Константин. Дипломатия броненосцев

Глава 1

Что чувствуют люди, добившиеся своей цели? Ни каких-то мелочей, вроде накопления миллиона или постройки дома, а глобальных. О чем размышлял Александр Македонский, когда ему покорился весь известный на тот момент мир? Какие чувства обуревали Христофора Колумба на берегах Новой Испании? Чего захочет молодой и высокомерный артиллерийский поручик из рода Толстых, когда напишет последнюю строку «Войны и Мира»?

Я попал в этот мир по какому-то невероятному недоразумению, поспорив с таинственным попутчиком на вечную тему о том, нужен ли флот России? Сможет ли она воспользоваться этим инструментом для решения стоящих перед ней задач, или он так и останется игрушкой власть предержащих, развивавших ее, когда приходила нужда, и задвигавших в угол, если пропадала охота? И что будет, когда я выполню свое предназначение?

А ведь, как ни крути, я его выполнил. Россия сумела отбиться от превосходящих сил противника, и главную роль во всем этом сыграли именно моряки. И быть может, в одно прекрасное утро я проснусь в оставленном в далеком будущем вагоне и увижу, к чему все пришло…

Но шли дни, и ничего вокруг меня не менялось. Так что либо моя миссия еще не окончена, либо изменения оказались настолько велики, что возвращаться мне некуда. Что, в общем и целом, совсем не плохо. Ибо теперь и навеки я – великий князь Константин Николаевич, генерал-адмирал Российского флота и любимый брат императора Александра II, пока еще не ставшего Освободителем.

– Костя, ну где же ты? – позвал меня брат, и мы вместе вышли на балкон.

При виде нас собравшаяся на площади толпа разразилась радостными криками, в воздух полетели шапки простонародья и фуражки чиновников, родители поднимали на руках детей, чтобы те могли увидеть двух самых популярных в России людей, а те в свою очередь их благословить.

– Кричали барышни ура и в воздух чепчики бросали! – перефразировал я немного известную строчку из комедии Грибоедова.

– Они очень любят тебя, – усмехнулся Сашка.

– Поверь мне, если бы на площади оказался отплясывающий барыню ученый медведь, вокруг него собралось гораздо больше народа!

– Бог мой, какой ты все-таки мизантроп.

– Вот уж ничуть. Просто стараюсь смотреть на вещи реально.

Отвечать на это мой царственный брат не стал. Он любил купаться в лучах славы и народного обожания и отдавался этому чувству целиком. При этом прекрасно понимал, кому предназначены все эти приветственные крики и аплодисменты. Именно поэтому всегда дожидался меня. Чтобы собравшиеся ни в коем случае не обрадовались мне больше, чем ему, как случилось перед Петербургским дворянским собранием неделю назад.

Наконец, достаточно напитавшийся духом всеобщего обожания Александр помахал на прощание верноподданным, после чего мы вернулись в кабинет.

– Барон Бруннов пишет из Берлина, что граф Морни обратился к нему от имени императора, – начал он. – Император Наполеон желает мира.

– Исполать ему, – усмехнулся я.

– Ты разве не доволен?

– Отчего же. Как раз напротив, с этой войной следует кончать. Вот только я ни на грош не верю в миролюбие племянника великого корсиканца.

– Объяснись.

– Видишь ли, дорогой брат, ничто так не обрушивает авторитет правителей, элит и шире – власти как таковой, как поражения. Но если ты у нас сидишь на троне своих предков по праву, то месье Шарль Луи Наполеон Бонапарт никак не более чем узурпатор. Пришедший к власти в результате выборов и немедленно наплевавший на волю избравшего его народа. Для него это поражение просто катастрофа.

– Бог мой, какие слова. Выборы… Воля народа! Ты стал не просто либералом, но даже республиканцем?

– Черта с два. Твоя самодержавная власть единственное, что не дает нашему богоспасаемому отечеству развалиться на части. По крайней мере, сейчас. Всеобщие выборы, права, свободы и конституция звучат прекрасно. Но если ты даруешь их сейчас, случится катастрофа. Наша аристократия за редким исключением ни на что не годна. Купечество и промышленники слабы, а про подмявших под себя виноторговлю откупщиков и толковать нечего. Каналья на каналье! Народ же груб и совсем не образован, а вдобавок ко всему искренне ненавидит первых, вторых и третьих, к чему имеет все основания.

– И что же делать?

– Работать, Саша. Исправлять недостатки, разрешать накопившиеся проблемы. Пока все не зашло так далеко, что никакие реформы сверху станут невозможны.

– Послушай, брат, – голос Александра стал вкрадчивым, – не приходило ли тебе в голову, что необходимость реформ немного преувеличена? Нет-нет, я не говорю, что они вовсе не нужны. Но по крайней мере сейчас немного… несвоевременны.

– Вот и обратная сторона победы, – усмехнулся я. – Ведь если мы одержали верх, можно прийти к выводу, что все не так уж плохо и нет никакой надобности менять то, что и так работает. Ты это хочешь сказать?

– А разве дело обстоит по-другому?

– Вот именно! Ты не представляешь, как дурно управляется наше государство. Мы отстали от Европы на десять, а то и двадцать лет, причем во всех областях.

– Твои успехи говорят о другом.

– Наши успехи, – подчеркнул я, – стали возможны лишь потому, что я твой брат. Никто не смеет перечить брату русского императора. Иначе все эти сиятельные господа давно сожрали бы меня вместе со всеми канонерками и броненосцами, не дав воплотить ни одной идеи! Ты и только ты сделал возможным нашу нынешнюю победу. Но именно поэтому нам нельзя останавливаться. Победа в войне поставит тебя в один ряд с нашим августейшим дядей Александром Благословенным, но если ты дашь свободу своим подданным, то вознесешься выше Петра Великого!

К сожалению или к счастью, Сашка падок на лесть. Нет, он вовсе не дурак и понимает, когда ему несут чушь, прикрывая оную словесными кружевами. Но при этом он всего лишь человек, которому приятно слушать, когда его хвалят. Именно поэтому я никогда не скуплюсь на комплименты в сторону его государственной мудрости и прозорливости. С меня не убудет, а дело сделается.

– Ты думаешь, что без резких перемен не обойтись?

– Я думаю, что сейчас самый подходящий момент. Авторитет власти велик как никогда со времен 1814 года. Вся Россия смотрит на тебя с надеждой, так не подведи ее!

– Если мы начнем реформы, – вполне резонно заметил император, – число сторонников резко поубавится. Ибо всем не угодить…

– Обрати их недовольство против меня. Пусть недовольные аристократы думают, что это я и только я причина всех их бед. А ты оставайся над схваткой. Пусть они интригуют за твое расположение, а не против тебя.

– Но тогда ты станешь мишенью…

– И пусть! Мне, любезный мой братец, не привыкать. Выстоял под залпами англичан и французов, устою и перед ними.

– Ну хорошо. Положим, ты меня убедил. Но все равно для того, чтобы начать преобразования, нужен мир. Пока мы находимся в состоянии войны, никакой прогресс невозможен.

– Петр Iс тобой бы поспорил, но не я. Реформы и впрямь лучше проводить в спокойной обстановке.

– Будем ждать новых предложений из Парижа и Лондона?

– Отчего же только ждать? – улыбнулся я. – Полагаю, можно их немножечко подтолкнуть.

– О чем это ты?

– Да есть у меня пара идей…

– Что, прости? – насторожился император. – Надеюсь, ты не собираешься высадить десант в Лондоне?

– Нет, любезный брат, так далеко мои планы не заходят. Хотя, сама по себе мысль не плохая. В конце концов, после грозы 1812 года последовал Заграничный поход 1813. Правда, наш царственный дядя имел глупость проявить милосердие к поверженному противнику…

– Ты меня пугаешь!

– О, тебе совершенно не о чем беспокоиться. Все, что я планирую, это лишь небольшая демонстрация наших возможностей. Чтобы у королевы Виктории и императора Наполеона не было иллюзий, будто они смогут диктовать нам свою волю.

– И где же, позволь спросить, будет проходить эта демонстрация?

– В Датских проливах, конечно же.

– Ты серьезно?

– А почему нет? Видишь ли, Саша, сложилась поистине парадоксальная ситуация. Наш флот на сегодня самый сильный в Европе, а значит и во всем мире. Противостоять ему могут разве что всемогущий Господь и повинующиеся его воле силы природы.

– Мне кажется, или ты богохульствуешь?

– Нет, я про погоду. Пройдет всего месяц-полтора, и задуманная мною комбинация станет невозможной. На Балтике и Северном море начнутся шторма, а наши грозные броненосцы будут вынуждены отстаиваться в закрытых бухтах. Помнишь, как в сказке про Золушку, карета превратилась в тыкву? Вот примерно это случится и с нами. Поэтому действовать надо прямо сейчас. Прогуляемся вдоль немецкого побережья, навестим Копенгаген…

– А потом Лондон? Нет, я категорически против! Совершенно очевидно, что Париж сейчас готов к переговорам, а если они начнутся, англичанам не останется ничего, как присоединиться к ним!

– Господи, нет, конечно, никакого Лондона. Просто покажем, что можем сделать это…

– Хочешь напугать мою несостоявшуюся невесту? – задумался Александр. – Но что если мы напугаем не только ее, но и всю Европу? Причем настолько, что она захочет присоединиться к союзу против нас…

– Это вряд ли. Видишь ли, если бы мы потерпели поражение, Австрия и Пруссия с удовольствием присоединились к победителям и потребовали свою долю пирога. Но подставлять свои бока под удары нашей армии немцы точно не станут.

– В казне нет денег, – привел последний аргумент Александр. – А риск слишком велик. Что будет, если фортуна тебе изменит?

– Я вовсе не собираюсь полагаться на волю этой капризной девицы. Все учтено могучим ураганом. То есть твоим братом генерал-адмиралом. Со второй половины октября начнется сезон штормов, и союзники просто не успеют отреагировать на наш поход. Не забывай, обычные корабли нам не опасны, а броненосных у врага все равно нет. Но даже если и появились бы, вести их по бурным волнам Северного моря они не рискнут. Это я могу гарантировать. Так что сражений, которые я мог бы проиграть, просто не будет. Да и стоить наша экспедиция будет сущие копейки. В особенности по сравнению с еще одним годом войны. Его бюджет точно не выдержит.

– Даже не знаю, – начал понемногу уступать брат. – Может, стоит предварительно обсудить твои планы в Государственном совете или хотя бы с министрами?

– Госсовет точно нет. Брр… как подумаю, что придется выступать перед этими закисшими рожами… Нет, Саша, ты не можешь быть ко мне столь жестоким!

– А с министрами?

– Вот их я выдержу. Так что тут все на твое царское усмотрение. Хотя я бы предварительно занял их какими-либо важными, но все-таки второстепенными задачами.

– Какими?

– Ну, мало… скажем, предстоящей амнистией.

– Что?

– Как что? Ты же у нас государь просвещенный и милостивый? Объяви амнистию пострадавшим за политические убеждения. Тем же участникам Декабрьского восстания или членам кружка Петрашевского. А лучше и тем, и другим.

– Я думал об этом, но могут возникнуть разные неприятные моменты…

– Непременно возникнут! Но посмотри на дело с другой стороны. Как ни крути, но все декабристы имеют родственные связи среди нашей аристократии. Такой жест они непременно оценят. Больше того, его ждут. Так обрадуй их, тем более что это тебе ничего не стоит. Тридцать лет назад они были смутьянами, а теперь всего лишь старики.

– А петрашевцы?

– Давай откровенно. Эти молодые люди виноваты лишь в том, что не умели держать язык за зубами, а дело против них высосано из пальца в Третьем отделении. Ну, хорошо, не отпускай сразу, но хотя бы облегчи участь. Все же каторга за болтовню – это немножечко чересчур. Пусть будет ссылка, потом отмени потихоньку и ее.

– Вы, верно, сговорились с Тотлебеном?

– Нет. Но Эдуард Иванович дурного не посоветует. А что, он за кого-то просил?

– Да, какого-то бывшего инженер поручика и литератора… Достоевского что ли?

– Федора Михайловича? – не подумав, ляпнул я и тут же прикусил язык, но было поздно.

– Ты знаешь его? – как-то по-новому взглянул на меня брат.

– Да откуда?! Так, читал что-то, вот и запомнил.

К счастью, Александр не стал допытываться и резко переменил тему.

– Какая все-таки странная штука жизнь. Ты, верно, слышал, что мы с королевой Викторией были увлечены друг другом. Я даже писал отцу о своем намерении просить ее руки.

– Я слышал, что ты во время того путешествия влюбил в себя всех европейских принцесс, с которыми только свела тебя судьба.

– Не без этого, – самодовольно усмехнулся Сашка, но тут же продолжил свою мысль. – Но все же, что бы сталось, если мы тогда сладились. Полагаю, мне пришлось бы отречься от престола, и императором теперь был ты. Как думаешь?

– Полагаю, – как можно более равнодушным тоном отвечал я, – все устроилось наилучшим образом. Ты куда больше подходишь для этой роли. Да и, говоря откровенно, не думаю, что такая женщина как Виктория смогла бы стать хорошей женой тебе. Ей богу, Мари в сто крат лучше ее во всех отношениях!

– Ты уверен?

– Конечно, ведь она стоит за твоей спиной! – пошутил я и тут же расхохотался, видя, как изменилось лицо брата.

– Ну, Костя!!! Разве можно так шутить?!

– Прости, Саша. Боже, видел бы ты свою физиономию!

Совещание кабинета министров мы все же устроили. Но, как и предполагалось, грядущая амнистия декабристов заинтересовала государственных мужей куда больше предстоящей экспедиции к Зунду, тем более что ее масштаба я никому кроме брата не открывал. Канцлер Горчаков больше всего хотел помочь своему лицейскому другу Ивану Пущину. У остальных министров тоже были друзья и родственники.

Лишь министр финансов Брок тоскливо посмотрел на меня и попросил не делать экстраординарных расходов, чтобы не разорить совершенно казну.

