Константин I сын Павла I

Глава 1

---

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧУЖОЙ ЖАР

1. Точка невозврата

Он умирал на холодном полу собственного кабинета.

Это была глупая, обидная смерть — не в бою, не от вражеской пули, даже не от рук террористов, которых он всю жизнь просчитывал, анализируя их логику и маршруты передвижений. Просто сердце сдало. Или сосуды. Какая теперь разница?

Полковник Генерального штаба Вооружённых сил Российской Федерации, кандидат исторических наук, автор семнадцати закрытых монографий по тактике ведения боевых действий в условиях городской застройки и трёх открытых — по военной истории России XVIII–XIX веков — падал медленно, заваливаясь набок вместе с офисным креслом. В последнюю секунду он успел подумать: «Хорошо, что дома. Хорошо, что не при детях... хотя какие дети, одному Богу известно, когда я в последний раз...»

Мысль оборвалась.

Он ещё чувствовал, как затылок встречается с паркетом — глухой стук, словно упал мешок с картошкой, — а потом мир схлопнулся в яркую вспышку и погас.

Последним, что отпечаталось в угасающем сознании, был монитор компьютера, где на полуслове застыл текст очередной аналитической записки: «...с учётом логистических просчётов кампании 1812 года следует признать, что основная причина поражения Наполеона крылась не в генеральном сражении, а в растянутости коммуникаций и невозможности...»

Точка.

Конец.

Тишина.

---

А потом тишина взорвалась болью.

Это была не та боль, которую он знал по ранениям в Чечне и Сирии — острая, конкретная, локализованная. Это была всепоглощающая, тошнотворная, липкая боль, разлитая по всему телу, от корней волос до кончиков пальцев ног. Каждая клетка горела. Каждый вдох давался с таким усилием, словно лёгкие набили битым стеклом.

Он попытался открыть глаза и не смог. Веки были чугунными, налитыми свинцовой тяжестью. Он попробовал пошевелить рукой — рука не слушалась. Точнее, слушалась, но была какой-то... чужой. Не его. Слишком тяжёлой, слишком большой, с непривычными мозолями в других местах.

Где-то рядом, совсем близко, бубнили голоса:

— ...кризис, ваше высочество, кризис миновал, но жар держится третьи сутки, и если Господь не явит милости...

— Кровопускание делали?

— Дважды. И пиявки ставили. И порошки английские, те, что лейб-медик Роджерсон выписал. Всё без толку. Тело гореть не перестаёт.

— А что лейб-медик говорит?

— Говорит — воля Божья. И больше ничего не говорит.

«Странный разговор», — подумал он сквозь жар. — «Лейб-медик? Роджерсон? Английские порошки? Какая ещё воля Божья? Где я? Почему говорят по-русски, но с такими интонациями, будто...»

Мысль пробивалась с трудом, вязла в горячечном мареве. Он попытался собраться, сфокусироваться. Полковник Генштаба привык анализировать информацию даже в экстремальных условиях. Этому учили. Это было в крови.

Где он?

Дома быть не может. Дома — реанимация, кардиомониторы, дефибрилляторы, таблетки под язык, врачи в синем, а не эти... кто они?

Он заставил глаза открыться.

Щель. Тонкая щель между тяжёлыми веками. Этого хватило.

Над ним склонилось лицо. Старое, морщинистое, с бакенбардами по моде начала девятнадцатого века. Воротник мундира — тёмно-зелёный, с золотым шитьём. Запах — ладан, воск, пот, лекарства, и ещё какой-то кисловатый, немытый дух, которого в XXI веке уже не встретишь даже в самой глубокой провинции.

Свечи.

Вокруг горели свечи. Не лампы, не светодиоды, а настоящие восковые свечи в тяжёлых серебряных канделябрах.

Потолок — высокий, сводчатый, с лепниной.

И иконы. Много икон. В углу — киот с лампадой.

«Бред, — подумал он. — Инсульт, кома, и мозг рисует картинки. Сейчас придёт врач в синем, сделают МРТ, и...»

Голос — тот самый, старый, с бакенбардами — произнёс:

— Ваше высочество... ваше высочество, вы слышите меня? Слава тебе Господи, глаза открыл!

«Высочество?»

Рука — чужая, тяжёлая, с длинными пальцами, с перстнем — дёрнулась. Он никогда не носил перстней. Никогда. Максимум — обручальное кольцо, да и то снимал на службе.

Вторым невероятным усилием он поднял руку к лицу.

Рука была не его.

Крупная, породистая, с холёной кожей, но в то же время с мозолями в непривычных местах — на внутренней стороне ладони, у основания пальцев. Мозоли от сабли? От пистолетной рукояти? На правой руке, у большого пальца, красовался старый шрам — длинный, белесый, похожий на след от удара клинком.

И запах. От руки пахло потом, вином, табаком и ещё чем-то тяжёлым, животным — мужским телом, которое не мыли несколько дней.

— Ваше высочество, — зачастил старик, — не извольте беспокоиться, Господь милостив, кризис миновал, теперь на поправку пойдёте, только лежите смирно, лейб-медик строго-настрого запретил...

«Ваше высочество».

Титул великих князей.

Сыновей императора.

И внуков, если от сыновей.

«Я — историк, — подумал он, и мысль эта была страшнее любой боли. — Я знаю, кто такие «ваши высочества». Я знаю, какие титулы когда употреблялись. Это не бред. Бред был бы хаотичным, бессвязным. А это — система. Вокруг меня — система признаков, указывающих на конкретную эпоху. Начало девятнадцатого века. Россия. Императорский двор. Меня называют высочеством. Значит, я — кто-то из Романовых. Но кто? Кто умирал от горячки в это время? Кто...»

Он попытался вспомнить дату. Свою дату. Ту, из которой пришёл.

Двадцать третье февраля. Он точно помнил — двадцать третье февраля две тысячи двадцать шестого года. Он работал над статьёй о логистике Наполеона. Потом встал, чтобы налить кофе, и...

А сейчас какой год?

— Доктор, — прохрипел он, и голос тоже был чужим — ниже, грубее, с хрипотцой заядлого курильщика. — Какой... день?

Старик встрепенулся, просиял:

— Пятнадцатое, ваше высочество! Сентября пятнадцатое! В народе — гусятник, гусей на крыльях уносят, зиму на хвосте приносят...

— Год.

Вопрос прозвучал резче, чем следовало. Старик опешил, но ответил послушно:

— Тысяча восемьсот первый, ваше высочество. Господь с вами, запамятовали с горячки?

Тысяча восемьсот первый.

Сентября пятнадцатое.

Он закрыл глаза и провалился в тишину — уже не от боли, а от осознания.

Тысяча восемьсот первый.

Этот год он знал лучше, чем таблицу умножения. Этот год он изучал по архивам, по мемуарам, по секретным документам, которые в его времени только начинали рассекречивать.

Март — убийство Павла I. Заговор гвардейских офицеров. Царствование Александра I, молодого, прекраснодушного, терзаемого виной и надеждами на реформы.

Сентябрь — что в сентябре?

Коронация Александра должна была состояться в Москве. Точно. Сентябрь тысяча восемьсот первого — подготовка к коронации.

И... и что-то ещё. Что-то важное. Какая-то деталь, которую он вычитал в мемуарах современников и сразу забыл за ненадобностью, потому что она касалась не стратегии, а частной жизни августейшей фамилии.

Он заставил себя думать, пробиваясь сквозь жар.

Константин.

Цесаревич Константин Павлович.

Второй сын Павла. Брат Александра. Тот самый, который потом откажется от престола, подпишет тайный манифест, и это отречение станет причиной междуцарствия и восстания декабристов.

Что с ним в сентябре тысяча восемьсот первого?

Болел? Точно, болел. В мемуарах княгини Ливен мелькало что-то про тяжёлую болезнь Константина осенью 1801 года. Воспаление лёгких. Все думали — не выживет. Но выжил. И потом жил ещё тридцать лет, пока холера не скосила.

Выжил.

Исторический Константин выжил.

А этот? Кто он сейчас? Почему он здесь? И главное — если исторический Константин должен был выжить, но сейчас, в этом теле, находится сознание полковника Генштаба из две тысячи двадцать шестого, то куда делся настоящий Константин? Умер в горячке? Исчез? Слился с ним?

Он — или уже «я» — попытался пошевелиться, приподняться на локтях, и тело отозвалось протестующей болью в груди. Лёгкие. Точно воспаление лёгких. Он дышал с хрипом, с клокотанием, каждый вдох отдавался болью в спине.

— Лежите, лежите, ваше высочество! — всполошился старик. — Не можно вам! Жар спал только сегодня к утру, а силы ещё не вернулись, ох не вернулись...

— Воды.

Ему подали чашу — тяжёлую, серебряную, с чеканкой. Он пил жадно, обливая грудь, и вода показалась невероятно вкусной — чистой, холодной, настоящей.

— Где... государь?

Это был рискованный вопрос. Он не знал, где сейчас Александр. Он не знал, какие отношения были между братьями в этот момент. Но спросить было нужно. Ориентироваться.

Старик — лейб-медик? камердинер? — погрустнел лицом, перекрестился:

— Государь император... ох, ваше высочество, беда у нас, беда великая...

Сердце пропустило удар.

— Что с государем?

— Совсем плох Александр Павлович. Третьего дня, как с манёвров вернулся, в поту, на ветру... или простуда, или удар какой, доктора понять не могут. Второй день не встаёт. Сегодня утром митрополит соборовать приезжал. Во дворце говорят — готовятся к худшему.

Соборование.

Таинство, которое совершают над умирающими.

Александр — умирает?

Этого не может быть. Александр I правил двадцать четыре года. Он умер в Таганроге в 1825-м, от брюшного тифа, или, по слухам, ушёл в сибирские старцы. Он не мог умереть в сентябре 1801-го.

Не мог.

Если только история не пошла по другому пути.

— Как... как такое случилось? — спросил он, чувствуя, как внутри разрастается холод, не имеющий отношения к температуре тела.

— Господь наказал, — шёпотом ответил старик и снова перекрестился. — За грехи наши. За грехи всего отечества. Как того... как в марте... Господь и покарал. Вы, ваше высочество, тоже чуть Богу душу не отдали, еле отмолили. А государь... ох, не знаю, не знаю...

Старик всхлипнул и отвернулся, утирая слёзы рукавом.

А он лежал и смотрел в высокий лепной потолок, чувствуя, как сознание — привыкшее анализировать, классифицировать, строить прогнозы — лихорадочно перебирает варианты.

Ситуация.

Тысяча восемьсот первый год, сентябрь.

Александр при смерти.

Константин, который должен был выжить, выжил, но с сознанием человека из будущего.

Если Александр умрёт — наследник престола Константин.

То есть — он.

Он станет императором.

Через несколько дней. Или часов. Прямо сейчас, лёжа в этой кровати, с воспалёнными лёгкими, с температурой под сорок, в чужом теле, без связи, без команды, без подготовки.

Он — полковник Генштаба. Он привык планировать. Просчитывать риски. Анализировать обстановку. Но сейчас обстановка была такой, что никакой Генштаб не поможет.

Нужно было думать. Срочно. Пока есть время.

— Доктор, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Как вас зовут?

Старик обернулся, удивлённо вскинул брови:

— Пётр Иванович, ваше высочество. Камердинер ваш, Пётр Иванович. Неужто запамятовали?

Камердинер. Значит, доверенное лицо. Тот, кто одевает, раздевает, знает все привычки, все слабости. Опасный человек, если он заподозрит неладное.

— Запамятовал, Пётр Иванович. Жар всё перемешал.

— И то верно, — камердинер вздохнул с пониманием. — Третьи сутки в беспамятстве метались, такое не каждый выдержит. А теперь — слава тебе Господи — очнулись. И хорошо, что очнулись. А то матушка-государыня убивается, каждый час справляется, как вы...

Матушка-государыня.

Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна.

Мать Константина.

Она здесь, во дворце.

И она «убивается».

Проверить? Убедиться, что сын действительно пришёл в себя?

Сейчас? Или подождёт, пока кризис окончательно минует?

Вопросов было больше, чем ответов. И главный вопрос: что делать?

Если Александр умрёт — а судя по тому, что соборование уже совершили, дело идёт к концу, — на престол должен взойти Константин. Но Константин — личность известная. Вспыльчивый, грубый, неуравновешенный, нелюбимый при дворе. Его не примут. За ним нет партии. Гвардия, убившая отца, будет опасаться мести. Двор будет интриговать. Мать, возможно, попытается править сама, как регентша.

А в этом теле — он. Полковник, привыкший анализировать, просчитывать, управлять. У него есть шанс. Огромный шанс. Но только если он не ошибётся в первую же минуту.

Первое правило попаданца, которое он сам вывел в одной из своих исторических работ (никогда не думал, что придётся применять на практике): не выделяться. Имитировать поведение оригинала, пока не освоишься. Потом, когда окрепнешь и войдёшь в курс дел, можно начинать осторожные изменения. Но сначала — наблюдать, слушать, запоминать.

— Пётр Иванович, — сказал он, стараясь придать голосу ту интонацию, с которой, по его представлениям, великий князь должен обращаться к слуге — свысока, но без грубости. — Расскажи, что во дворце делается. Пока я... в беспамятстве был.

Камердинер оживился. Видимо, новости он любил и умел пересказывать.

— Ох, ваше высочество, много чего делается. Третьего дня, как государь слёг, сразу во дворце переполох поднялся. Граф Пален приезжал, с императрицей Марией Фёдоровной долго говорил, а потом уехал хмурый. Говорят, он в городе собирает гвардейских офицеров, совещается о чём-то...

Пален.

Граф Пётр Алексеевич Пален.

Генерал-губернатор Петербурга. Главный организатор убийства Павла I. Тот самый, кто сказал заговорщикам: «Чтобы съесть яичницу, надо разбить яйца». Тот самый, кто вошёл в спальню императора с требованием отречения, а вышел — через час, когда император был мёртв.

Пален — опаснейший человек. Он уже убил одного императора. Почему бы ему не убить второго, если новый окажется неугоден?

— А государыня Мария Фёдоровна? — спросил он.

— Матушка-государыня при государе неотлучно. Второй день из его покоев не выходит. Всех докторов собрала, лекарей английских вызвала, молебны служит... Только, видно, не судьба. Митрополит сегодня утром долго исповедовал государя, а потом причастил и соборовал. Знак это плохой, ваше высочество, очень плохой...

— А братья? Где великие князья?

— Николай Павлович и Михаил Павлович при матушке, во дворце. Им пока ничего не говорят, малы ещё. А Александр Павлович... — камердинер запнулся, поняв, что только что назвал умирающего императора по имени, а не по титулу. — То есть государь император, прости Господи...

— Всё, Пётр Иванович, иди. Я отдохну.

Камердинер поклонился и вышел, бесшумно ступая мягкими туфлями.

Он остался один.

Тишина. Только потрескивают свечи да где-то далеко, за стенами, слышен приглушённый шум — дворцовый механизм продолжал работать, несмотря на то, что у его вершины случилась катастрофа.

Мысли метались.

Пален собирает гвардейских офицеров. Это может означать только одно: он готовится к любому развитию событий. Если умрёт Александр, Пален захочет контролировать нового императора. Или — если новый император окажется неуправляемым — убрать его, как убрали отца.

Мария Фёдоровна — женщина властная, честолюбивая. Она уже пыталась провозгласить себя императрицей после смерти Павла, но Александр её опередил. Сейчас, если Александр умрёт, она может попытаться снова. Тем более что Константин — её сын, и она может претендовать на регентство.

А вокруг — гвардия, которая помнит мартовскую ночь. Которая знает, что убийство императора — это реально, это возможно, это уже было.

Вот она, развилка истории.

В его мире — в мире, откуда он пришёл, — Александр выздоровел, правил двадцать четыре года, победил Наполеона, создал Священный союз, умер в Таганроге, оставив загадку своего ухода.

В этом мире Александр умирает сейчас. Через несколько часов. Или дней.

И тогда императором станет он — Константин Павлович, человек, которого история запомнила как «отрёкшегося», как «польского наместника», как грубого солдафона, не способного управлять империей.

Но теперь в этом теле — он.

Полковник Генштаба.

Человек, знающий всю историю XIX века как свою квартиру.

Человек, понимающий, что такое логистика, стратегия, управление войсками.

Человек, который видел фильмы про Наполеона, читал современников Кутузова, анализировал ошибки Барклая-де-Толли.

Человек, который знает, что такое пулемёт, телеграф, железная дорога, и может — может! — попытаться внедрить это всё на полвека раньше.

Но сначала — выжить.

Сначала — не выдать себя.

Сначала — пережить ближайшие дни, когда решается всё.

Он лежал и смотрел на иконы в углу. Лампада теплилась ровным, спокойным огнём. Где-то за стеной пели — может быть, монахини из дворцовой церкви, может быть, просто слуги молились за здравие государя.

И вдруг — шаги.

Много шагов. Торопливые, тяжёлые. Приближаются.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял человек в генеральском мундире, с лицом, искажённым тревогой. За ним — ещё несколько офицеров, священник, какие-то штатские в париках.

— Константин Павлович! — генерал шагнул в комнату, не спрашивая разрешения. — Вставайте! Государю худо!

Сердце оборвалось.

Это оно.

Начинается.

2. Последний час императора

Генерал, вошедший без доклада, был ему знаком.

В том смысле, что полковник из будущего прекрасно знал, кто это — по портретам, по описаниям в мемуарах, по историческим анекдотам. Граф Николай Александрович Толстой, обер-гофмаршал двора, один из самых приближённых к императорской фамилии людей. В его обязанности входило всё, что касалось быта императорской семьи — от организации обедов до оповещения родственников в критических ситуациях.

Сейчас была именно критическая ситуация.

— Что с государем? — спросил он, приподнимаясь на локтях. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги, но он заставил себя не обращать внимания. Сейчас нельзя показывать слабость. Сейчас нужно действовать.

— Плох, ваше высочество, очень плох, — Толстой говорил быстро, сбивчиво, забывая о придворном этикете. — Дыхание прерывается, пульс нитевидный. Их величество матушка-государыня приказала всех собрать. Великий князь должен быть рядом.

«Великий князь должен быть рядом».

Это означало, что агония началась. Что Александра соборовали, причастили, и теперь семья собирается у постели умирающего, чтобы проститься.

Он попытался встать — и едва не рухнул обратно. Ноги не держали. Тело, ослабленное трёхдневной горячкой, отказывалось подчиняться. Каждый мускул дрожал от напряжения. Лоб покрылся холодным потом.

— Ваше высочество! — Толстой бросился к нему, подхватил под руку. — Не можно вам! Вы же сами при смерти были!

— Можно, — отрезал он. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Брат умирает. Я должен быть там.

Это была правильная фраза. Именно так и должен был сказать великий князь Константин — вспыльчивый, но не лишённый семейных чувств. Именно так и должен был поступить наследник престола, если его брат-император при смерти.

Толстой переглянулся с офицерами, стоявшими в дверях. Те понимающе кивнули.

— Одеваться, — коротко бросил он.

Камердинер Пётр Иванович, вбежавший следом за генералом, заметался по комнате, извлекая из шкафов одежду. Мундир, панталоны, сапоги — всё это натягивали на него вдвоём с Толстым, потому что руки не слушались, дрожали, путались в пуговицах.

В какой-то момент он взглянул в зеркало — и отшатнулся.

Оттуда на него смотрел не он.

Чужое лицо.

Молодое — лет двадцать два — двадцать три, но уже тронутое военной грубостью. Короткий, чуть курносый нос. Голубые глаза, воспалённые, красные от болезни, но с тем особенным, сумасшедшим огоньком, о котором писали мемуаристы. Взъерошенные русые волосы. Губы, искривлённые в какой-то странной полуулыбке, словно их обладатель всегда готов сорваться на крик или на грубую шутку.

Цесаревич Константин Павлович.

Таким его запомнила история.

Таким его сейчас видели придворные.

Таким его теперь предстояло играть.

— Идёмте, ваше высочество, — Толстой взял его под руку, и они двинулись к двери.

Коридоры Зимнего дворца были пустынны, но в этой пустынности чувствовалось напряжение. Обычно здесь толпились придворные, лакеи, адъютанты. Сейчас — ни души. Все замерли, притаились, ждали. Даже свечи в канделябрах горели как-то приглушённо, словно боялись потревожить тишину.

Они шли быстро, но ему каждый шаг давался с трудом. Лёгкие горели, в висках стучало, перед глазами плыли круги. Дважды он едва не потерял сознание, но Толстой поддерживал, и они двигались дальше.

Императорские покои.

Двери распахнуты настежь. Внутри — множество людей, но тишина стоит такая, что слышно, как потрескивают свечи.

В центре комнаты — кровать под балдахином. На кровати — человек.

Александр I.

Двадцатитрёхлетний император, которого история запомнила победителем Наполеона, «ангелом кротким», таинственным старцем Фёдором Кузьмичом, — лежал сейчас, утопая в подушках, бледный до синевы, с заострившимся носом и запавшими глазами. Он был красив даже в болезни — той особенной, хрупкой красотой, которая светится в людях перед смертью.

Рядом с кроватью, на коленях, стояла женщина в чёрном.

Мария Фёдоровна.

Вдовствующая императрица.

Мать.

Она молилась — шептала быстро, беззвучно, только губы двигались, — и крупные слёзы катились по её щекам, падали на скрещённые на груди руки.

У изголовья — лейб-медик Роджерсон, тот самый англичанин, который лечил всю императорскую фамилию. Лицо у него было каменное, профессионально-бесстрастное, но в глазах читалось: безнадёжно.

В ногах — несколько человек в мундирах и штатском платье. Среди них он узнал — по портретам, конечно, — графа Палена. Тот стоял особняком, чуть в стороне от других, и смотрел на умирающего императора с выражением, которое трудно было прочитать: сожаление? тревога? расчёт? Что-то среднее.

Его появление заметили не сразу. А когда заметили — по комнате прокатился шёпот:

— Цесаревич... Константин Павлович... Встал... Пришёл...

Мария Фёдоровна обернулась, и в её глазах он увидел смесь надежды и отчаяния. Она поднялась с колен, шагнула к нему, обняла — крепко, по-матерински, прижав к себе, словно он был маленьким мальчиком, а не двадцатидвухлетним офицером.

— Костя... Костенька... Живой... — шептала она сквозь слёзы. — А Сашенька... Сашенька уходит...

Он стоял, чувствуя, как чужое тело вздрагивает от материнских объятий, и пытался понять, что должен чувствовать в этот момент настоящий Константин. Горе? Скорбь? Или, может быть, облегчение, что брат, ставший императором после убитого отца, уходит, освобождая место?

Исторический Константин, как он помнил, был сложной фигурой. Отношения с братом — тоже сложными. Они не враждовали, но и не были близки. Слишком разные. Александр — мягкий, утончённый, европейски образованный. Константин — грубый, прямой, солдафон.

Что сейчас в душе настоящего Константина, который только что покинул это тело? Тоскует ли он по брату? Или радуется, что не он лежит на смертном одре?

— Матушка, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Что доктора говорят?

Мария Фёдоровна отстранилась, вытерла слёзы платком. Взгляд её стал жёстче — она умела брать себя в руки.

— Доктора говорят — час-два. Может, меньше. Господь забирает нашего Сашеньку, Костя. Забирает за грехи наши. За тот страшный грех, что мы... что мы допустили...

Она не договорила. Но все поняли.

Март. Убийство Павла. Грех, который теперь, кажется, Господь искупает кровью сына.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Подойди к нему, — сказала Мария Фёдоровна. — Попрощайся.

Он шагнул к кровати.

Александр лежал с закрытыми глазами. Дышал редко, с хрипом. Грудь поднималась едва заметно. Лицо — прекрасное, почти женственное в своей правильности черт — было спокойным. Ни страдания, ни боли. Только покой.

И вдруг веки дрогнули, приподнялись.

Александр смотрел на него.

Взгляд умирающего императора был ясным, осмысленным. В нём не было страха — только усталость и, кажется, облегчение. Словно человек, нёсший непомерную ношу, наконец получил право её сбросить.

— Костя, — прошептал Александр. Голос был тихим, едва слышным, но в тишине спальни каждое слово звучало отчётливо. — Подойди... ближе.

Он наклонился, почти касаясь ухом губ брата.

— Прости... меня, — выдохнул Александр. — За всё прости. За то, что не уберёг отца. За то, что... что оставляю тебе это. Я не хотел. Я никогда не хотел быть... императором. А теперь ты...

Он замолчал, переводя дыхание. В груди клокотало.

— Брат, — продолжил Александр через минуту. — Берегись Палена. Он... он убил отца. Он и тебя убьёт, если... если ты будешь ему мешать. Я знаю. Я молчал. Я трус. Прости.

— Молчи, — сказал он, и это вырвалось само собой, без всякой актёрской игры. — Молчи, береги силы.

— Зачем? — Александр слабо улыбнулся. — Силы мне больше не нужны. Я скоро предстану перед отцом. И перед Господом. И буду отвечать за всё. И за Палена. И за тех... за всех.

Он замолчал надолго. Глаза закрылись. Дыхание стало совсем редким — вдох, пауза, ещё вдох, и снова пауза, всё длиннее, всё страшнее.

— Костя, — вдруг снова открыл глаза Александр. — Ты... ты изменился. Пока болел. Я вижу. Ты стал другим.

Сердце пропустило удар.

Неужели? Неужели даже сейчас, в предсмертной агонии, этот человек заметил подмену?

— Я... я был при смерти, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Такое меняет.

— Да, — Александр кивнул — чуть заметно, одними веками. — Меняет. Может быть, это и к лучшему. Прежний ты... не справился бы. А этот — справится.

