— А кого?

— Тех, кто соблюдает закон.

Марк ничего не ответил.

Константин подошёл к столу и взял чистый лист.

— Вот что мы сделаем. Подготовь распоряжение для провинциальных наместников.

— Какое?

— Без упоминания конкретной религии.

Марк внимательно слушал.

— Запретить принуждение жителей к участию в религиозных обрядах, если это не предусмотрено гражданским законом. Запретить нападения на храмы и собрания. Запретить насилие между общинами. И отдельно указать, что принадлежность человека к религиозной общине не является основанием для лишения его имущества, должности или права обращаться к суду.

Марк медленно улыбнулся.

— Это будет воспринято как новая политика.

— Нет.

Константин покачал головой.

— Это будет исполнение старого принципа: закон один для всех.

— Но многие увидят разницу.

— Пусть.

Он посмотрел в окно.

— Мне не нужно, чтобы все соглашались со мной. Мне нужно, чтобы они знали, чего от них требует государство.

Марк некоторое время молчал.

— А если через несколько лет одна из общин станет сильнее остальных?

Константин ответил не сразу.

— Тогда мы проверим, насколько хорошо она научилась жить по тому же закону.

Он снова посмотрел на Марка.

— Я не собираюсь бороться с верой.

— А с теми, кто использует её для власти?

— С теми, кто использует любую веру для захвата власти.

В комнате наступила тишина.

Марк медленно поднялся.

— Теперь я понимаю, почему вас начинают опасаться.

Константин усмехнулся.

— Я ещё ничего не сделал.

— Иногда человеку достаточно сказать, что он собирается соблюдать один закон для всех.

Константин ничего не ответил.

Он смотрел вслед уходившему Марку и чувствовал, что впервые произнёс вслух не просто отдельные мысли, а принципы, которые постепенно складывались в его голове.

И, возможно, именно с этого дня они начали становиться частью его будущего правления.

Не христианство.

Не старые римские культы.

Не какая-либо другая вера.

Рим - прежде всего!

А уже внутри Рима каждый человек должен был иметь право жить по своей совести, пока его совесть не требовала нарушить закон.

Константин ещё не знал, насколько трудно будет сохранить этот порядок.

Но он уже начинал понимать: однажды ему придётся доказать его не словами, а поступками.

Константин ещё некоторое время стоял у окна после ухода Марка Флавия.

Слова, произнесённые им самим, продолжали звучать в голове. Он не считал их каким-то великим открытием. Напротив, всё казалось слишком очевидным. Если в одной империи живут разные народы, говорят на разных языках и поклоняются разным богам, то попытка заставить их думать одинаково может оказаться опаснее самих различий.

Рим никогда не был единым в этом смысле.

Даже жители одного города могли по-разному смотреть на мир. Один считал себя прежде всего римлянином, другой — галлом, третий помнил, что его дед был германцем, четвёртый происходил из семьи греческих переселенцев. Кто-то почитал старых римских богов, кто-то — богов своего народа, кто-то следовал восточным культам, а кто-то собирался с единоверцами в небольших домах, где не было ни богатых храмов, ни статуй.

И всё же они жили в одной империи.

Не всегда мирно.

Не всегда справедливо.

Но жили.

Константин медленно вернулся к столу.

Перед ним лежало несколько документов, которые нужно было подписать. Обычные дела правителя: спор о земельной границе, назначение нового сборщика налогов, просьба города разрешить ремонт старого моста.

Он взял первый свиток, прочитал его и неожиданно подумал, что именно в таких мелочах и заключается настоящая жизнь государства.

Не в речах.

Не в триумфах.

Не в памятниках.

Государство существует, пока человек может обратиться к власти и рассчитывать, что его дело хотя бы выслушают.

Если же закон превращается в привилегию, которую можно купить или получить благодаря знакомству, никакие армии уже не способны сделать страну по-настоящему сильной.

Эта мысль напомнила ему разговор с отцом.

Констанций однажды сказал ему, ещё совсем молодому:

— Запомни одну вещь. Солдаты могут посадить человека на трон. Но только люди, которые живут в городах, решают, сколько времени этот трон простоит.