– Помилуй, Петр Федорович! – немного картинно возмутился я. – Да я только о том и думаю, как сберечь казенные деньги! Суди сам. Именно я выступил против Большой мобилизации при покойном батюшке, почитая ее совершенно излишней и лишь отнимающей средства из казны. Оборона Севастополя нам стоила много меньше, чем могло бы стать, затянись она еще какое-то время. Строительство парусных кораблей тоже прекращено.

– Оно так, но канонерки с броненосцами все же чрезмерно дороги…

– Вот от кого, Петр Федорович, но от тебя такого упрека не ожидал! Да мы флотские одних вражеских кораблей захватили на добрых десять миллионов рублей золотом, а то и больше. И заметь, совершенно не торопим казну с выплатами!

– Помилуйте, ваше императорское высочество, – плаксивым тоном отвечал министр. – Откуда ж взяться деньгам на выплаты, коли денег нет!

– Ага, но мы держимся!

– Полно, Костя! – улыбнулся, глядя на эту сцену император. – Довольно хвастаться…

– А чего мне скромничать? Русский Флот в этом году принес казне прибыли больше, чем треклятые винные откупа!

– Все это прекрасно, – вмешался Горчаков, – но нам теперь надобно стремиться к миру. Не станет ли ваш рейд поводом для эскалации?

– Ни в коем случае, дорогой Александр Михайлович! Напротив, я уверен, что он лишь подтолкнет противников к скорейшему его заключению. Опять же, вам – дипломатам, куда легче будет договариваться о выгодных условиях, зная, что за вами стоят победоносные армия и флот!

– Причем в Дании, – пояснил государь.

– В Дании? – насторожился канцлер. – Отчего именно там?

– А это чтобы к весне у врага и мыслей не было на Балтику лезть. И вообще я за то, чтобы всем циркумбалтийским державам подписать соглашение о режиме Датских проливов. В том числе и запрещающее военным кораблям третьих держав заходить под любым видом в наше море. Как вам идея, господа?

– Невероятно! – ахнул Горчаков.

– Отчего же. Просто, чтобы его реализовать, нам понадобится военно-морская база в датских водах и право ставить мины в Скагерраке, Каттегате, Большом, Фемарнском и Малом Бельтах, ну и конечно в Зунде. А заодно состыковать режим охраны со шведского и датского берегов. Неплохая задачка для нашего внешнеполитического ведомства, не правда ли?

– Вы полагаете это реальным?

– Почему нет? Еще не так давно мы добились от Пруссии отказа от агрессии в сторону Дании. Это просто логичный следующий шаг. Да и сомневаюсь, что кто-то сейчас сможет нам отказать, если попросим. Дипломатия броненосцев – это очень убедительная система.

– Как вы сказали, ваше высочество? Дипломатия броненосцев. Звучит очень необычно, и я бы даже сказал, пугающе…

«Это ты, Александр Михайлович, еще про мои планы в Ирландии ничего не знаешь!» – подумал я про себя, продолжая улыбаться в лицо старому интригану.

Мысль о необходимости визита к Зунду возникла у меня еще перед сражением. Но окончательно окрепла через три дня, когда стало известно, что остатки союзной эскадры нашли себе приют у берегов Ютландии и не собираются покидать эти воды, несмотря на протесты местного правительства. Защитить суверенитет дружественного государства показалось мне делом богоугодным.

В моей истории, из-за поражения в Крымской войне Россия больше не смогла поддерживать своего старого союзника, и буквально через каких-то десять лет Пруссия на пару с Австрией оттяпали в четыре руки у нее Шлезвиг-Гольштейн. Между прочим, еще совсем недавно это герцогство принадлежало моему предку – императору Петру Федоровичу, свергнутому с престола своей энергичной супругой. Которая, собственно, и подарила эти земли Дании. Причины обсуждать не буду, но вообще августейшая прабабушка была той еще штучкой.

Однако, прежде чем нанести визит, следовало определиться с имеющимся на данный момент составом. Главной силой флота, как всем теперь, думаю, понятно, была пятерка броненосцев типа «Не тронь меня». Но если четверо из них оставались после сражения в относительной исправности, то пятый – «Бомарзунд» – пострадал гораздо сильнее. Впрочем, после нескольких дней непрерывных сражений оно и неудивительно.

– Чем порадуешь, Василий Константинович? – поинтересовался я у Поклонского.

– Боюсь, что ничем, ваше императорское высочество, – развел руками новоиспеченный адмирал. – Добрая половина плит разбита, и заменить их пока нечем. Корпус нуждается в срочном доковом ремонте. Погонное орудие требует замены. Новое обещали доставить через неделю, однако, глядя на остальное, возникает вопрос, следует ли торопиться?

– Что с машинами?

– На удивление недурно. Все же Берг хороший механик, хоть и не слишком дисциплинированный.

– А что скажешь о трофее?

– О «Трасти»-то? – усмехнулся довольный Поклонский, приложивший немало сил, чтобы слава его захвата досталась не только одному новоиспеченному лейтенанту Тыртову, но и ему тоже. – Чудной корабль, ваше императорское высочество. Прямо не верится, что англичанами построен.

– Неужто так плох?

– Да не то, чтобы… артиллерия весьма хороша, машины в полном порядке. Броня, если не вспоминать про способ ее крепления, тоже впечатляет. Во-всяком случае, лучше наших рельсов.

– Понятно. Вот что, твое превосходительство, раз ты так хорошо стал разбираться в новой технике, принимай под командование бригаду! Будешь начальствовать над всеми силами в Свеаборге. Канонерками, пароходами и тем, что осталось от наших парусников. Ну и заодно будешь руководить подъемом «Метеора». Нечего ему пролив загораживать.

– Помилуйте, ваше высочество, я ведь в этом деле ничего не понимаю. Да и как же Григорий Иванович?

– За Бутакова не беспокойся, он у меня без дела не останется. Что же до подъема затонувших кораблей, то я тебя самого нырять не заставляю! Твое дело руководить, а прочим инженеры да мастера займутся.

– Как прикажете-с!

– Вопросы, жалобы, предложения есть?

– Пожалуй, что и нет. Хотя…

– Ну говори, не стесняйся!

– Надо что-то с минами предпринять. Уж не знаю, просто уничтожить или попытаться как-то разрядить и потом использовать

– О! Молодец, что напомнил. Вот хорошо, что я это тебе поручил! Значит так, минные поля следует протралить. Повторно использовать вряд ли получится, но, если найдется нежелающая взрываться, вытащите ее потихоньку на берег и вызовите специалистов из Минного класса.

– Откуда?

– Минные класс. Это что-то вроде школы для моряков, которые и будут заведовать эти оружием.

– Понимаю-с.

– Вот и славно.

Ремонт захваченного броненосца решено было делать прямо на месте. Во-первых, рядом Гельсингфорс, в котором имеется немало механических предприятий. А во-вторых, в проливе между островами Санделанд и Густав-Сверт застыл источник запчастей для него. И в особенности потерянных во время боя броневых плит. Изготовить их заново наша промышленность сможет нескоро. Искать те, что отвалились, на дне тоже занятие для оптимистов. А так соберем из двух броненосцев один. Покажем изумленной Европе, какой трофей добыли. А если надумаем восстановить и «Метеор», снимем с затонувших «Тоннанта», «Конгрева», «Тандера» и «Глаттона». Вариантов хватает.

Хотя, насчет последнего не уверен. Корабли у союзников получились прямо скажем не очень. Не то чтобы хуже наших, но мы ведь свои броненосцы в спешке строили. По принципу – я его слепила из того, что было! И при всем при этом они мало в чем уступали своим противникам. А если вспомнить тараны, метательные и шестовые мины, то, пожалуй, и превосходили.

Вообще, результаты сражения поражали. Помимо броненосных батарей флот союзников лишился трех 120-пушечных линейных кораблей и еще нескольких рангом поменьше. И пусть время этих красавцев безвозвратно прошло, все равно потери очень тяжелые.

У французов убежать удалось одному «Турвилю» и нескольким шлюпам, на один из которых каким-то невероятным образом умудрился перебраться адмирал Пэно. Остальные были потоплены в бою. Британцев уцелело гораздо больше, и теперь они терроризируют Данию, наглухо перекрыв проливы.

Помимо «Трасти» нашими трофеями в тот день стали три бомбардирских судна и четыре канонерские лодки. И если первые, будучи обычными парусниками, особого интереса не представляют, кроме разве что стоящих на них мощных орудий, то вторые отличаются неплохой для судов такого класса мореходностью и автономностью. Остальные представители легких сил либо ушли, либо потоплены.

Зато удалось захватить большое количество транспортов. По злой иронии судьбы наибольшее количество призов пришлось на колесные пароходо-фрегаты, не принимавшие прямого участия в сражении. И хотя моряки из эскадры Мофета без добычи не остались, между офицерами отрядов то и дело вспыхивали ссоры. К счастью, до дуэлей пока не дошло.

К слову сказать, в этом сражении, в отличие от прошлых, не погиб и не попал в плен ни один адмирал союзников. Впрочем, у нас их уже столько, что можно в цирке показывать. Да и тем, кому удалось сбежать, не позавидуешь. Не представляю, как Кокрейн и его подчиненные будут оправдываться перед своим начальством…

Глава 2

Одна из главных проблем Русского Балтийского флота во все времена – отсутствие хороших гаваней. Нет, Кронштадт сам по себе не плох, но стоит в самой глубине Финского залива – слишком далеко от потенциальных врагов. В нем хорошо обороняться, даром, за спиной мелководье, и даже если враги сумеют прорваться, никакой пользы им это не принесет.

Прочие же порты, включая Гельсингфорс, Ригу и Ревель, ко всему выше перечисленному банально малы. Начинаешь понимать, зачем при царе с маниакальным упорством строили Либаву. Но последняя имеет смысл, только если наш флот будет доминировать в этих водах… что, в общем, сейчас и происходит!

Вот черт… плавно хотел подвести мысль к тому, что базой нашего будущего флота следует сделать Моонзундский архипелаг, который и расположен недурно, и защищать легко. Замерзает, конечно, но не так чтобы надолго.

– Николка, стой! – раздалось совсем рядом.

Оглянувшись, я заметил бегущего ко мне сына и пытающегося догнать его вестового Семена Ермакова – бывшего артиллерийского квартирмейстера, переквалифицировавшегося с недавних пор в дядьки.

– Папа! – с ударением на последнем слоге воскликнул наследник и с проворством обезьянки вскарабкался ко мне на руки.

– Привет, малыш, – засмеялся я, прижимая к груди сорванца.

– Балуете вы его, Константин Николаевич, – строго заметил Семен, весьма серьезно относящийся к своей новой должности. – Шалопаем вырастет!

– Ладно тебе, Песталоцци! – отмахнулся я от матроса.

– Чуть что, сразу «бестолковый», – пробурчал ничего не знавший о знаменитом швейцарском педагоге унтер, а после встал немного поодаль, продолжая одним глазом внимательно следить за своим подопечным.

Если честно, маленькому Коле не следовало находиться сейчас вместе со мной на боевом корабле, но… как-то случайно все получилось. Был обычный день, когда я выбрал минутку, чтобы побыть с детьми. Они, как вы вероятно помните, после недавней трагедии жили в семье брата. Мари не просто приняла Николку, Оленьку и полуторогодовалую Веру как родных, но даже выдержала небольшое сражение с матушкой – вдовствующей императрицей Александрой Федоровной. Впрочем, последняя, по своему нездоровью, вряд ли могла взять на себя полноценную опеку.

Невестку вместе с детьми я застал гуляющими в парке. В смысле, Мари прогуливалась со своими фрейлинами, очевидно, перемывала косточки знакомым дамам, а младшее поколение дома Романовых находилось под присмотром гувернеров (или гувернанток). Мальчишки играли в догонялки, а девочки по своему малолетству могли только смотреть на них круглыми от изумления глазами.

Увидев меня, юные великие князья бросили свое занятие и устремились на встречу с радостными криками, а первым, разумеется, оказался мой оболтус.

– Твоя очередь водить, – немного обиженно буркнул ему в спину Вовка. – Я тебя засалил…

– Это не считается! – безапелляционно ответил ему Коля. – И вообще, мне некогда. Папа приехал, чтобы забрать меня на корабль. Вот!

– Что за идеи? – воскликнула ревниво поглядывающая на то, как меня встречали дети, Мари. – Коленька, милый, ты еще слишком мал…

– Мой папа всегда выполняет свои обещания! – с чувством превосходства провозгласил мой отпрыск. – А он обещал!

– Это правда? – перевела на меня свои прекрасные глаза невестка, как видно, начисто позабывшая, что эта торжественная клятва была дана в ее присутствии.

– Вообще-то, да.

– Какое безрассудство! Об этом не может быть и речи…

– В таком случае, может быть, я отправлюсь с дядей? – с невинным видом поинтересовался двенадцатилетний цесаревич Николай, в отличие от своих одетых в матроски братьев уже носивший мундир сотника Лейб-Атаманского полка. [1]

– Что?! – едва не упала в обморок моя августейшая невестка.

– А что это сразу Никса? – возмутился Александр. – Я тоже хочу с англичанами воевать!

– И ты тоже? – буквально простонала Мари.

– Нет, – отчаянно замотал головой принявший вопрос на свой счет Вовка.

– Нет, ребята, – на свою беду вмешался я. – Если маменька не отпускает, то никак!

– А как же Коля?

– Так он мой сын…

– Я… я не позволю! – тонким голоском на грани визга начала императрица, а затем наговорила мне в сердцах много такого, о чем, вероятно, впоследствии жалела, но…

Я поцеловал на прощание Ольгу и Веру, взлохматил вихры племянникам, после чего взял Николая на руки и отбыл вместе с ним. Саша, узнав обо всей этой истории, конечно, огорчился, но… Пришедшие с юга известия мгновенно заслонили собой нашу первую семейную размолвку.

Впрочем, обо всем по порядку. Так уж случилось, что черноморцы и в целом Южный театр боевых действий, еще недавно бывшие в центре всеобщего внимания, теперь совершенно его лишились. Что, в общем, совершенно не удивительно. Главные события кампании 1855 года происходили на Балтике, а потому читающая публика гораздо больше интересовалась происходящим у Риги, Моонзунда и Свеаборга, нежели в Севастополе и Трапезунде.