Он замолчал.

Прошла минута. Две. Пять.

В комнате кто-то всхлипнул. Мария Фёдоровна стояла на коленях у кровати, уткнувшись лицом в одеяло. Придворные замерли статуями.

Роджерсон взял руку императора, пощупал пульс. Помолчал. Потом поднял глаза на Марию Фёдоровну и едва заметно покачал головой.

— Государя императора не стало, — сказал он негромко, но в тишине эти слова прозвучали как гром. — Александр Павлович скончался.

И комнату разорвал крик.

Мария Фёдоровна упала на грудь сына, обливаясь слезами, целуя его руки, его лицо, его закрытые глаза. Придворные бросились к ней, пытаясь оторвать, успокоить, увести — тщетно. Крики, рыдания, причитания смешались в один сплошной вой.

Он стоял у изголовья и смотрел на мёртвое лицо Александра. Спокойное, прекрасное, чуть тронутое голубизной. Лицо человека, который только что нёс на своих плечах величайшую империю мира — и умер от простуды в двадцать три года, процарствовав полгода.

Никто не смотрел на него. Никто не думал о нём.

Кроме одного человека.

Граф Пален стоял в углу, и его холодные, расчётливые глаза были устремлены на цесаревича Константина. Взгляд этот говорил: «Ну что ж, новый император. Посмотрим, как долго ты продержишься».

Он поймал этот взгляд и удержал.

Не отвел глаза.

И в эту секунду, стоя над телом брата, в чужом теле, в чужом времени, с лёгкими, полными воспаления, и с сердцем, колотящимся где-то в горле, — в эту секунду он принял решение.

Он не будет марионеткой.

Он не будет жертвой.

Он будет императором.

Настоящим.

Константин I, сын Павла I.

И пусть кто-то попробует встать у него на пути.

3. Первые минуты империи

Смерть императора — это всегда хаос.

Даже когда всё готово, всё расписано, все процедуры отрепетированы — хаос неизбежен. Потому что умирает не просто человек. Умирает символ. Умирает власть. Умирает центр вселенной для тысяч людей, которые строили свою жизнь вокруг этого центра.

А когда смерть внезапна — хаос удесятеряется.

Александр не готовился умирать. Ему было двадцать три. Он был полон планов, надежд, проектов. Он только начал править. Он только начал мечтать о реформах, о конституции, о свободной России. И вот — конец.

Поэтому никто не знал, что делать дальше.

Придворные метались, натыкаясь друг на друга. Кто-то требовал позвать священника для панихиды. Кто-то бежал к императрице Елизавете Алексеевне — молодой вдове, которая, говорят, тоже больна и не может подняться. Кто-то распоряжался о траурных одеждах. Кто-то просто плакал в углу, закрыв лицо руками.

А он стоял у кровати и смотрел на Палена.

Пален смотрел в ответ.

Это была дуэль взглядов. Дуэль, в которой решалось всё: кто будет контролировать ситуацию в ближайшие часы, кто возьмёт инициативу, кто станет реальной властью при новом, неопытном императоре.

Пален был опасен. Пален был умён. Пален уже убил одного императора и чувствовал себя неуязвимым. Он контролировал гвардию, контролировал город, контролировал Сенат. Он мог в считанные часы организовать любой переворот — или любую оборону.

И сейчас он смотрел на нового императора и решал: друг это ему или враг?

Первым отвёл глаза Пален.

Не потому что проиграл. А потому что понял: этот взгляд ему не нравится. В этом взгляде не было страха. Не было растерянности. Не было обычной константиновской вспыльчивости, которая позволяла манипулировать им, как марионеткой.

В этом взгляде была сталь.

— Ваше величество, — Пален шагнул вперёд, и голос его прозвучал громко, перекрывая шум и рыдания. — Дозвольте обратиться.

«Ваше величество».

Первое обращение как к императору.

В комнате стало тихо.

Все головы повернулись к нему. Мария Фёдоровна оторвалась от тела сына, посмотрела на старшего из оставшихся — и в её глазах мелькнуло что-то странное. То ли гордость, то ли страх, то ли надежда.

— Говорите, граф, — сказал он. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Пален выдержал паузу, собираясь с мыслями. Он умел говорить. Он умел убеждать. Он умел так повернуть слова, что они звучали как забота, хотя на деле были интригой.

— Ваше величество, — начал Пален медленно, чеканя каждое слово. — В этот скорбный час, когда Господь призвал к себе вашего августейшего брата, на вас ложится бремя правления империей. Но позвольте заметить: вы только что оправились от тяжёлой болезни. Ваше здоровье ещё не окрепло. Государственные дела требуют сил, которых у вас сейчас нет. Не будет ли благоразумно — на первое время, только на первое время — возложить часть забот на тех, кому вы доверяете? На вашу матушку, императрицу Марию Фёдоровну? На совет ближайших сановников? Мы все готовы служить вам верой и правдой. Мы все готовы облегчить вашу ношу.

Красиво.

Очень красиво.

«Мы облегчим вашу ношу». «Мы возьмём на себя заботы». «Вы только отдыхайте, выздоравливайте, а мы пока...»

А мы пока будем править. А мы пока будем решать. А мы пока сделаем так, чтобы новый император был нашей марионеткой, как почти стал его брат.

Пален смотрел на него с лёгкой, едва заметной улыбкой. Он был уверен в победе. Он знал Константина — вспыльчивого, несдержанного, неспособного к интригам. Константин должен был взбеситься, накричать, нагрубить — и тем самым проиграть, показав свою несостоятельность.

Но он не был Константином.

— Благодарю вас, граф, за заботу, — сказал он медленно, так же чеканя слова, как Пален. — Она трогает меня до глубины души. Но позвольте и мне заметить: Господь, призвав моего брата, возложил на меня венец и ответственность. Уклоняться от этой ответственности я не намерен. Что же касается здоровья — Господь милостив. Он вернул меня с того света. Значит, есть для чего. Значит, есть дела, которые я должен совершить. И я их совершу. С вашей помощью, граф. С помощью всех, кто готов служить России верой и правдой.

Пален побледнел.

Такого ответа он не ожидал.

Это был не Константин. Это был кто-то другой — говорящий теми же словами, но вкладывающий в них совсем иной смысл. Кто-то, кто не клюнул на приманку. Кто-то, кто переиграл его в первом же раунде.

— Ваше величество... — начал Пален, но его перебила Мария Фёдоровна.

— Сын мой, — сказала она, поднимаясь с колен и подходя к нему. — Ты действительно... ты уверен, что справишься?

Она смотрела на него с той смесью надежды и сомнения, с какой мать смотрит на повзрослевшего сына, впервые берущегося за большое дело.

— Уверен, матушка, — ответил он и взял её за руку. Рука была холодной, дрожащей. — Но без вас мне не обойтись. Ваш совет, ваша поддержка — они нужны мне. Как и совет всех, кто любил моего брата и любит Россию.

Это была правильная фраза. Она успокоила Марию Фёдоровну, дала ей понять, что её роль не будет забыта. И одновременно показала Палену: император не собирается быть одиноким волком, он будет опираться на мать, на семью, на тех, кто предан, а не на тех, кто хочет управлять им из тени.

Пален понял.

Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли тревога, то ли злость. Он поклонился — низко, как требовал этикет:

— Ваше величество, я весь к вашим услугам. Прикажете собирать Государственный совет?

— Прикажу, граф. Но не сейчас. Сейчас — траур. Сейчас — прощание с братом. Завтра, в девять утра, я жду вас и всех министров в моём кабинете. А до тех пор — распорядитесь, чтобы в городе было спокойно. Гвардия пусть остаётся в казармах. Никаких перемещений войск без моего личного приказа. Вы меня поняли?

Пален выпрямился. Взгляд его стал жёстче.

— Понял, ваше величество.

— Исполняйте.

Пален поклонился и вышел. За ним потянулись остальные придворные, понимая, что аудиенция окончена.

В комнате остались только он, Мария Фёдоровна, тело Александра на кровати да несколько слуг, замерших у стен в ожидании приказаний.

Мария Фёдоровна смотрела на него с удивлением.

— Костя... — сказала она тихо. — Ты ли это? Ты никогда так... так не говорил. Так уверенно. Так властно.

Он улыбнулся — улыбкой, которой не было в арсенале настоящего Константина. Спокойной, тёплой, чуть печальной.

— Горячка, матушка. Смерть на пороге. Такое меняет человека. Я многое понял там, на грани. Понял, что нельзя больше жить как прежде. Нельзя быть мальчишкой, когда вокруг такие дела.

Она кивнула. Кажется, поверила. Или сделала вид, что поверила.

— Что теперь будет? — спросила она шёпотом, глядя на мёртвого сына.

— Теперь будет то, что должно быть, — ответил он. — Похороны. Коронация. Правление. Но сначала — похороны. Брат должен быть похоронен по-христиански, с честью, как подобает императору. И мы должны найти слова, чтобы сказать это народу. Чтобы народ понял: Россия не осиротела. Россия продолжает жить.

Мария Фёдоровна заплакала снова — но теперь это были другие слёзы. Слёзы облегчения.

— Ты справишься, Костя, — прошептала она. — Я чувствую. Ты справишься.

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как дрожит её худое тело в траурном платье.

— Справлюсь, матушка. Куда я денусь.

Слуги зажгли новые свечи. Кто-то принёс воду и полотенца — обмыть тело. Кто-то распахнул окна, чтобы душа могла улететь. Кто-то уже читал псалтырь — тихо, нараспев, успокаивающе.

А он стоял у окна и смотрел на Неву, на тёмную воду, на начинающийся рассвет.

Новый день начинался для России.

Новый день начинался для него.

Императора Константина I.

4. Ночь после смерти

До утра он не сомкнул глаз.

Тело требовало отдыха — после трёхдневной горячки, после потрясений, после разговора с Паленом. Но сознание работало как компьютер, перебирая варианты, выстраивая стратегии, вспоминая всё, что он знал об этой эпохе.

Комната, куда его проводили после прощания с Александром, была явно не его спальней. Скорее, временное пристанище — небольшая гостиная, превращённая в кабинет. Стол, заваленный бумагами. Кресло с высокой спинкой. Икона в углу. И тишина — та особенная дворцовая тишина, когда за стенами кипит жизнь, но сюда, за тяжёлые двери, не проникает ни звука.

Он сидел в кресле, укутавшись в плед (в камине горел огонь, но тело всё равно зябло), и думал.

Что он знает о ситуации?

Александр мёртв. Это факт. Исторический Александр должен был править до 1825 года. Но история изменилась. Почему? Из-за него? Или просто совпадение? Может быть, в реальности, откуда он пришёл, Александр тоже болел в сентябре 1801 года, но выжил, а здесь — нет? Может быть, его вселение в тело Константина создало какой-то временной сдвиг? Или это просто случайность, вариант развития событий, который существовал всегда, просто в его мире не реализовался?

Вопросы без ответов.

Главное — не в них. Главное — что делать дальше.

Пален. Это первая и главная опасность. Пален организовал убийство Павла. Пален контролирует гвардию. Пален — губернатор Петербурга. В его руках реальная вооружённая сила. И он только что получил от нового императора щелчок по носу. Он не простит. Он будет действовать.

Как?

Вариантов несколько.

Первый. Попытаться убрать Константина так же, как убрали Павла. Новый заговор. Новая ночь с шампанским и криками «Отечество спасено!». Новый труп императора.

Второй. Попытаться посадить на трон кого-то другого. Например, императрицу Марию Фёдоровну. Или — теоретически — младших братьев, Николая и Михаила, но они ещё дети. Регентство матери — это вполне реальный сценарий.

Третий. Попытаться договориться. Пален — циник и прагматик. Он убил Павла не из идейных соображений, а потому что Павел угрожал его положению. Если новый император предложит ему условия, на которых он сохранит власть и влияние — может быть, он согласится.

Но с Паленом нельзя договариваться. Это аксиома. Пален предал один раз — предаст и второй. Пален убил отца — убьёт и сына, если сочтёт нужным.

Значит, Палена надо убирать.

Но как? Сразу? Сегодня? Завтра?

Если действовать сразу — можно нарваться на сопротивление. Гвардия за Палена. Город за Палена. Арестовать его без подготовки — значит спровоцировать мятеж. И тогда — либо гражданская война, либо смерть.

Если ждать — Пален сам нанесёт удар. Он не будет ждать, пока император укрепится. Он ударит первым.

Классическая вилка.

Нужен третий путь.

Он думал долго, перебирая варианты, вспоминая всё, что знал о дворцовых переворотах XVIII–XIX веков. Как поступали другие? Как выходили из подобных ситуаций?

Екатерина II опиралась на гвардию, которая её любила. Александр I, вступая на престол, был марионеткой заговорщиков и несколько лет не мог от них освободиться. Николай I в 1825 году расстрелял декабристов из пушек — но у него была армия и подготовка.

У него — ничего. Только титул. Только право крови. Только знание истории, которого нет ни у кого вокруг.

И ещё — болезнь. Да, он болен. Он едва стоит на ногах. Это минус, но это может стать и плюсом. Больному императору нужна опека. Больному императору нужны помощники. Если он правильно разыграет эту карту, можно создать систему противовесов, которая не даст Палену захватить полную власть.

Кто может стать противовесом Палену?

Мать. Мария Фёдоровна — женщина властная, честолюбивая. Она ненавидит Палена — за убийство мужа, за то, что он сделал её вдовой. Если предложить ей роль публичную, видимую — она согласится. И её присутствие рядом с троном будет сдерживать Палена.

Брат? Других взрослых братьев нет. Только Николай и Михаил — детям десять и три года.

Сенат? Сенат продажен и труслив. На него опираться нельзя.

Гвардия? Гвардия за Палена. Но гвардия не едина. В ней есть полки, которые недолюбливают Палена. Есть офицеры, которые не участвовали в заговоре. Если начать работать с ними, потихоньку, осторожно — можно перетянуть часть сил на свою сторону.

Но для этого нужно время. А времени нет.

Он поднялся с кресла, подошёл к окну. За окном светало. Нева была спокойной, серой, холодной. Где-то там, за рекой, просыпался Петербург — город, который ещё не знает, что у него новый император. Город, который завтра узнает.

Постучали.

— Ваше величество, — голос камердинера Петра Ивановича звучал приглушённо. — Там граф Пален просит аудиенции. Говорит — дело срочное, неотложное.

Пален.

Ночью.

Что ему нужно?

— Впусти.

Дверь открылась. Пален вошёл — в том же мундире, что и несколько часов назад, только чуть более помятом. Видно, не спал, как и он. Глаза красные, но взгляд по-прежнему острый, цепкий.

— Ваше величество, простите, что беспокою в такой час. Но дело не терпит отлагательств.

— Говорите, граф.

Пален подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Посмотрел прямо в глаза.

— Ваше величество, я пришёл говорить откровенно. Без придворных церемоний, без дипломатии. Как мужчина с мужчиной.

— Я слушаю.

— Вы знаете, кто я. Вы знаете, что я сделал. Вы знаете, что в моих руках — гвардия, полиция, город. Вы знаете, что я мог бы... поступить иначе сегодня ночью. Но я не поступил. Я пришёл к вам. Почему?

— Почему же?

— Потому что я увидел в вас то, чего не ожидал увидеть. Не мальчика. Не фанфарона. Мужчину. Вы говорили со мной сегодня как равный. Как тот, кто понимает, что власть — это не игрушка. И я подумал: может быть, с этим императором можно иметь дело? Может быть, не придётся снова... повторять март?

Он смотрел на Палена и видел: он не врёт. По крайней мере, не врёт сейчас. Он действительно пришёл предлагать сделку. Он действительно готов договариваться.

— Что вы хотите, граф?

— Я хочу жить, — просто ответил Пален. — Я хочу спокойно дожить свои дни в своём имении, с семьёй, с деньгами, которые я честно заработал на службе. Я не хочу больше участвовать в заговорах. Я устал. Я убил императора — и буду отвечать за это перед Богом. Но перед людьми... перед людьми я хотел бы уйти с миром. Дайте мне уйти, ваше величество. Отправьте в отставку. Сошлите в деревню. Только дайте слово, что меня не тронут. И я уйду. Сегодня же. Сейчас. И гвардия уйдёт со мной — я скажу им, что служить новому императору нужно верой и правдой. Что старый граф устал и уезжает лечиться на воды. Они послушают. Они всегда меня слушали.

Вот оно.

Предложение, от которого невозможно отказаться.

Пален сам предлагает уйти. Пален сам даёт выход из кризиса. Без крови, без мятежа, без новой ночи ужаса.

Но можно ли ему верить?

— Граф, — сказал он медленно. — Я ценю вашу откровенность. И я готов принять ваше предложение. При одном условии.

— При каком?

— Вы уедете сегодня. Не завтра, не через неделю — сегодня. С первым же дилижансом. Или с почтовой каретой. Но чтобы к вечеру вас в Петербурге не было. И вы оставите мне список — всех, кто участвовал в мартовских событиях. Всех, кого я должен опасаться.

Пален усмехнулся.

— Умно, ваше величество. Очень умно. Вы хотите получить мою голову и мои знания в придачу. Хорошо. Я дам вам список. Но предупреждаю: тех, кто там будет, не так легко убрать, как меня. Они молоды. Они честолюбивы. Они считают себя героями, спасшими Россию от тирана. С ними вам придётся труднее.

— Это моя забота, граф. Ваша забота — уехать.

Пален поклонился.

— Я уеду, ваше величество. Дайте только время собраться.

— Время у вас есть до полудня. В полдень я хочу знать, что вас нет в городе.

— Будет исполнено.

Пален повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился.

— Ваше величество, — сказал он, не оборачиваясь. — Берегите себя. В этой игре мало честных людей. И ещё меньше — живых императоров.

Он вышел.

Дверь закрылась.

И в наступившей тишине он вдруг понял, что дрожит. Не от холода — от напряжения. Только что он разговаривал с убийцей своего отца. Только что он заключил с ним сделку. Только что он, возможно, спас свою жизнь — или проиграл её окончательно, если Пален обманет.

Но что-то подсказывало: не обманет.

Пален слишком умён, чтобы рисковать сейчас. Он получил то, что хотел — безопасный уход. И он уйдёт. А те, кто останутся... с ними он разберётся потом.

Он подошёл к столу, взял перо, бумагу.

Надо было записать. Всё, что он помнит об этом времени. Все имена. Все даты. Все события, которые должны произойти — и которых теперь, возможно, не будет.

Наполеон. Война двенадцатого года. Бородино. Пожар Москвы. Декабристы. Пушкин. Все они где-то здесь, рядом, живут, дышат, не зная, что их судьбы могут измениться.

А может быть, уже изменились.

Потому что теперь есть он.

Император Константин I.

Сын Павла I.

Человек из будущего.

И завтра начнётся его правление.

---

5. Утро нового царствования

Он так и не лёг.

Всю ночь просидел над бумагами, делая заметки, набрасывая планы, вспоминая всё, что знал. К утру голова раскалывалась, лёгкие снова давали о себе болью, но он не позволял себе расслабиться. В девять — заседание Государственного совета. К этому часу нужно быть готовым.

Около семи утра пришло известие: граф Пален покинул Петербург. Выехал с первым обозом, якобы для лечения на водах в Баден. С собой взял только камердинера и небольшую сумму денег. Семья осталась — значит, вернётся? Или просто не успели собраться?

В любом случае, Палена в городе нет. Это главное.

В восемь явился камердинер с завтраком. Он заставил себя поесть — через силу, через тошноту, понимая, что силы нужны. Потом — одевание. Опять чужое тело, опять непривычные движения, опять мундир, сидящий как-то иначе, чем его собственная форма.

В без четверти девять он вышел в коридор.

Там уже ждали. Два адъютанта, церемониймейстер, несколько лакеев. Все низко кланялись, но в глазах читалось: что это будет за император? Справится ли? Долго ли продержится?

Он прошёл мимо них, стараясь держаться прямо, хотя каждый шаг отдавался болью в груди.

Зал заседаний Государственного совета был огромен. Длинный стол, покрытый зелёным сукном. Вдоль стола — кресла с высокими спинками. В дальнем конце — тронное кресло, чуть приподнятое, с гербом России на спинке.

В креслах сидели люди.

Он узнавал их по портретам, по описаниям в учебниках истории. Граф Завадовский, князь Куракин, граф Строганов, граф Воронцов... Все те, кто вершил судьбы России в начале XIX века. Все те, кто ждал сейчас нового императора и решал, как к нему относиться.

Он вошёл.

Все встали.

Он прошёл к тронному креслу, остановился рядом, не садясь. Обвёл взглядом собравшихся.

— Господа, — сказал он. Голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Я собрал вас, чтобы объявить: волею Божьей, после кончины моего брата, государя императора Александра Павловича, я вступаю на престол предков моих. И первое, что я хочу вам сказать: Россия не осиротела. Россия будет жить. Россия будет развиваться. Россия будет сильной. И мы вместе сделаем её такой.

Он сделал паузу. В зале стояла мёртвая тишина.

— Я знаю, что многие из вас сомневаются во мне. Я молод. Я только что оправился от болезни. У меня нет опыта управления империей. Но у меня есть то что нужно именно сейчас - у меня есть воля. Воля быть достойным своего отца и своего брата. Воля служить России так, как никто не служил до меня. И я прошу вас: помогите мне. Ваш опыт, ваши знания, ваша преданность — вот что нужно мне сейчас. Вместе мы справимся. Вместе мы выстоим. Вместе мы победим.

Он сел.

И тогда случилось то, чего он не ожидал.

Первым поднялся граф Завадовский — старый екатерининский вельможа, видавший виды. Он подошёл к тронному креслу, опустился на одно колено и произнёс:

— Ваше императорское величество, разрешите первому принести вам присягу верности. Служить вам буду верой и правдой, как служил вашим предкам. И да поможет нам Бог.

За ним поднялись остальные.

Один за другим они подходили, преклоняли колено, произносили слова присяги. Кто-то искренне, кто-то с расчётом, кто-то с опаской. Но все — все до одного — признали его императором.

Это был момент триумфа.

Момент, когда он понял: получилось.

Он в игре.

Он на троне.

И теперь — вперёд.

Вперёд, в историю, которую он будет писать сам.

---

Эпилог главы первой

Он вышел из зала заседаний только к вечеру.

Голова гудела, глаза слипались, но в груди разливалось странное тепло — не от болезни, от сознания сделанного. Первый день прошёл. Первый бой выигран. Пален ушёл. Совет присягнул. Гвардия пока молчит.

Впереди — похороны Александра. Коронация. Тысячи дел, о которых он пока не имеет понятия.

Но главное — он жив.

Он — император.

И у него есть план.

Он подошёл к окну своей новой спальни — просторной, роскошной, с видом на Неву. За окном темнело. На том берегу зажигались огни — Петербург жил своей жизнью, не зная, что в его истории наступил новый век.

Век Константина I.

Он улыбнулся — впервые за эти сутки.

— Ну что ж, — сказал он вслух, обращаясь к кому-то невидимому. — Будем работать. Наполеон, подожди. Я иду.

За окном догорал закат.

Новый день начинался для России.

Конец первой главы.

Глава 2

---

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПЕРВЫЕ ШАГИ

Я стоял у окна и смотрел, как над Невой поднимается солнце.

Третьи сутки моего царствования. Третьи сутки в этом теле. Третьи сутки непрерывной, изматывающей, выматывающей душу игры, в которой ставка — жизнь. Моя жизнь. И не только моя.

За эти три дня я почти не спал.

Точнее, спал урывками, по часу-два, проваливаясь в тяжёлое, без сновидений забытьё, из которого выныривал с колотящимся сердцем и одной мыслью: «Где я? Кто я? Не раскрыли ли?» И каждый раз, открывая глаза и видя этот лепной потолок, эти тяжёлые портьеры, этих людей в камзолах, кланяющихся и называющих меня «ваше величество», я заново проживал шок первого дня.

Сегодня, кажется, впервые, я позволил себе роскошь просто постоять у окна. Пять минут. Десять. Ничего не делать. Просто смотреть.

Нева была спокойна. Мрачная, холодная, северная река несла свои воды к заливу. На противоположном берегу, за крышами домов, угадывались очертания Петропавловской крепости — там, в соборе, лежало сейчас тело моего брата, ожидая похорон. Через три дня мы будем хоронить Александра. Через три дня я стану единственным — нет, не единственным, но главным — действующим лицом этой драмы. А пока — пока я просто стою и смотрю, как течёт Нева, как плывут облака, как просыпается город, который отныне — мой.

— Ваше величество, — голос за спиной заставил вздрогнуть. — Чай изволите?

Пётр Иванович, камердинер. Преданный, тихий, незаметный. Я уже понял: такие люди — золото. Они видят всё, слышат всё, но никогда не скажут лишнего. Если, конечно, правильно с ними обращаться.

— Давай, Пётр Иванович. И распорядись: сегодня с утра ко мне пригласите обер-гофмаршала Толстого, генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова и обер-прокурора Святейшего Синода. И графа Аракчеева, если он в городе.

— Слушаюсь, ваше величество.

Он исчез так же бесшумно, как появился. Я остался один.

Чай принесли через минуту — в тонком фарфоровом чайнике, с сухарями на серебряном подносе. Я пил и думал о том, что предстоит сегодня.

Первое — гвардия.

Гвардия должна присягнуть. Без этого я не император. Без этого я просто человек в красивом мундире, сидящий в красивом дворце. Гвардия — это реальная сила. Гвардия сделала императрицей Екатерину. Гвардия убила моего отца. Гвардия, если захочет, может убить и меня.