Тогда Константин не до конца понял смысл этих слов.

Теперь понимал.

Армия может выиграть войну.

Но она не построит мост сама.

Не соберёт урожай.

Не наполнит рынки.

Не воспитает детей.

Для всего этого нужны люди, которым хочется жить спокойно и знать, что завтра их жизнь не будет зависеть от очередной борьбы за власть.

В этот момент в дверь постучали.

— Войдите.

Появился начальник городской стражи.

— Господин, небольшое происшествие.

Константин отложил стилус.

— Где?

— В нижнем квартале, возле рынка.

— Что случилось?

— Драка.

Константин усмехнулся.

— Это действительно достойно личного доклада императору?

Начальник стражи немного замялся.

— Одна из сторон утверждает, что на неё напали из-за веры.

Улыбка исчезла с лица Константина.

— Кто участвовал?

— Несколько молодых ремесленников. Двое из них принадлежат к христианской общине. Остальные посещают один из старых городских храмов.

— Есть убитые?

— Нет. Несколько человек ранены, но, насколько мне известно, жить будут.

— Кто начал?

— Пока неясно.

Константин задумался.

Ещё вчера подобное происшествие могло бы пройти как обычная пьяная драка. Таких конфликтов в любом большом городе происходило достаточно. Но сейчас он только что распорядился обратить особое внимание на столкновения между религиозными общинами.

И вот первое же происшествие.

Совпадение?

Возможно.

Но иногда власть обязана обращать внимание даже на совпадения.

— Всех участников задержали?

— Да.

— Хорошо. Пусть судят.

Начальник стражи удивился.

— Господин?

— Ты ожидал другого ответа?

— Возможно, вы захотите лично...

— Нет.

Константин покачал головой.

— Я не собираюсь превращать каждую драку в государственное дело.

Он немного помолчал.

— Пусть судья выяснит, кто начал. Кто виноват — тот и будет наказан.

— А если причиной действительно стала вера?

Константин посмотрел на него.

— Тогда это станет отягчающим обстоятельством для того, кто начал насилие.

Начальник стражи кивнул.

— Понятно.

— И ещё.

Он уже направился к выходу, но Константин остановил его.

— Проследи, чтобы никто не пытался представить обычную драку как войну между верующими.

— Почему?

— Потому что иногда люди слишком любят большие слова. Один удар превращается в оскорбление веры, два удара — в заговор, а через день половина города уже уверена, что начинается война.

Начальник стражи позволил себе улыбнуться.

— Такое действительно бывает.

— Вот именно. Не нужно помогать слухам.

Когда он ушёл, Константин снова взялся за документы.

Однако работать уже не хотелось.

Он думал о произошедшем.

Драка сама по себе ничего не значила.

Но то, как на неё отреагируют власти, могло иметь значение.

Если наказать одних только потому, что они принадлежат к меньшинству, остальные запомнят это.

Если оправдать их только потому, что Константин хочет показать свою терпимость, другие немедленно решат, что появился новый привилегированный слой.

Значит, остаётся только одно.

Разбираться.

Каждый раз.

Не по слухам.

Не по имени.

Не по тому, какой храм посещает человек.

А по тому, что он сделал.

Это было значительно сложнее, чем выбрать одну сторону.

Но, возможно, именно поэтому большинство правителей и выбирало более простой путь.

К вечеру Константин получил первое сообщение из нижнего квартала.

Оказалось, причиной драки действительно стала не религия.

Один из ремесленников задолжал другому деньги. Они встретились на рынке, начали спорить, затем вмешались друзья, а дальше кто-то вспомнил, кто в какой общине состоит.

Через несколько минут обычная ссора превратилась в драку между людьми, которые уже начали обвинять друг друга во всех грехах.

Константин, прочитав доклад, только покачал головой.

Вот она, настоящая опасность.

Не обязательно существовала группа людей, которые специально хотели устроить религиозную войну.

Иногда достаточно было нескольких обиженных, нескольких глупых слов и толпы, которой хочется принять чью-то сторону.