Но из этого никак не следовало, что на нашем южном фланге наступило затишье. В принципе, ставя задачи Корнилову, я и не требовал ничего сверх необходимого. Удержать контроль Черного моря, следить, чтобы ни турки, ни союзники никуда не лезли из проливов, не допускать высадки врага на нашей территории, вести крейсерскую войну, перехватывая всех – от контрабандистов и черкесов до рыбаков и транспортов. И уж тем более бить все военные суда, заодно тревожа обстрелами и короткими десантами побережье. Ну и, разумеется, прикрывать Трапезунд.

Поэтому, когда Омер-паша во главе своей отборной армии подошел к городу, ему пришлось иметь дело не только с сухопутными укреплениями, но и постоянными обстрелами с моря. Все это не добавляло хитрому турку оптимизма и вынуждало больше изображать активность, чем реально пытаться отбить город и пойти на помощь упорно сидевшему в осаде Закавказской армии Муравьева 20-тысячному гарнизону Карса под командованием британского полковника Уильямса.

Такое положение вещей могло сохраняться довольно долго, но прозвучавшие как гром среди ясного неба известия о «Свеаборгской конфузии» союзного флота и безжалостном уничтожении считавшихся совершенно неуязвимыми броненосных батарей мгновенно переменили ситуацию. Но если турки, и без того не слишком активные, просто притаились, черноморцы и в особенности их командование сразу же ощутили прилив сил и жажду деятельности. Особенно когда до нас дошли сведения о том, что Наполеон отдал срочный приказ трем оставшимся броненосцам и кораблям сопровождения немедленно вернуться во Францию, стало ясно, что пора наступать.

Имея благодаря постоянным налетам и большому количеству пленных достаточно подробные сведения о состоянии обороны приморских городов Турции, Корнилов и его штаб в кратчайшее время разработали план дерзкой операции. По принятым в нынешнее время правилам, его, конечно, следовало представить на рассмотрение высокого начальства в Петербурге и утверждение государем-императором, но… Скажу без ложной скромности, мое недолгое руководство Черноморским флотом и Южной армией приучило господ адмиралов и генералов к самостоятельности и необходимости брать на себя ответственность. И вот теперь эти семена дали всходы!

В Самсуне, Фассе, Орду и родине черешни – Кересунде (в честь которого вообще черешня и названа) при поддержке линкоров и фрегатов были одновременно высажены десанты. Самсун был выбран в том числе и потому, что именно там проходила старая дорога из Каппадокии. Серьезной обороны в тех местах просто не имелось, если не считать, конечно, за таковую несколько устаревших еще в середине прошлого века крепостей и фортов, со старыми, малокалиберными орудиями.

Так что когда на их древние стены обрушились залпы бомбических пушек русских линкоров, турецкие артиллеристы, или как их еще называют – топчи – не стали изображать из себя героев и разбежались, бросив свои позиции. Заметив столь спешное отступление своих товарищей, вслед за ними потянулась и пехота. Причем, ни те, ни другие не смогли опередить своих офицеров и начальников, из-за чего большинство указанных населенных пунктов оказалось захвачено без серьезного сопротивления.

Тем временем, подошедшие прямо к портовым причалам транспорты начали выгружать основные силы десанта, состоявшие из пехотных и кавалерийских частей Крымской армии, а также артиллерии. Оказавшись на берегу, они быстро заняли брошенные турками укрепления, после чего, не теряя времени, двинулись дальше и нанесли одновременный удар по растерявшемуся противнику на протяжении от Самсуна до Керасунда.

Совершенно не ожидавший ничего подобного Омер-паша оказался в сложной ситуации. Ставка его на то время располагалась в небольшом городке Триполи к западу от Трапезунда. Сколько-нибудь значимых резервов для организации немедленной контратаки под рукой не имелось. Больше того, не было и особой надежды, что его аскеры смогут противостоять русским в обороне.

Поэтому, как только турецкий полководец осознал, что его войска зажаты в классические клещи, то не стал дожидаться катастрофы и приказал пробиваться на юг через горные перевалы, бросив большую часть припасов и артиллерию.

Впоследствии многие военные теоретики утверждали, что решение об отступлении было ошибкой, что силы высадившегося десанта были не велики, а начавшийся вскоре шторм помешал бы русским его снабжать, и прояви османы хоть немного выдержки, то смогли бы превратить свое поражение в грандиозный триумф, но… История не терпит сослагательного наклонения!

Отступление, а скорее, бегство Омер-паши окончательно сломило решимость защитников Карса. Осознав всю бессмысленность сопротивления, испытывая острую нужду в продовольствии и страдая от жестокой эпидемии холеры, они выбросили белый флаг. В плен сдалось 18 500 человек гарнизона вместе с британским и турецким командованием, 12 пашей и 665 офицеров. Трофеями стали 136 орудий, 27 000 ружей и большие запасы снарядов и пороха.

Успех открыл для армии Муравьева возможность двинуться к Эрзуруму, благо, город по самой природе своей был мало приспособлен к обороне, особенно по сравнению с естественной крепостью Карса. Оставалось совсем немного, чтобы окончательно сломить решимость османов….

– Ты видел! – не скрывая восторга, кричал мне брат, тряся зажатой в руках реляцией. – Это победа, Костя! Ты понимаешь, победа!

– Дай-ка, посмотрю, – взял я в руки бумагу и, продираясь через бесконечные казенные обороты, принялся читать.

На первый взгляд все выглядело весьма не дурно, но на окончательное одоление супостата все-таки не тянуло. Хотя, его величество можно понять. Меня ведь там не было, а значит, сияние славы целиком и полностью достанется государю-императору. Ну и немножко Корнилову с Липранди.

– Что ж, поздравляю, любезный братец. Твое царствование определенно приумножит славу отечества и …

– Это еще не все! – лицо Сашки просто лучилось от самодовольства.

– Боже, ты меня интригуешь! Что еще?

– Османская империя запросила сепаратного мира с нами.

– Хм. Само по себе это неудивительно… хотя, отчего так быстро?

– Главным образом, поэтому, – еще шире улыбнулся Александр, хотя, казалось бы, куда еще больше-то?

На стол перед мной лег еще один рапорт, на сей раз от Истомина.

Оказывается, пока Корнилов с частью флота обеспечивал высадку десанта, прочие силы под командованием Владимира Ивановича появились перед Константинополем и провели там не только военную, но и политическую демонстрацию. В смысле, отправили на берег несколько плененных турецких солдат и офицеров, которые и разнесли по османской столице вести об очередном разгроме их армии.

Эффект от этой информационной бомбы превзошел самые смелые ожидания. И без того впечатленный сначала «Моонзундским», а затем и «Свеаборгским погромами» союзников молодой султан Абдул-Азиз приказал Мустафе Решид-паше срочно связаться с нашим правительством на предмет заключения перемирия.

Как и следовало ожидать, немедленно узнавшие об этом послы Великобритании и Франции попытались вмешаться и отговорить молодого султана от столь «опрометчивого» решения, не стесняясь при этом открыто ему угрожать, но, как говорится, нашла коса на камень! Разгневанный падишах приказал иностранным дипломатам удалиться и не пускать их более к себе.

– Каково? – самодовольно взглянул на меня Сашка.

– Ваше императорское величество, – изобразил я почтительный поклон, – примите мои искренние поздравления! Это не просто успех, а не побоюсь этого слова – триумф!

– Спасибо.

– Кстати, ты меня только за этим позвал?

– Нет, конечно! Нам необходимо срочно составить список условий, которые мы выставим османам и … слава Богу, что ты еще не отбыл. К слову, может, теперь в этом походе нет надобности?

– Вот уж нет. Теперь он необходим куда сильнее прежнего. Скажу больше, его следует предпринять как можно раньше. В идеале еще вчера! Чтобы наши европейские друзья не успевали реагировать на новые вызовы.

– Хорошо. Но давай вернемся к нашим баранам, то есть туркам, – пошутил брат. – Пока не явился Горчаков, хотел бы выяснить твое мнение по этому вопросу. Не следует ли выставить османам щадящие условия, чтобы не ранить чрезмерно их самолюбие?

– Ни в коем случае!

– И почему же?

– Видишь, Саша. Будь Османская империя хоть сколько-нибудь самостоятельна, я бы первый согласился с этим великодушным предложением. Но к несчастью, это и близко не так. Помяни мое слово, Наполеон с Викторией ни при каких обстоятельствах не позволят Абдул-Азизу выйти из игры. Не останавливаясь даже перед его смещением, как это произошло совсем недавно с несчастным Абдул-Меджидом.

– Ты думаешь?

– Я знаю! Посему предложить с самого начала умеренные требования будет значить поставить себя в уязвимое положение. Так что требовать надо как можно больше! В крайнем случае, будет что уступить.

– Хм, – задумался на мгновение Александр. – А мне нравится эта мысль! Полагаешь, сработает?

– Может, и нет, но попробовать в любом случае стоит.

В этот момент нам доложили о прибытии канцлера, и император повелел его впустить. Судя по выражению лица Александра Михайловича, он если не знал о случившемся во всех подробностях, то определенно догадывался о новостях и сейчас напряженно обдумывал варианты. А еще ему очень не нравилось мое присутствие, и он, похоже, в первый раз пожалел, что как мог, противился нашей экспедиции к Зунду. Будь я сейчас в море, завзятому интригану и дипломату пришлось бы куда легче, но…

– Добрый день, ваше императорское величество и ваше императорское высочество, – с придворным изяществом поклонился Горчаков.

– Присаживайся, друг мой, – милостиво кивнул ему Александр, указывая на удобное кресло подле стола. – Есть неотложное дело, которое нам надобно обсудить.

– Всегда рад служить вам, государь. Но прежде хотелось бы узнать, о чем речь?

– Корнилов с Липранди крепко побили турок, – принялся вводить в курс дела своего канцлера император. – Муравьев взял Карс и угрожает Эрзеруму. Султан Абдул-Азиз выгнал французского и британского послов и просит мира!

На губах главы министерства иностранных дел на какое-то мгновение появилось и тут же исчезло нечто вроде легкой улыбки, но это было единственным проявлением эмоций, которое он себе позволил.

– До меня дошли вести о новых успехах нашего оружия, – тщательно выговаривая каждое слово, заметил Горчаков. – И я рад поздравить ваше величество…

– Благодарю, Александр Михайлович, – прервал его излияния брат. – Однако же давай оставим торжественные речи на потом, а нынче, не теряя ни минуты времени, составим предварительные кондиции для мирного договора.

– Желание вашего величества как можно скорее покончить с этой войной понятно и благородно, но отчего же такая спешка? Великодушно прошу меня простить, но ненужная торопливость может привести к оплошностям, которые в свою очередь будут иметь последствия. Впрочем, как угодно… султан уже обратился с просьбой о перемирии?

– Нет, но о его желании известно из самых надежных источников!

– Боюсь, одного желания Абдул-Азиза может оказаться недостаточным. Англия с Францией не позволят ему покинуть поле боя, – задумчиво заметил канцлер, после чего перевел взгляд на меня. – Ваше высочество не согласны со мной?

– Отчего же. Именно это я сказал буквально за минуту до твоего прихода. Кстати, Александр Михайлович, я же просил наедине обращаться ко мне без лишних церемоний. Тут ведь все свои, не так ли?

– Простите, Константин Николаевич, трудно мне к новым порядкам привыкать…

– Messieurs, revenons à nos moutons! – немного нетерпеливо воскликнул император. [2]

– Я всего лишь хочу предостеречь вас от завышенных ожиданий. Как бы мы или его султанское величество не желали скорейшего наступления мира, он никак не может случиться без учета мнений Парижа и в особенности Лондона.

– Это так. Однако же в европейских столицах есть и противники войны. Узнав о мирной инициативе турок, ради которых англичане с французами и вступили в эту войну, они только укрепят свои позиции, не так ли?

– Пожалуй, вы правы, – покивал канцлер. – Но, боюсь, что одних намерений для этого недостаточно. Когда будет заключено перемирие?

– Э… – растерялся брат и посмотрел на меня, словно ожидая поддержки.

– Во-первых, любезный Александр Михайлович, – начал отвечать я, – к нам за перемирием еще никто не обращался. Сами же мы по понятным причинам просить его не станем, ибо это продемонстрирует не миролюбие, а слабость, чего мы допустить никак не можем. Второе прямо следует из первого. Пока у нас не просят мира, надобно продолжать наступление, чтобы правительство Абдул-Азиза четко понимало, каждый лишний день войны будет лишь усугублять его положение.

– Вы ведь не на турок в поход собрались? – вздохнул канцлер. – Боюсь, появление в Зунде вашей эскадры укрепит у союзников партию войны, а не мира.

– Можно и на турок, – ухмыльнулся я. – Раз уж Наполеон увел свои броненосцы с Босфора, появляется возможность высадить десант прямо в Константинополь.

– Ты серьезно? – ошарашенно посмотрел на меня брат.

– Нет, конечно. Такое союзники точно не оценят. Поэтому давайте вернемся, как ты сказал, «к нашим баранам». Кавказская армия продолжает давление на Эрзерум. Черноморский флот на Синоп, а при возможности и на болгарское побережье. И не будем останавливаться до той поры, пока у нас официально не попросят мира.

– Как вам будет угодно, – развел руками Горчаков, и мы принялись за работу.

Предварительный набросок наших кондиций заключал в себе несколько положений. Первое. Все, что занято на сегодня – наше без обсуждений. Второе. Турция обязуется обеспечивать нашим военным и коммерческим судам свободный и беспошлинный проход через проливы и свои воды. Третье. Запрет на проход военным кораблям третьих стран.

Против этих условий возражений не последовало, а вот три следующие, выдвинутые мной, собеседников удивили не на шутку. Четвёртый пункт требовал передачу нам Добруджи. Пятый – исключительные экономические права в Зонгулдаке, а шестой – предоставление нам базы на побережье Египта в Порт-Тауфик.