Пален уехал. Но его люди остались. Те, кто участвовал в заговоре, кто душил Павла подушкой, кто врывался в его спальню с пьяными криками. Они сейчас в казармах, ждут. Чего? Моей реакции. Моей мести. Или, наоборот, моей слабости.

Сегодня они увидят, кто я.

Я допил чай, поставил чашку на поднос и подошёл к зеркалу.

Из зеркала на меня смотрел Константин. Чужое лицо. Чужие глаза. Только взгляд — мой. Тот самый, который я двадцать лет тренировал в Генштабе, глядя в глаза генералам и министрам. Спокойный, уверенный, чуть холодный.

— Справимся, — сказал я своему отражению. — Куда мы денемся.

---

Первый визитёр явился ровно в девять.

Граф Николай Александрович Толстой, обер-гофмаршал, вошёл с поклоном, но без подобострастия. Человек дела. Я таких уважаю.

— Ваше величество, имею честь доложить: подготовка к похоронам государя императора Александра Павловича идёт по плану. Петропавловский собор готов принять тело завтра к вечеру. Панихиды назначены на все дни до погребения. Духовенство оповещено. Траурные одежды для императорской фамилии готовы. Прикажете показать образцы?

— Покажите, граф. Но после. Сейчас другое. Что в городе? Что говорят?

Толстой помялся. Видно было, что он не любит пересказывать слухи, но понимает: император должен знать.

— В городе... неспокойно, ваше величество. Смерть государя была внезапной. Многие не верят, что от болезни. Говорят... разное говорят.

— Например?

— Например, что государь был отравлен. Что заговорщики, убившие Павла Петровича, решили избавиться и от сына, чтобы посадить на трон кого-то более удобного. Называют имена...

— Чьи имена?

Толстой опустил глаза.

— Ваше величество, я не смею...

— Граф, я приказываю. Чьи имена называют?

— Палена, ваше величество. И... и некоторых других.

Я кивнул. Этого следовало ожидать. Пален слишком долго был у власти, слишком явно контролировал всё вокруг. После его внезапного отъезда слухи должны были поползти.

— Что ещё говорят?

— Говорят... — Толстой поднял глаза, посмотрел на меня с тревогой. — Говорят, что ваше величество... что вы не оправитесь. Что болезнь слишком тяжела. Что если и вы...

— Если и я умру, то что? Кто тогда?

Толстой молчал.

Я усмехнулся. Бедный граф. Ему приходится говорить императору вещи, за которые в другое время можно и головы лишиться.

— Не бойтесь, граф. Я не из тех, кто стреляет в гонцов с плохими вестями. Говорите прямо. Кто прочит себя на трон?

— Матушка ваша, государыня Мария Фёдоровна... — начал Толстой и запнулся.

— Матушка — женщина властная, это я знаю. Но женщина. На российском престоле женщины бывали, это не новость. Но зачем ей трон, если есть я? Она что, сомневается, что я выживу?

— Ваше величество, простите меня, старика... но многие сомневаются. Вы только что встали с одра болезни. Вы выглядите... — он снова запнулся.

— Я выгляжу плохо, граф? Говорите, как есть.

— Вы выглядите... усталым, ваше величество. И бледным. И худым. Люди видят это и делают выводы.

Люди видят. Люди делают выводы. Люди готовятся к худшему.

Что ж, значит, сегодня я должен показать этим людям, что худшего не будет. Что я жив. Что я здоров. Что я — здесь и надолго.

— Благодарю вас, граф, за откровенность. Ступайте, занимайтесь похоронами. И распорядитесь: сегодня в три часа дня я принимаю присягу гвардии. Все полки, которые в городе. На Дворцовой площади. Погода будет — неважно. Я буду стоять, пока последний солдат не присягнёт. Передайте это командирам.

Толстой удивлённо поднял брови.

— Ваше величество... но ваше здоровье... доктора не позволят...

— Доктора будут молчать, граф. Или я найду других докторов. Исполняйте.

Он поклонился и вышел.

---

Следующим был генерал от инфантерии Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов.

Я смотрел на него и не верил своим глазам.

Кутузов.

Живой. Настоящий. Тот самый, который через одиннадцать лет будет командовать армией под Бородино, который отдаст Москву французам, который выиграет войну, измотав противника, который умрёт через год после победы, не дожив до триумфа.

Сейчас ему пятьдесят шесть. Он в расцвете сил — полный, грузный, с характерным шрамом на лице, через который стреляная пуля пробила ему голову. Глаз нет — тот самый знаменитый кутузовский глаз, который он щурит, прицеливаясь. Легенда. Живая легенда.

И он стоит передо мной и ждёт, что я скажу.

— Михаил Илларионович, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Рад вас видеть. Садитесь, прошу вас.

Он сел, осторожно, бережно, словно боясь раздавить кресло своей грузной фигурой.

— Ваше величество, честь имею явиться по вашему приказанию.

— Скажите мне, Михаил Илларионович, как обстоят дела в армии? Реально, без прикрас. Я хочу знать правду.

Кутузов посмотрел на меня внимательно, изучающе. Видно было, что он оценивает: что это за император? Что ему можно говорить? Что нельзя?

— Армия, ваше величество, в порядке, — сказал он наконец. — Но есть проблемы.

— Какие?

— Дисциплина. После смерти Павла Петровича... — он запнулся, но продолжил. — После известных событий офицеры распустились. Чувствуют себя хозяевами положения. Солдаты это видят.

— Конкретнее.

— Пьянство, ваше величество. Картёжные игры. Дуэли. Вместо службы — кутежи. Генералы смотрят сквозь пальцы, потому что многие сами... участники. Вы понимаете, о ком я.

Понимал. О тех, кто убивал отца. О тех, кто теперь считает, что им всё позволено.

— Что вы предлагаете, Михаил Илларионович?

Кутузов помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал:

— Навести порядок, ваше величество. Жёстко. Быстро. Показательно. Нескольких — самых отъявленных — под суд. Остальным дать понять: времена переменились. Вы — император. Вы будете править, а они — служить.

— С кого начнём?

Он назвал несколько фамилий. Я запомнил. Некоторые из них были мне знакомы по учебникам истории — участники заговора, будущие декабристы, просто смутьяны.

— Хорошо, Михаил Илларионович. Я подумаю. А пока — вы нужны мне здесь, в Петербурге. Я назначаю вас военным губернатором столицы. Временно, до похорон брата. Потом решим. Справитесь?

Кутузов поднял на меня свой единственный глаз. В нём мелькнуло удивление, потом — понимание, потом — что-то похожее на уважение.

— Справлюсь, ваше величество. Если доверите.

— Доверяю. Идите. И смотрите за порядком.

Он поднялся, поклонился и вышел.

Я остался один.

Кутузов — военный губернатор. Это хорошо. Это очень хорошо. Кутузов не участвовал в заговоре. Кутузов предан династии. Кутузов — фигура, которая сможет сдерживать гвардию, пока я не возьму её под контроль.

Теперь следующий.

---

Обер-прокурор Святейшего Синода явился ровно в десять.

Князь Александр Николаевич Голицын. Молодой ещё, всего двадцать семь. Друг покойного Александра, его единомышленник по ранним реформаторским проектам. Худой, бледный, с горящими глазами фанатика. Одет в чёрное, с едва заметным отливом — траур по императору, которого он, кажется, действительно любил.

— Ваше величество, — начал он с порога. — Позвольте выразить соболезнования. Мы все скорбим...

— Благодарю, князь. Садитесь.

Он сел, не сводя с меня глаз. Взгляд у него был странный — изучающий, но не враждебный. Скорее, оценивающий: что за человек теперь на троне? Будет ли он продолжать линию брата? Или повернёт назад?

— Князь, я позвал вас по важному делу. Церковь. Что в церкви? Что говорят? Что думают?

Голицын вздохнул.

— Церковь, ваше величество, в смятении. Смерть государя Александра Павловича была внезапной. Многие видят в этом Божью кару.

— За что?

— За грехи. За то, что произошло в марте. Убийство помазанника Божьего не может остаться безнаказанным. Вот Господь и забрал сына, чтобы...

— Чтобы что, князь? Чтобы я понял? Чтобы все поняли?

Голицын опустил глаза.

— Не мне судить, ваше величество.

— А мне? Мне можно судить?

— Вам — тем более не должно, ваше величество. Вы — император. Ваше дело — править, а не судить. Господь рассудит всех.

Я посмотрел на него с интересом. Умён. Очень умён. И при этом — фанатик. Опасное сочетание.

— Хорошо, князь. Оставим суд Богу. Скажите мне лучше: Синод будет служить мне? Как служил брату?

— Синод будет служить законному государю, ваше величество. Это наш долг.

— А если я попрошу Синод о помощи в одном деле?

— В каком, ваше величество?

— В деле укрепления веры среди народа. И среди армии. Мне нужно, чтобы церковь говорила: новый император — от Бога. Новый император — законный. Новому императору надо служить верой и правдой.

Голицын поднял брови.

— Ваше величество, церковь и так это говорит.

— Говорит. Но мало. Нужно больше. Нужно, чтобы каждый солдат, каждый крестьянин знал: я — их защитник. Я — помазанник Божий. И те, кто пойдёт против меня, пойдут против Бога.

Наступила тишина. Голицын смотрел на меня с новым выражением — смесь удивления и уважения.

— Вы... вы не похожи на себя, ваше величество, — сказал он наконец. — Простите за дерзость, но я помню вас другим.

— Я был при смерти, князь. Такое меняет.

— Меняет, — согласился он. — Меняет сильно. Я скажу Синоду. Мы поможем.

— Благодарю. Идите с Богом.

Он встал, поклонился и вышел.

Я откинулся на спинку кресла. Голова гудела. Лёгкие давали о себе знать — кашель душил, но я сдерживался, пока Голицын был здесь. Теперь можно было позволить себе откашляться.

Вошёл Пётр Иванович.

— Ваше величество, граф Аракчеев прибыл. Ждёт приёма.

Аракчеев.

Алексей Андреевич Аракчеев.

Фигура, которую историки моего времени проклинали и ненавидели. «Аракчеевщина» — символ реакции, мракобесия, военных поселений, палочной дисциплины. Но в 1801 году он ещё не тот Аракчеев, которого все проклинают. Он просто талантливый артиллерист, преданный служака, выдвинутый ещё Павлом.

И он мне нужен.

Потому что Аракчеев — это порядок. Это дисциплина. Это железная рука, которая может навести порядок в армии быстрее, чем кто бы то ни было.

— Зови.

Он вошёл.

Сухой, подтянутый, с жёстким лицом и цепкими глазами. Военная выправка чувствовалась в каждом движении. Форма сидела безупречно. Сапоги блестели.

Он остановился в двух шагах от моего стола, щёлкнул каблуками, отдал честь.

— Ваше величество, граф Аракчеев по вашему приказанию прибыл.

— Садитесь, граф.

Он сел, но как-то по-военному — на краешек стула, готовый вскочить в любую секунду. Спина прямая, руки на коленях. Глаза смотрят прямо, без подобострастия, но и без вызова.

— Граф, я знаю вас как человека дела. Мне нужен такой человек. Вы будете моим генерал-инспектором артиллерии. Согласны?

Он моргнул. Всего один раз. Видно было, что такого предложения он не ожидал.

— Ваше величество... я польщён доверием. Но позвольте спросить: почему я? У вас есть более заслуженные генералы.

— Заслуженные — есть. Верные — не уверен. А вы, граф, верны? Кому вы служите?

— Я служу России и государю императору, — отчеканил он.

— Хорошо. Тогда служите. В артиллерии бардак. Наведите порядок. Мне нужны пушки, которые стреляют. Мне нужны артиллеристы, которые умеют стрелять. Мне нужна артиллерия, которая сможет остановить кого угодно. Вы поняли?

— Понял, ваше величество.

— Тогда действуйте. И ещё, граф. Я буду присылать вам чертежи. Странные чертежи. Не спрашивайте, откуда они. Просто делайте. Прикажете отлить по ним орудия. Сделаете?

Аракчеев смотрел на меня с любопытством.

— Сделаю, ваше величество. Если чертежи годные.

— Годные. Я знаю. Идите.

Он встал, поклонился и вышел.

А я снова закашлялся — долго, надсадно, до боли в груди. Пётр Иванович подскочил с водой, но я отмахнулся. Ничего. Прорвёмся.

Впереди — гвардия.

---

В три часа дня я вышел на Дворцовую площадь.

Погода была мерзкая — холодный ветер с Невы, мелкий дождь, низкое серое небо. Но площадь была полна.

Гвардия стояла ровными рядами — Преображенский полк, Семёновский, Измайловский, Конногвардейский. Тысячи солдат в мундирах, с ружьями наперевес. Тысячи глаз, смотрящих на меня.

Я вышел один. Без свиты, без адъютантов, без охраны. Просто вышел и остановился в двадцати шагах от первой шеренги.

Ветер трепал полы шинели. Дождь бил в лицо. Лёгкие горели, но я стоял прямо, не позволяя себе ни кашлянуть, ни поёжиться.

Я смотрел на них. Они смотрели на меня.

Тишина стояла такая, что было слышно, как дождь стучит по мостовой.

Потом я заговорил.

— Господа офицеры! Солдаты! Гвардия!

Голос мой разнёсся над площадью — негромко, но чётко. Ветер помогал, относил слова в самый конец строя.

— Три дня назад Господь призвал моего брата, императора Александра Павловича. Я вступил на престол предков моих. И первый, к кому я обращаюсь, — это вы. Гвардия. Гордость России. Надежда трона.

Я сделал паузу.

— Я знаю, что среди вас есть те, кто служил моему отцу. Знаю, что есть те, кто... не служил. Знаю, что есть грехи. Тяжёлые грехи. Но я пришёл не судить. Я пришёл править. И править я буду с вами, гвардия. Потому что без вас Россия — не Россия. Без вас трон — пустое место.

Я снова остановился. В глазах ближайших офицеров читалось напряжение. Они ждали. Чего? Мести? Прощения? Приказа?

— Сегодня вы присягнёте мне. Присягнёте, как присягали моему отцу, как присягали брату. И тот, кто присягнёт честно, будет мне братом. А тот, кто... кто захочет повторить март, — я сделал паузу, — тот узнает, что значит иметь дело с новым императором. Я не Павел. Я не Александр. Я — Константин. И я умею быть благодарным. И умею быть жестоким. Запомните это.

Тишина стала абсолютной.

Потом первый полк — преображенцы — качнулся. Командир вышел вперёд, опустился на одно колено, обнажил шпагу.

— Ваше императорское величество! Лейб-гвардии Преображенский полк к присяге готов! Клянёмся служить верой и правдой!

За ним — семёновцы. Измайловцы. Конногвардейцы.

Полки один за другим опускались на колени. Тысячи солдат преклоняли колена под дождём, под ветром, под моим взглядом.

Я стоял и смотрел.

Чувства были странные. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая ещё помнила, что я — полковник Генштаба из XXI века, теплилось недоверие. Неужели это всё? Неужели они просто так, по команде, отдают мне свои жизни? А если завтра кто-то другой скажет им другое? Если завтра Пален вернётся и крикнет: «Отечество в опасности!»?

Но другая часть — та, что уже срасталась с этим телом, с этой эпохой, с этой ролью, — та часть ликовала. Они мои. Эти люди — мои. Эта армия — моя. Эта страна — моя.

Присяга длилась три часа.

Три часа под дождём я принимал клятвы. Полк за полком, батальон за батальоном, рота за ротой. Три часа я стоял, не двигаясь, не садясь, не уходя под навес. Три часа лёгкие разрывались от боли, но я стоял.

Потому что они смотрели.

И если бы я ушёл, если бы показал слабость — они бы запомнили.

Когда последний солдат произнёс слова присяги, когда последний офицер поцеловал крест, я поднял руку.

— Встать! — крикнул я. — Слушай мою команду! Гвардия, смирно! Благодарю за службу! Ура, гвардия!

— Ура! — грянуло в ответ.

Тысячи глоток закричали так, что, кажется, задрожали стены Зимнего. Кричали солдаты, кричали офицеры, кричали даже те, кто ещё утром сомневался, стоит ли мне служить.

Я стоял и слушал это «ура», и в груди разрасталось странное тепло — не от болезни, нет, от чего-то другого. От чувства, что я сделал это. Я выиграл этот бой.

Потом я повернулся и пошёл во дворец.

Спина была мокрой, ноги дрожали, в глазах темнело. Но я шёл прямо, не шатаясь, не хромая, не показывая слабости.

За мной шла гвардия.

За мной шла Россия.

---

Вечером того же дня я принимал в своих покоях тех, кто хотел выразить верность лично.

Их было много. Генералы, министры, сенаторы, придворные. Все хотели засвидетельствовать почтение. Все хотели быть замеченными. Все хотели получить хоть кроху власти при новом императоре.

Я принимал их в кабинете, сидя в кресле (ноги уже не держали), но стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. С каждым говорил по нескольку минут, каждому давал понять: я здесь, я главный, я решаю.

К полуночи приём закончился. Я остался один.

Пётр Иванович принёс ужин — бульон, курицу, какие-то пирожки. Я заставил себя съесть немного. Потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Первый день настоящего правления позади.

Гвардия присягнула. Пален в ссылке. Кутузов — губернатор. Аракчеев — инспектор артиллерии. Церковь — со мной.

Кажется, я начинаю осваиваться.

Но впереди — похороны. Коронация. И главное — Наполеон. Который там, в Европе, уже собирает свои армии, уже планирует новые походы. Он ещё не знает, что в России теперь другой император. Что история пошла по другому пути.

Что ж, Наполеон, готовься.

Мы встретимся.

Но не так, как ты ждёшь.

Я открыл глаза, подошёл к столу, достал лист бумаги и начал писать.

Первое: чертежи те что я помнил из истории техники. Картечницы Гатлинга. Примитивно, но для начала сойдёт. Боеприпасы. Аракчеев сделает.

Второе: железные дороги. Сейчас 1801 год. Первая железная дорога в Англии появится только через двадцать лет. А нам нужно сейчас. Царское Село — Петербург. Потом — Петербург — Москва. Потом — на запад, к границам. Чтобы перебрасывать войска быстрее, чем Наполеон.

Третье: реформа армии. Корпусная система. Дивизии, полки, батальоны — не по старинке, а по-современному. Логистика. Снабжение. Медицина. Всё то, что я знаю из учебников.

Четвёртое: разведка. Своя агентура в Европе. Во Франции, в Австрии, в Пруссии. Чтобы знать каждый шаг Бонапарта.

Я писал долго, до трёх ночи. Рука уставала орудовать пером, глаза слипались, но я не мог остановиться. Слишком много нужно было успеть. Слишком мало времени.

Наполеон начнёт войну через четыре года. Четыре года, чтобы подготовить армию, перевооружить её, переучить, перестроить всю страну на военный лад.

Четыре года — это мало.

Но у меня есть преимущество. Я знаю, что он сделает. Я знаю, где он ошибётся. Я знаю, как его победить.

И я это сделаю.

Я обязательно это сделаю.

Потому что я — император.

Константин I.

А это — моя история.

---

Утро следующего дня началось с известия, которого я ждал и боялся.

Граф Пален, уехавший в своё имение, был найден мёртвым.

Официальная версия — апоплексический удар. Но я знал: так не бывает. Слишком вовремя. Слишком удобно.

Кто-то убрал Палена. Кто-то, кто боялся, что он расскажет слишком много. Или кто-то, кто хотел показать мне: даже в ссылке можно достать.

Я вызвал Кутузова.

— Михаил Илларионович, что с Паленом?

Кутузов посмотрел на меня своим единственным глазом. Взгляд был тяжёлый.

— Мёртв, ваше величество. Апоплексия. Врачи подтвердили.

— Врачи? Какие врачи? Наши?

— Местные, ваше величество. Из имения.

— Кто был с ним в последние часы?

— Камердинер. И ещё двое слуг.

— Арестовать всех. Допросить. Лично.

Кутузов помолчал. Потом сказал:

— Ваше величество... позволите совет?

— Говорите.

— Не надо арестов. Не надо допросов. Пален был опасен. Пален был враг. Пален мог собрать вокруг себя недовольных. Теперь его нет. Кто бы это ни сделал — он сделал дело. Может быть, даже ваше дело.

Я смотрел на него и понимал: он прав.

Пален мёртв. И это хорошо. Это очень хорошо. Кто бы его ни убил — он избавил меня от необходимости решать его судьбу самому. От необходимости мстить или прощать. От необходимости выглядеть жестоким или слабым.

Но это значит и другое: у меня есть тайные союзники. Или тайные враги. Те, кто действует за моей спиной. Те, кто решает, кому жить, а кому умирать.

Это опасно.

— Хорошо, Михаил Илларионович. Оставим. Но выясните, кто был в имении в тот день. Кто приезжал. Кто уезжал. Тихо, без шума. Просто знайте.

— Понял, ваше величество.

Он ушёл.

Я остался один.

Пален мёртв. Убит. И я не знаю, кем.

Но знаю одно: игра только начинается.

---

Похороны Александра были назначены на двадцатое сентября.

Три дня до похорон я провёл как в тумане. Бесконечные встречи, доклады, прошения, указы. Люди шли косяком — каждый со своим делом, каждый со своей просьбой, каждый со своим интересом. Я принимал всех, стараясь запомнить лица, имена, должности. Потом, ночью, записывал, систематизировал, анализировал.

Мозг работал как компьютер. Спасибо Генштабу — приучили к перегрузкам.

К концу третьего дня я знал по именам всех ключевых фигур двора, армии, правительства. Знал, кто с кем дружит, кто с кем враждует, кто на что способен. Составлял в уме досье на каждого, прикидывал, кому можно доверять, кому нельзя, кого приблизить, кого отодвинуть.

Это была игра. Сложная, опасная, захватывающая. И я начал в неё входить.

---

Двадцатое сентября.

Петропавловский собор был полон. Тысячи свечей, чёрные мундиры, чёрные платья, бледные лица. Гроб с телом Александра стоял посередине, на возвышении, под балдахином. Вокруг — цветы, венки, траурные ленты.

Я стоял у гроба, рядом с матерью и братьями. Николай, десятилетний мальчик, сжимал мою руку и смотрел на старшего брата с ужасом и непониманием. Он ещё не знал, что ему суждено было стать императором в моём мире. Что его назовут «Палкиным». Что он подавит восстание декабристов. Что его эпоха станет символом реакции.

Здесь, сейчас, он просто ребёнок, потерявший брата.

Я сжал его руку в ответ.

Служба длилась долго. Пел хор, кадил митрополит, плакали придворные дамы. Я стоял и смотрел на брата, которого не знал, но который теперь был частью моей истории.

Прощай, Александр.

Ты не стал великим в этом мире. Ты не победил Наполеона. Ты не создал Священный союз. Ты умер молодым, процарствовав полгода.

Но ты дал мне шанс.

Я воспользуюсь им.

Когда гроб опускали в землю, я вдруг поймал взгляд одного из офицеров, стоявших в почётном карауле.

Молодой, красивый, с умными глазами. Форма Семёновского полка.

Я узнал его.

Сергей Иванович Муравьёв-Апостол. Будущий декабрист. Один из тех, кто через двадцать четыре года выведет солдат на Сенатскую площадь.

Сейчас ему двадцать пять. Он ещё не знает, что его ждёт. Он ещё верит, что служит доброму царю. Он ещё не замышляет переворота.

Я смотрел на него и думал: что с тобой делать, Сергей Иванович? Как мне поступить с вами, будущие герои и предатели? Вы ещё дети. Вы ещё чисты. Вы ещё верите в идеалы. А через двадцать лет вы выйдете против меня — если я не изменю историю так, что вам нечего будет делить.

Я не знал ответа.

Но знал одно: я не буду ждать двадцать лет.

Я начну сейчас.

---

После похорон был поминальный обед. Траурный, чинный, скучный. Я сидел во главе стола, ел через силу, слушал тосты и соболезнования, отвечал положенными фразами.

Рядом сидела мать. Она была бледна, но держалась. Мария Фёдоровна — женщина железной воли. Она потеряла мужа, теперь потеряла старшего сына. Но она не сломалась. Она сидела прямо, говорила твёрдо, смотрела на меня с той смесью любви и оценки, с какой мать смотрит на выросшего сына.

— Костя, — сказала она тихо, когда обед подходил к концу. — Ты должен жениться.

Я поперхнулся.

— Матушка, сейчас не время.

— Сейчас самое время. Император должен иметь наследника. Ты болен, не забывай. Если с тобой что случится — что будет с Россией? Николай мал. Михаил ещё меньше. Опять смута, опять междуцарствие, опять заговоры. Нет, Костя. Ты должен жениться. И немедленно.

Я смотрел на неё и понимал: она права.

Жена у Константина была. Анна Фёдоровна, урождённая принцесса Саксен-Кобургская. Но брак этот был несчастлив. Они жили врозь. Детей не было. В будущем Константин добьётся развода и женится на польке Грудзинской — морганатическим браком, который лишит его прав на престол.

Но теперь — теперь я могу всё изменить.

— Подумаю, матушка, — сказал я. — Не сейчас. После коронации.

Она вздохнула, но спорить не стала.

---

Коронация была назначена на октябрь.

Месяц до коронации я работал как проклятый. Днём — приёмы, заседания, указы. Ночью — письменный стол, чертежи, планы, записки. Спал по три-четыре часа, пил корешки и настойки, которые прописывали доктора, и продолжал работать.

Тело протестовало. Лёгкие еще болели, кашель душил, иногда кружилась голова. Но я не мог остановиться. Слишком много нужно было успеть.

Аракчеев приносил чертежи — мои чертежи, перерисованные его инженерами. Картечницы — примитивные, громоздкие, но работающие. Аракчеев докладывал: первая батарея будет готова через полгода. С производством боеприпасов больших проблем нет, только дороговизна.