Он приказал передать судье только одно:

— Судить за драку и за долги. Не за веру.

И только после этого позволил себе улыбнуться.

Возможно, путь, который он выбрал, окажется труднее, чем он предполагал.

Но пока Константин был уверен в одном.

Если Рим начнёт искать виноватых прежде всего среди тех, кто молится иначе, настоящие преступники очень быстро научатся прятаться за чужой ненавистью.

А этого он допустить не собирался.

К вечеру во дворце стало заметно тише.

Основные чиновники разошлись, посетители покинули приёмные помещения, а бесконечная цепочка мелких дел наконец оборвалась. Константин остался в рабочей комнате вместе с несколькими ближайшими помощниками. На столе лежали донесения из городов, сведения о состоянии гарнизонов и отчёты о проверке складов, которую он приказал провести несколькими днями раньше.

Ничего тревожного в них не было.

И всё же он читал бумаги внимательно.

После долгих лет, проведённых рядом с армией и государственными делами, Константин хорошо усвоил простую истину: опасность редко появляется в донесении с громкими словами. Обычно она прячется между строк.

В одном городе неожиданно сократился сбор налогов.

В другом начались жалобы на нехватку зерна.

Где-то чиновник просил увеличить гарнизон, хотя формально для этого не было причин.

По отдельности всё это выглядело обычными трудностями большой империи. Но если подобных мелочей становилось слишком много, наступал момент, когда приходилось задуматься, не является ли каждая из них частью чего-то большего.

— Здесь, — сказал Константин, положив палец на одну из строк, — почему снизились поступления?

Начальник канцелярии наклонился к документу.

— Указывается плохой урожай.

— Только урожай?

— Так написано.

Константин посмотрел на него.

— А ты веришь всему, что написано чиновниками?

Тот позволил себе едва заметную улыбку.

— Если бы я верил всему, господин, мне пришлось бы каждый день просить у вас новую должность.

Константин усмехнулся.

— Хорошо. Проверь.

— Что именно?

— Всё. Урожай, дороги, склады, сборщиков налогов. Если город действительно потерял часть доходов из-за неурожая, пусть мы это увидим. А если деньги исчезли по дороге, мне тоже будет интересно узнать, куда именно они исчезли.

Чиновник поклонился.

— Будет сделано.

Константин взял следующий свиток.

Это был доклад из небольшого города, расположенного на дороге между крупными торговыми центрами. Городской совет жаловался на слишком большое количество приезжих, которые останавливались там по пути и постепенно начали создавать проблемы.

Обычная история.

Но дальше следовало несколько строк, написанных особенно осторожно.

Некоторые жители города утверждали, что приезжие принадлежат к «чужим и опасным верованиям» и потому требуют ограничить их право останавливаться в пределах городских стен.

Константин прочитал документ ещё раз.

— Вот это уже интереснее.

Один из помощников поднял голову.

— Что именно, господин?

Константин передал ему свиток.

— Город хочет запретить людям останавливаться на ночь только потому, что местным не нравится, как они молятся.

Помощник прочитал письмо и нахмурился.

— Совет утверждает, что опасается беспорядков.

— Конечно.

Константин откинулся на спинку кресла.

— Когда человек хочет избавиться от соседа, он почти всегда начинает с того, что говорит об опасности.

Он помолчал.

— Что известно о приезжих?

— Пока ничего.

— Значит, выясним.

Через некоторое время один из писцов принёс дополнительные сведения. Оказалось, что речь шла о небольшой группе торговцев, среди которых действительно были последователи разных культов. Они привозили ткани, изделия из металла и редкие восточные товары. Никаких преступлений за ними не числилось.

Проблема возникла после того, как несколько местных торговцев решили, что приезжие слишком успешно продают свои товары.

Константин рассмеялся.

— Вот и вся опасность для Рима.

Помощники улыбнулись, хотя понимали, что за этим смехом скрывается раздражение.

— Напишите ответ городскому совету, — приказал Константин.

Писец приготовился.