– Прости, – непонимающе посмотрел на меня император. – Но зачем нам все это?

– Места богатые, – пожал я плечами.

– В Зонгулдаке? – изумился брат и обменялся растерянными взглядами с канцлером. – Кстати, а где это?

– Вот, – показал я на карте. – По некоторым данным вокруг этого городишки находятся крупные месторождения угля.

– А если нет?

– Да и черт с ним!

– Хм. Кажется, я понимаю, – задумался Горчаков. – Так у нас появляется место для маневра и повод для торга. Но что если они уступят. Будем заниматься там изысканиями?

– Вот еще! Продадим концессию, да и дело с концом. У нас своих неосвоенных богатств на десять жизней хватит.

– Положим, что так. А Добруджа?

– Удивляюсь я вам, милостивые государи… Это же устье Дуная. Обладая им, мы будем держать за горло добрую половину Восточной Европы!

– Вена будет против! Она ведь и сама претендует на Дунайские княжества, не говоря уж о том, что их территория сейчас занята войсками Франца-Иосифа.

– Тем больше поводов вышвырнуть австрияков оттуда!

– Может быть, лучше потребовать предоставления объединения княжеств и признания их последующей независимости?

– Правильно! Им независимость, а нам Добруджу.

– Но зачем?

– Затем, что паровозы надо давить, пока они чайники! – в сердцах выпалил я и только по выпученным глазам собеседников понял, что сморозил что-то не то.

– Объясняю, – вздохнул я. – Объединение княжеств в единое государство практически неизбежно, но тогда у нас в Черноморском регионе появится новый игрок, причем, с большой долей вероятности, недружественный.

– Но почему?

– Да потому! Объединения хотят, прежде всего, националисты, а им рано или поздно понадобится все, что хоть как-то можно притянуть к новорожденной Румынии, включая нашу Бессарабию. Сами они ее, конечно, отнять не смогут, а значит, будут активными участниками всех направленных против нас коалиций. Поэтому пусть это государственное образование будет слабым и зависимым от России.

– Как-то все сложно, – поморщился император. – Может быть, проще потребовать контрибуцию?

– Бог мой, как я мог забыть… Конечно же, десять миллионов франков в течение пяти лет! Александр Михайлович, запиши, чтобы не забыть ненароком.

– А ты тем временем расскажи, на кой черт тебе понадобился этот самый порт… как его?

– Тауфик, – любезно подсказал я.

– Да-да. Так для чего он тебе нужен?

– Кажется, я понял, – отложил в сторону перо Горчаков. – Канал в Красное море?

– Точно!

– Вы о чем? – непонимающе посмотрел на нас император.

– Все просто, ваше величество, – устало улыбнулся канцлер. – Канал между Средиземным морем и Красным даст кратчайший путь в Индию. В этом проекте, так или иначе, будут заинтересованы многие, включая, разумеется, наших нынешних противников. Причем, как раз их интересы противоположны, что практически неминуемо приведет к разрыву… Н-да, недооценил я вас, Константин Николаевич. Такая блестящая комбинация!

– Но ведь Египет практически независим от Порты. Как разрешение султана поможет устроить нам порт в тех местах?

– Как говорят у нас в народе, будет день – будет и хлеб. С этим мы разберемся позже. Сейчас же главное, что Наполеон может стать нашим союзником… или наоборот.

– Этого допустить никак нельзя! – испугался Саша.

– Не беспокойтесь, ваше величество. Это ведь только предварительные условия, не так ли? Если все пройдет удачно, вчерашние союзники окончательно рассорятся, а если нет, мы сможем отказаться от этого требования без всякого ущерба для чести и интересов России.

– Я тоже так думаю. Демарш Наполеона с отзывом броненосцев прямо-таки приглашает нас к танцу. Так почему бы не ответить тем же, так сказать, в темпе вальса?

– Мне кажется, – облегченно вздохнул император. – Нам следовало бы сделать ответный шаг. Быть может, отпустить принца Наполеона, взяв с того подписку о неучастии в войне?

– Полагаю, император Франции оценит подобный жест, – согласился канцлер.

– Что скажешь? – обратился ко мне брат. – Все-таки твой пленник?

– Вы знаете… а я не против! Больше того, это надо было сделать сразу после того, как Наполеон убрал из Босфора свои броненосцы. Впрочем, сейчас еще не поздно. Пусть англичане думают, что мы уже сговорились!

– А ты коварен! – засмеялся император.

– Есть немножко. Надо будет только соблюсти приличия. Объявить, что принц нуждается в лечении.

– Может, в таком случае, освободить и двоюродного брата королевы Виктории герцога Кембриджского? – осторожно поинтересовался Горчаков.

– Ни в коем случае! Только за реальные уступки. К тому же здоровью Георга Адольфовича ничего не угрожает. Кроме, разве что, алкоголизма. Но для англичан и ганноверцев это, скорее, норма.

Последние мои слова были встречены общим смехом. И царь, и канцлер имели свои причины недолюбливать жителей Туманного Альбиона, даже если те были родом из Германии.

– Кстати, Александр Михайлович, а каковы настроения в Лондоне? Вы ведь получаете новости…

– Разве что через третьи руки, – вздохнул Горчаков. – Боюсь, что сейчас самым информированным лицом в Петербурге является небезызвестный господин Трубников. Но он в первую очередь докладывает Константину Николаевичу…

Тут наш канцлер был прав. Глава Русского Телеграфного Агентства держал руку на пульсе, собирая все возможные сведения. По его словам, происходили подчас весьма жуткие истории. Политическое противостояние выплеснулось со страниц газет на улицы. Каждый день проводят новые манифестации, подчас с противоположными требованиями, и когда противники встречаются, нередко происходят стычки. Особенно усердствовал некий журналист по фамилии Маркс…

– Как? – удивился я, услышав знакомую фамилию.

– Карл Маркс. Родом из Германии. Постоянных доходов не имеет, но при этом не бедствует. Так вот, означенный господин буквально исходит желчью и критикой во все стороны, проводя детальный анализ и не находя причин поражений Англии, кроме как от непроходимой некомпетентности ее высшего руководства. Если после «Свеаборгского погрома» правительство Пальмерстона еще как-то пыталось выживать, то новости об очередных успехах русской армии и флота в Азии и слухи о предстоящем выходе Турции из войны его похоронили окончательно. Виктория приняла отставку кабинета, и к власти пришли те, кто хотя бы на словах желает договориться с русскими…

Впрочем, новое правительство меньшинства в лице лидеров консерваторов лорда Эдварда Смит-Стенли, 14-го графа Дерби, ставшего премьер-министром, и Бенджамина Дизраэли, получившего пост канцлера казначейства, ничем принципиально не отличалось от либералов…

И вот теперь мы с сыном на моем флагманском «Константине» движемся навстречу судьбе. Кроме него в мою эскадру входят все боеготовые линейные винтовые корабли и фрегаты, пять броненосцев, включая спешно отремонтированный трофейный «Трасти», тянущие их буксиры, а также несколько колесных пароходов с припасами.

Кокрейн со своими недобитками все еще сидит в Копенгагене. И выбить его оттуда – архиважная задача! Нам предстояло пройти 650 морских миль. При среднем ходе в 6 узлов это четверо с половиной суток. Выходим утром, стало быть, если ничего не случится форс-мажорного, придем ночью. И свалимся на британцев как снег на голову.

[1] Наименование Лейб-Атаманский присвоено Донскому Атаманскому Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полку 18.02.1855. Лейб-Гвардейским он станет в 1859.

[2] Messieurs, revenons à nos moutons – Господа, давайте вернемся к нашим баранам (франц.)

Глава 3

Смена правительства в Лондоне, и неизбежно наступившая после этого события чехарда в министерствах не могли не отразиться и на Адмиралтействе. Ушедших в отставку лордов и адмиралов сменили новые персоны, совсем не торопящиеся принимать дела и брать на себя ответственность в случае возможных неудач.

Стоит ли удивляться, что Балтийская эскадра оказалась в подвешенном состоянии? Никто не знал, что случится дальше. Одни полагали, что скоро придет приказ возвращаться в родные воды, как это случилось с немногими уцелевшими французами. Другие, напротив, ждали подкреплений и, конечно же, нового командующего на место потерпевшего неудачу лорда Кокрейна.

Однако дни шли, но ничего не происходило. Адмиралтейство и правительство многозначительно молчали, а сэр Томас Кокрейн, он же 10-й граф Дандональд, он же маркиз Мараньян вот уже две недели после того, как его некогда могущественнейшая в мире эскадра пришла в Копенгаген и встала на якоря в Датских проливах, беспробудно пил.

Горечь поражения, а самое главное, неспособность хоть что-то противопоставить русскому гран дюку Константину травили просоленную и продубленную всеми ветрами душу старого пирата.

Единственное сколько-нибудь внятное указание, полученное им после прибытия в Датские воды, гласило: «всеми силами удерживать проливы от русских». А вот как это сделать, если Черный принц явится со своими броненосцами, лорды Адмиралтейства как-то не подумали… Судя по всему, высокие чины в Лондоне просто не желали видеть эскадру в Британии, оттягивая, насколько возможно, предстоящие разбирательство и суд.

Но главной причиной, по которой Кокрейну так и не нашли замену, стало отсутствие желающих занять его пост. Омывающие Россию воды уже успели стать могилой для многих британских моряков, а некоторым адмиралам и вовсе стоили карьеры. Причем, одни, как Нейпир, пытались оправдаться, выступая перед прессой. Другие же, как Дандас и Лайонс, томились в плену, развлекая своим гордым видом обывателей Казани, Твери и Вологды.

Остальные же, заслуженные адмиралы и кэптены, проявив свойственный их нации здравый смысл, соглашались на любые вакансии на Богом забытых станциях в Вест-Индии или Юго-Восточной Азии, лишь бы подальше от негостеприимных русских берегов.

Поэтому сэр Томас, не обращая ни малейшего внимания на протесты из Копенгагена, продолжал торчать в датских водах, готовясь к появлению своего противника. Ведь если хорошо подумать, угловатые русские уродцы не могу похвастаться ни большой дальностью хода, ни сколько-нибудь приличной мореходностью. Из-за чего добраться до Зунда им будет совсем не просто. А стало быть, если принц Константин и приведет сюда свою эскадру, то это, скорее всего, будут обычные линейные корабли или фрегаты. И тогда Кокрейн сможет вернуть зарвавшемуся юнцу все, что задолжал!

А пока, в редкие периоды просветления между хересом и бренди, прославленный адмирал брал в руки перо и принимался за работу над отчетом, посвященным обстоятельствам недавних сражений. Писал, потом перечитывал, черкал, рвал проклятую бумагу и снова хватался за неприятную работу, изливая желчь на лордов Адмиралтейства, не сумевших подготовить британский флот в срок и позволивших русским разбить его по частям, кораблестроителям, умудрившимся сделать новые броненосцы специальной постройки менее маневренными и надежными, чем уродливые переделки Черного принца.

Потом приходило понимание, что обнародовать этот документ ему просто не позволят, и рука, словно обретя собственную волю, тянулась к бутылке, и все возвращалось на круги своя. Так было и в ночь на пятое сентября года 1855 от Рождества Христова. Ничто не предвещало беды, разве что как-то уж очень настойчиво и отчаянно кричали носившиеся над волнами чайки.

То, что я собираюсь нанести визит засевшему в Датских проливах Кокрейну, знали многие. Увы, сколько-нибудь эффективной контрразведки в нашем богоспасаемом отечестве практически нет, а потому шпионы действуют не просто свободно, а даже я бы сказал – нагло! Большинство сановников и даже генералы с адмиралами не имеют ни малейшего представления о сохранении военной тайны, а потому метут языками направо и налево, ничуть не заботясь, что неосторожно вылетевшие слова могут достичь ушей слуг или иностранцев.

Так что удержать сведения о предстоящем выходе в секрете не нашлось ни малейшей возможности. Но тут мне на помощь пришел опыт будущего. Если информацию нельзя утаить, нужно просто скрыть ее под ворохом дезинформации. Поэтому была назначена не одна, а пять дат предстоящего выхода. А в обществе бурно обсуждались как наряд сил, так и предстоящий маршрут. В частности, было заявлено, что прежде чем отправиться к Зунду, моя эскадра заглянет в Стокгольм, Мемель, Данциг и Бог знает куда еще, чтобы произвести демонстрацию победившего флота.

Кроме того были запущены перекочевавшие не без помощи Российского телеграфного агентства в европейскую прессу слухи о плачевном состоянии механизмов наших броненосцев. Дескать, криворукие русские механики пережгли котлы и угробили машины, вследствие чего их хватило ровно на один бой, а теперь они не более чем груда плавучего металлолома.

Еще одной придумкой Трубникова стал фальшивый пожар на приведенном в Петербург «Трасти». То есть сначала его показали публике, а потом из трюма повалил густой дым, и трофейный броненосец спешно отвели в море, после чего его никто не видел. А чтобы весть о случившемся быстрее распространилась, демонстративно конфисковали тираж пары столичных газет, собиравшихся опубликовать новость об этой катастрофе, и даже оштрафовали редакторов.

Стоит ли удивляться, что новость распространилась со скоростью лесного пожара и в самом скором времени достигла европейской прессы? Сообщалось, что пожар устроили английские моряки из числа пленных, сначала вызвавшихся помочь своим победителям, а потом ценой своей жизни уничтоживших столь ценный трофей.

Особенно злорадствовали в Британии, на все лады прославляя героев – бесстрашного кэптена Александра Смоллетта, судового механика Девида Ливси и совсем еще мальчика – юнгу Джима Хокинса [1].

Скажу больше, в кампанию по дезинформации включился даже мой августейший брат, доверительно сообщивший нескольким обладавшим весьма своеобразной репутацией придворным, что великий князь Константин вовсе не желает рисковать своей репутацией победителя союзников и весь этот предстоящий поход – не более чем фарс, призванный напугать противника.