Кутузов докладывал о порядке в городе. Гвардия спокойна. Офицеры притихли. Несколько самых отъявленных буянов отправлены в гарнизоны подальше от столицы.

Голицын докладывал о церкви. Синод верен. Народ молится за нового императора. В храмах служат благодарственные молебны.

Я слушал, кивал, отдавал распоряжения и продолжал работать.

---

Октябрь. Коронация.

Москва встретила меня колокольным звоном и тысячами людей на улицах. Я ехал в карете, смотрел на толпы и думал: они не знают. Они не знают, что я — не тот, за кого себя выдаю. Они не знают, что через несколько лет я изменю их жизнь до неузнаваемости. Они не знают, что война, которая должна была случиться, будет совсем другой.

Успенский собор Кремля. Золото иконостаса, сияние свечей, пение хора. Митрополит Платон, древний старец, возлагает на меня корону.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Шапка Мономаха на голове. Древняя. Символ власти, которую я теперь должен нести.

Я поворачиваюсь к собравшимся.

— Божьей милостью, Мы, Константин Первый, император и самодержец Всероссийский...

Слова лились сами. Я говорил их и чувствовал, как внутри разрастается что-то новое. Не гордость. Не тщеславие. Ответственность.

Огромная, нечеловеческая ответственность за эту страну, за этих людей, за эту историю.

Когда служба закончилась, когда я вышел из собора под колокольный звон и крики «ура», когда тысячи людей пали на колени, приветствуя нового царя, — в этот момент я понял окончательно и бесповоротно:

Я дома.

Я там, где должен быть.

И я сделаю всё, чтобы эта страна выжила, выстояла, победила.

---

Глава 3

---

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. РАЗГОВОРЫ О ВАЖНОМ

1. Человек из Тулы

Я принял его в малом кабинете — том самом, где когда-то работал Павел, где теперь работал я, и где, как говорили, до сих пор бродил по ночам его призрак. Глупости, конечно. Призраков не бывает. Но свечи в канделябрах горели как-то тревожно, тени по углам дрожали, и мне всё время казалось, что кто-то смотрит в спину.

Фёдор Андреевич фон Экельн вошёл ровно в полдень — минута в минуту. Я уже привык к тому, что люди начала XIX века относятся ко времени иначе, чем мои современники. Они не носятся как угорелые, не хватаются за секундомеры. Но Экельн был военный. Старая школа. Семилетняя война, турецкие кампании, польские мятежи. Такие люди привыкли к дисциплине.

Ему было пятьдесят пять. Высокий, сухой, подтянутый. Немецкая выправка чувствовалась в каждом движении, хотя служил он России тридцать лет. Мундир сидел безупречно, седые бакенбарды подстрижены по форме, глаза — холодные, цепкие, оценивающие.

Он остановился в двух шагах от стола, щёлкнул каблуками, отдал честь.

— Ваше императорское величество, генерал-лейтенант Экельн по вашему приказанию прибыл.

— Садитесь, Фёдор Андреевич. — Я указал на кресло. — Чай? Кофе? Покрепче?

— Благодарю, ваше величество. На службе не употребляю.

Правильный человек. Мне такие нравятся.

— Фёдор Андреевич, я пригласил вас по делу первостепенной важности. Как идут дела на заводах? Сколько ружей в год даёте?

Он помолчал секунду, собираясь с мыслями. Потом заговорил чётко, по-военному:

— В прошлом году, ваше величество, заводы дали двадцать четыре тысячи ружей. В этом, если Бог даст, будет около двадцати пяти. Но...

— Но?

— Но ружья эти, ваше величество, — гладкоствольные. Устаревшие. Европа разрабатывает новые - нарезные штуцера. У нас же... — он развёл руками.

— Знаю, Фёдор Андреевич. Потому и позвал.

Я встал из-за стола, подошёл к карте Европы, висевшей на стене. Помолчал, собираясь с мыслями. Потом повернулся к нему.

— Скажите, Фёдор Андреевич, что вы знаете о французских экспериментах по штуцерам?

Он оживился. Видно было, что тема ему близка.

— Есть у них хорошие экспериментаторы и изобретатели, мне мои агенты докладывают, ваше величество. Например -круглая пуля забивается в нарезы молотком через шомпол. Меткость хорошая, но скорострельность — никакая. В бою из такого ружья больше одного выстрела не сделаешь.

— А ещё?

— Больше интересного не получали мои люди, ваше величество.

— Фёдор Андреевич, а пули? Что с пулями?

— Были у них изобретатели - особые пули предлагали, ваше величество. С коническим углублением в донце. При выстреле пороховые газы давят в это углубление, расширяют пулю, и она заполняет нарезы. Никакого молотка не нужно — заряжается так же быстро, как гладкоствольное ружьё .

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри растёт уважение. Этот человек знал своё дело. Он не просто числился директором заводов — он вникал в конструкцию, следил за новинками, понимал, что происходит в мире.

— Фёдор Андреевич, — сказал я, садясь обратно в кресло. — То, что я сейчас скажу, останется между нами. Вы понимаете?

— Так точно, ваше величество.

— У меня есть сведения из надёжных источников. Французы уже испытывают новую систему . Результаты превосходные. Через несколько лет они перевооружат всю свою армию подобными новыми ружьями и пулями. Вы понимаете, что это значит?

Он побледнел.

— Наших солдат будут расстреливать с дистанции в тысячу шагов, даже не видя противника, ваше величество. А мы сможем отвечать только со ста - ста пятидесяти.

— Именно. Поэтому мы должны опередить их. Мы должны создать свой штуцер. Лучше, чем у французов разрабатывается.

Я выдвинул ящик стола и достал листы с чертежами, которые рисовал несколько ночей, вспоминая всё, что знал об истории стрелкового оружия.

— Вот, Фёдор Андреевич. Смотрите.

Он склонился над чертежами. Минуту молчал, вглядываясь. Потом поднял глаза — в них было удивление.

— Ваше величество... откуда?..

— Неважно откуда, Фёдор Андреевич. Важно, что это работает. Это — штуцер новой системы , с улучшениями. Пуля — остроконечная, как у французов, с конической пустотой в донце. Но калибр — семь линий. Унифицируем с нашими ружьями, чтобы пули подходили.

Я показал на другой чертёж.

— А это — другой штуцер. Тоже под остроконечную пулю. У них другой принцип — пуля с двумя выступами, которые входят в нарезы. Проще в производстве, но меткость чуть хуже .

Экельн смотрел на чертежи, и я видел, как в его голове крутятся шестерёнки. Инженерная мысль работала.

— Ваше величество, — сказал он наконец. — Это возможно. Это вполне возможно. Но нужны испытания. Нужно подобрать форму пули, проверить на прочность стволы, отработать технологию нарезки.

— Сколько времени?

— Полгода, ваше величество. Если не будет перебоев с металлом и если...

— Перебоев не будет, Фёдор Андреевич. Металл получите лучший. Людей — лучших. Деньги — любые. Но через полгода я хочу видеть опытный образец. А через год — чтобы первая партия поступила в войска.

Он молчал. Я видел, что он прикидывает, взвешивает, просчитывает риски.

— Ваше величество, — сказал он наконец. — Разрешите доложить откровенно?

— Говорите.

— На Тульских заводах работают хорошие мастера. Лучшие в России. Но они привыкли работать по старинке. Новые технологии даются трудно. Если я начну требовать, если начну давить — могут и возроптать.

Я кивнул. Понимал. Рабочий вопрос — он во все времена одинаков.

— Поэтому, Фёдор Андреевич, я даю вам не только деньги и металл. Я даю вам власть. Полную власть. Любого мастера, который откажется работать, который будет саботировать, который не справится — можете увольнять. Можете отдавать под суд. Можете ссылать в Сибирь. Я подпишу любой приговор. Награды - обещайте мастерам любые.

Экельн сглотнул. Такого поворота он не ожидал.

— Но, ваше величество... — начал он.

— Но, — перебил я. — Есть одно «но». Если вы не справитесь, Фёдор Андреевич, если через полгода не будет образца — отвечать будете вы. Лично. Головой.

Тишина повисла в кабинете такая, что слышно было, как потрескивают свечи.

Экельн смотрел на меня. Я смотрел на него.

Потом он медленно поднялся, вытянулся по стойке смирно и сказал:

— Ваше величество, штуцер будет. Или я не Экельн.

— Хорошо, Фёдор Андреевич. Верю. Садитесь, ещё не всё.

Он сел, явно озадаченный.

— Теперь о наградах, — продолжил я. — Если справитесь, если ружьё пойдёт в серию — получите орден Александра Невского. И пять тысяч рублей единовременно. Мастерам, которые отличились, — по тысяче и медали. За каждый сэкономленный год — премия. За каждый процент улучшения характеристик — премия. Поняли?

— Понял, ваше величество.

— И последнее, Фёдор Андреевич. Секретность. О том, что мы делаем, никто не должен знать. Никто. Если французы пронюхают раньше времени — они начнут готовиться. А нам нужна внезапность. Поэтому все чертежи — только в одном экземпляре. Все испытания — только на закрытых полигонах. Все мастера, допущенные к работе, дают подписку. Под страхом смерти. Вы отвечаете за это головой.

— Понял, ваше величество. Сделаю.

— Идите, Фёдор Андреевич. Работайте. Время не ждёт.

Он встал, щёлкнул каблуками, отдал честь. У двери остановился, обернулся:

— Ваше величество... разрешите спросить?

— Спрашивайте.

— Откуда у вас эти чертежи? Кто их делал? Я тридцать лет в оружейном деле, таких решений не встречал.

Я усмехнулся.

— Скажем так, Фёдор Андреевич: у меня хорошая разведка. Очень хорошая. Идите.

Он вышел.

Я остался один, смотрел на дверь и думал: справится ли? Старый генерал, привыкший к линейной тактике, к гладкоствольным ружьям, к фрунту и муштре. Сможет ли он перестроиться на новый лад? Сможет ли понять, что будущее — за нарезным оружием, за остроконечными пулями, за скорострельностью и дальнобойностью?

Должен.

Потому что если не сможет — Наполеон перебьет нас как куропаток.

---

2. Химический конклав

Через два дня я собрал их в том же кабинете.

Четыре человека — четыре столпа русской науки начала XIX века. Те, кто создавал фундамент, на котором потом вырастет великая химическая школа. Те, чьи имена я помнил из учебников, но никогда не думал, что увижу вживую.

Товий Егорович Ловиц — немец по происхождению, русский по судьбе. Открыватель адсорбции, человек, который научился получать спирт из картофеля и очищать воду углём. Ему сорок четыре. Он уже стар, измучен болезнями, но глаза горят тем особенным огнём, который бывает только у настоящих учёных .

Яков Дмитриевич Захаров — академик, физик и химик. Тот самый, который через три года полетит на воздушном шаре для научных наблюдений — первый в мире научный полёт. Сейчас ему тридцать шесть. Энергичный, живой, с быстрыми движениями и острым взглядом .

Василий Михайлович Севергин — минералог, химик, основатель русской минералогической школы. Автор первых учебников по химической технологии. Тридцать шесть лет. Спокойный, основательный, с бородкой и внимательными глазами за очками .

И Аполлос Аполлосович Мусин-Пушкин — граф, богач, аристократ, но при этом — серьёзный учёный, исследователь платины, член нескольких европейских академий. Сорок один год. Держится с достоинством, но без спеси — настоящий вельможа старой школы .

Четыре человека, которые могли изменить историю русской науки. Если бы им дали шанс. Если бы императоры не были так заняты войнами и парадами.

Я дам им этот шанс.

— Господа, — начал я, когда они расселись за длинным столом. — Благодарю, что нашли время. Дело, по которому я вас пригласил, не терпит отлагательств и не терпит огласки. Всё, что здесь прозвучит, останется в этих стенах. Вы понимаете?

Они переглянулись. Севергин кивнул первым, за ним остальные.

— Хорошо. Тогда начнём.

Я подошёл к столу, положил перед ними листы с записями, которые делал ночами, восстанавливая в памяти всё, что знал об истории взрывчатых веществ.

— Господа, что вы знаете о взрывчатых веществах? О порохе, о динамите, о чём-то более мощном, чем чёрный порох?

Ловиц ответил первым:

— Чёрный порох, ваше величество, известен с древности. Смесь селитры, серы и угля. Пропорции варьируются, но основа та же. Ничего более мощного науке не известно.

— А нитроглицерин? — спросил я.

Они переглянулись.

— Не слыхали, ваше величество, — ответил Захаров. — Что это?

— Это вещество, открытие которого обнародуют через сорок пять лет. Если, конечно, мы не откроем его раньше.

Я сделал паузу, давая им осознать сказанное. Потом продолжил:

— Господа, у меня есть сведения из надёжных источников. Французские химики работают над новыми взрывчатыми веществами. Англичане — тоже. Если они преуспеют раньше нас, мы проиграем следующую войну, даже не начав её. Поэтому мы должны опередить их. Мы должны создать вещества, которые будут в десять раз мощнее чёрного пороха. Которые не будут дымить. Которые можно будет использовать в новых ружьях и пушках.

Мусин-Пушкин нахмурился:

— Ваше величество, простите за дерзость, но... откуда такие сведения? Кто ваши информаторы?

Я улыбнулся — той улыбкой, которую отрабатывал перед зеркалом последние недели, когда репетировал роль императора.

— Граф, у России есть глаза и уши везде. Даже там, где вы не подозреваете. Этого достаточно.

Он понял. Больше вопросов не задавал.

Я разложил перед ними листы.

— Итак, господа. Вот что нам нужно сделать.

Первое: нитроглицерин.

Я рассказал им о глицерине, об азотной и серной кислотах, о том, как смешивать, как охлаждать, как хранить. О том, что в чистом виде он опасен — взрывается от удара, от тряски, от нагрева. О том, что ( Нобель) потом научатся смешивать его с кизельгуром и получат динамит.

Ловиц слушал, и глаза его расширялись.

— Ваше величество... это переворот в химии. Если это правда... если это действительно работает...

— Это правда, Товий Егорович. И это работает.

Второе: бездымный порох.

Я рассказал им о пироксилине — о том, что целлюлоза, обработанная смесью азотной и серной кислот, превращается во взрывчатку. О том, что такой порох не дымит, даёт в три раза больше энергии, чем чёрный, и позволяет стрелять втрое дальше.

Севергин слушал и делал пометки. Его рука дрожала от волнения.

— Ваше величество... это меняет всё. Всё! Артиллерию, стрелковое оружие, тактику...

— Именно, Василий Михайлович. Поэтому нам нужно это сделать. И сделать раньше, чем французы.

Третье: тротил.

Я рассказал им о толуоле, о нитровании, о тринитротолуоле. О том, что это вещество станет основным взрывчатым веществом века. О том, что оно безопаснее нитроглицерина и мощнее пироксилина.

Захаров слушал, и я видел, как в его голове крутятся шестерёнки.

— Ваше величество, — сказал он наконец. — Но как получить эти вещества? У нас нет технологий, нет оборудования, нет...

— Будет, Яков Дмитриевич. Всё будет. Я дам вам лабораторию. Лучшую в Европе. Я дам вам деньги. Любые деньги. Я дам вам людей — самых способных студентов, самых талантливых мастеров - можете предложить и сами. Но вы должны дать мне результат.

Я обвёл их взглядом.

— Господа, я понимаю, что это звучит фантастично. Я понимаю, что вы мне, возможно, не верите. Но я прошу об одном: попробуйте. Сделайте несколько опытов. Проверьте мои слова. И когда убедитесь, что я прав — тогда мы поговорим серьёзно.

Ловиц поднялся первым.

— Ваше величество, — сказал он дрожащим голосом. — Если то, что вы говорите, правда... если эти вещества существуют... это величайшее открытие в истории химии. Я готов работать. Хоть сегодня. Хоть сейчас.

За ним поднялись остальные.

— И мы готовы, ваше величество.

Я кивнул.

— Хорошо. Тогда слушайте дальше. О наградах.

Я рассказал им то же, что говорил Экельну. Ордена, деньги, поместья, пожизненные пенсии. Академические звания, европейская слава, признание потомков.

— Каждый из вас, кто примет участие в этой работе, получит всё, что пожелает. Если, конечно, работа увенчается успехом.

Пауза.

— Но, — продолжил я. — Есть и другая сторона. Тайна должна быть сохранена любой ценой. Любой. Если хоть слово просочится за стены этой лаборатории — виновный ответит головой. Если кто-то попытается перебежать к французам с нашими секретами — его найдут, где бы он ни спрятался. Если кто-то захочет использовать эти знания во вред России — он умрёт. Медленно и страшно.

Я смотрел им в глаза каждому по очереди.

— Вы поняли меня, господа?

— Поняли, ваше величество, — ответили они хором.

— Тогда работаем. Завтра вы получите всё необходимое. Помещение, реактивы, оборудование, жалованье. Через месяц я жду первых отчётов. Если будут трудности — обращайтесь прямо ко мне. Ни к кому другому. Только ко мне. Вы обязаны остаться в истории России как гении!

Они поднялись, поклонились и начали выходить.

У двери Ловиц обернулся.

— Ваше величество... можно вопрос?

— Да.

— Откуда вы всё это знаете? Такое впечатление, что вы прожили сто жизней и запомнили всё, что видели.

Я усмехнулся.

— Скажем так, Товий Егорович: я много читаю. И у меня хорошая память.

Он покачал головой и вышел.

Я остался один.

За окном темнело. В камине догорали дрова. Где-то в городе били часы — десять вечера.

Я сидел в кресле и думал о том, что только что сделал. Запустил процесс, который изменит мир. Через несколько лет у России будет бездымный порох, динамит, тротил. Через несколько лет наши солдаты будут стрелять втрое дальше французских. Через несколько лет мы сможем диктовать условия любому противнику.

Но сначала — сначала нужно выжить. Нужно удержать власть. Нужно не дать заговорщикам перехватить инициативу. Нужно подготовить армию к войне, которая грядет.

Четыре года.

Четыре года до того, как Наполеон двинет свои полки на восток.

Успеем ли?

Я закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.

---

3. Награды и наказания

Утром я подписал указы.

Первый — о наградах для Тульского завода. Пять тысяч рублей Экельну лично. По тысяче — мастерам, которые будут отобраны для секретных работ. Право внеочередного получения металла, угля, всего необходимого.

Второй — об учреждении Секретной химической лаборатории. Ловиц — руководитель. Захаров, Севергин, Мусин-Пушкин — члены совета. Оклад каждому — тысяча рублей в год плюс премии за результаты. Помещение — в Петропавловской крепости, подальше от любопытных глаз. Охрана — отборная, из Преображенского полка, с личной присягой хранить тайну.

Третий — о наказаниях. Этот указ я не обнародовал, но велел зачитать каждому, кто будет допущен к секретным работам.

«За разглашение государственной тайны, касающейся новых взрывчатых веществ и нового оружия — лишение всех прав состояния, каторжные работы пожизненно. За попытку передать секреты иностранным державам — смертная казнь через повешение. За умышленную порчу оборудования или материалов — десять лет каторги».

Жёстко? Да. Но время не для сантиментов. Наполеон не будет церемониться с нашими солдатами. И я не буду церемониться с теми, кто поставит под угрозу жизни этих солдат.

---

4. После совещания

Вечером я остался один. В камине догорал огонь, свечи оплывали, за окном выл ветер — обычная петербургская погода.

Я сидел в кресле и перебирал в памяти события последних недель. Коронация, гвардия, Пален, химики, оружейники. Столько всего, а прошло всего ничего — месяц с небольшим.

В дверь постучали.

— Ваше величество, — голос Петра Ивановича. — Там господа химики... просят принять. Говорят, срочно.

— Зови.

Вошел Ловиц. Один. Бледный, взволнованный, с листами бумаги в руках.

— Ваше величество... простите, что беспокою... но мы проверили. Мы провели первые опыты.

Я встал.

— Ну?

— Нитроглицерин, ваше величество. Он... он работает. Мы получили несколько капель. И... — он запнулся. — Ваше величество, я тридцать лет в химии. Я никогда не видел такой силы. Это... это чудовищно. Один грамм этой жидкости дал такой взрыв, что разнёс свинцовую пластину в клочья.

Он протянул мне листы.

— Вот записи. Вот расчёты. Всё, как вы говорили. Пропорции, температура, всё точно.

Я просмотрел записи. Ловиц работал аккуратно — каждый шаг задокументирован, каждый результат проверен.

— Товий Егорович, — сказал я. — Вы даже не представляете, что только что сделали. Вы открыли вещество, которое изменит мир.

Он смотрел на меня расширенными глазами.

— Ваше величество... но откуда?.. Откуда вы могли знать?..

— Я же говорил: хорошая разведка, Товий Егорович. Очень хорошая. Плюс самое главное - я умею анализировать и классифицировать полученные данные.

Он покачал головой, но спорить не стал.

— Что дальше, ваше величество?

— Дальше — работаем. Надо научиться получать его в промышленных количествах. Надо научиться делать его безопасным — смешивать с чем-то, что впитывает его, как губка, пластификат для него. Надо делать из него бомбы, снаряды, мины. Работы — на годы.

— Мы справимся, ваше величество.

— Верю. Идите, Товий Егорович. Отдыхайте. Завтра новый день — новая работа. Премия, как я и обещал, всем кто был задействован.

Он поклонился и вышел.

Я подошёл к окну. За окном светало.

Новый день начинался для России. День, когда наука стала оружием.

И я сделал первый шаг к тому, чтобы это оружие работало на нас, а не против нас.

---

5. Эпилог

Прошёл месяц.

Экельн докладывал: первый образец штуцера готов. Испытания начнутся через неделю. Пули льют по новой технологии — с коническим углублением, как я велел. Стволы нарезают вручную, медленно, но качественно.

Ловиц докладывал: нитроглицерин получен в количестве ста граммов. Ищут способ стабилизации. Севергин предложил использовать инфузорную землю — как у Нобеля. Я одобрил.

Захаров работал над бездымным порохом. Пока безуспешно — пироксилин получался, но горел слишком быстро, разрывая стволы. Я посоветовал искать растворители, которые замедлят горение.

Мусин-Пушкин исследовал толуол. Нашёл способ выделять его из каменноугольной смолы. До тротила ещё далеко, но начало положено.

Конец третьей главы.

Глава 4

---

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. САМОДЕРЖЕЦ

1. Список

Я держал в руках бумагу, от которой зависело многое. Может быть, всё.

Список.

Имена, даты, должности, степени участия. Всё, что удалось собрать за месяц тихой, незаметной работы. Всё, что сообщили доверенные люди, которых я расставил по ключевым позициям. Всё, что вытянул из случайных разговоров, из придворных сплетен, из намёков и полуфраз.

Тридцать семь имён.

Тридцать семь офицеров, генералов, сановников, которые так или иначе были причастны к убийству "моего" отца. Кто-то — непосредственно, руками. Кто-то — присутствием, молчаливым согласием. Кто-то — последующим покрывательством, сокрытием следов.

Тридцать семь человек, которые имели основания бояться нового императора.

И которые, следовательно, могли решиться на новое преступление.

Я сидел в кабинете, смотрел на этот список и думал.

Мой предшественник — тот Константин, чьё тело я теперь занимал, — был человеком вспыльчивым и мстительным. Он, наверное, просто перестрелял бы всех. Или перевешал. Или сослал в Сибирь. И был бы неправ. Потому что тридцать семь казнённых — это тридцать семь мучеников для тех, кто останется. Тридцать семь поводов для новой крови.

Я не мог позволить себе кровь.

Но я не мог позволить себе и оставить их безнаказанными.

Нужен был третий путь.

Я перечитал список ещё раз, отмечая галочками тех, кто был особо опасен. Беннигсен — генерал от кавалерии, один из главных заговорщиков. Платов — атаман Войска Донского, тоже причастен, хотя его влияние на те события были крайне минимальны. Талызин — командир Преображенского полка, тот самый, чьи солдаты стояли в карауле в ночь убийства. Уваров — генерал-адъютант, будущий герой 1812 года, а пока — участник заговора.

Их нельзя было оставлять в армии. Нельзя было оставлять при власти. Но и убивать — тоже нельзя.

Значит, ссылка.

Почётная ссылка. Под благовидным предлогом. На важные, но удалённые посты. На Кавказ, в Сибирь, в Оренбург. Чтобы они служили, но далеко. Чтобы приносили пользу, но не могли вредить.

Я начал писать.

---

2. Мать

Мария Фёдоровна вошла без доклада — только она могла себе это позволить. Вдовствующая императрица, мать, женщина, пережившая убийство мужа и смерть старшего сына. Она имела право на всё.

— Костя, — сказала она, останавливаясь посреди кабинета. — Что ты задумал?

Я поднялся ей навстречу, поцеловал руку, усадил в кресло.

— Садись, матушка. Разговор будет долгий.

Она села, сцепила пальцы на коленях, посмотрела на меня тем особенным взглядом, который бывает только у матерей, вырастивших сыновей и потерявших слишком многих.

— Я знаю, что ты собираешь Совет, — сказала она. — Знаю, что готовишь какие-то перемены. Знаю, что ночи напролёт сидишь с бумагами. Я не вмешиваюсь, Костя. Ты император. Но я — твоя мать. Я имею право знать, что с тобой происходит.

Я сел напротив, помолчал, собираясь с мыслями.

— Матушка, я собираюсь навести порядок. В армии, при дворе, в стране. Слишком долго здесь всем заправляли те, кто... кто не должен был.

Она поняла сразу. Глаза её стали жёстче.

— Заговорщики?

— Да.

— Ты хочешь их наказать?

— Хочу убрать с ключевых постов. Отправить подальше. Чтобы не мешали.