— Каким будет распоряжение?

Константин немного подумал.

— Если люди нарушают закон, их нужно судить. Если они честно торгуют, пусть торгуют. Если местные купцы недовольны конкуренцией, пусть продают лучше.

Один из советников усмехнулся.

— Довольно жёстко.

— Нет.

Константин покачал головой.

— Жёстко было бы запретить людям жить и работать только потому, что кто-то решил назвать их чужими.

Он посмотрел на присутствующих.

— Запомните одну вещь. Очень скоро каждый чиновник начнёт находить удобные причины, чтобы решить чужой спор за счёт третьего человека. Потому что так проще.

Никто не перебивал.

— Одни будут говорить: «Эти люди опасны, потому что молятся не так». Другие скажут: «Эти люди опасны, потому что богаты». Третьи — потому что приехали из другой провинции. Причин можно придумать бесконечно.

Константин медленно покачал головой.

— Но если мы начнём принимать такие причины, Рим перестанет быть государством. Он станет местом, где тот, кто громче кричит, решает, кому позволено жить спокойно.

Начальник канцелярии задумчиво произнёс:

— Это понравится не всем.

— Мне уже сообщили.

Константин улыбнулся.

— Странно, как много людей считают, что мне нужно об этом постоянно напоминать.

Несколько человек позволили себе рассмеяться.

Разговор ненадолго стал легче, однако Константин снова вернулся к бумагам.

Он понимал, что его решения сами по себе ещё ничего не меняют. Сегодня он защитил нескольких торговцев. Завтра придётся разбирать другой спор. Через месяц какой-нибудь наместник примет решение, с которым Константин не согласится.

Так будет всегда.

Империя слишком велика, чтобы один человек мог лично следить за всем.

Значит, нужно было постепенно менять не отдельные решения, а сам подход чиновников.

Чтобы наместник, увидев спор между двумя общинами, прежде всего спрашивал: кто нарушил закон?

Чтобы городской судья не выяснял, какая вера нравится ему самому.

Чтобы солдат не решал на месте, кого защищать, исходя из того, чей храм расположен ближе к казармам.

Это потребует времени.

Возможно, многих лет.

Но Константин никуда не торопился.

Ему всё чаще приходила в голову мысль, что самые опасные правители — это те, кто хочет изменить всё немедленно.

Они ломают старое.

Объявляют новое.

А потом удивляются, почему вокруг остаются только обломки.

Рим нельзя было переделать за один день.

Да и не нужно.

Его следовало постепенно направить туда, где сила государства не зависела бы от того, какую статую человек держит в доме или какие слова произносит во время молитвы.

Константин поднялся из-за стола и подошёл к окну.

На улицах уже зажигались огни.

Где-то неподалёку проходила вечерняя процессия к храму. С другой стороны города собирались люди, которым были ближе совсем иные обряды. Кто-то вообще не думал о религии, возвращаясь после работы домой и размышляя лишь о том, хватит ли денег на новый плащ сыну.

Все они жили в одной империи.

И именно это, по мнению Константина, было важнее всего.

Он не собирался делать их одинаковыми.

Он хотел лишь, чтобы они понимали: разными можно оставаться без того, чтобы постоянно пытаться уничтожить друг друга.

За его спиной тихо произнёс начальник канцелярии:

— Господин, это распоряжение отправлять во все провинции?

Константин ещё некоторое время смотрел в окно.

Затем ответил:

— Нет. Пока только туда, откуда пришла жалоба.

Чиновник удивился.

— Почему?

Константин повернулся.

— Потому что я не хочу превращать каждую разумную мысль в громкий указ.

Он подошёл к столу и взял свиток.

— Иногда достаточно решить одно дело правильно. Потом другое. Потом третье.

Константин положил документ перед писцом.

— А когда таких решений станет достаточно много, люди сами начнут понимать, как действует власть.

На этот раз никто не стал спорить.

И Константин снова вернулся к работе.

Впереди был ещё один обычный день.

А обычные дни, как он начинал понимать, иногда гораздо важнее тех, о которых потом пишут историки.