Вместе с этим постоянно устраивались выходы, как отрядов, так и отдельных кораблей в море для учений, испытаний и тому подобных мероприятий. Так что когда одной прекрасной ночью моя эскадра покинула Кронштадт, это не то чтобы осталось незамеченным, но не вызвало никакого ажиотажа. По странному стечению обстоятельств выход совпал с целой серией неисправностей на телеграфных линиях, из-за чего сообщение Петербурга с Европой практически полностью прекратилось.

Чтобы исключить обнаружения нейтралами и практически неизбежной после этого огласки, вокруг главных сил, состоявших из линейных кораблей и идущих на буксире броненосцев, кружились дозоры, перехватывавшие все встречные суда не исключая рыбачьих и заставлявшие идти за нами следом.

Без неизбежных на море случайностей, конечно, не обошлось, пару раз лопались буксирные концы, случались неполадки в машинах пароходов, но в целом наш почти пятидневный переход прошел без особых происшествий. Намеченную скорость в 6 узлов выдержали, обнаружения противником и нейтралами избежали. В общем, как говорит воспитатель моего сына – грех жаловаться!

К слову сказать, весь этот путь я проделал, находясь рядом с Николкой. Общение с мальчишкой неожиданно доставило мне много удовольствия. Он, разумеется, совсем еще ребенок, но при этом, что называется – «себе на уме». Очень рассудительный и старательный, хотя, как и большинство сверстников, любит пошалить. Офицеры и команда его обожают, чем он без зазрения совести пользуется.

На корабле только что закончена приборка. Старший офицер капитан-лейтенант Свяцкий 2-й проверяет ее качество, придирчиво заглядывая в каждый уголок. Следом за ним с важным видом шагает Коля, держа в руках носовой платок. Подойдя к вычищенной до почти зеркального блеска пушке, он протирает этим платком внутренний канал ствола и, не заметив на белоснежном платке ни пятнышка, показывает его начальству.

– Вполне удовлетворительно!

– Согласен, Николай Константинович, – пряча улыбку в густых бакенбардах, хмыкает Свяцкий.

Я же тем временем предаюсь размышлениям, не забывая, впрочем, поглядывать в сторону своего отпрыска. А то, знаете ли, бывали случаи, как он ускользал от всевидящего ока и оказывался то в канатном ящике, то на вантах, что, сами понимаете, совсем не безопасно. Впрочем, сорванца в тот раз быстро обнаружили и тут же сняли.

Мысли мои, между тем, трудно назвать безмятежными. Несмотря на то, что война со всей очевидностью подходит к концу и, что не может не радовать, совсем не так как в моей истории, проблем меньше не становится. Британцы непременно затаят зло и будут делать пакости при всяком удобном случае, подтверждая известную поговорку о том, что «англичанка гадит».

Впрочем, с ними все и так ясно. Куда сложнее с французами. Наполеон III несомненно умен, но так же несомненно самолюбив. Поражения он нам не простит…

В той, никому не известной здесь истории, Францию удалось нейтрализовать только через пятнадцать лет с помощь Пруссии, объединившей под своим началом нынешнюю рыхлую и разобщенную Германию. После этого потомкам древних галлов ничего не оставалось, как обратиться за помощью к нам. По всей видимости, так случится и здесь, но… а нам точно нужна Объединенная Германия?

Как по мне, ответ на этот вопрос совсем не очевиден. Германская империя неизбежно начнет бороться за лидерство в Европе, и рано или поздно затеет ради этого войну. В том числе и с нами….

В оставленном мною будущем распространена, как по мне весьма странная идея, что в русофобии немцев в какой-то мере виноваты сами русские. Точнее, не все русские скопом, а их правительство, не пожелавшее дружить с идеологически близкой монархической Германией и заключившее вместо этого союз с богомерзкой республиканской Францией. И даже когда кузен Вилли лично прибыл в Бьёрке, чтобы предложить нам руку дружбы, «недалекий Николай» почему-то не стал его слушать. Отсюда, мол, и все ужасы второй мировой, когда озверевшие от своей национальной исключительности гитлеровцы грабили, сжигали и убивали граждан СССР и прежде всего русских.

Я сейчас не буду касаться любимого приема некоторых нечистоплотных адвокатов, на голубом глазу заявляющих в зале суда, что в изнасилованиях прежде всего виноваты не неспособные контролировать свои инстинкты бывшие жители горных кишлаков, а неразумные девушки, не понимающие необходимости советоваться с приезжими по поводу надеваемой будущими жертвами одежды.

Давайте лучше поговорим о весьма распространённой среди немцев русофобии. С одной стороны, понять ее можно. В двух самых жестоких войнах ХХ века мы с ними сражались на разных сторонах, что не могло не привести к неприязни и даже ожесточению. Да что там, когда я со своими ровесниками в детстве играл в войнушку, нашими противниками, несмотря на разгар Холодной войны, были вовсе не американцы, а как раз таки немцы (фрицы, фашисты). Вроде бы все сходится, но…

Беда в том, что на самом деле русофобия зародилась в Германии задолго до Мировых войн и Бьёркского договора. Больше того, для немцев русские всегда были людьми даже не второго, а третьего сорта, потому как второго были прочие европейцы, которым не повезло стать немцами! С их точки зрения у нас все было неправильно. Вера, обычаи и в особенности ничем не оправданное нежелание покоряться своим куда более культурным и цивилизованным соседям.

Но, как же, спросите Вы. Были ведь в Германии и русофилы, считавшие, что с Россией и русскими надо дружить? Все верно, были! Вот только русофилия их была немного своеобразной. Дело в том, что с точки зрения немцев, русские смогли построить более или менее приличное государство, лишь когда царь Петр I пригласил в свою дикую Московию немцев, которые и стали ей управлять! Дескать, какие умные туземцы, сами додумались…

Ну а потом род Романовых по мужской линии пресекся, и на русский трон примостили седалище потомки Голштейн-Готтопрской ветви Ольденбургов, то есть те же самые немцы. Неоднократно, к тому же, роднившиеся с другими германскими владетельными фамилиями. Иными словами, Россия и без того воспринималась ими как управляемое немцами пространство для колонизации, поставщик дешевых ресурсов и рынок сбыта немецкой промышленности! Представьте себе, никакой Германской империи еще нет, Бисмарк не начал заниматься политикой, а немцы уже искренне считали себя юберменьшами.

А теперь вообразите себе их разочарование, когда после революции аристократов, в том числе и имевших немецкое происхождение, изгнали. Но заметьте, и в этом случае им даже в голову не пришло, что русские стали управлять своим государством сами. Немцы решили, что принадлежащее им по праву место заняли евреи-большевики. И я сейчас не ерничаю, тот же Адольф Алоизович и все его многочисленные сторонники именно так и думали.

Но то ладно. Бог с ними, с немецкими обывателями, плохо знающими, что такое Россия, и совсем не имеющими представления о ее народе. Но может, все-таки на уровне государств лучше было дружить?

В принципе, возражений против добрых отношений с соседями нет и быть не может. Но только в одном случае, если эти соседи тоже настроены к нам дружественно. А вот этого-то как раз и не было! Как я уже говорил, немцы видели в нас зависимую территорию и искренне обижались, когда правительство Александра III проводило протекционистскую политику и защищало внутренний рынок пошлинами. И кончилось это, если помните, Первой Таможенной войной.

Но ладно, скажете Вы, мало ли что между соседями бывает. Но потом-то немцы нам помогали. Вон какие корабли строили. «Аскольд», «Новик», «Богатырь»! И угольщики их Вторую эскадру сопровождали, а потом император Вильгельм лично прибыл в Бьёрке и… ну Вы уже в курсе.

И вот тут надо чуть подробнее остановиться на личности последнего германского императора Вильгельма II , а также проводимой им политики. Так вот, если непредвзято взглянуть на все это, станет ясно, что вектор внешней политики Вильгельма менялся не реже, чем раз в два года. И чаще всего он пытался подружиться не с нами, а с Великобританией. Буквально лечь был под нее готов. Типа Вам – весь Мир, а нам, что останется (Европу). Однако хитропопые островитяне нежных порывов тевтонской души не оценили, отчего кузена Вилли и мотало из стороны в сторону.

Сегодня он хочет дружить с Россией, а завтра опять пытается договориться с Англией. Потом бросает все и поднимает на щит идею союза континентальных держав, то есть Германии, Франции и России. И в принципе сторонники у подобной комбинации есть, и ее можно развивать, но начисто лишенный терпения Вилли не может ждать. Его «гениальное» озарение не оценили? Значит, он развернет внешнюю политику на 180 градусов (а потом сделает это еще раз, предвосхитив знаменитую фразу Анналены Бербок), и так неоднократно.

Что же касается немецких угольщиков… это вы про тех, кто в критический момент отказался сопровождать эскадру Рожественского, отчего той пришлось задержаться в водах Мадагаскара, пока японцы спешно ремонтировали свои корабли?

На самом деле, угольная компания была частной, и к политике Германской империи все это отношения не имело. В конце концов, недружественная позиция правительства Великобритании нисколько не мешала ее подданным в это же самое время продавать нам новейшие дальномеры системы Барра и Струда. А вот Вторая Таможенная война, во время которой немцы выкрутили нам руки, как раз-таки показатель реальной «дружбы». Как говорится, бизнес и ничего личного.

И вот после всего этого в Бьёрке к нашему царю является кузен Вилли и на полном серьезе заявляет – давай дружить! Стоит ли удивляться, что кузен Никки его вежливо проигнорировал?

Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что наш последний царь и будущий страстотерпец Николай был гениальным политиком и управленцем. Как бы результаты его правления видны невооруженным глазом. Но и совсем уж идиотом он тоже не был, а потому прекрасно понимал, что его германский родственник крайне ненадежный партнер, и верить ему нельзя!

Ну ладно, скажете Вы. Дружить действительно не получилось, но воевать-то зачем? Ну, разгромили бы немцы еще раз лягушатников, в конце концов, тем не привыкать. Нам-то с этого что?

Как вам сказать. Через двадцать с небольшим лет примерно так и случилось. Германия разгромила Францию … и мы остались с ней один на один. Вот только Царская Россия ни разу не Сталинский СССР.

Ух, что-то мои мысли завели меня куда-то совсем уж далеко. Даже будущий Вильгельм II еще не родился, а Бисмарк всего лишь мелкий прусский политик и начинающий дипломат, которого никто всерьез не воспринимает.

Германия пока еще конгломерат из мелких королевств, княжеств и вольных городов, за преобладание в котором бьются два хищника: старая и уже довольно дряхлая Австрия против молодой по сравнению с ней Пруссией. И хотя до окончательной победы Гогенцоллернов еще далеко, лично для меня исход ясен. Хотя…

Ведь можно в принципе не допустить победы наших немецких родственников. Пусть Германия объединится, но на демократических началах. И не в империю с сильным центром, а в федеративное или даже конфедеративное государство с сильными сепаратистскими настроениями в окраинах. Или даже два. Одно на севере, с преобладающим протестантским населением, а второе южнее, с католическим. Как сказал или, точнее, скажет Франсуа Мориак – «Я так люблю Германию, что предпочитаю, чтобы их было две».

Что, если вообще запустить идею, согласно которой самодержавная монархия это удел избранной державы – России, истинной наследницы Византийской империи. А всем остальным до нее никогда не добраться, и лучше пусть они строят демократии, которые надо всячески высмеивать и порочить в глазах нашей просвещенной публики, но особенно в глазах простого народа?

Впрочем, все это будет потом, а теперь перед Россией, а значит, и предо мной стоят совсем другие задачи. Надо как можно скорее покончить с этой войной и начинать самую решительную модернизацию. Из отсталой феодальной аграрной страны она должна превратиться в мощную промышленную державу. Нам нужно развивать металлургию, машиностроение, создать из ничего химическую промышленность, не забывая при этом и о крестьянстве, начальном образовании и еще тысяче разных дел.

Какая роль в этом всем флота, спросите вы? Я отвечу, что именно кораблестроительная отрасль может стать локомотивом нашей промышленности и экономики. Да, мы не сможем строить столько же боевых кораблей, как Великобритания. Да, нам их столько и не нужно. Но эти же заводы смогут производить паровозы и вагоны, катать рельсы. Собирать сельскохозяйственные машины.

Проблем столько, что не знаешь, за что и хвататься. Причем, надежды на чиновников и купцов нет от слова совсем. Все важные отрасли придётся контролировать, иначе эти «деятели» или испортят, или разворуют. Но как это делать, ума не приложу. Вот ей богу, хоть «дзайбацу» создавай. Многоотраслевой концерн, в состав которого может входить что угодно, от сталепрокатного завода, банка и страховой компании до казино с блекджеком и шлюхами…

Сам я займу место председателя наблюдательного совета или совета директоров. А по направлениям расставим толковых из числа тех, что уже себя проявили или кого помню из прежней жизни как достойных. Остается только два вопроса. Первый – где взять столько денег? Нет, я, конечно, представитель очень богатой и влиятельной семьи, так что родное государство мне не откажет. Тем более что это не благотворительность, и от всей этой деятельности ожидается серьезная прибыль. И вот тут возникает второй вопрос, как долго мой царственный брат будет терпеть выросшего внутри государства монстра?

Ладно, до этих проблем еще надо дожить. А пока наша эскадра понемногу приближалась, как сказали бы в будущем, к территориальным водам Дании. Государству формально дружественному. Но никак неспособному защитить свой нейтральный статус от англичан.

[1] Роберт Стивенсон родился в 1850 году, а «Остров сокровищ» впервые опубликован в начале 1880х.

Глава 4

Солнце клонилось к закату, когда впередсмотрящий на мачте дозорного пароходо-фрегата «Рюрик» заметил небольшое судно, лежащее в дрейфе. Увидев русский военный корабль, неизвестные мореплаватели не сделали ни малейшей попытки скрыться, а напротив, принялись сигналить, чтобы привлечь к себе внимание. А когда «Рюрик» приблизился, попросили прислать шлюпку. Не прошло и часа, как на палубе русского фрегата оказался худощавый человек с совершенно неприметной внешностью.

– Мне сказали, что вы пожелали меня видеть, – по-французски обратился к нему капитан второго ранга Баженов.

– Неужто не признали, Александр Иванович? – с усмешкой спросил тот по-русски.