Она помолчала, потом спросила тихо:

— А Пален? Говорят, ты его отпустил. И он... умер.

— Пален уехал сам. Его смерть — не моя заслуга и не моя вина. Кто-то другой решил, что он слишком много знает.

Мария Фёдоровна перекрестилась.

— Господь с ним. Пален заслужил свою судьбу. Но другие... Костя, они опасны. Они уже убивали. Они убьют снова, если почувствуют угрозу.

— Знаю, матушка. Потому и действую осторожно. Не сразу, не всех, не публично. По одному. Под благовидными предлогами. На важные должности — но далеко. Чтобы служили, но не интриговали.

Она смотрела на меня с удивлением.

— Ты изменился, Костя. Раньше ты бы просто накричал, натопал, наломал дров... А сейчас говоришь как опытный политик.

Я усмехнулся.

— Горячка, матушка, если вспомнить - я побывал "на том свете". И смерть брата. Многое меняет.

Она кивнула, но в глазах осталось что-то — недосказанное, тревожное.

— Костя, я пришла не только говорить о заговорщиках. Я пришла спросить: ты хочешь, чтобы я помогала тебе? Или хочешь править один?

Вот оно. Главный вопрос.

Мария Фёдоровна — женщина властная. Она могла бы претендовать на регентство, на роль серого кардинала, на влияние. Многие при дворе ждали, что она попытается взять власть в свои руки. Ждали и готовились — кто поддержать, кто противиться.

Я смотрел на неё и видел: она не враг. Она — мать. У неё нет других сыновей, кроме меня и малолетних Николая с Михаилом. Её судьба неразрывно связана с моей. И если я упаду — упадут все.

— Матушка, — сказал я медленно. — Я хочу, чтобы ты была рядом. Я хочу советоваться с тобой, как с самым близким человеком. Я хочу, чтобы ты знала всё, что я делаю. Но править буду я. Один. Ты понимаешь?

Она смотрела мне в глаза долго, очень долго. Потом кивнула.

— Понимаю, Костя. Ты император. Ты должен быть самодержцем. Я не буду мешать. Но я буду рядом. Всегда.

Она встала, подошла ко мне, обняла — крепко, по-матерински.

— Ты справишься, сынок. Я верю в тебя.

Когда она ушла, я долго сидел неподвижно, глядя на догорающие свечи.

Мать будет со мной. Это хорошо. Это значит, что у меня есть надёжный тыл. Человек, который не предаст. Который прикроет спину. Который скажет правду, даже если она горькая.

Теперь можно было собирать Совет.

---

3. Совет

Большой зал Зимнего дворца был полон.

Генералы, министры, сенаторы, придворные — все, кто имел право голоса в империи. Все, кто вершил судьбы России в последние годы. Все, кто ждал от нового императора либо реформ, либо реакции, либо просто не знал, чего ждать.

Я вышел ровно в полдень.

Прошёл через расступающуюся толпу, поднялся на возвышение, сел в тронное кресло. Жестом пригласил садиться остальных.

Они сели. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают свечи в канделябрах.

Я обвёл взглядом зал.

Кутузов — справа от трона, как военный губернатор. Аракчеев — чуть поодаль, как генерал-инспектор артиллерии. Голицын — в чёрном, с постным лицом обер-прокурора. Беннигсен — с каменным лицом, скрывающим тревогу. Платов — с настороженным взглядом атамана. Талызин — бледный, с нервно подрагивающими пальцами.

Они знали. Все знали. Слухи ползли по дворцу уже неделю. Император что-то готовит. Император собирается навести порядок. Император помнит об отце.

Я начал говорить.

— Господа, я собрал вас, чтобы объявить о некоторых переменах. Переменах, которые назрели давно. Переменах, которых требует государственная польза.

Пауза. Никто не шевелился.

— Первое. Армия.

Я взял со стола первую бумагу.

— Генерал от кавалерии Беннигсен назначается командующим отдельным Кавказским корпусом. Выехать к месту службы надлежит в течение двух недель.

Беннигсен дёрнулся, как от удара. Кавказ — это ссылка. Почётная, но ссылка. Война с горцами, лихорадка, бездорожье, смерть. И ни малейшей возможности влиять на столичные дела.

— Ваше величество... — начал он.

— Это приказ, генерал, — оборвал я. — Не обсуждается.

Он замолчал, сжав зубы.

Я продолжал:

— Атаман Войска Донского Платов назначается командующим войсками на Оренбургской линии. Выехать в месячный срок.

Платов побледнел. Оренбург — это край земли. Степь, кочевники, тоска. Для человека, привыкшего к столичной жизни и придворному блеску, это было хуже смерти.

— Ваше величество, позвольте...

— Не позволю, Платов. Вы нужны там. Там неспокойно. Башкиры волнуются, киргизы шалят. Наведёте порядок.

Он понял. Понял, что спорить бесполезно. Только склонил голову в знак подчинения.

Я перечислил ещё несколько имён. Талызин — в Сибирь. Уваров — в действующую армию, подальше от столицы. Ещё четверо — в гарнизоны, в крепости, в захолустье.

Когда я закончил, в зале стояла мёртвая тишина.

Тридцать семь человек, причастных к убийству моего отца, получили новые назначения. Тридцать семь человек отправлялись служить России там, где они не могли вредить мне.

— Господа, — сказал я, обводя взглядом зал. — Это не опала. Это не наказание. Это служебная необходимость. Вы нужны империи. Вы нужны там, где ваши таланты принесут наибольшую пользу. Я надеюсь на вашу преданность и на ваше усердие. Наведите там порядок и я и Россия вас не забудем!

Никто не ответил. Все молчали, боясь поднять глаза.

— Вопросы есть?

Молчание.

— Тогда свободны.

Они поднимались и выходили — молча, не глядя друг на друга, не обмениваясь взглядами. Тридцать семь приговорённых к ссылке, которые только что поняли: старые времена кончились. Новый император — не мальчик. Новый император знает всё. Новый император умеет наносить удары.

Когда зал опустел, ко мне подошёл Кутузов.

— Ваше величество, — сказал он тихо. — Смелое решение. Очень смелое. Но вы уверены, что они поедут? Что не взбунтуются?

Я посмотрел на него.

— А вы, Михаил Илларионович, проследите, чтобы поехали. Вы — военный губернатор. В ваших руках гарнизон. Если кто-то заартачится — поможете ему собрать вещи.

Кутузов усмехнулся в усы.

— Поможем, ваше величество. Не сомневайтесь.

Он ушёл.

Я остался один в огромном пустом зале.

Тридцать семь врагов отправлены в ссылку. Мирно, без крови, без шума. Ни одного ареста, ни одного суда, ни одного расстрела. Просто новые назначения. Просто служебная необходимость.

Никто не посмеет сказать, что я тиран. Никто не посмеет сказать, что я мщу. Я просто навожу порядок.

Но они поняли. Все поняли.

Император — самодержец.

И с этим придётся считаться.

---

4. Братья

Вечером того же дня я зашёл в детскую половину.

Николай и Михаил — мои младшие братья. Десять и три года. Два мальчика, которые в моём мире должны были стать императорами — один после смерти Александра, другой так и не стал, умер молодым.

Сейчас они просто дети, потерявшие отца и старшего брата. Дети, которым нужна защита. Дети, которым нужен пример.

Николай сидел за столом, рисовал что-то в альбоме. Михаил возился на ковре с оловянными солдатиками.

Когда я вошёл, Николай вскочил, вытянулся по струнке.

— Ваше величество!

Я улыбнулся.

— Никса, мы же дома. Зови просто Костей. Как раньше.

Он расслабился, но не до конца. Видно было, что он уже понимает: я — император. Я — главный. Отношения изменились навсегда.

Я сел рядом, посмотрел на его рисунок. Солдаты, пушки, кони. Типичный мальчишеский сюжет.

— Хорошо рисуешь, — сказал я. — Будешь генералом?

— Буду, — серьёзно ответил он. — Как папа. Как Александр Павлович.

Я вздохнул.

— Никса, ты должен знать. Я отправляю некоторых генералов подальше от Петербурга. Тех, кто... кто нехорошо поступил с папой.

Он смотрел на меня расширенными глазами.

— Ты их накажешь?

— Я их отправлю служить. Далеко. Чтобы они не могли больше делать плохое.

Он помолчал, потом спросил:

— А меня ты тоже отправишь?

Я рассмеялся и обнял его.

— Нет, Никса. Ты останешься здесь. Ты мой брат. Ты будешь учиться, расти, становиться офицером. А когда вырастешь — будешь мне помогать.

Он серьёзно кивнул.

Подошёл Михаил, прижался к моей ноге.

— Костя, — сказал он по-детски, путая буквы. — А где папа?

Я присел на корточки, посмотрел ему в глаза.

— Папа на небе, Миша. Он смотрит на нас и радуется, что мы вместе.

Мальчик кивнул, не вполне понимая, но успокаиваясь.

Я посидел с ними ещё час. Рассказывал о солдатах, о войне, о том, как важно быть честным и смелым. Показывал, как правильно ставить оловянных гренадеров в строй. Объяснял, почему нельзя бояться трудностей.

Когда уходил, Николай спросил:

— Костя, а ты будешь хорошим императором?

Я остановился в дверях.

— Постараюсь, Никса. Очень постараюсь.

---

5. Вельможи

На следующее утро я принимал вельмож.

Тех, кто не был замешан в заговоре. Тех, кто служил честно. Тех, от кого зависело управление империей.

Граф Строганов, граф Воронцов, князь Куракин, князь Гагарин — все, кто составлял высший свет Петербурга, все, кто привык влиять на решения императоров.

Они пришли с тревогой. Вчерашний Совет всполошил всех. Тридцать семь ссыльных — это было заявление. Это был сигнал: времена переменились.

Я принял их в малом кабинете, без помпы, без церемоний. Посадил за длинный стол, велел подать чай.

— Господа, — начал я, когда они расселись. — Я позвал вас, чтобы поговорить откровенно. О том, что происходит. О том, что будет. О том, чего я жду от вас.

Они молчали, ждали.

— Вчера я отправил на новые места службы тридцать семь человек. Вы знаете, кто они. Вы знаете, за что. Я не буду делать вид, что это не связано с мартовскими событиями. Это связано. Мой отец убит. Мой брат умер — может быть, тоже не своей смертью. Россия истекает кровью от заговоров и интриг. Это должно кончиться.

Я сделал паузу.

— Но это не значит, что я буду рубить головы направо и налево как Петр Первый. И я не тиран. Я не хочу крови. Я хочу порядка. Хочу, чтобы каждый занимался своим делом. Хочу, чтобы армия служила, чиновники работали, а придворные не плели интриг.

Строганов поднял руку.

— Ваше величество, позволите?

— Говорите, граф.

— Мы все понимаем ваши чувства. Мы все скорбим о Павле Петровиче и об Александре Павловиче. Но позвольте спросить: чего вы ждёте от нас? Как мы должны служить вам?

Я посмотрел на него. Умный, осторожный, дипломатичный. Типичный вельможа екатерининской школы. Такие умеют выживать при любых императорах.

— Чего я жду? Правды, граф. Прямоты. Честной службы. Если у вас есть мнение — говорите. Если есть возражения — спорьте. Если есть предложения — предлагайте. Но за моей спиной — не интригуйте. Не собирайте тайных обществ. Не готовьте переворотов. Я буду править сам. Но я буду советоваться с вами. С теми, кто доказал свою верность.

Воронцов — старый, мудрый, с глазами, видевшими семь императоров и императриц, — качнул головой.

— Ваше величество, вы говорите как опытный государь. Откуда такая мудрость в ваши годы?

Я усмехнулся.

— Горячка, граф. Многое понимаешь, когда стоишь на пороге. И смерть брата.

Он кивнул, принимая ответ.

Разговор продолжался ещё два часа. Мы говорили о финансах, о торговле, о внешней политике, об армии. Я слушал, задавал вопросы, запоминал. Вельможи постепенно расслаблялись, начинали говорить свободнее.

К концу встречи они поняли главное: новый император не собирается рубить головы всем подряд. Он будет править твёрдо, но справедливо. Он будет слушать советы, но решения принимать сам.

Когда они уходили, Куракин задержался у двери.

— Ваше величество, — сказал он тихо. — Вы не похожи на себя. Но это хорошо. Очень хорошо. Россия давно ждала такого государя.

Он поклонился и вышел.

Я остался один.

Россия ждала. Что ж, она дождётся.

---

6. Мать и сын

Вечером я снова был у Марии Фёдоровны.

Мы сидели в её гостиной — уютной, тёплой, с множеством безделушек, напоминающих о прошлом. Она вязала — странное занятие для императрицы, но она любила это с детства. Я пил чай и рассказывал о прошедшем дне.

Она слушала молча, кивая, изредка задавая вопросы.

— Ты хорошо говорил с вельможами, — сказала она наконец. — Твёрдо, но без грубости. Они оценили.

— Я старался, матушка.

— А с братьями? Ты был у них?

— Был. Николай спрашивал, отправлю ли я и его.

Мария Фёдоровна улыбнулась — впервые за долгое время.

— Он боится. Все боятся после вчерашнего. Но ты его успокоил?

— Успокоил. Сказал, что он нужен здесь.

— Правильно. Он должен учиться у тебя. Ты теперь для него пример.

Она помолчала, потом отложила вязание и посмотрела мне прямо в глаза.

— Костя, я хочу сказать тебе спасибо.

— За что, матушка?

— За то, что ты делаешь. За то, что ты стал тем, кем стал. За то, что не дал им... не дал им сожрать друг друга. Я боялась, что после смерти Сашеньки начнётся смута. Что гвардия опять взбунтуется. Что придворные начнут делить власть. А ты взял всё в свои руки. Ты не дал им шанса.

Она встала, подошла ко мне, положила руки на плечи.

— Ты настоящий император, Костя. Ты достоин этого трона. Я горжусь тобой.

Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается тепло. Материнская поддержка — это то, чего мне так не хватало все эти недели. То, что давало силы идти дальше.

— Спасибо, матушка. Без тебя я бы не справился.

— Справился бы, — она улыбнулась. — Ты сильный. Я всегда это знала. Но я рада, что ты позволяешь мне быть рядом.

Она вернулась в кресло, снова взяла вязание.

— Что дальше, Костя?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Дальше — коронация в Москве. Потом — реформы. Армия, промышленность, образование. И подготовка к войне.

— К войне? С кем?

— С французами, с Наполеоном, матушка. Он не остановится. Он придёт. Мы должны быть готовы.

Она вздохнула.

— Война... Опять война. Когда же это кончится?

— Никогда, матушка. Так уж устроен мир.

Мы сидели ещё долго, говорили о разном. О детстве, о прошлом, о будущем. Я рассказывал ей о своих планах, она слушала и удивлялась. Иногда спорила, иногда соглашалась.

К полуночи я ушёл.

В коридорах Зимнего было тихо. Свечи догорали, слуги дремали на постах. Я шёл медленно, думая о прошедшем дне.

Тридцать семь врагов отправлены в ссылку. Вельможи присягнули на верность. Мать на моей стороне. Братья в безопасности.

Я сделал это.

Я стал настоящим самодержцем.

Теперь можно было начинать большую игру.

---

7. Эпилог

Ночью мне приснился сон.

Я стоял на огромной равнине, усеянной солдатами. Тысячи, десятки тысяч солдат в мундирах разных цветов. Русские, французы, австрийцы, пруссаки. Они стояли и смотрели на меня.

В центре равнины, на холме, стоял человек в сером сюртуке и треугольной шляпе. Наполеон. Он смотрел на меня, и в глазах его был вызов.

Я посмотрел на свои войска. Они были вооружены новыми ружьями, за их спинами стояли новые пушки, в небе летали какие-то странные аппараты, которых не могло быть в XIX веке.

Я поднял руку.

И проснулся.

За окном светало. Новый день начинался для России.

Для моей России.

Конец четвёртой главы.

Глава 5

1. Человек, который умел делать станки

Я вызвал его через три дня после разговора с Экельном.

Иван Григорьевич Ланкри.

Фамилия звучала по-французски, но сам он был русским немцем из обрусевших остзейцев. Тридцать семь лет. Инженер-механик, выпускник Петербургского горного училища. Служил на Сестрорецком заводе с 1798 года, начинал простым мастером, дорос до управляющего производством. В моём мире его назначили начальником завода только в 1808-м, и тогда он показал себя блестяще. Но сейчас — сейчас 1801-й, и он всего лишь один из многих талантливых инженеров, о которых никто не знает.

Я собирался это исправить.

Когда он вошёл в кабинет, я сразу понял: это мой человек. Невысокий, плотный, с руками, измазанными чем-то въевшимся в кожу — машинным маслом? графитовой смазкой? — с внимательными глазами за простыми очками в медной оправе. Одет скромно, но опрятно. Держится с достоинством, но без подобострастия.

— Ваше императорское величество, — он поклонился ровно настолько, сколько требовал этикет. — Иван Ланкри по вашему приказанию прибыл.

— Садитесь, Иван Григорьевич. Чай? Кофе?

— Благодарю, ваше величество. Если позволите, я бы предпочёл сразу к делу.

Я усмехнулся. Деловой подход. Мне такие нравятся.

— Хорошо. Тогда к делу. Что вы знаете о Сестрорецком заводе?

Он помолчал секунду, собираясь с мыслями, потом заговорил чётко, как по писаному:

— Завод основан в 1721 году по указу Петра Великого. Выпускает ружья, штыки, холодное оружие. В последние годы — также пушки малого калибра. Оборудование устаревшее, большей частью ещё елизаветинских времён. Станки деревянные, привод от водяных колёс, точность невысокая. Мастера — отличные, но работают на том, что есть.

— И что бы вы сделали, если бы вам дали полную власть над заводом?

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то — удивление? надежда? недоверие?

— Ваше величество... простите, но я не понимаю вопроса. Я всего лишь...

— Вы всего лишь талантливый инженер, которого держат на вторых ролях, потому что у него нет связей и покровителей. Я это знаю, Иван Григорьевич. И я хочу это изменить.

Я выдвинул ящик стола и достал бумагу — указ, подготовленный заранее.

— С сегодняшнего дня Сестрорецкий оружейный завод переходит из ведения Горного департамента в Артиллерийскую экспедицию Военной коллегии. А вы, Иван Григорьевич, назначаетесь его начальником. Полным хозяином. С правом нанимать и увольнять, закупать оборудование, менять технологию. Всё, что сочтёте нужным для увеличения производства и улучшения качества.

Я протянул ему указ.

Ланкри смотрел на бумагу так, словно это была змея. Руки его дрожали.

— Ваше величество... я... я не знаю, что сказать...

— Скажите «спасибо» и приступайте к работе. Времени мало.

Он, поднявшись,взял указ, прочитал, перечитал ещё раз. Потом поднял глаза — в них стояли слёзы.

— Ваше величество, я не подведу. Клянусь Богом, не подведу.

— Верю. А теперь садитесь и слушайте внимательно. То, что я скажу, важнее всех указов.

Он сел, спрятал указ во внутренний карман мундира и приготовился слушать.

---

2. Металлорежущие станки будущего

Я подошёл к столу, где лежала стопка листов, исписанных моей рукой. Ночи напролёт я вспоминал, чертил, высчитывал. Всё, что осталось в памяти от школьных уроков труда, от институтской практики, от случайно прочитанных статей. Всё, что могло пригодиться сейчас.

— Иван Григорьевич, — начал я. — Скажите, на каких станках работают сейчас на заводе?

— Станки старые, ваше величество. Токарные — с ножным приводом, от лучка. Сверлильные — с ручной подачей. Фрезерных почти нет, только примитивные. Точность — кто как умеет. Детали подгоняют вручную, напильником.

Я кивнул. Этого и следовало ожидать.

— А если я скажу вам, что можно делать станки, которые будут точить металл с точностью до сотых долей дюйма? Которые смогут резать резьбу любой сложности? Которые увеличат производительность в десятки раз?

Ланкри смотрел на меня с недоверием.

— Ваше величество... такое невозможно. Даже лучшие английские станки...

— Английские станки — это вчерашний день, Иван Григорьевич. Я покажу вам завтрашний.

Я разложил перед ним первый лист.

— Вот. Токарно-винторезный станок. Я назвал его ДИП — «Догоним и перегоним». Посмотрите на эту кинематику.

Ланкри склонился над чертежом. Я видел, как его глаза бегают по линиям, как пальцы непроизвольно повторяют движения резца, как губы шепчут какие-то расчёты.

Я терпеливо ждал, давая ему осмыслить.

— Ваше величество, — сказал он наконец, — это... это гениально. Суппорт механический, с продольной и поперечной подачей. Ходовой винт с разъёмной гайкой. Коробка передач... Боже мой, тут же двадцать четыре скорости!

— Двадцать две, — поправил я. — Но суть вы уловили. Это станок, который может всё. Точить цилиндры, нарезать резьбу — метрическую, дюймовую, модульную, питчевую. Растачивать отверстия. И всё это — с точностью, которая сейчас недоступна.

— Но как это сделать, ваше величество? Тут нужны такие детали... такие передачи... мы не сможем...

— Сможете, Иван Григорьевич. Потому что этот станок вы сделаете на своих же старых станках. А потом на новом станке сделаете следующий. И так — шаг за шагом. Через пять лет у вас будет завод, которому позавидует вся Европа.

Я показал следующий лист.

— Вот фрезерный станок. Вертикальный, с поворотным столом. Позволяет обрабатывать плоскости, пазы, уступы. Делать сложные детали, которые сейчас куют или отливают.

Ещё лист.

— А это токарно-карусельный. Для огромных деталей — колёс, маховиков, барабанов. Сейчас такие точат вручную, годами. А этот сделает за недели.

Ланкри молчал. Он только переводил взгляд с одного чертежа на другой, и я видел, как в его голове рушатся старые представления о возможном и невозможном.

— Ваше величество, — выдохнул он наконец. — Откуда это? Кто это сделал?

— Я, Иван Григорьевич. Вернее, не я, но... скажем так, у меня есть источники. Самые надёжные. Вы будете получать от меня чертежи и указания. Ваше дело — воплощать.

Он вдруг встал, выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Ваше величество, я сделаю это. Чего бы мне ни стоило. Но разрешите спросить: зачем? Зачем вам это? Императоры обычно не вникают в такие детали.

Я усмехнулся.

— Затем, Иван Григорьевич, что через несколько лет у нас будет война. Страшная война, какой Россия ещё не знала. И победит в ней тот, у кого лучше ружья, больше пушек, надёжнее снаряды. Я хочу, чтобы это были мы. Поэтому каждый час простоя, каждый недоделанный станок, каждый бракованный ствол будет стоить жизней наших солдат. Вы понимаете?

— Понимаю, ваше величество.

— Тогда работайте.

---

3. Энергия воды

— Теперь второе, — сказал я, когда Ланкри немного пришёл в себя. — Энергия. Как у вас на заводе с приводом?

— Водяные колёса, ваше величество. На реке Сестре. Но зимой вода замерзает — приходится работать вполсилы, а то и вовсе останавливаться.

— Знакомая проблема. Я расскажу вам, как её решить.

Я достал следующий чертёж — схему, которую набросал, вспоминая статьи об американской промышленности начала XIX века.

— Смотрите. В Америке есть одна компания. Они строят оружейные заводы по новой системе. Главный вал — от водяного колеса — проходит через весь цех. А от него — ременные передачи на каждый станок. Это позволяет ставить станки где угодно, а не только у стены, как сейчас.

Ланкри жадно вглядывался в схему.

— Но самое главное, — продолжил я, — защита от мороза. Весь участок канала, где стоит колесо, закрывается тёплым сараем — с двойными стенами, с засыпкой опилками или шлаком. Внутри можно поставить печь, чтобы вода не замерзала. Круглогодичная работа.

— Ваше величество... это же переворот. Мы всегда мучились зимой, простаивали по три-четыре месяца. А если так...

— Если так, вы будете работать круглый год. Производительность вырастет вдвое. А с новыми станками — впятеро.

Я видел, как загорелись его глаза. Инженер понял инженера.

— Ваше величество, разрешите вопрос?

— Да.

— Вы сказали — ременные передачи. А ремни? Откуда их брать? Кожаные — дороги, быстро тянутся, рвутся.

— Правильный вопрос, Иван Григорьевич. Я думал об этом. На первое время — кожа, пропитанная специальным составом, чтобы не скользила. А дальше — будем делать резинотканевые. У нас есть химики, которые этим займутся.

— Резинотканевые? — он удивился. — Разве такое возможно?

— Всё возможно, Иван Григорьевич. Было бы желание.

Он покачал головой.

— Ваше величество, я тридцать лет в деле, но такого... такого не видел. Вы говорите о вещах, о которых никто в России даже не думал.

— Потому что никто не думал о будущем, Иван Григорьевич. А я думаю. И вы будете думать вместе со мной.

---

4. Оружие возмездия

Я выдержал паузу, давая ему осмыслить услышанное. Потом достал последний чертёж.

— А теперь, Иван Григорьевич, самое главное. То, ради чего всё это затевается.

Я развернул перед ним чертёж миномёта.

Он смотрел и не понимал. Короткий ствол, массивная опорная плита, прицел. Ничего похожего на пушки, которые он знал.

— Что это, ваше величество?

— Миномёт, Иван Григорьевич. Оружие, которого ещё нет ни у кого в мире. Калибр — восемьдесят два миллиметра. Стреляет не ядром, не гранатой — миной. Остроконечной, с оперением.

Я показал чертёж мины — длинный цилиндр со стабилизатором на хвосте.

— Смотрите. Мина падает стволом вниз, на донный патрон. При выстреле пороховые газы выбрасывают её. А оперение стабилизирует полёт. Дальность — до трёх километров. Точность — выше, чем у пушки. И главное — мина летит по крутой траектории, поражает цели за укрытиями, в окопах, за стенами.

Ланкри молчал, вглядываясь в чертёж. Я видел, как его инженерный ум просчитывает, прикидывает, сомневается.

— Ваше величество... но как это стреляет? Где заряд? Где затвор?

— Затвора нет, Иван Григорьевич. Ствол гладкий, нарезка не нужна. Мина просто опускается в ствол, накалывается на боёк в дне — и вылетает. Всё гениальное просто.

— А взрыватель?

Я достал следующий чертёж.

— Вот взрыватель. Головной, ударный. При ударе о землю капсюль накалывается на жало — и мина взрывается.

Ланкри смотрел на чертежи, и я видел, как в его глазах рождается понимание. Потом ужас. Потом восторг.

— Ваше величество... это же... это же можно ставить за пехотой, в боевых порядках. Лёгкий, переносной. Бьёт через головы своих. А если таких миномётов будет много...

— Если их будет много, Иван Григорьевич, никакая армия мира не сможет против нас устоять. Ни французская, ни английская ни чья ещё. Они будут наступать плотными колоннами, как любит Наполеон и как принято сейчас, а мы накроем их минами с закрытых позиций. Они не увидят, кто стреляет. Они не смогут ответить. Они просто погибнут.

Я смотрел ему в глаза.

— Это оружие, Иван Григорьевич, которое спасёт тысячи жизней наших солдат. И погубит тысячи врагов. Вы должны сделать его. Как можно быстрее.

Он сглотнул.

— Ваше величество... я сделаю. Но нужны материалы, нужны мастера, нужно...

— Всё будет. Я дам вам людей, деньги, металл. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Взрыватель. Точнее — капсюль. И начинка мины. Это не моё дело, Иван Григорьевич. Это дело химиков.

Я встал, подошёл к окну.

— Завтра я собираю химиков. Тех самых, с которыми мы начали работу над взрывчаткой. Вы будете на этой встрече. Потому что миномёт и мина должны делаться вместе. Взрыватель, капсюль, разрывной заряд — всё это надо согласовать с конструкцией. Вы поняли?

— Понял, ваше величество.

— Тогда идите. И помните: это государственная тайна высшего уровня. Ни слова никому. Если французы узнают — мы проиграем войну ещё до её начала.

Ланкри встал, поклонился.

— Ваше величество, я скорее умру, чем выдам.

— Надеюсь, до этого не дойдёт. Идите, работайте.

Он вышел.

Я остался один, смотрел на чертежи, разложенные на столе. Токарные станки, фрезерные, миномёты, мины. Всё, что через полтора века будет обычным делом, сейчас казалось фантастикой.

Но я знал: это сработает. Потому что это уже работало — в другом времени, в другой стране. Теперь это будет работать здесь.

---

5. Химики и миномётчики

Совещание началось ровно в десять утра.

В малом кабинете собрались те, от кого зависело будущее русского оружия. Ловиц, Захаров, Севергин, Мусин-Пушкин — химики. Экельн — оружейник. Ланкри — станочник. И я — император, который знал то, чего не знал никто из них.

— Господа, — начал я, когда все расселись. — Трое из вас уже знают, над чем мы работаем. Двое — узнают сейчас. Но для всех нас есть общая задача: создать оружие, которого нет ни у кого в мире.

Я развернул чертёж миномёта.

— Вот это — миномёт. Восемьдесят два миллиметра. Стреляет минами. Лёгкий, мобильный, страшный. Его задача — уничтожать живую силу противника на дистанции до трёх километров. Он будет у каждого пехотного батальона.

Ловиц подался вперёд, разглядывая чертёж.

— А чем он стреляет, ваше величество?

Я достал чертёж мины.

— Вот. Мина. В головной части — разрывной заряд. В донной — метательный патрон. При выстреле патрон воспламеняется, газы выбрасывают мину. В полёте стабилизируется оперением. При ударе о землю взрывается.

Севергин присвистнул.

— И чем начинять этот заряд, ваше величество?

— Тем, над чем вы работаете, Василий Михайлович. Тротилом.

Мусин-Пушкин нахмурился.

— Ваше величество, мы только начали работу над толуолом. До тротила ещё далеко. Месяцы, если не годы.

— Знаю, граф. Потому и говорю сейчас. Нитроглицерин у вас уже есть?

Ловиц кивнул.

— Есть, ваше величество. Но он слишком чувствителен. Любая тряска...

— Значит, будем делать из него что-то более стабильное. Динамит. Смешивать с инфузорной землёй, как я говорил.

— Мы пробовали, ваше величество. Работает. Но для мин нужен более мощный состав.

Я вздохнул. Тротил в 1801 году — это фантастика. Но нитроглицерин — реальность. Динамит — реальность. Значит, будем использовать то, что есть.

— Хорошо. Тогда так. На первое время — динамит. Но с условием: капсюли должны быть надёжными. Чтобы мина взрывалась точно при ударе, а не раньше времени.

Захаров поднял руку.

— Ваше величество, я работал над капсюлями. Гремучая ртуть даёт хорошую вспышку. Но нужен ударник, боёк...

— Боёк будет в мине, — сказал я. — Иван Григорьевич, покажите им.

Ланкри развернул чертёж головной части мины.

— Вот. Ударник с жалом. Пружина. При ударе жало накалывает капсюль — и...

— И всё, — закончил я. — Главное, чтобы капсюли были одинаковыми. Чтобы срабатывали всегда. Чтобы не было осечек.

Ловиц задумался.

— Это возможно, ваше величество. Если делать их на станках, а не вручную. С точной дозировкой, с прессованием...

— Вот именно. Для этого и нужны новые станки, над которыми работает Иван Григорьевич. Чтобы делать детали с точностью до сотых долей дюйма. Чтобы каждый капсюль был копией предыдущего.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— Господа, вы должны понять главное. Всё, что мы делаем — станки, взрывчатку, оружие — мы делаем для одного: чтобы через несколько лет, когда Наполеон придёт на Россию, наши солдаты могли убивать его солдат быстрее и дальше, чем он сможет убивать наших. Это не игра. Это выживание. Если мы проиграем эту гонку, Россия перестанет существовать как великая держава. А может быть, и как государство вообще.

Тишина повисла в кабинете.

— Ваше величество, — сказал наконец Экельн. — А вы уверены, что Наполеон придёт? Сейчас он вроде бы занят Европой...

— Уверен, Фёдор Андреевич. Он придёт. Он не может не прийти. Россия — последняя преграда на его пути к мировому господству. И он попытается её сокрушить. Наша задача — сделать так, чтобы он сломал зубы.

Я встал.

— Итак, распределение обязанностей. Ланкри — станки. Экельн — штуцера. Ловиц, Захаров, Севергин, Мусин-Пушкин — взрывчатка и капсюли. Сроки: через год я хочу видеть первую партию миномётов на испытаниях. Через два — чтобы они поступили в войска. Через три — чтобы каждый солдат знал, что у него есть защита, которой нет у врага.

— Справимся, ваше величество, — ответили они хором.

Я смотрел на них и верил. Эти люди могли всё. Им просто никто не давал шанса.

Я дал им этот шанс.

---

6. Эпилог

Ночью я сидел один в кабинете и смотрел на карту Европы.

Я подошёл к окну. Нева текла внизу, тёмная, холодная, величественная. Где-то там, за рекой, спал Петербург. Спала Россия. И только здесь, в этом кабинете, горел свет и работала мысль.

— Справимся, — сказал я вслух. — Обязательно справимся.

Завтра будет новый день. Новые дела. Новые проблемы.

Но сегодня я сделал главное: я запустил машину, которая изменит историю.

Конец пятой главы.

Глава 6

1. Плоды трудов

Месяц прошёл с тех пор, как я разослал указы, назначил людей, запустил механизмы. Месяц, который показался годом. Месяц, за который мои оружейники и химики успели совершить то, чего никто от них не ждал.

Первым приехал с докладом Ланкри.

Я принял его в малом кабинете, и когда он вошёл, я едва узнал этого человека. Месяц назад это был скромный инженер в поношенном сюртуке. Сейчас передо мной стоял начальник завода — подтянутый, энергичный, с горящими глазами. Форма сидела на нём как влитая, но главное — в глазах горел тот огонь, который бывает только у людей, нашедших своё дело.

— Ваше величество, разрешите доложить?

— Докладывайте, Иван Григорьевич.

Он развернул на столе листы с чертежами и расчётами.

— Все основные специалисты завода и мощности производства были брошены на выполнения той задачи, что вы мне поставили. Я сообщил о предполагаемых вознаграждениях и ваших милостях - люди работали чуть ли не круглыми сутками. Первый станок — токарно-винторезный, по вашим чертежам — запущен в опытную эксплуатацию. Результаты превосходят все ожидания. Точность обработки — до одной сотой дюйма. Производительность — в пять раз выше, чем на старых станках.

Он говорил, показывал, объяснял. Я слушал и не верил своим ушам.

— ...фрезерный станок пока в сборке. Самая сложная деталь — шпиндель. Но мастера справляются. Ещё неделя-другая — и запустим.

— А ременная передача? Защита канала?

— Сделано, ваше величество. Главный вал проходит через весь цех. Ремни — кожаные, пропитанные составом, который посоветовали химики. Пока держится. А канал... — он улыбнулся. — Над каналом построили сарай с двойными стенами, засыпали опилками. Поставили печи. Вода не замёрзнет даже в самые холодные ночи. Работаем круглосуточно.

Я смотрел на него и думал: вот она, русская смекалка. Дай человеку шанс — и он свернёт горы.

— Иван Григорьевич, вы молодец. Я вами доволен.

Он покраснел от похвалы.

— Ладно, ступайте. Работайте дальше. Через месяц жду следующий доклад.

Он ушёл, а я ещё долго смотрел на чертежи, которые он оставил. Станки, станки, станки. С них начинается промышленная революция. С них начинается наше будущее.

---

Следом пришли химики.

Ловиц, Захаров, Севергин, Мусин-Пушкин — все четверо явились вместе, что само по себе было знаком. Значит, случилось что-то важное.

— Ваше величество, — начал Ловиц, — мы добились успеха. Динамит — работает. Мы нашли пропорцию: шестьдесят частей нитроглицерина на сорок частей инфузорной земли. Состав стабилен, не взрывается от тряски, не боится сырости. При этом мощность — в четыре раза выше, чем у чёрного пороха.

— Испытания проводили?

— Так точно. На полигоне, под Петербургом. Скалу взорвали — в щебень. Местные жители думали, что гром среди ясного неба.

Я усмехнулся. Хорошо. Очень хорошо.

— А капсюли?

Захаров шагнул вперёд.

— Капсюли готовы, ваше величество. Гремучая ртуть — стабильна. Ударник с жалом — работает. Мы сделали сотню образцов, проверили на морозе, на жаре, на сырости. Сто из ста — сработали без осечек.

— Тротил?

Мусин-Пушкин развёл руками.

— Сложнее, ваше величество. Толуол мы получили из каменноугольной смолы. Но нитрование... Процесс идёт медленно. Выход мал. Для промышленного производства нужно время.

— Сколько?

— Год, ваше величество. Может, два.

Я кивнул. Год — это терпимо. Год у нас есть. А пока будем воевать динамитом.

— Хорошо, господа. Благодарю за службу. Продолжайте в том же духе. Награды получите к Рождеству.

Они поклонились и вышли.

Я остался один, смотрел в окно и думал: всё идёт по плану. Штуцера, станки, динамит, миномёты. Ещё немного — и русская армия станет самой передовой в мире.

Но для этого нужны люди. Надёжные люди, на которых можно положиться. Которые не предадут. Которые прикроют спину.

И я вспомнил о Тюрине.

---

2. Воспоминание

Николай Тюрин.

Поручик.

Я вспомнил его не сразу. В памяти моего предшественника — того Константина, чьё тело я теперь занимал, — хранилось многое. Итальянский поход, Суворов, переход через Альпы, битвы, походы, лица.

Тюрин появился где-то в конце 1799-го. Молодой офицер, только что произведённый из унтеров за храбрость. Невысокий, коренастый, с цепкими глазами и руками, которые умели всё — стрелять, рубиться, чинить упряжь, ставить палатку, разводить огонь под дождём.

Суворов его заметил. Говорят, после одного боя, где Тюрин с десятком солдат удерживал мост против целого батальона французов, старик подозвал его и сказал: "Молодец, поручик. Из таких, как ты, Россия состоит".

Потом Тюрин был приставлен ко мне в качестве порученца. Мы вместе прошли остаток кампании. Я видел его в деле — хладнокровный, расчётливый, смелый до безрассудства. И при этом — не лез вперёд, не искал славы, просто делал своё дело.

После возвращения в Россию наши пути разошлись. Я был великим князем, он — армейским поручиком. Но я запомнил его. Запомнил как человека, на которого можно положиться.

А потом — тишина. В моём мире, в той истории, которую я изучал, фамилия Тюрин не встречалась. Значит, либо он погиб рано, либо сошёл со сцены.

В памяти Константина всплыло: дуэль. Сын графа Беннигсена. Какая-то история с женщиной, или с оскорблением, или просто с пьяной ссорой. Тюрин убил сына Беннигсена. Не хотел, но так вышло. Беннигсен-старший был тогда в силе, в фаворе — участник заговора, убийца Павла, один из главных людей при дворе. Тюрина убрали. Не под суд — слишком громко, слишком публично. Просто вынудили подать в отставку. И он уехал в деревню.

Где-то в Псковской губернии. Кажется, в имении своей матери.

Я вызвал Кутузова.

---

3. Кутузов ищет

Михаил Илларионович явился через час. За этот месяц он привык к моим внезапным вызовам и уже не удивлялся.

— Ваше величество, слушаю.

— Михаил Илларионович, мне нужен человек. Поручик Николай Тюрин. Служил под командой Суворова, потом был при мне в Итальянском походе. После отставки уехал в деревню. Где-то в Псковской губернии. Найдите его.

Кутузов нахмурился.

— Тюрин... Тюрин... Кажется, припоминаю. Это не тот ли, что застрелил сына Беннигсена?

— Тот самый.

— Ваше величество, но Беннигсен...

— Беннигсен уже на Кавказе, Михаил Илларионович. И обратно не вернётся. Мне нужен мой человек. Тюрин — мой. Я его помню. Найдите.

Кутузов кивнул.

— Будет сделано, ваше величество.

Он ушёл.

Я ждал.

---

Месяц — это долго, когда ждёшь. Но я был занят — приёмы, указы, заседания, бесконечные бумаги. Время летело быстро.

И вот однажды вечером, когда я уже собирался ложиться, Пётр Иванович доложил:

— Ваше величество, там генерал Кутузов просит принять. Говорит, срочно.

— Зови.

Кутузов вошёл, и по его лицу я понял: нашёл.

— Ваше величество, Тюрин найден.

— Где?

— В Псковской губернии, в имении своей матери. Сельцо Горки, сорок душ крепостных, разваленная усадьба, полное запустение.

— Что с ним?

Кутузов помялся.

— Плох, ваше величество. Пьёт. Сильно пьёт. Уже год, как уехал из столицы. Соседи говорят — из дома не выходит, ни с кем не знается. По имению управляющий правит, ворует, конечно. А он — пьёт.

Я молчал.

— Жив ещё?

— Жив, ваше величество. Но если так дальше пойдёт — не жилец.

Я встал, подошёл к окну.

— Михаил Илларионович, пошлите за ним. Немедленно. Приказом императора. Пусть везут сюда, в Петербург. Живым или мёртвым — но везут.

— Слушаюсь, ваше величество.

---

4. Встреча

Через неделю его привезли.

Я не узнал того Тюрина, которого помнил по памяти Константина, по Итальянскому походу. Из кареты вывели человека лет тридцати, но выглядевшего на пятьдесят. Опухшее лицо, мутные глаза, трясущиеся руки. Одет кое-как, небрит, нечёсан. От него разило перегаром за версту.

Его ввели в кабинет и оставили одного со мной.

Он стоял, шатаясь, и смотрел на меня мутным взглядом. Узнал? Не узнал? Было непонятно.

— Здравствуй, Тюрин, — сказал я.

Он вздрогнул. Голос, видимо, что-то задел в памяти.

— Ваше... ваше высочество? — прохрипел он.

— Уже не высочество, Тюрин. Я император.

Он моргнул, пытаясь осознать. Потом вдруг рухнул на колени.

— Ваше величество... простите... я не знал... я...

— Встань. Сядь. Вон кресло. Сядь и не падай.

Он сел, с трудом держа равновесие. Я смотрел на него и думал: вот она, Россия. Люди, которых ломают, потому что они не умеют гнуться. Люди, которые предпочитают утонуть в водке, чем просить пощады у подлецов.

— Тюрин, ты меня помнишь?

— Помню, ваше величество. Италия... переход через Альпы... вы тогда сами в разведку ходили, с нами...

— Помнишь. Хорошо. А себя ты помнишь? Каким ты был тогда?

Он молчал.

— Ты был лучшим поручиком в армии. Суворов тебя хвалил. Я тебе доверял. А теперь — посмотри на себя. Во что ты превратился?

— Ваше величество... тот Беннигсен... я не хотел, но так вышло... он оскорбил меня, вызвал, я стрелял в воздух, а он — в меня. И промахнулся. А я потом... я не хотел убивать. Так получилось. А его отец... граф... он поклялся меня уничтожить. И уничтожил.

— Знаю. Я потому и позвал тебя.

Я встал, подошёл к нему, сел напротив.

— Слушай меня внимательно, Николай. Тот, кто тебя уничтожил — Беннигсен-старший — сейчас на Кавказе. И обратно не вернётся. Я позаботился. А ты мне нужен.

Он поднял глаза — в них впервые за всё время появилось что-то осмысленное.

— Нужен? Вам? Зачем, ваше величество?

— Затем, что мне нужны верные люди. Люди, на которых можно положиться. Которые не продадут, не предадут, не сбегут. Таких, как ты, — мало. Очень мало. Я помню тебя по Италии. Ты был тем, кто нужен. Ты можешь стать им снова.

Он молчал долго. Потом вдёрнул голову, выпрямился, и я увидел — сквозь опухоль, сквозь мутность, сквозь годы забвения — того самого Тюрина, которого знал когда-то.

— Ваше величество... я... я не знаю, смогу ли. Я слишком долго...

— Сможешь. Если захочешь. Я помогу. Ты будешь жить здесь, во дворце. Пока не придёшь в себя. Потом получишь назначение. Флигель-адъютантом. Будешь при мне.

Он смотрел на меня, и по щекам его текли слёзы — первые слёзы за много лет.

— Ваше величество... за что? За что такая милость?

— За то, что ты — свой. За то, что ты не сломался до конца. За то, что ты ещё можешь быть полезен. Иди, Николай. Отдыхай. Выздоравливай. Приводи себя в порядок. Позже поговорим.

Он встал, шатаясь, хотел поклониться, но я удержал его за плечо.

— Иди. И помни: я в тебя верю.

Он вышел.

Я остался один.

— Справишься, Тюрин, — сказал я вслух. — Куда ты денешься.

---

5. Возрождение

Месяц он жил во дворце.

Сначала просто отсыпался — первые три дня почти не просыпался. Потом начал есть — много, жадно, словно голодный зверь. Потом — гулять по дворцовому парку, подолгу, часами. Потом — заниматься фехтованием и стрельбой в закрытом манеже.

Я следил за ним издалека, но не вмешивался. Он должен был прийти сам.

И он пришёл.

Через месяц после того, как его привезли, Тюрин явился ко мне с докладом. Я едва узнал его. Подтянутый, гладко выбритый, в новом мундире, с орлиным взглядом и твёрдой походкой. Передо мной стоял офицер. Настоящий офицер.

— Ваше величество, разрешите обратиться?

— Говори, Николай.

— Я готов к службе. Куда прикажете?

Я усмехнулся.

— Садись. Разговор будет долгий.

Он сел. Я смотрел на него и видел: этот человек сделает всё, что я скажу. И не потому, что я император. А потому, что я вернул ему жизнь.

— Николай, ты знаешь, что происходит при дворе?

— Знаю, ваше величество. Слухи ходят.

— Ходят. И не все из них ложные. Ты знаешь, как умер мой отец?

— Знаю, ваше величество. Все знают.

— И как умер мой брат?

Он помолчал.

— Об этом разное говорят, ваше величество. Но правды никто не знает.

— Никто. Кроме тех, кто это сделал. Или мог сделать. Я не знаю, Николай, была ли смерть Александра случайной. Но я знаю одно: вокруг полно людей, которые готовы на всё. Которые уже убивали. Которые убьют снова.

Он слушал внимательно, не перебивая.

— Мне нужен человек, который будет моими глазами и ушами. Который сможет защитить меня от тех, кто придёт ночью. Который сможет найти тех, кто плетёт интриги. Который сможет покарать тех, кто замышляет зло.

— Вы хотите создать тайную полицию, ваше величество?

— Я хочу создать службу безопасности. Личную. Не полицию, не жандармерию — службу. Которая будет знать всё. Которая будет везде. Которая сможет остановить удар до того, как он нанесён.

Тюрин молчал, обдумывая.

— И вы хотите, чтобы я возглавил эту службу?

— Я хочу, чтобы ты был моим помощником. Моим порученцем. Моим щитом и мечом. Официально ты будешь флигель-адъютантом. Будешь при мне, будешь ездить с поручениями, будешь присутствовать на совещаниях. А неофициально — будешь делать то, что я скажу.

Он встал, выпрямился.

— Ваше величество, для меня честь служить вам. Я сделаю всё, что в моих силах.

— Знаю, Николай. Потому и позвал. Садись, расскажу подробнее.

---

6. Пластуны и сорвиголовы

— Тебе нужны будут люди, — сказал я. — Свои люди. Которым ты доверяешь, как себе.

— Где их брать, ваше величество?

— Где хочешь. Из армии, из флота, из отставки, из казаков. Из тех, кто умеет стрелять, рубиться, ходить в разведку, сидеть в засаде. Из тех, кто не боится темноты и крови.

Тюрин задумался.

— Есть такие, ваше величество. Я знаю нескольких. Служили вместе, в Италии. Потом разбрелись кто куда. Кто в отставке, кто в гарнизонах, кто... — он помолчал, — кто тоже запил, как я.

— Найди их. Всех, кого вспомнишь. Пусть и они вспоминают о таких же. Привези в Петербург. Обеспечу всем — жильём, жалованьем, довольствием. Сделай из них отряд. Личный, мой.

— Сколько человек, ваше величество?

— Для начала — два десятка. Потом посмотрим. Но чтобы каждый был — как скала. Чтобы не пили, не болтали, не воровали. Чтобы служили — и молчали. О наградах и жаловании - гоорить не бд. Ты меня знаешь хорошо в этом плане.

Тюрин кивнул.

— Понял, ваше величество.

— И ещё, Николай. Эти люди должны уметь всё. Стрелять — без промаха. Рубиться — с любого положения. Следить — незаметно. Убивать — бесшумно. Если понадобится. И если понадобится - быть приличными дворянами "на отдыхе" за границей и знать языки в совершенстве.

Он смотрел на меня без тени удивления.

— Вы хотите, чтобы я собрал убийц, ваше величество?

— Я хочу, чтобы ты собрал защитников и разведчиков. Тех, кто сможет убить врага до того, как враг убьёт меня. Это разные вещи, Николай. Убийцы убивают ради денег или страсти. Защитники убивают ради жизни тех, кого охраняют. Они добывают самые охраняемые секреты чужих странах и в своей стране так же. В России достаточно еще мерзавцев и предателей интересов страны, которые готовы ради денег да и ради утоления своих низменных инстинктов предавать налево и направо.

— Понимаю, ваше величество.

— Тогда действуй.

---

Через месяц Тюрин доложил.

Двадцать три человека. Бывшие офицеры, унтера, казаки. Все проверенные, все знакомые лично, все готовые служить. Кто-то — из отставки, кого-то пришлось вытаскивать из долговых ям, кого-то — из запасных батальонов. Отношение дворян к простолюдинам и казакам, с которыми им доводилось служить - товарищеские и просто нормальные.

Я смотрел на них, когда они построились во дворе манежа. Разные лица, разные судьбы, но глаза — одинаковые. Те глаза, которые бывают у людей, прошедших огонь и воду и не сломавшихся.

— Орлы, — сказал я Тюрину. — Настоящие орлы.

— Служить будут, ваше величество. Я за каждого отвечаю головой.

— Верю. Завтра начнут. Покажи им город, обустрой, введи в курс. Через неделю жду первого доклада.

— Слушаюсь.

Я уезжал из манежа и чувствовал: теперь у меня есть опора. Не только гвардия, не только министры, не только мать. У меня есть люди, которые будут со мной до конца. Которые не продадут. Которые прикроют спину.

Тюрин справится.

---

7. Эпилог

Прошло ещё полгода.

Полгода, за которые я успел сделать больше, чем за всю предыдущую жизнь. Полгода, за которые Россия изменилась до неузнаваемости — пока только в лабораториях, в цехах, в тихих кабинетах. Но изменения шли. Неудержимо, неостановимо.

Ланкри запустил вторую линию станков. Штуцера пошли в серию. Миномёты испытывали на полигонах.

Химики наладили производство динамита. Капсюли штамповали сотнями тысяч. Тротил обещали массово к концу года, небольшие объемы, которыми снаряжали мины уже получались без особых проблем.

А Тюрин создал службу, о которой никто не знал. Двадцать три человека, потом тридцать, потом сорок. Они были везде — в казармах, в трактирах, в придворных гостиных, в министерских приёмных. Они слушали, смотрели, запоминали. И каждую неделю Тюрин приносил мне доклад — сухой, точный, безжалостный.