– Прошу прощения?

– Я у вас интервью брал год назад. После…

– Как же, – вспомнил, наконец, капитан. – Господин…

– Расмуссен. К вашим услугам.

– Весьма рад. Но как вы здесь оказались?

– У меня есть сообщение для его императорского высочества. Полагаю, нет надобности объяснять вам, что его нужно доставить как можно скорее?

– Так вы…

– Ну что вы. Я всего лишь скромный корреспондент «Фёдреландет».

– Фёдре…

– По-русски это означает «Отечество».

– Понятно. А где ваша шляпа? – не нашелся, что еще спросить, Баженов.

– Ветром унесло, – развел руками Расмуссен. – Я ужасно неловок.

– В таком случае, будьте моим гостем, – решил все для себя командир «Рюрика».

Хотя шпионаж и не считался в среде русского офицерства приличным занятием, Баженов решил принять старого знакомого со всей возможной учтивостью и не прогадал.

Была уже глубокая ночь, когда Расмуссен оказался в салоне генерал-адмирала на флагманском «Константине», где кроме него находился весь мой штаб, о персоналиях которого стоит рассказать подробнее, тем более что основу его составляли люди весьма известные в оставленном мною будущем.

Флаг-капитаном или, говоря более привычным языком, «начальником штаба» с недавних пор стал капитан первого ранга Николай Карлович Краббе – прекрасный моряк и толковый администратор, ставший со временем полным адмиралом и управляющим Морским министерством, под руководством которого деревянный парусный флот и был преобразован в паровой и броненосный.

Старшим флаг-офицером был назначен еще более известный моряк – капитан второго ранга Андрей Александрович Попов, создатель проектов первых русских броненосных крейсеров, броненосца «Петр Великий» и, из песни слов не выкинешь, печально знаменитых круглых «поповок». Успевший выздороветь после ранений, полученных во время Второго Синопского сражения, молодой и энергичный офицер рвался в бой. Такое желание грех было не уважить.

Так же флаг-офицерами считались командир «Константина» Беренс и, конечно же, мой бессменный адъютант Федор Юшков. Должность флагманского штурмана исправлял успевший, несмотря на молодость, стать известным картографом лейтенант Павел Назимов.

Еще одним членом нашей коллегии стал начальник отряда броненосцев – Лихачев.

Перед тем как выйти, я подоткнул одеяло у мерно посапывающего Николки и, повинуясь безотчетному импульсу, погладил сына по голове. После чего вышел в салон, осторожно притворив за собой дверь.

– Господа офицеры, – вполголоса подал команду адъютант, и все встали.

– Сидите-сидите, господа. Обычно моего башибузука и из пушки не разбудить, но лучше все-таки не шуметь. Итак, насколько я понимаю, господин Расмуссен привез нам важные известия. Не так ли?

Услышав вопрос, журналист извлек из-за пазухи клеенчатый конверт, внутри которого оказалась весьма подробная схема проливов с расставленными на ней метками и штриховыми линиями.

– Что это?

– Красными крестами помечено нахождение главных сил англичан, – начал Расмунссен. – Некоторые их корабли сейчас на ремонте в датских портах и на карте условно не помечены. Но как только вашему императорскому высочеству будет благоугодно начать, на них немедля случатся пожары.

– Это точно?

– Более чем. Датчане не забыли 1807 год и не намерены терпеть новые унижения от заносчивых англичан.

– Что ж, прекрасно. Что это за линии?

– Маршруты британских дозоров.

– А это?

– Устроенные британцами береговые батареи.

– Понятно…

– Есть еще кое-что. Все крупные английские корабли окружены понтонами.

– Боятся минных атак? – переглянулся я с офицерами.

– Очевидно так, – хищно осклабился Попов. – Не верят, что наши броненосцы могут быстро подойти к Зунду.

– И еще, – снова подал голос Расмуссен. – Кокрейн приказал конфисковать несколько датских пароходов.

– Это еще зачем?

– Не знаю, ваше высочество. Британцы не слишком охотно посвящают датчан в свои планы. Добыть даже эти сведения оказалось совсем не просто.

– Пароходы-то большие?

– Нет. В основном буксиры.

– Хорошо. Передайте датским друзьям нашу искреннюю признательность.

– Будет исполнено!

– Что же до тебя, проси чего хочешь!

– Покорно благодарю, ваше императорское высочество, но не за награды служим.

– Знаешь, брат, – внимательно посмотрев на разведчика, заметил я. – Хоть и говорят, что за Богом молитва, а за царем служба не пропадают, ты все же не мешкал… ну да ладно, не просишь, я сам решу, как тебя наградить. А теперь ступай.

– А этот Расмуссен и впрямь журналист? – осторожно поинтересовался не отходивший от меня ни на шаг Юшков.

– Угу, – хмыкнул я. – Акула пера, только в штатском. – Но видя, что Федор не понял шутки, махнул рукой и вернулся в салон.

– Какие будут предложения, господа? – спросил я у штабных.

– Раз англичане опасаются только шестовых мин, следует атаковать их броненосцами.

– Уйдут, – покачал головой Краббе.

– Не успеют. Им прежде надобно будет избавиться от понтонов…

Несмотря на то, что обсуждение вышло бурным, я в нем почти не участвовал. Пока члены моего штаба до хрипоты спорили, распределяя силы для предстоящего боя, я все пытался понять, что меня беспокоит, и никак не мог найти ответ. И только когда подчиненные сумели выработать предварительный план, в голове будто молния сверкнула.

– Господа, кто-нибудь может мне объяснить, на кой черт Кокрейн конфисковал у датчан пароходы?

– Да мало ли, – переглянулись штабные. – У Свеаборга британцы потеряли практически весь свой плавучий тыл. Вероятно, эти суда нужны им для снабжения…

– Или чтобы сделать из них брандеры! – воскликнул Лихачев.

– Что?

– Вы это серьезно? – удивился Краббе.

– Вполне.

– Собственно говоря, почему нет, – задумчиво заметил Попов. – Оружие это хоть и несколько устарело, но остается вполне действенным. Если помните, господа, мы и сами вполне успешно применили его у Евпатории.

– Просто там у нас не было новейших шестовых мин!

– А у англичан их нет до сих пор!

– Согласитесь, господа, непривычно видеть Великобританию отстающей? – улыбнулся я. – Между тем, ничего технически сложного в шестовых минах нет. Единственное, что островитяне пока не могут повторить, это их начинка. Уж не знаю как, но нам до сих пор удается держать в тайне рецепт приготовления динамита. Но в принципе, можно обойтись и порохом.

– Так почему же они до сих пор их не применили?

– Очень интересный вопрос, господа… а сами-то как думаете?

– Самые удачные минные атаки происходили под покровом темноты и были направлены против судов, стоящих на якоре, – задумчиво заметил Лихачев. – Днем и на ходу попытки применить мины легко парировались ответным огнем и маневром.

– А как же «Петропавловск»? – азартно возразил ему Попов.

– Исключение, которое лишь подтверждает правило.

– Все верно. До сих пор мы действовали от обороны. Большую часть времени наши корабли отстаивались в хорошо защищенных гаванях, проникнуть в которые было совсем не просто. А когда противник допускал ошибку, наносили удар, после чего вновь скрывались в базах. Теперь ситуация переменилась. Мы оказались вынуждены выйти из своих бастионов, а корабли этого старого лиса Кокрейна находятся под защитой береговых батарей и прикрыты понтонами.

– Вы хотите сказать…

– Именно. Англичане ждут нас! Для сэра Томаса это последний шанс спасти свою репутацию и отплатить нам за поражение.

– И что же делать?

– Атаковать! Причем непременно днем. Главный удар будут наносить броненосцы. А линкоры с фрегатами будут прикрывать их от возможных атак.

– А это еще зачем?

– Странный вопрос. Чем наши броненосные батареи отличаются от винтовых линейных кораблей и фрегатов?

– Броней…

– А еще?

– Меньшим количеством орудий, – хмыкнул Лихачев, хорошо успевший изучить достоинства и недостатки кораблей своего отряда. – А так же худшей скоростью и маневренностью.

– А значит, минные атаки против них вполне возможны! – сообразил Краббе.

– В точку!

– Но если мы будем дожидаться рассвета, англичане смогут разгадать наш план и уйти.

– А знаете, меня бы это устроило. Представляете газетные заголовки, вроде «При виде русского флота Кокрейн позорно бежал!» и все в таком духе?

– Но откуда он мог знать, что вы станете его преследовать?

На этот вопрос я отвечать не стал, хотя разгадка была на поверхности. Не стану скрывать, хвастливые заявления прославленного адмирала задели меня и в особенности ту часть, что осталась от прежнего Константина – человека довольно-таки тщеславного и самолюбивого. Но когда он применил против защитников Свеаборга отравляющие вещества, эта неприязнь перешла в ненависть, которую не смог утолить даже разгром союзного флота. Так что в данном вопросе ваш покорный слуга немного лукавил. Бегства Кокрейна мне было мало. Я жаждал крови…

Уже светало, когда мы перестроились из походного порядка в боевой и медленно зашли в Эрессун. Наше появление, разумеется, не осталось незамеченным. С дозорных британских судов могли хорошо видеть все пять наших броненосцев, включая целый и невредимый «Трасти». И лишь после этой демонстрации вперед вышел отряд фрегатов и отогнал вражескую разведку.

Миновав расположенный на входе в пролив Копенгаген, я отослал «Рюрик» в столицу Дании с моим личным посланием к королю Фридерику VII, а заодно, чтобы проследил, не осталось ли в гавани датской столицы английских боевых кораблей. Забегая вперед, стоит сказать, что впечатленный последующими событиям король пожаловал Баженову высший датский орден – Слона, которым обычно награждались лица королевской крови или главы государств. Из ныне живущих в России такая награда есть только у меня, брата Саши, светлейшего князя Меншикова и фельдмаршала Паскевича.

Примерно через три часа неспешного хода впереди показалась английская эскадра. Кокрейн не подвел. Точно так же, как я не мог не преследовать его, он не мог уйти, даже не попытавшись дать бой. В воздухе явственно запахло порохом. И тут надо отдать английским морякам должное. Хорошо понимая, что их деревянные корабли не могут противостоять броненосцам, они, тем не менее, не дрогнули и приняли бой.

Убедившись, что никто не собирается атаковать их минами, британцы избавились от понтонов и приготовились маневрировать. Всего, если не считать фрегатов и прочей мелочи, у них имелось одиннадцать двухдечных винтовых линейных кораблей. При других обстоятельствах они представляли собой большую силу, но теперь на них надвигались строем пеленга пять броненосных батарей, за которыми находились пять наших линкоров.

Против обыкновения на сей раз я решил остаться на своем флагмане. Увы, но даже самый быстрый из моих броненосцев «Севастополь» не может дать больше семи с половиной узлов. «Константин» же под машинами смело делает больше десяти, а при попутном ветре и больше. Так что гнаться за противником на нем гораздо удобнее.

Первыми, как водится, открыли огонь нарезные погонные орудия Баумгарта. Англичане без особого успеха пытались отвечать им из Ланкастеров, но не преуспели. Впрочем, нарезных орудий на противоборствующих эскадрах было не так уж много, а потому и мы и они поспешили сократить расстояние. Поле боя, если так можно выразиться о проливе, скоро затянуло дымом, в редких просветах которого изредка появлялись то угловатые борта наших броненосцев, то развитый рангоут британских линейных кораблей.

В начале сражения из всех русских кораблей в самом незавидном положении оказался отбитый у англичан «Трасти». Не слишком быстроходный даже на фоне наших переделок, он к тому же не имел ни одной нарезной пушки. Тем не менее, командовавший им капитан-лейтенант Кострицын, переведенный с одного трофея (фрегата «Доблестный») на другой, рангом повыше, решительно повел его в бой. Лишенные мачт корабли практически не могли обмениваться сигналами, поэтому, как только началось сражение, всякое управление боем оказалось потеряно. Все командиры броненосцев были вынуждены маневрировать самостоятельно, из-за чего бой превратился в свалку.

Пройдя между «Марсом» и «Орионом», броненосная батарея дала несколько удачных залпов, нанеся своим противникам существенные повреждения, после чего… резко повернула, совершенно скрывшись при этом в пороховом дыму, и еще раз, теперь уже продольным огнем, обстреляла «Орион» с кормы. Не ожидавшие подобного маневра англичане попытались выйти из-под огня и наткнулись на «Выборг».

Не смотря на то, что его переделанный из парусника корабль был самым слабо вооруженным и тихоходным линкором нашей эскадры, командовавший им капитан первого ранга Дюгамель сумел подобраться к своему противнику на пистолетный выстрел и после залпа в упор пошел на абордаж.

Тем временем в центре начались еще более драматические события. Поначалу все шло прекрасно. Привыкшие действовать в одном строю командиры «Не тронь меня» и «Первенца» сумели прорезать вражеский строй. Голенко при этом в очередной раз попытался таранить противника, но оказавшийся «Виктором Эммануилом» вражеский линкор сумел увернуться.

К сожалению, продвинутое вооружение броненосцев сыграло с нашими кораблями злую шутку. Обладавшие избыточной мощностью нарезные снаряды дырявили британские корабли насквозь, частенько разрываясь уже за бортом противника. Поэтому повреждения их оказались вовсе не так велики, как этого можно было ожидать. Не повезло только названному в честь изобретателя паровой машины «Джемсу Уатту». Угодивший в него снаряд тоже не разорвался, однако, он пробил ему один из котлов, лишив окутавшийся клубами пара линкор хода.

Правильно оценивший ситуацию Лихачев тут же направил свой броненосец на таран, и буквально через несколько минут массивный чугунный бивень «Не тронь меня» вспорол толстую обшивку британского корабля. Грохот выстрелов, крики ужаса и треск ломающихся деревянных конструкций слились в одну ужасающуюся какофонию. Казалось, еще несколько секунд и все будет кончено, однако случилось непредвиденное. Вонзившийся в корпус вражеского корабля таран застрял, и русский броненосец, несмотря на все усилия его машинной команды, никак не мог отойти в сторону.

Тем временем опомнившиеся английские моряки с отчаянием обреченных бросились на абордаж. Вооружившись всем, что попалось им под руку, британцы один за другим перепрыгивали на наш корабль. Многие при этом переломали себе ноги и, соскользнув с покатых бортов, падали в воду. Остальные же, оказавшись на палубе столь непривычного корабля, попытались проникнуть внутрь.

Одни начали вскрывать ведущие на верхнюю палубу люки, другие попробовали пролезть сквозь находящиеся у самой воды артиллерийские порты. Но наиболее отчаянное положение сложилось у боевой рубки. Захлестнувшие русский корабль враги пытались поразить ее защитников сквозь амбразуры, несколько самых отчаянных забрались на крышу. Оказавшийся в западне вместе с двумя матросами Лихачев поначалу пытался отстреливаться из револьвера, но когда нападавших стало слишком много, приказал своим подчиненным спуститься вниз, после чего последовал за ними и задраил за собой люк.

Захватившие рубку британцы вскоре сообразили, что не сумеют пробраться внутрь корабля, после чего принялись крушить амбрюшоты и крутить штурвал. К счастью, последний не имел связи с рулем, а потому перехватить управление им не удалось.

Тем временем надрывающиеся машины сумели-таки вырвать свой корабль из смертельных объятий гибнущего противника, и «Не тронь меня» медленно, дюйм за дюймом, подался назад, после чего ему удалось отойти. В отрывшуюся пробоину «Джеймса Уатта» тут же хлынула морская вода, после чего обреченный корабль сначала лег набок, а затем стремительно ушел на дно, утащив за собой добрую половину экипажа.

Сложилась поистине парадоксальная ситуация. Потерявшие свой корабль англичане облепили верхнюю палубу вражеского корабля, но при этом никак не могли попасть внутрь. Русские же, в свою очередь, не рисковали выходить наружу и понемногу выводили свой корабль из боя.

Однако подобный оксюморон не мог длиться вечно. Скоро пятящийся броненосец вышел из клубов дыма и оказался рядом с моим флагманом.

– Папа, смотри сколько людей! – звонко закричал сумевший-таки ускользнуть из-под бдительного ока своего дядьки Николка.

– Господа, вы тоже это видите? – спросил удивленный Беренс, показывая на палубу флагмана броненосного отряда.

– Может пройтись по ним картечью? – кровожадно ухмыльнулся Попов.

– Стрелять из пушек по своим не самая лучшая идея, – возразил ему Краббе.

– Вызвать на верхнюю палубу морскую пехоту! – приказал я, одновременно перехватывая наследника и пряча его за фальшбортом.

Тут же раздались отрывистые команды офицеров, затем протяжные трели боцманской дудки, после чего раздался топот матросских сапог, и вскоре на шкафуте выстроилась полурота «аландцев» с шарпсами.

– Предложите англичанам сложить оружие…

– А если не согласятся? – зачем-то спросил Краббе, но поняв по моему красноречивому взгляду ответ, отвернулся.

Увы, мой флаг-капитан оказался прав. Разгоряченные схваткой и гибелью своего корабля британцы наотрез отказались сдаваться, а быть может, просто не поняли, что им предложили.

– Заряжай! – взмахнул полусаблей командовавший морпехами лейтенант Тимирязев. – Цельсь! Пли…

Свинцовый вихрь буквально сдул с угловатого борта броненосца добрую половину вражеских моряков. Остальные, кажется, только теперь сообразили и начали поднимать руки, но было поздно. Вошедшие во вкус ветераны Аланд и Севастополя уже перешли на беглый огонь и в мгновения ока перестреляли своих противников.

Никто даже не успел крикнуть «отставить», как от облепившей корпус «Не тронь меня» толпы осталось буквально несколько человек, спрятавшихся за бруствером или сообразивших прыгнуть в воду. Все, что смог лично я, это закрыть Николке глаза, после чего услать его в трюм, пригрозив Ермакову всеми мыслимыми карами.

Ничуть не менее драматично развивались события на левом фланге. Хотя командиры «Петропавловска» и «Севастополя» не могли похвастать умением слаженно действовать в одном строю, они тоже сумели прорвать вражескую колонну и принялись расстреливать корабли противника. Благо, большую часть их артиллерии составляли обычные гладкоствольные 68-фунтовки, наносящие своими бомбами ужасающие повреждения деревянным кораблям противника. А приноровившийся-таки к непростому характеру динамитной пушки Лисянский сумел удачным выстрелом положить мину прямо на палубу слишком близко подошедшего «Ганнибала», после чего у англичан разом пропало желание лезть на абордаж.

Однако не обошлось без накладок и здесь. Когда Клокачев слишком приблизился к датскому берегу, его «Петропавловск» тут же обстреляли береговые батареи. И хотя броня выдержала единственное попадание выпущенной вражеской мортирой бомбы, стало ясно, что от суши надо держаться подальше.

К сожалению на этом неприятности вовсе не закончились. Пока русские и британские корабли, обмениваясь залпами, кружились в опасном танце, на поле брани появились новые действующие лица. Те самые пароходы, о которых говорил Расмунссен. Как выяснилось впоследствии, британцы все же не смогли повторить наши шестовые мины. По крайней мере, до той поры, пока не узнали секрет динамита. Но это случилось уже после окончания войны, а пока их «адские машины» получались чрезмерно громоздкими и неудобными. Именно поэтому адмиралтейство не стало принимать их на вооружение, так что Кокрейну пришлось прибегнуть к более архаичным решениям.

Трюмы конфискованных у датчан пароходов доверху забили датским же порохом, превратив, таким образом, эти маленькие суда в плавучие бомбы. По замыслу адмирала, в случае появления русских броненосцев, в котором он ничуть не сомневался, они должны были атаковать и уничтожить оказавшегося неуязвимым для артиллерийского огня противника. Единственное, что он не учел, оказалось нежелание его подчиненных жертвовать собой в уже проигранной войне.

Нет, среди моряков Ее величества хватало отчаянных сорвиголов, готовых поставить на кон собственную жизнь, но для этого нужна была хоть малейшая надежда на победу, а вот ее уже и не оставалось. Поэтому, вопреки традициям королевского флота, назначать экипажи брандеров пришлось не из добровольцев, а по жребию.

Результаты не заставили себя ждать. Первая атака случилась вскоре после того, как таранивший «Джеймса Уатта» «Не тронь меня» вышел из боя. На оставшегося в одиночестве «Первенца» двинулось сразу два брандера. Однако их капитаны, не желая рисковать ни собой, ни своими людьми, слишком рано приказали подчиненным сесть в шлюпки, после чего, закрепив штурвал, последовали за ними. В результате один из пароходов просто прошел более чем в полутора кабельтовых от русского броненосца, а второй и вовсе направился к «Центуриону».

Не ожидавшие подобного подвоха англичане были вынуждены сами расстрелять свой брандер. Рвануло так, что обломок грот-мачты несчастного парохода сначала взлетел в горние выси, а потом обрушился вниз, прямо на палубу британского корабля, лишь по счастливой случайности никого не убив. После этого русские артиллеристы тут же осознали опасность и без проволочек потопили прошедшее только что мимо них судно. Благо, для нарезного орудия это не составило ни малейшей трудности.

Еще несколько атак было предпринято против «Севастополя», но Лисянскому, хоть и не без труда, удалось уклониться от одного неуправляемого парохода и удачным выстрелом подорвать второй. Очередной взрыв безобидного на первый взгляд буксира окончательно убедил наших моряков в их опасности, после чего все мелкие суда, оказавшиеся в пределах досягаемости их орудий, тут же стали приоритетными целями.

Однако пока они были заняты охотой на брандеры, капитаны уцелевших британских линкоров пришли к выводу, что сражение окончательно проиграно, а значит, наступило самое время побеспокоиться о себе. Один за другим их корабли начали выходить из боя и устремились по узости Зунда к спасительному для них Каттегату и просторам Северного моря.

– Враг бежит, ваше императорское высочество! – радостно доложил мне Юшков, будто я сам этого не видел.

– Где Кокрейн?! – прорычал я в ответ, лихорадочно разглядывая вражеские корабли в бинокль.

– Да вот же его флагман – «Виктор Эммануил»!

– Проклятье! Передайте в машинное, немедленно дать полный ход!

– Есть дать полный ход… вы собираетесь преследовать? – едва не взвизгнул от восторга адъютант.

– Просигналить остальным – «следовать за мной»! – проигнорировав его эмоции, велел я.

Медленно набирающий ход «Константин» двинулся вперед. Вокруг нас еще продолжалось сражение. Отчаянно отстреливался от наседавших на него «Трасти» и «Выборга» лишившийся мачты и доброй половины артиллерии «Орион». «Центурион» в очередной раз увернулся от пытавшегося таранить его «Первенца». Но все мое внимание было приковано к разворачивающемуся британскому флагману.

– Ну куда же ты, сэр Томас, черт бы тебя драл во всех позах от киля до клотика?! – прорычал я, постепенно повышая громкость, пока, наконец, не заорал во всю глотку. – Кокрейн, бездельник! Я отучу тебя давать такие интервью!

Глава 5

Сказать, что в Копенгагене устроили для нас триумф – значит не сказать ничего. Весь город от порта и до самых окраин был увешан русскими флагами. Белыми полотнищами с косым Андреевским крестом, черно-желто-белыми имперскими, бело-сине-красными торгового флота, а также изображениями двуглавого орла. Пристань переполнена восторженной публикой, оркестры поочередно играли то гимны обеих государств, то срывались на какие-то бравурные мелодии.

Оказавшиеся в гавани датской столицы британские корабли при виде «Рюрика» не стали искушать судьбу и поспешили спустить флаги. К слову сказать, находящиеся в доках винтовой фрегат «Даунтлесс» (он же Бесстрашный 1847 года постройки) и 15-пушечный шлюп «Харриер» никто поджигать не стал, ограничившись интернированием оказавшихся на берегу экипажей. Та же судьба ждала и расчеты устроенных британцами береговых батарей. Воспрянувшие духом после разгрома английской эскадры местные власти любезно сообщили подданным королевы Виктории, что либо они сдадут оружие и согласятся в соответствии с принятыми обычаями войны считать себя интернированными, либо правительство Фредерика VII не сможет гарантировать им безопасность.

Сам король встречать меня, конечно, не стал, но послал целую делегацию во главе с премьер-министром Петером Бангом и камергером Оскаром Рердамом, выразивших всеобщий восторг и бурную радость от моего прибытия и последовавшего затем поражения британцев. Кажется, сэру Томасу удалось не просто настроить датчан против себя, но вызвать всеобщую ненависть, которую никто и не думал скрывать. Воспоминание о Кокрейне сразу испортило мне настроение, ведь еще вчера…

Надрывающий машину «Константин» никак не мог нагнать «Виктора-Эммануила». Разумеется, англичане прекрасно видели мой штандарт и понимали, кто именно преследует их флагман, но категорически не желали принимать бой. Напротив, их линкор постепенно разгонялся и расстояние между нами начало понемногу увеличиваться. Единственным способом остановить противника, было попытаться сбить ему ход из единственного на моем корабле нарезного орудия – «Баумгарта № 2» на поворотном станке. Правда для этого следовало немного изменить курс, из-за чего дистанция начала расти еще быстрей.

Самым результативным, как ни странно, оказался первый выстрел, снесший вражескому флагману одну из рей. Остальные же, хоть и поднимали высокие всплески рядом с неприятелем, так и не смогли поразить его. Между тем, вырвавшийся далеко вперед «Константин» остался совсем один. А вот британцев, помимо «Виктора-Эммануила», было еще двое: 90-пушечный «Колоссус» и 15-пушечный шлюп «Круизер».

– Ваше императорское высочество, – озабоченно обратился ко мне Беренс. – Мне кажется, в данной ситуации было бы разумнее отойти к нашим главным силам.

– Ни в коем случае!

– Но противник значительно превосходит нас в артиллерии!

– Не совсем. У них ведь нет нарезных пушек? Но ты прав, нам не нужно слишком уж сближаться. Держи их на расстоянии и долби, пока не лишишь хода. Затем подойдут наши, и можно будет поговорить по другому.

– Слушаюсь, – отозвался капитан первого ранга и отправился отдавать распоряжения.

Судя по озабоченному лицу, ему не слишком понравилась эта идея, но возражать не посмел.

– План не дурен, – едва слышно заметил Краббе. – Но что будем делать, если запоздает?

– Полагаете, командиры наших кораблей оставят великого князя один на один с врагом? – фыркнул Попов. – Воля ваша, Николай Карлович, но таких дураков среди них нет!

Судя по всему, Кокрейн и его капитаны тоже обратили внимание на изменившуюся обстановку и тут же решили взять реванш. А быть может, изначально рассчитывали на подобное развитие событий. Дальнейший бой превратился в своеобразную игру. Англичане пытались подойти ближе, чтобы взять нас в два огня, мы же в свою очередь держали дистанцию, чтобы не дать им воспользоваться своей многочисленной, но недальнобойной артиллерией.

– Вот что, братцы, – заявил я расчету нарезного орудия. – То, как вы стреляли до сих пор, никуда не годится! Где такое видано, чтобы русские артиллеристы битый час только рыбу пугали…

– Виноваты, ваше императорское высочество, – вразнобой ответили сконфуженные комендоры.

– Константин Николаевич, дозвольте мне к орудию встать? – выскочил как черт из табакерки, если так можно выразиться про хромоногого, Ермаков. – Уж я супостату спуску не дам! А за Николку не беспокойтесь, за ним Рогов присматривает!

– Изволь, братец. Попадаешь хоть раз с первых трех выстрелов, получишь красненькую!

– Не за деньги стараемся, – буркнул в ответ старый артиллерист, после чего вызверился на недоверчиво смотревших на него матросов. – Чего стоите, как хрен посреди поля! Заряжай!

Не знаю, подействовало ли обещание награды, или бывший квартирмейстер имел от природы талант, но уже второй выстрел разворотил «Виктору-Эммануилу» фальшборт. Затем попадания следовали один за другим, но ни одно из них не нанесло противнику решающих повреждений.