— В Семёновском полку недовольны новым командиром, ваше величество.

— Во втором департаменте Сената готовится записка об ограничении вашей власти.

— Графиня такая-то принимает у себя английского агента.

— Полковник такой-то пьёт горькую и проклинает Беннигсена.

Я слушал, запоминал, делал выводы. И постепенно, шаг за шагом, вычищал авгиевы конюшни.

Глава 7

КЛАДОВАЯ ЗЕМЛИ

1. Хозяева металла

Я собирал их в Зимнем.

Сначала — список. Я перебирал в памяти всё, что знал о русской металлургии начала XIX века. Уральские заводы, тульские мастера, сибирские рудники. Имена, фамилии, состояния, связи. Кто друг другу враг, кто на ком женат, кто кому должен. Всё это было важно. Всё это могло пригодиться.

Потом — приглашения. Не простые повестки, а личные письма, написанные моей рукой. «Милостивый государь, имею нужду в совете Вашем по делу государственной важности. Прошу пожаловать в Санкт-Петербург для личной беседы». Никаких угроз, никакого давления. Только уважение. Только признание их значимости.

Потом — отдельные разговоры. С каждым, кто приехал раньше других. Чтобы понять, что у них на уме. Чтобы подготовить почву. Чтобы они знали: император говорит серьёзно, император знает, чего хочет, император умеет награждать и наказывать.

Братья Демидовы — Николай Никитич и Акинфий Никитич.

Внуки того самого Никиты Демидова, который при Петре Великом начал уральское чудо. Тот Никита был простым тульским кузнецом, а стал родоначальником династии, равной которой нет в России. Пётр дал ему земли на Урале, и он построил заводы, которые кормили армию всем необходимым — от пушек до якорей.

Теперь, через сто лет, Демидовы — первые богачи империи. Двадцать заводов на Урале, десятки тысяч крепостных, собственные рудники, собственные леса, собственные дороги. Они привыкли, что императоры с ними считаются. Екатерина их жаловала, Павел не трогал, Александр — тоже. Теперь пришёл я.

Николаю Никитичу — сорок семь. Высокий, статный, с умными глазами и холёными руками. Одевается по последней парижской моде, говорит по-французски лучше, чем по-русски, но в душе — настоящий хозяин, цепкий, расчётливый, хитрый.

Акинфию Никитичу — сорок три. Поменьше брата, покрепче, с мозолистыми руками и простой речью. Он больше по заводам, по производству, по технической части. Если Николай — голова, то Акинфий — руки.

Я принял их в малом кабинете, без лишних церемоний. Чай, кофе, простые вопросы о дороге, о здоровье, о семье. Они отвечали осторожно, явно гадая, зачем их вызвали.

— Господа, — сказал я наконец. — Завтра будет общее собрание. С Яковлевым, с Соймоновым. Но сегодня я хочу поговорить с вами отдельно. Как с людьми, от которых зависит больше, чем от всех министров вместе взятых.

Николай Никитич поднял брови.

— Ваше величество, вы нас смущаете. Мы простые заводчики, своё дело делаем, больше ничего.

— Простые заводчики, у которых двадцать заводов и пятьдесят тысяч душ? — усмехнулся я. — Бросьте, Николай Никитич. Я знаю, кто вы. Я знаю, сколько вы даёте чугуна. Я знаю, что без вас армия встанет.

Он промолчал, но в глазах мелькнуло что-то — то ли гордость, то ли тревога.

— Скажите мне вот что, — продолжил я. — На сколько вы можете увеличить производство, если будет нужда?

Они переглянулись. Акинфий ответил первым:

— Ваше величество, мы и так работаем на пределе. Леса рубят, руду копают, чугун льют — всё, как заведено. Больше можно, только если новые заводы ставить.

— А поставите?

— Дорого, ваше величество. Очень дорого. Новый завод — это сотни тысяч рублей. И люди нужны, и мастера, и...

— Деньги будут, — перебил я. — Люди будут. Мастера — тоже. Но для этого нужно, чтобы вы пошли туда, куда я скажу.

— Куда, ваше величество?

Я подошёл к карте, висевшей на стене.

— Сюда.

---

Савва Яковлевич Яковлев приехал на следующий день.

Савва Яковлевич — из тех, кто сделал себя сам. Сын мещанина, начал с уличной торговли телятиной в Петербурге, а теперь — владелец двадцати двух заводов, производитель четверти всего уральского железа. Ему под семьдесят, но он ещё крепок, глаза остры, ум ясен, рука твёрда.

Екатерина его жаловала. Павел не трогал. Александр — тоже. Теперь пришёл я.

Он вошёл в кабинет, опираясь на трость, но держался прямо, как молодой. Поклонился ровно настолько, сколько требовал этикет, и сразу сел в кресло без приглашения.

— Ваше величество, я человек старый, мне стоять трудно. Вы уж простите старика.

Я усмехнулся. Таких я уважал. Они не кланяются, не ломаются, не унижаются. Они просто делают своё дело.

— Садитесь, Савва Яковлевич. Чай? Кофе? Покрепче?

— Чай, ваше величество. Если можно, с мятой. У меня желудок слабый.

Я кивнул Петру Ивановичу, тот исчез и через минуту появился с чашкой душистого чая.

Яковлев отхлебнул, прикрыл глаза, потом посмотрел на меня.

— Ваше величество, я слышал, вы Демидовых вызывали. И меня вот. И Соймонова, говорят. Что-то затеваете?

— Затеваю, Савва Яковлевич. Большое дело. Прошу разговаривать сейчас без чинов. Слишком серьёзное дело.

— Какое?

— Хочу Россию железом обеспечить. На сто лет вперёд.

Он усмехнулся.

— Обеспечена Россия железом, ваше величество. Мы льём, сколько надо. И ещё остаётся — в Англию продаём, в Голландию.

— Мало, Савва Яковлевич. Через пять лет надо будет в два раза больше. Через десять — в пять раз.

Он поперхнулся чаем.

— Позвольте, ваше величество... откуда такие цифры? Для чего столько?

— Для войны, Савва Яковлевич. Для большой войны. С французом. Он скоро придёт. И тогда нам нужно будет столько пушек, сколько сейчас и не снится.

Он смотрел на меня долго, изучающе.

— Ваше величество, вы точно знаете? Про войну?

— Точно знаю, Савва Яковлевич. Как свои пять пальцев.

Он помолчал, обдумывая. Потом кивнул.

— Ну, если знаете... тогда надо готовиться. А где брать руду? На Урале мы и так всё выбираем, что близко лежит. Дальше идти — дорого, лес рубить далеко, возить тяжело.

— А на юге, Савва Яковлевич? Слышали про Кривой Рог?

Он нахмурился.

— Слышал. Степь, дичь, татары. Какая там руда?

— Лучшая в Европе, Савва Яковлевич. Шестьдесят процентов железа. И залежи — на сотни лет.

Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах загорается огонь. Старый делец, старый волк, он нюхом чуял прибыль.

— А уголь? — спросил он. — Для плавки нужен уголь. Древесный далеко везти, дорого.

— А уголь — рядом. Коксующийся. Даст жар, какого древесный не даст.

Он молчал долго, очень долго. Потом вдруг стукнул тростью об пол.

— Ваше величество, а вы точно знаете это? Не фантазируете? Я старый человек, мне обман не пройдет.

— Не вру, Савва Яковлевич. Клянусь памятью отца.

Он посмотрел мне в глаза и, кажется, поверил.

— Тогда давайте говорить серьёзно.

---

Михаил Фёдорович Соймонов прибыл последним.

Президент Берг-коллегии, главный горный начальник империи. Ему семьдесят один. Он видел всё — и расцвет при Екатерине, и смуту при Павле, и смерть Александра. Умнейший человек, организатор Горного училища, автор многих реформ.

С ним я говорил дольше всех.

Он вошёл, опираясь на палку, но глаза горели молодым огнём. Сел в кресло, отдышался, посмотрел на меня.

— Ваше величество, я догадываюсь, зачем вы меня позвали. Слухи ходят.

— Какие слухи, Михаил Фёдорович?

— Что вы затеваете большую перестройку горного дела. Что хотите новые заводы, новые рудники. Что Демидовых и Яковлева уже вызвали.

Я усмехнулся.

— Слухи верные, Михаил Фёдорович. Затеваю. И без вас не обойтись.

Он вздохнул.

— Ваше величество, я стар. Семьдесят один год. Ноги не ходят, память иногда подводит. Может, пора молодым дорогу дать?

— Пора, Михаил Фёдорович. Но не сейчас. Сейчас вы нужны. Как никогда.

Он посмотрел на меня с интересом.

— Что вы хотите, ваше величество?

Я разложил перед ним карты.

— Смотрите.

---

2. Карта сокровищ

На карте были нанесены реки — Днепр, Ингулец, Саксагань, Жёлтая. Места, которые в моём мире назывались Криворожьем. Места, которые в 1801 году были почти пустыней — степи, балки, редкие хутора, где паслись отары овец и изредка проходили чумацкие возы с солью.

Я обвёл рукой огромный район.

— Здесь, господа, лежит богатство, которое вы даже представить не можете.

В кабинете сидели все четверо — Демидовы, Яковлев, Соймонов. Я собрал их вместе, чтобы говорить начистоту.

— Железная руда, — продолжал я. — Миллиарды пудов. Руда с содержанием железа пятьдесят — шестьдесят процентов. Лучшая руда в Европе. Лучше шведской, лучше английской, лучше любой другой.

Демидовы переглянулись. Яковлев нахмурился. Соймонов подался вперёд.

— Ваше величество, откуда такие сведения? — спросил Соймонов. — Я тридцать лет в Берг-коллегии, но такого не слышал. Кривой Рог — глухая степь. Там даже карт толковых нет.

— Михаил Фёдорович, вы слышали об экспедициях академика Зуева?

— Василий Фёдорович? Конечно. Он был там в 1781 году. Описал природу, быт, народы. Но он же не геолог, он натуралист. Его описания...

— Его описания упоминают "железный шифер" по берегам Ингульца, — перебил я. — Я читал. И не только Зуева. Гюльденштедт, Паллас — все они проходили через эти места. Все отмечали выходы руды на поверхность. Просто не придавали значения.

Соймонов задумался.

— Паллас... да, он писал о железных рудах в Приднепровье. Но точно не указывал мест.

— А я указываю.

Я развернул перед ними карту с нанесёнными мною отметками. Я рисовал её ночами, вспоминая всё, что знал о геологии Криворожья. Курсы в Академии Генштаба, случайно прочитанные статьи, даже туристические буклеты, которые когда-то попадались под руку.

— Вот здесь, на реке Саксагань. Вот здесь, на Ингульце. Вот здесь, на Жёлтой. Рудные тела тянутся на сто вёрст с юга на север полосой. Ширина этой полосы — до семи вёрст. Местами руда выходит прямо на поверхность. Местами лежит глубоко, но доступно.

Яковлев вглядывался в карту, и я видел, как в его глазах загорается огонь. Он понимал. Этот старый делец понимал, что такое монополия на лучшую руду.

— Ваше величество, — сказал он медленно, — а как доставлять эту руду? До Урала — тысячи вёрст. До Тулы — тоже не близко. Везти на подводах — разорительно.

— Правильный вопрос, Савва Яковлевич. Раньше — никак. А теперь — будет как. Потому что рядом — уголь.

Я повёл рукой восточнее, на Донбасс.

---

3. Чёрное золото

— Здесь, — сказал я, — лежит уголь. Не просто уголь — коксующийся уголь. Тот самый, который нужен для плавки чугуна.

Соймонов оживился, показывая на участок карты.

— Вы говорите вот об этом бассейне, ваше величество?

— Именно, Михаил Фёдорович. Донецкий бассейн. Тысячи квадратных вёрст угольных пластов. Ещё при Екатерине начали разведку, но бросили. А зря.

— При Екатерине, — кивнул Соймонов. — Я помню. Штелин посылал партии, искали. Нашли кое-где, но далеко, дорого, невыгодно. Решили, что уральский уголь дешевле обойдётся.

— Уральского угля нет, Михаил Фёдорович. Есть кузнецкий, есть иркутский, но до них — тыщи вёрст. А этот — рядом. С Криворожьем рядом.

Яковлев нахмурился.

— Ваше величество, я слышал про донецкий уголь. Но он дорогой. Доставлять далеко. И качество... говорят, серы много.

— Качество будет, Савва Яковлевич. Потому что мы не просто уголь копать будем — мы будем искать лучшие пласты. Коксующиеся угли отличаются от обычных — они спекаются при нагреве, становятся пластичными, дают жар выше. Такие угли есть и в Донбассе. Надо только найти.

Я развернул перед ними схему угольных пластов, нарисованную по памяти.

— Вот здесь, около Бахмута. Здесь, у реки Кальмиус. Здесь, на Миусе. Везде есть выходы угля на поверхность. Местами пласты толщиной в сажень и больше.

Николай Никитич Демидов покачал головой.

— Ваше величество, даже если там есть уголь, даже если есть руда — как их соединить? Между ними двести вёрст степи. Ни дорог, ни мостов, ни жилья. Где брать людей? Где брать припасы?

Я усмехнулся.

— Люди будут, Николай Никитич. Крепостных дам, ссыльных дам, вольных наймём. Припасы подвезём. Дороги построим. И не просто дороги — железную дорогу.

— Железную дорогу? — переспросил Акинфий Никитич. — Это как? На деревянных рельсах, как на рудниках?

— Не на деревянных, Акинфий Никитич. На чугунных. Рельсы из чугуна. По ним пойдут вагонетки с конной тягой. А потом, может, и с паровой.

Я видел, что они не понимают. Железных дорог в России ещё нет. Первая Царскосельская будет только через тридцать лет. Но я знал: это возможно. Это работало в Англии на рудниках уже полвека.

— Господа, — сказал я. — То, что я вам предлагаю — это не просто новые заводы. Это новая Россия. Россия, которая не будет зависеть от английского металла. Россия, которая сама сможет кормить металлом всю Европу. Россия, которой будут завидовать и бояться.

Они молчали, обдумывая.

— Я дам вам деньги, — продолжил я. — Я дам вам людей. Я дам вам охрану от татар и разбойников. Я дам вам законы, которые защитят ваши права. Но вы должны дать мне металл. Много металла. Столько, сколько нужно для победы.

Яковлев поднял голову.

— Ваше величество, а что мы будем с этого иметь?

— Всё, Савва Яковлевич. Вы будете первыми. Первыми на новых землях. Первыми на новых заводах. Первыми на новых рынках. Вы станете богаче, чем сейчас, в десять раз. Ваши внуки будут правителями горной промышленности всей Европы.

Он усмехнулся.

— Красиво говорите, ваше величество. Прямо как цыган на ярмарке.

Я рассмеялся.

— Может быть, Савва Яковлевич. Но я не продаю коней. Я предлагаю дело. Великое дело. Которое переживёт и нас с вами.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Я подумаю, ваше величество. Серьёзно подумаю.

---

4. Кокс — дело тонкое

После общего разговора я задержал Соймонова.

Мы сидели вдвоём в моём кабинете, пили чай и говорили о технологии.

— Михаил Фёдорович, — начал я. — Расскажите мне о коксовании. Что вы знаете?

Он отхлебнул чай, задумался.

— Способ известный, ваше величество. Ещё в средние века в Англии умели. Нагревают уголь в закрытых печах без доступа воздуха — он спекается, летучие вещества уходят, остаётся почти чистый углерод. Кокс. Он горит жарче, дольше, и главное — не рассыпается под тяжестью руды в домне.

— А в России пробовали?

— Пробовали, ваше величество. На Урале, лет двадцать назад. Но не пошло. Леса много, дёшево. Древесный уголь проще, привычней. Зачем кокс, если дрова есть?

— Затем, что леса кончаются, Михаил Фёдорович. Урал уже сейчас рубит больше, чем растёт. Через пятьдесят лет там будет голая степь.

Он вздохнул.

— Знаю, ваше величество. Доклады писали, учёные били тревогу. Да кто слушал?

— Теперь будут слушать. Я буду.

Я развернул перед ним схему коксовой печи, нарисованную по памяти из учебников.

— Смотрите, Михаил Фёдорович. Вот камера. Ширина — пол-аршина, длина — саженей пять, высота — две сажени. Загружаем уголь, закрываем герметично, нагреваем снаружи до красна. Держим часов пятнадцать. Потом открываем, выгружаем кокс, тушим водой или просто на воздухе.

Он вглядывался в схему.

— Просто, ваше величество. Но где брать огнеупорный кирпич? У нас такой не делают.

— Будем делать, Михаил Фёдорович. Есть у нас химики, они подскажут состав. Из огнеупорной глины, с добавкой шамота.

— Шамота? — он удивился. — Это что такое?

— Обожжённая и размолотая глина, ваше величество. Добавляется в сырую массу, чтобы кирпич не трескался при нагреве.

Он смотрел на меня с уважением.

— Ваше величество, откуда вы знаете такие тонкости?

Я усмехнулся.

— Читал, Михаил Фёдорович. Много читал. И память хорошая.

Он покачал головой.

— Удивительный вы человек, ваше величество. Никогда такого императора не видел.

— Время такое, Михаил Фёдорович. Трудное время. Требует трудных решений.

Мы помолчали.

— Михаил Фёдорович, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы организовали производство кокса. На Урале, для начала. Потом на юге. Возьмите лучших мастеров, постройте опытные печи, экспериментируйте. Через год я хочу видеть работающее производство.

— Ваше величество, это дорого. Очень дорого.

— Знаю. Деньги будут. Я выделю из казны. Но вы должны дать результат.

Он встал, опираясь на палку.

— Сделаю, ваше величество. Обещаю.

---

5. Криворожский бассейн — детально

На следующее утро я снова вызвал Соймонова.

Мы сидели над картами, и я рассказывал ему о Криворожье так, будто сам там был.

— Смотрите, Михаил Фёдорович. Вот река Ингулец. Берёт начало на Подольской возвышенности, течёт на юг, впадает в Днепр. По её берегам, на протяжении семидесяти вёрст, выходят на поверхность железные руды.

Я показывал на карте.

— Вот здесь, у села Кривой Рог — самое богатое месторождение. Рудное тело тянется с севера на юг на пять вёрст, ширина — до версты. Руда — красный железняк, содержание железа до шестидесяти процентов.

Соймонов делал пометки в тетради.

— А глубина залегания, ваше величество?

— Разная. Местами выходит на поверхность, местами лежит на глубине до пяти саженей. Можно начинать с открытых разработок, а потом переходить на шахты.

— А дальше, на север?

— А дальше — река Саксагань. Впадает в Ингулец. По её берегам — тоже руда, но другого типа. Магнитный железняк, с примесью марганца. Для выплавки особых сортов чугуна — самое то.

Он записывал.

— А на юг, к Днепру?

— На юг руда уходит под землю, глубже. Но там она богаче. Есть сведения, что на глубине двадцати-тридцати саженей лежат руды с содержанием железа под семьдесят процентов.

Он поднял голову.

— Ваше величество, откуда такие точные сведения? Никто там глубоких шахт не бурил.

— Есть источники, Михаил Фёдорович. Самые надёжные.

Он понял, что спрашивать бесполезно.

— Хорошо, ваше величество. Допустим, руда там есть. А уголь? Где брать уголь для плавки?

Я повёл рукой на восток.

— А уголь — вот здесь. Донецкий бассейн. От Кривого Рога до Донбасса — двести вёрст. Расстояние немалое, но не смертельное.

— Двести вёрст по степи, ваше величество. Без дорог, без мостов, без станций. Как возить?

— Будем строить дорогу. Чугунную. Рельсы, шпалы, вагонетки. Лошадьми. Одна лошадь везёт сто пудов. Сотня лошадей — десять тысяч пудов в день. За год — три миллиона пудов. А нам нужно больше.

Он смотрел на меня с недоверием.

— Ваше величество, вы предлагаете построить дорогу длиной в двести вёрст? Это миллионы рублей.

— Знаю, Михаил Фёдорович. Но эти миллионы окупятся. Через пять лет мы будем давать столько чугуна, сколько сейчас вся Англия. Через десять — обгоним её вдвое.

Он молчал, обдумывая.

— Ваше величество, я старый человек. Мне семьдесят один. Я не доживу до этих десяти лет. Но если вы говорите, что это возможно... я верю. И сделаю всё, что в моих силах.

Я положил руку ему на плечо.

— Спасибо, Михаил Фёдорович. Вы — настоящий русский человек. Таких, как вы, мало. Очень мало.

Он улыбнулся.

---

6. Разведка

Через неделю Соймонов представил мне план разведочных работ.

— Три партии, ваше величество, — докладывал он, разворачивая карту. — Первая идёт на Ингулец, к урочищу Кривой Рог. Возглавит горный инженер Егор Кованько, опытнейший специалист, был на Алтае, на Урале, знает рудное дело.

Я кивнул.

— Вторая партия — на Саксагань. Начальник — штейгер Иван Мясников, из крепостных Демидовых, но вольную получил за заслуги. Толковый мужик, руду нюхом чует.

— Хорошо.

— Третья — на Донец, искать уголь. Поведёт её обер-бергмейстер Андрей Дерябин, тот самый, что Горное училище заканчивал с отличием, потом в Англии стажировался, кокс видел своими глазами.

Я внимательно слушал.

— Сроки, Михаил Фёдорович?

— Месяц на сборы, два месяца на дорогу, три месяца на работы. К лету будущего года первые отчёты будут у вас на столе.

— Мало, — сказал я. — Надо быстрее.

— Ваше величество, зима на носу. Дороги развезёт, реки вскроются. Раньше весны не начать.

Я вздохнул. Он был прав.

— Хорошо. Весной так весной. Но чтобы к осени были результаты.

— Будут, ваше величество. Обещаю.

— Людей дадите?

— Дадим, ваше величество. Демидовы обещали двадцать своих мастеров, Яковлев — пятнадцать. Казённые заводы ещё тридцать. Всего — человек шестьдесят-семьдесят.

— Мало. Нужно сто.

Он поморщился.

— Ваше величество, где ж взять сто опытных горняков? Их во всей России — двести.

— Значит, берите неопытных. Берите студентов Горного училища, берите толковых крестьян, берите кого угодно. Пусть учатся на месте.

Он подумал, кивнул.

— Попробуем, ваше величество.

— Не попробуем, Михаил Фёдорович. Сделаем.

— Сделаем, — поправился он.

---

7. Демидовы торгуются

Через две недели после общего собрания Демидовы снова попросили аудиенции.

Они пришли вдвоём, как обычно. Но на этот раз в глазах старшего, Николая Никитича, читалось что-то новое — не просто интерес, а жадный, мерцающий огонь. Они что-то разнюхали. Что-то поняли. Что-то прикинули.

— Ваше величество, — начал Николай Никитич после обычных приветствий. — Мы подумали над вашим предложением. И хотим предложить встречное.

— Слушаю.

— Мы готовы взять на себя разведку на Криворожье. Полностью. За свой счёт. И если руда подтвердится — построить там завод. Самый большой в России.

Я поднял бровь.

— И что вы хотите взамен?

— Монополию, ваше величество. На десять лет. Чтобы никто другой не мог строить заводы в том районе без нашего согласия.

Я усмехнулся.

— Николай Никитич, вы хотите получить всё Криворожье в свои руки?

— Не всё, ваше величество. Только разработку. Вы же хотите, чтобы металл был? Мы дадим металл. Много металла. По разумным ценам. Но чтобы другие не мешали, не сбивали цену, не портили рынок.

Я задумался. Монополия — вещь опасная. Она душит конкуренцию, порождает застой. Но в данном случае, на пустом месте, может быть, она и нужна. Чтобы поднять целину, нужен один хозяин, который вкладывает деньги и отвечает за результат.

— Десять лет — это много, — сказал я. — Пять.

— Восемь, ваше величество.

— Шесть. И последний год — с правом продления, если будете выполнять план.

Они переглянулись. Акинфий чуть заметно кивнул.

— Идёт, ваше величество. Шесть лет.

— И ещё одно условие, — добавил я. — Вы будете поставлять металл для армии по фиксированным ценам. Ниже рыночных на двадцать процентов.

Николай Никитич поморщился.

— Ваше величество, это разорение.

— Не разорение, Николай Никитич. Это вклад в победу. Без победы ваши заводы заберёт Наполеон. С победой — вы станете богаче всех в Европе. Выбирайте.

Он вздохнул.

— Хорошо, ваше величество. Двадцать процентов. Но только для армии. Для флота — отдельно.

— Договорились.

Мы ударили по рукам.

---

8. Яковлев — о деле

Яковлев пришёл на следующий день. Один.

— Ваше величество, — сказал он, садясь в кресло. — Я слышал, Демидовы Криворожье хапают.

— Хапают, Савва Яковлевич. Шесть лет монополии.

Он усмехнулся.

— Ну, Демидовы — они такие. Всегда первые. Но я тоже не последний.

— Что предлагаете вы?

— Я предлагаю уголь. Донецкий. Возьму на себя разведку и разработку. Тоже за свой счёт. Тоже с монополией на шесть лет.

Я посмотрел на него с уважением. Старый лис понял, что уголь — это ключ. Без угля руда мёртвая. Кто владеет углём, тот диктует условия.

— Савва Яковлевич, уголь — это государственная важность. Без угля не будет металла. Я не могу отдать его в одни руки.

— А я и не прошу все руки, ваше величество. Прошу только на разведку и первые разработки. Чтобы застолбить место. А потом — пусть другие приходят. Я не жадный.

Я задумался. В его словах был резон. Кто-то должен начинать. Кто-то должен рисковать. Почему бы не Яковлев?

— Хорошо, Савва Яковлевич. Даю вам пять лет монополии на разведку и первые шахты в Донбассе. Но с условием.

— С каким?

— Вы будете поставлять уголь для казённых заводов по себестоимости плюс десять процентов. Не наживаясь на войне.

Он крякнул.

— Жёстко, ваше величество.

— Война, Савва Яковлевич. Всё для войска, всё для победы.

Он вздохнул.

— Ладно. По рукам.

Мы ударили по рукам.

---

9. Соймонов — перед отставкой

Через месяц Соймонов подал прошение об отставке.

Он пришёл ко мне в кабинет, опираясь на палку, едва передвигая ноги. Семьдесят один год давал о себе знать.

— Ваше величество, — сказал он. — Я своё сделал. Партии ушли на юг. Инструкции написаны. Люди назначены. Дальше пусть молодые работают.

Я смотрел на него и видел: он устал. Честно, до конца отдал всё, что мог. Теперь ему нужен покой.

— Михаил Фёдорович, — сказал я. — Я не могу вас удерживать. Вы заслужили отдых. Но прежде чем вы уйдёте — примите подарок.

Я протянул ему указ.

Он прочитал, и глаза его наполнились слезами.

Орден Святого Александра Невского. Пожизненная пенсия в три тысячи рублей в год. И звание почётного члена Горного совета с правом совещательного голоса.

— Ваше величество... я не заслужил...

— Заслужили, Михаил Фёдорович. Вы полвека служили России. Вы создали Горное училище. Вы воспитали сотни инженеров. Вы сохранили горное дело в смутные времена. Спасибо вам.

Он заплакал — старый, больной, уставший человек.

— Ваше величество... я перед смертью увидел... увидел, что Россия не пропадёт. Что есть кому её поднять. Спасибо вам.

Мы обнялись. По-русски, по-мужски, без лишних слов.

Он ушёл.

Я остался один.

---

10. Эпилог

Прошло полгода.

Партии Соймонова работали на юге. Первые донесения уже приходили — уголь найден, руда подтверждена, всё, как я говорил.

Демидовы строили новую домну на Урале — под кокс. Яковлев закладывал первые шахты в Донбассе.

А я сидел в кабинете, смотрел на карту и думал о будущем.

Через пять лет здесь, на юге, вырастут заводы. Через десять — Криворожье станет главной кузницей России. Через двадцать — мы обгоним Англию по выплавке чугуна.

Глава 8

УБИЙЦА КОРСИКАНЦА

1. Вести из Европы

Февраль 1801 года выдался в Петербурге холодным и ветреным. Нева встала ещё в ноябре, и теперь по ней звонко цокали копыта извозчичьих лошадей, а мальчишки играли в снежки прямо на льду, рискуя провалиться в полыньи у Зимней канавки.

Я сидел в кабинете, заваленном бумагами, и просматривал свежие депеши из-за границы. Дипломатическая почта приходила с задержкой — зимние дороги, сменные курьеры, таможенные досмотры. Но всё же приходила.

Главная новость пришла из Вены.

9 февраля 1801 года в городе Люневиле был подписан мирный договор между Французской республикой и Священной Римской империей германской нации . Австрия капитулировала. После поражений при Маренго и Гогенлиндене у неё просто не осталось сил воевать. Император Франц II признал все завоевания Франции — Бельгию, левый берег Рейна, зависимые республики в Италии и Голландии .

Я перечитал депешу дважды, трижды, вглядываясь в строки, написанные мелким канцелярским почерком.

Вторая коалиция — та, в которую входили Австрия, Англия, Неаполь, Турция и Россия — фактически перестала существовать . Австрия вышла из войны. Англия осталась одна. Россия, которая и так уже вышла из коалиции после смерти Павла, теперь окончательно осталась без союзников в Европе.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

В моём мире — в той истории, которую я изучал — Люневильский мир тоже был подписан. Тоже 9 февраля 1801 года. Тоже на тех же условиях. Тогда Австрия выходила из войны, а Россия оставалась в стороне, занятая внутренними делами и убийством императора.

Здесь было то же самое. История пока шла по прежним рельсам.

Но я знал, что будет дальше.

Через три года, 18 мая 1804-го, Наполеон Бонапарт будет провозглашён императором французов . Первый консул, уже фактически диктатор, захочет получить корону. Сенат проголосует за установление наследственной империи. Папа римский приедет в Париж на коронацию. И Наполеон станет императором — таким же, как европейские монархи, которых он презирал и побеждал.

А ещё через восемь лет, в 1812-м, он придёт в Россию.

Я знал, чем это кончится. Сотни тысяч погибших. Сожжённые города. Разграбленные усадьбы. Москва в пепле. Смоленск в руинах. Багратион, смертельно раненный на Бородинском поле. Погибший Кульнев. И тысячи, десятки тысяч простых солдат, чьи имена не попали в учебники истории. Я читал воспоминания генерала Филиппа-Поля де Сегюра, личного адъютанта Бонапарта, об отступлении из Москвы: «…Императорская колонна приближалась к Гжатску (ныне город Гагарин.); она была изумлена, встретив на своём пути только что убитых русских. Замечательно то, что у каждого из них была совершенно одинаково разбита голова и что окровавленный мозг был разбрызган тут же. Было известно, что перед нами шло две тысячи русских пленных и что их сопровождали испанцы, португальцы и основные - поляки… Кругом императора никто не обнаруживал своих чувств. Коленкур (дипломат наполеоновской эпохи, был послом в России и министром иностранных дел Франции.) вышел из себя и воскликнул: «Что за бесчеловечная жестокость! Так вот та цивилизация, которую мы несли в Россию! Какое впечатление произведёт на неприятеля это варварство? Разве мы не оставляем ему своих раненых и множество пленников? Разве не на ком будет ему жестоко мстить? ... Наполеон при этом хранил мрачное молчание" Солдаты Мортье планомерно уничтожали город. Были взорваны Водозводная, Никольская, Петровская и 1-я Безымянная башни и часть стен Кремля, здание Арсенала, пристройка к колокольне Ивана Великого, церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи в Новодевичьем монастыре. От взрывов загорелся и погиб в пожаре Симонов монастырь. Обрушилась также часть стен Китай-города. и всё это было с ведома Наполеона. Кстати - Адольф Гитлер, после получение поста канцлера, было интересовался итогами похода Наполеона на Москву. Учился у "старших" ?

Я знал это.

И я мог это предотвратить.

Но для этого нужно было решиться на то, чего не делал ещё ни один русский император. На то, что противоречило всем понятиям о чести, о благородстве, о правилах войны.

Нужно было убить человека.

Не на поле боя, не в честном поединке, не по законам дуэли. А тайно, подосланными людьми, ударом в спину. Но на противоположной стороне весов было разграбление Москвы, Смоленска и многих населенных пунктов. И самое главное - по подсчетам историков 19-го века на войнах с Наполеоном Россия потеряла от 400 тысяч до 1 млн своих граждан, только убитыми.

Вот так, совесть, ты пожалуй - заткнись.

Не вспоминаю уже про громадный объём фальшивых ассигнаций, которыми наводнили Россию и которые изымались до 1817-го года. И суммы - до 18 млн рублей. Дикая сумма по тем временам.

Терракт.

Я встал из-за стола, подошёл к окну. За окном темнело. В Зимнем дворце зажигали огни. Где-то там, в покоях вдовствующей императрицы, горели свечи и мать молилась за упокой души убитого мужа и рано умершего сына.

Мария Фёдоровна.

Я знал о её отношении к Наполеону. Знал из учебников, из мемуаров, из исторических анекдотов. Она ненавидела его лютой, неистребимой ненавистью. Для неё он был не просто врагом Франции — он был воплощением зла, выскочкой, узурпатором, безродным корсиканцем, посмевшим посягнуть на священные права монархов.

Позже, в 1809-м, когда Наполеон будет искать невесту среди европейских принцесс, именно Мария Фёдоровна сделает всё, чтобы её дочь Екатерина не стала женой «корсиканского чудовища» . Она предпочтёт выдать дочь за мелкого германского принца, только бы не породниться с Бонапартом. И будет права — через три года Наполеон всё равно нападёт на Россию .

Она ненавидела его задолго до войны. И эта ненависть могла стать моим союзником.

Я принял решение.

Завтра я поговорю с матерью.

---

2. Разговор с матерью

Мария Фёдоровна приняла меня в своих покоях.

Она сидела в кресле у камина, одетая в тёмное шерстяное платье, с вязанием в руках. Вдовствующая императрица давно уже не появлялась на людях в цветном — только траур, только чёрное, только глубокие тона. Павел, Александр — две потери за полгода. Для любой женщины это было бы невыносимо. Но она держалась. Русская императрица, немецкая принцесса по крови, но русская по духу.

— Костя, — сказала она, когда я вошёл. — Ты редко заходишь просто так. Что случилось?

Я поцеловал ей руку, сел в кресло напротив.

— Матушка, мне нужно поговорить с тобой. О важном. Очень важном.

Она отложила вязание, посмотрела мне в глаза.

— Я слушаю.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Как сказать ей? Как объяснить то, что невозможно объяснить? Как рассказать о будущем, которое я видел, не называя источника?

— Матушка, ты знаешь, что я был при смерти. Три дня в горячке, на грани жизни и смерти. Врачи уже не надеялись. А я... я видел что-то.

Она нахмурилась.

— Что ты видел, Костя?

— Я не знаю, как это назвать. Видение? Сон? Откровение? Но это было так реально, как сейчас я вижу тебя. Я видел будущее, матушка.

Она молчала, ожидая продолжения.

— Я видел войну. Страшную войну с французами. Через одиннадцать лет, в 1812 году, Наполеон приведёт в Россию огромную армию — полмиллиона солдат со всей Европы. Они пойдут на Москву. И по пути будут жечь города, убивать людей, грабить церкви. Смоленск сгорит дотла. Москва сгорит дотла. Десятки тысяч наших солдат погибнут в сражениях. Багратион — тот самый князь Пётр, которого ты знаешь — будет смертельно ранен на Бородинском поле. Кульнев погибнет в арьергардном бою. Имена им — легион.

Мария Фёдоровна побледнела.

— Костя... это ужасно. Но откуда ты знаешь? Как ты можешь быть уверен?

— Я не могу объяснить, матушка. Я просто знаю. Когда я лежал в горячке, ко мне приходили... видения. Я видел карты, видел сражения, видел лица погибших. Я видел Наполеона в Кремле. Видел, как французы грабят Успенский собор. Видел, как наши солдаты мёрзнут и голодают, отступая к Москве.

Я сделал паузу.

— А потом я видел другое. Я видел, как мы побеждаем. Как Наполеон бежит из России. Как наши войска входят в Париж. Но цена этой победы — сотни тысяч жизней. Сотни тысяч матерей, которые не дождутся сыновей. Сотни тысяч вдов, которые останутся одни с детьми.

Мария Фёдоровна перекрестилась.

— Господи, спаси и сохрани...

— Матушка, я не хочу, чтобы это случилось. Я не хочу, чтобы через одиннадцать лет Россия истекала кровью. Я не хочу, чтобы ты узнала о гибели ещё кого-то из близких. Я хочу предотвратить войну.

Она посмотрела на меня с надеждой.

— Как, Костя? Как ты можешь предотвратить её? Если Наполеон решил идти на Россию, его не остановить словами.

— Я знаю, матушка. Его не остановить словами. Его можно остановить только одним способом.

Я помолчал, собираясь с духом.

— Его нужно убить.

Тишина повисла в комнате. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине да где-то далеко часы бьют половину.

Мария Фёдоровна смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Костя... ты предлагаешь убийство? Тайное убийство? Как... как убили твоего отца?

— Нет, матушка. Не как убили отца. То было предательство своих, заговор гвардейских офицеров. А это — война. Настоящая война, только без армий. Если мы убьём Наполеона сейчас, пока он ещё не император, пока он только первый консул — войны не будет. Франция погрузится в смуту, будет не до походов на Россию. А мы за это время подготовимся, перевооружим армию, построим заводы, создадим новое оружие.

Она молчала, обдумывая.

— Но, Костя... это же грех. Убийство — всегда грех. Даже убийство врага.

— Матушка, а война — не грех? А сотни тысяч убитых — не грех? А сожжённые города, разграбленные храмы, осиротевшие дети — не грех?

Я подался вперёд.

— Я знаю, что ты чувствуешь к Наполеону. Ты ненавидишь его. Ты называешь его узурпатором, выскочкой, безродным корсиканцем. Ты права — он именно такой. И если мы не остановим его сейчас, он принесёт России столько горя, сколько не приносил никто со времён татарского нашествия.

Она сжала руки так, что побелели костяшки.

— Костя... откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что это правда? Вдруг твои видения — просто бред больного воображения?

Я встал, подошёл к ней, взял её руки в свои.

— Матушка, посмотри на меня. Я изменился, правда? Ты сама говорила, что после болезни я стал другим.

— Да, — прошептала она. — Ты стал другим. Лучше. Мудрее. Сильнее.

— Это потому, что я видел то, чего не видят другие. Я знаю, что будет. Я знаю, что Наполеон провозгласит себя императором 18 мая 1804 года. Я знаю, что через три года он разгромит Пруссию, через четыре — Австрию, через пять — подписал бы с нашим братом Александром мир в Тильзите. Я знаю, что в 1812 году он перейдёт Неман с полумиллионной армией. Я знаю всё это так же точно, как знаю, что сейчас зима, что за окном Нева, что ты — моя мать.

Она смотрела мне в глаза, и я видел, как в них борются сомнение и вера. Рациональный ум отказывался принимать такое. Но материнское сердце подсказывало: сын не лжёт.

— Костя, — сказала она наконец. — Я верю тебе. Не знаю, как это объяснить, но я верю. Ты всегда был моим сыном, но после болезни... ты стал другим. И это другое — лучше. Ты говоришь так, как не говорил никогда. Ты думаешь так, как не думал никогда. И если ты говоришь, что видел будущее — я принимаю это.

Она перевела дух.

— Что касается Наполеона... — её голос стал жёстче. — Я ненавижу этого выскочку. Он посмел посягнуть на священные права монархов. Он уничтожил законную династию Франции. Он топчет всё, что свято для Европы. Если бы я могла выбирать между его смертью сейчас и войной через десять лет — я бы выбрала его смерть. Не задумываясь.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты хочешь моего благословения, Костя? Ты его получишь. Делай то, что должен. Господь рассудит.

Я обнял её — крепко, по-сыновьи.

— Спасибо, матушка.

Она погладила меня по голове.

— Только будь осторожен, сынок. Если об этом узнают... тебя самого могут убить. Французские агенты, наши недоброжелатели, те, кто захочет выслужиться перед Бонапартом...

— Я буду осторожен, матушка. У меня есть кому доверить это дело.

— Тюрин? — догадалась она.

— Тюрин.

Она кивнула.

— Хороший выбор. Он предан тебе, как собака. И он умеет делать такие вещи. Я помню его по Итальянскому походу — Суворов его хвалил.

Мы помолчали.

— Костя, — сказала она вдруг. — А почему ты не рассказал мне раньше? О своих видениях?

Я вздохнул.

— Боялся, матушка. Боялся, что не поверишь. Боялся, что сочтёшь меня сумасшедшим. Боялся, что... что ты отвернёшься.

Она улыбнулась — впервые за долгое время.

— Глупый. Я же мать. Я всегда буду с тобой, что бы ни случилось. Даже если ты скажешь, что видел самого Господа Бога.

Я улыбнулся в ответ.

— Спасибо, матушка.

— Иди, Костя. Делай, что должно. И пусть Бог поможет тебе.

Я поцеловал ей руку и вышел.

---

3. Тюрин получает задание

Тюрин явился через час после того, как я вернулся к себе.

Я вызвал его запиской — без объяснений, просто «нужны срочно». Он прибежал через десять минут, запыхавшийся, с обеспокоенным лицом.

— Ваше величество, что случилось?

— Садись, Николай. Разговор серьёзный.

Он сел, приготовился слушать.

Я смотрел на него и думал: вот он, мой человек. Тот, кто вытащил себя из болота, кто нашёл в себе силы подняться, кто теперь служит мне верой и правдой. Если кто и сможет выполнить это задание — то только он.

— Николай, — начал я. — Ты знаешь, что происходит в Европе?

— Знаю, ваше величество. Австрия подписала мир с французами. Война заканчивается.

— Не заканчивается, Николай. Только начинается. Наполеон не успокоится, пока не подчинит себе всю Европу. А потом придёт очередь России.

Он кивнул.

— Я понимаю, ваше величество.

— Понимаешь ли? Ты представляешь, что такое армия Наполеона? Полмиллиона солдат, лучших в Европе. Тысячи пушек. Генералы, которые выиграли десятки сражений. И всё это обрушится на нас.

— Представляю, ваше величество.

— А если я скажу тебе, что это можно предотвратить?

Он поднял глаза.

— Как, ваше величество?

Я помолчал, собираясь с духом.

— Убить Наполеона.

Тишина повисла в кабинете. Тюрин смотрел на меня, не мигая.

— Ваше величество... вы серьёзно?

— Абсолютно серьёзно, Николай. Если Наполеон умрёт сейчас — война не состоится. Франция погрузится в борьбу за власть, ей будет не до России. А мы получим несколько лет, чтобы подготовиться к любым неожиданностям.

— Но... убийство, ваше величество... это же...

— Это война, Николай. Только другим оружием. Наполеон залил кровью всю Европу. Почему мы должны играть по правилам, которые он сам же и нарушает?

Тюрин молчал, обдумывая.

— Ваше величество, я понимаю вашу логику. Но... это очень опасно. Если французы узнают, что за покушением стоим мы...

— Не узнают. Если сделать всё правильно. Исполнители должны быть не связаны с Россией. Наёмники, идейные враги Бонапарта, роялисты, кто угодно — только не наши люди.

— А если поймают?

— Если поймают — они должны молчать. Под пытками, под страхом смерти, под чем угодно. Ни слова о России. За это я готов заплатить — их семьям, их близким. Но молчание должно быть абсолютным.

Тюрин кивнул.

— Я понял, ваше величество.

— Ты возьмёшь это на себя, Николай. Ты будешь единственным, кто знает всё. Ты подберёшь людей, ты разработаешь план, ты организуешь всё от начала до конца. Никаких бумаг, никаких записей, никаких следов. Всё только в голове.

— Слушаюсь, ваше величество.

Я встал, подошёл к нему, положил руку на плечо.

— Николай, я доверяю тебе самое важное дело в моей жизни. Если мы сможем это сделать, если Наполеон умрёт — ты спасёшь Россию от величайшей катастрофы в её истории. Сотни тысяч жизней будут спасены тобой. Запомни это.

Он смотрел на меня с таким выражением, будто готов был идти в огонь и в воду.

— Не подведу, ваше величество. Клянусь.

— Иди. И будь осторожен. Время есть — у нас почти три года до того, как Наполеон станет императором. Но лучше не тянуть.

Он поклонился и вышел.

Я остался один.

---

4. Мать и сын — второй разговор

Через неделю я снова был у Марии Фёдоровны.

Мы сидели в той же гостиной, пили чай, и разговор снова зашёл о том же.

— Костя, — сказала она. — Я всё думаю о твоих словах. О видениях. Это так странно... но я почему-то верю тебе. Может быть, потому что я твоя мать? Или потому что ты изменился так, как не меняются просто так?

Я молчал, слушая.

— Знаешь, когда ты болел, я сидела у твоей постели и молилась. Молилась, чтобы Господь оставил тебя нам. А когда ты выздоровел и стал... другим... я сначала испугалась. Думала, что болезнь повредила твой рассудок.

Она помолчала.

— А потом поняла: нет. Не повредила. Ты стал лучше. Ты стал тем, кем должен был стать всегда. И я приняла это как дар Божий.

Я взял её руку.

— Спасибо, матушка.

— Не за что, Костя. Ты мой сын. Я всегда буду с тобой. Но скажи мне: ты уверен, что убийство Наполеона — правильный путь? Может быть, есть другой способ?

Я покачал головой.

— Нет, матушка. Другого способа нет. Я изучал его, я знаю его историю. Наполеон не остановится ни перед чем. Он уже сейчас мечтает о мировом господстве. Через три года он станет императором. Через пять — раздавит Пруссию и Австрию. Через семь — заставит Европу дрожать от одного своего имени. А потом придёт к нам.

— Но почему именно к нам? У него хватит врагов и в Европе.

— Потому что Россия — последняя преграда. Потому что мы не дадим ему править миром. И он это знает. Он сам говорил: через пять лет я буду господином мира, остаётся одна Россия, но я раздавлю её.

Она вздохнула.

— Ты говоришь так, будто читал его мысли.

— Я читал его письма, матушка. В тех видениях. И мемуары его приближённых. Я знаю, что он думает. И знаю, что он сделает.

Она помолчала, потом спросила:

— А что, если покушение не удастся? Если Наполеон выживет и узнает, что за ним стояла Россия?

— Тогда будет война. Но война будет раньше, чем мы готовы. И мы, возможно, проиграем.

— И ты всё равно хочешь рискнуть?

— Хочу, матушка. Потому что если не рискнуть сейчас — война будет в любом случае. А так у нас есть шанс.

Она посмотрела мне в глаза долгим взглядом.

— Ты смелый, Костя. Смелее, чем я думала. И мудрый. Господь дал тебе этот дар — видеть будущее — не просто так. Значит, ты должен его использовать.

Она перекрестила меня.

— Иди, сынок. Делай то, что должно. И пусть Бог благословит твоё начинание.

Я поцеловал ей руку.

— Спасибо, матушка. Ты даже не представляешь, как много для меня значит твоя поддержка.

— Представляю, Костя. Я всё представляю. Я же мать.

---

5. Тюрин докладывает

Через два месяца Тюрин пришёл с докладом.

— Ваше величество, — начал он, закрыв за собой дверь. — Есть люди.

— Рассказывай.

— Четверо. Роялисты, французские эмигранты. Живут в Англии, получают пенсию от английского правительства. Ненавидят Бонапарта лютой ненавистью. Готовы на всё, лишь бы убить "корсиканское чудовище", как они его называют.

— Надёжные?

— Проверял лично. Один из них — бывший офицер армии Конде, сражался против революции. Второй — дворянин из Бретани, у него брата расстреляли за участие в шуанском мятеже. Третий — священник, который бежал из Франции после того, как отказался присягать конституции. Четвёртый — просто наёмник, но идейный — ему Бонапарт лично перешёл дорогу, отнял имение.

Я слушал внимательно.

— А как они выйдут на Наполеона? Он же охраняется.

— Пока думаем, ваше величество. Вариантов несколько. Можно попытаться подобраться во время смотров войск — Бонапарт часто выезжает к солдатам, любит показываться народу. Можно — через кого-то из приближённых, но это сложнее и дороже. Можно — взорвать карету на пути следования, но тут нужна точная информация о маршрутах.

— Деньги нужны?

— Нужны, ваше величество. Много. На оружие, на подкуп, на переезды, на содержание людей в Париже.

— Сколько?

— Тысяч пятьдесят, ваше величество. Золотом.

Я кивнул. Пятьдесят тысяч — огромная сумма. Но ради спасения сотен тысяч жизней можно и потратить.

— Будет. Но с условием: отчёт за каждый рубль. Я должен знать, куда идут деньги.

— Само собой, ваше величество.

— И ещё, Николай. Ты должен быть уверен в этих людях на сто процентов. Если кто-то из них сдастся французской полиции — всё пропало. Наполеон узнает, кто заказчик. И тогда война начнётся раньше.

— Я понимаю, ваше величество. Потому и отбирал так долго. Эти — не сдадутся. Они лучше умрут, чем предадут дело.

Я смотрел на него и видел: он верит в этих людей. А если верит Тюрин — значит, так оно и есть.

— Хорошо, Николай. Действуй. Деньги получишь завтра. И помни: ни одной бумаги, ни одной записки, ни одного следа. Всё только на словах.

— Понял, ваше величество.

Он ушёл.

Я остался один.

---

6. Ожидание

Начался 1802 год.

В Европе было относительно спокойно. Наполеон занимался внутренними делами — реформировал администрацию, заключал конкордат с папой, готовил Гражданский кодекс. Война с Англией временно затихла — в марте был подписан Амьенский мир.

Но я знал, что это затишье перед бурей. Через два года Наполеон станет императором. Через три — начнёт новые войны. А через десять — придёт к нам.

Если только Тюрин не успеет раньше.

Я ждал.

Ждал каждый день, каждую ночь. Ждал вестей из Франции. Ждал, что вот-вот прискачет курьер с известием: "Бонапарт убит". Ждал и боялся этого известия одновременно.

Потому что если Тюрин преуспеет — я стану убийцей. Не полководцем, не победителем, а тайным убийцей, подославшим наёмников. История не простит мне этого. Но история не узнает.

А если Тюрин не преуспеет — война будет. И миллионы людей умрут.

Я выбирал меньшее из зол.

---

7. Эпилог

Весной 1802 года Тюрин снова пришёл с докладом.

— Люди во Франции, ваше величество. Устроились, ждут удобного момента. Бонапарт сейчас часто ездит в Мальмезон к Жозефине. Дорога идёт через лес, охрана небольшая. Можно устроить засаду.

— Риск велик?

— Есть риск, ваше величество. Но эти люди готовы рискнуть.

Я помолчал.

— Передай им: пусть ждут. Самого удобного момента. Не торопятся. Лучше подождать лишний месяц, чем сорвать дело.

— Передам, ваше величество.

Он ушёл.

Я смотрел в окно на Неву, на весенний лёд, который вот-вот должен был тронуться.

Весна. Время надежд. Время перемен.

И время ждать.

Конец восьмой главы.