Между тем британцы отчаянно наседали, как будто всерьез рассчитывали взять реванш за все свои прошлые неудачи. В какой-то мере, они были правы. Захват или уничтожение моего флагмана позволил бы сгладить неудачу, да вот только ни я, ни мои люди не собирались давать им возможность поквитаться.

Главной ошибкой англичан стала попытка охватить нас с двух сторон. Мгновенно сообразивший это Беренс решительно провел «Константина» между противниками, «наградив» обоих полными залпами. Не решаясь отвечать, чтобы не повредить товарища, британские капитаны одновременно попытались обрезать нам корму и… едва не столкнулись! Мы же тем временем сумели немного оторваться и перезарядить орудия, после чего последовал новый разворот, и теперь мы снова гнались за врагами, только они на этот раз двигались навстречу нашим главным силам.

Сообразив это, Кокрейн приказал «Колосуссу» встать к нему в кильватер и преградил нам путь. Формально «Константин» практически не уступал в скорости своим визави, однако либо английские машины превосходили качеством, либо их кочегары умели быстрее поднимать пар, но все же ход и маневренность британских кораблей всякий раз оказывались хоть и ненамного, но лучше нашего.

Так что следующий маневр поставил нас в невыгодное положение. Пока мы обменивались бортовыми залпами с идущим концевым «Колоссусом», «Виктор Эммануил» пытался обрезать нам нос, чтобы накрыть анфиладным огнем. Беренс всякий раз отворачивал, отчего бой неуловимо напомнил мне печально знаменитое в нашей истории Цусимское сражение, когда флагман Рожественского был вынужден уклоняться от охвативших его броненосцев Того.

Правда, было одно весьма существенное отличие в виде имевшейся длинной руки – дальнобойной и мощной пушки Баумгарта. Очередной сделанный Ермаковым выстрел не просто продырявил вражеский корабль насквозь, а перебил ему паровую магистраль, из-за которой тот окутался клубами пара и резко сбавил ход. Воспользовавшийся этим Беренс обогнал успевшего нанести нам немалый урон противника и направил «Константина» прямо на флагман Кокрейна.

– Отлично! – сдержанно похвалил я удачно выполненный маневр, после чего повернулся к стоящему рядом Попову. – Андрей Александрович, будь любезен, распорядись передать Тимирязеву, чтобы он готовился к бою. Сдается мне, скоро он и его люди понадобятся.

Несмотря на то, что абордажи являются непеременным атрибутом схваток на море, до боевых марсов пока никто не додумался. Максимум посылают стрелков на реи и специальные наблюдательные площадки, с давних пор прозванные каким-то острословом «вороньими гнездами». Особенно любят это дело французы, хотя и другие не отстают. А вот я в очередной раз воспользовался послезнанием и приказал разместить там облегченные митральезы. Так, на всякий случай…

Морские пехотинцы тут же начали занимать свои места, готовясь к предстоящей схватке, а еще через минуту на шканцы примчался Рогов, держа в охапке портупею с револьверной кобурой и саблей.

– Возьмите, Константин Николаевич, – протянул он мне снаряжение. – А то мало ли…

– Благодарю, – усмехнулся я. – Как раз хотел послать за тобой… Кстати, господа, вы бы тоже озаботились. Боюсь, что если дойдет до дела, ваших кортиков окажется недостаточно.

– Надеюсь, ваше высочество не собирается лично участвовать в схватке? – недоверчиво посмотрел на меня Краббе.

– Сие, любезнейший Николай Карлович, не от меня зависит, – усмехнулся я. – тут уж, знаешь ли, как пойдет.

– Будьте покойны, – без улыбки заметил не первый раз оказывающийся рядом со мной в опасных ситуациях Юшков. – Без нас не обойдется.

– Ваня! – поманил я пальцем вестового. – За револьверы спасибо, а теперь дуй вниз к Николке и береги его как зеницу ока!

– Конечно, Константин Николаевич, – облегченно вздохнул матрос, вовсе не горящий желанием участвовать в перестрелках. – Нешто я без понятия? Все сделаем в лучшем виде! – и, перекрестив меня на прощание, исчез.

Я же вернулся к своим занятиям, отметив краем глаза, что ближайшие подступы к шкафуту заняли бойцы из отряда моих личных телохранителей под командой Воробьева. На душе сразу стало как-то спокойнее.

Противник, судя по суетящимся фигуркам в красных мундирах и белых блузах на его палубе, тоже готовился к схватке. Британский капитан не стал уклоняться от встречи, и скоро мы сошлись с ним борт к борту. Последние залпы прогремели уже практически в упор. Выпущенные неприятелем ядра и бомбы буквально изрешетили наш корабль, ответный огонь был ничуть не менее смертоносен, а еще через несколько минут с палубы вражеского флагмана полетели кошки, затем раздался треск ломающейся обшивки, и вскоре мы с англичанином намертво сцепились.

Английские абордажники яростно ринулись вперед, перепрыгивая со своего более высокого борта к нам на палубу. Но прежде чем эта дико визжащая волна захлестнула нас, по ней ударили митральезы с марсов. Свинцовые струи в мгновение ока скосили несколько десятков врагов, но последние оказались так многочисленны, что, казалось, этого даже не заметили.

Нападавшие рвались вперед, не обращая ни малейшего внимания на потери, но тут в дело вновь вступили морские пехотинцы из Аландской бригады. Первые ряды атакующих были изрядно прорежены из скорострельных «шарпсов», а затем начался ад рукопашной схватки.

Матросы дрались штыками, прикладами, тесаками, иной раз даже кулаками. Звенели клинки офицерских палашей и шпаг. Гремели выстрелы ружей и пистолетов. Не желавший отходить от пушки Ермаков забрался на нее сверху, отмахиваясь от наседавших противников вымбовкой. Мы с офицерами штаба оставались на шкафуте, ощетинившись в сторону неприятеля револьверами и паля во всякого, кто пытался к нам подобраться.

Наконец, нам удалось очистить палубу от нападавших и перейти на вражеский корабль. Не желавшие уступать англичане отчаянно сопротивлялись, но один за другим падали под очередями продолжавших обстреливать их митральез. Кажется, благодаря моему вмешательству, боевые марсы войдут в моду гораздо раньше, чем это случилось в реальной истории.

Поддержанные пулеметным огнем, наши моряки шаг за шагом продвигались по палубе вражеского корабля. То тут, то там вспыхивали короткие яростные схватки, звучали залпы, как вдруг наступило странное затишье.

– Что за черт? – выдохнул я, вытирая покрывшийся испариной пот.

– Константин Николаевич, вы ранены? – обеспокоенно поинтересовался Юшков.

– Кажется, нет. А что?

– У вас кровь…. Доктора!

– К черту доктора. Лучше узнайте, что там случилось?

– Британцы выкинули белый флаг!

– Что?

– Мы победили!

Некоторое время я молчал, пытаясь осмыслить случившееся. После чего задал своим офицерам вопрос.

– Где Кокрейн?!

– Ваше высочество, – с трудом переводя дух, сообщил присланный Тимирязевым морпех. – Так что, вражеский адмирал сдаться желают! Но только вам.

– Что?

– Говорит, мол, отдам шпагу только Черному принцу.

– Почестей захотел? – скрипнул я зубами, с трудом сдерживаясь от желания отдать приказ, чтобы старого пирата без всяких сантиментов выбросили за борт. Но, бросив случайный взгляд на своих подчиненных, вдруг понял, что они подобного кунштюка нисколько не оценят. Нет, выполнить, может, и выполнят, но не поймут. Для них он сейчас просто пленный, с которым следует поступить согласно нынешним обычаям войны…

– Коли так, ведите его сюда. Иначе много чести…

Через пару минут к нам подвели сдавшихся британских офицеров во главе с самым прославленным со времен Нельсона адмиралом Великобритании. Следует отдать сэру Томасу должное. Вопреки всем обстоятельствам, старый пират вел себя абсолютно невозмутимо. Надменный взгляд, прямая спина, безукоризненно, как и подобает настоящему джентльмену, сидящий мундир. И лишь забрызганные кровью белые панталоны да немного взъерошенная прическа показывали, что адмирал сейчас не на приеме в Вестминстерском дворце.

Увидев меня, Кокрейн величественно кивнул, после чего одним движением руки отстегнул все еще висевшую на поясе шпагу.

– Вы победили, ваше императорское высочество, – протянул он мне свое оружие.

– Вы и ваши люди храбро сражались, – вынужден был ответить я, принимая оружие поверженного врага.

– Благодарю.

– В любом случае, мы наконец-таки встретились, не так ли?

– О да. Но говоря откровенно, я представлял эту встречу несколько иначе.

– Сказать по правде, я тоже.

– Лицом к лицу с оружием в руках? – криво усмехнулся адмирал.

– Что-то в этом роде…

– К сожалению, ваше высочество, я слишком стар для подобных свиданий. Тем не менее, наше с вами дело необходимо закончить…

– Какое еще дело? – удивился я.

– Вот это! – с неожиданным для столь пожилого джентльмена проворством сунул руку за отворот мундира адмирал и выхватил маленький двуствольный пистолет размером чуть больше моего дерринджера. После чего прогремел выстрел. Впрочем, как тут же выяснилось, сделал его вовсе не Кокрейн, а внимательно наблюдавший за церемонией Воробьев.

Выпущенная моим телохранителем пуля ударила старого пирата в грудь, заставив отшатнуться и выронить оружие. В глазах сэра Томаса на какое-то мгновение промелькнуло нечто вроде недоумения, после чего он рухнул на палубу и испустил дух на глазах всех присутствующих.

– Что, черт возьми, это значит? – прорычал я, машинально теребя кобуру с уже разряженным револьвером.

– Ваше высочество, – первым опомнился капитан «Виктора Эммануила». Лицо его побелело от ужаса, несмотря на въевшийся в кожу загар. – Клянусь честью, ни я, ни мои подчиненные не подозревали о намерениях сэра Томаса! Понимаю, вы имеете все основания для гнева, но ради всего святого, проявите милосердие…

– Честью?! Милосердия?! – прорычал я в ответ, с трудом удерживаясь от желания, как следует пнуть лежащее подле меня тело. – Да что ваша мерзкая нация торгашей и предателей может знать об этих вещах?!

– Константин Николаевич, с вами все хорошо? – бочком вклинился между нами Юшков, явно опасавшийся, что я могу устроить расправу.

– Все нормально, – после недолгой паузы отозвался я. – Пленных разоружить и в трюм! Всех, кто попытается оказать сопротивление – за борт!

– Слушаюсь!

– Как ваше имя? – спросил я, немного отойдя, у пленного офицера.

– Кэптэн Джеймс Вилкокс к вашим услугам, милорд.

– Если вы и ваши люди проявите благоразумие, вам ничего не угрожает.

– Благодарю…

– Воробьев, ко мне! – потеряв всякий интерес к капитану вражеского флагмана, отвернулся я.

– Я здесь, ваше высочество, – вытянулся передо мной Василий.

– Благодарю за службу, прапорщик. Не забуду.

– Но я только унтер…

– Сказано тебе, прапорщик, значит прапорщик! – грубовато перебил его Юшков. – Поздравляю с первым офицерским чином!

– Покорнейше благодарю, – машинально ответил тот, не веря в случившуюся с ним метаморфозу.

Не знаю, на что рассчитывал Кокрейн, но одно точно. Если бы его затея удалась, мои матросы вырезали бы всех на борту «Виктора Эммануила» до последнего юнги – пороховой обезьянки. Но и теперь мне стоило немалых усилий, чтобы пресечь расправу. Британцы и сами поняли, как близко от них прошла смерть, и сдались без уговоров и ропота.

Впрочем, вскоре выяснилось, что покладистость англичан (а возможно, и коварный замысел их адмирала) была вызвана приближавшимися к нам на всех парах линейному кораблю «Вола» и фрегату «Мария». Но как бы то ни было, точка в сражении оказалась поставлена. К сожалению, пока мы дрались с вражеским флагманом, на «Колоссусе» успели поставить паруса и отойти подальше от места схватки. Капитан «Круизера» ушел еще раньше, здраво рассудив, что его не отличавшиеся большим калибром пушки не смогут оказать должной поддержки товарищам. Преследовать их никто не стал…

Я в тот момент находился в каком-то странном расположении духа. Казалось, мое желание осуществилось. Кокрейн не просто побежден, но и мертв. Более того, опозорен перед смертью. Но я почему-то не чувствовал удовлетворения. В конце концов, его эскадра и так потерпела окончательный разгром. Стоило ли гнаться за ним, рискуя собой, своим сыном, кораблем с людьми, наконец? – раз за разом задавал я себе вопрос и не находил ответа.

– Папа, что с тобой? – еле слышно прошептал пробравшийся ко мне в каюту Николка.

– Все хорошо, малыш, – вздохнул я, обнимая его.

– Мы победили?

– Да.

– И теперь никогда не расстанемся?

– Обещаю!

Стоит ли удивляться, что на встречу с королем Фредериком я взял с собой сына. К счастью, с ним все было хорошо, за исключением небольшой царапины на лбу, полученной по неосторожности. Что интересно, практически на том же месте, что и у меня. Сделанные судовым лекарем перевязки придали нам обоим до невозможности геройский вид.

– Ваш сын был с вами в сражении? – изумился король, не подозревая, что оказался, по меньшей мере, восьмым человеком, задавшим мне сегодня этот вопрос. И если поначалу отвечал серьезно, сейчас мне захотелось немного пошутить.

– В абордажной схватке он не участвовал, – скупо улыбнулся я.

– Э?

– Это правда, ваше величество, – с достоинством ответил мой отпрыск. – Все, что мне доверяют пока, это подносить порох!

К слову сказать, Николка ничуть не погрешил против истины. Вернувшийся после боя к роли дядьки Семен Ермаков и впрямь неоднократно объяснял ему обязанности орудийных номеров и даже разрешал участвовать в учениях. Так что таскать картузы с порохом ему действительно приходилось. А то, что это было не во время сражения, он с присущей ему скромностью просто не упомянул…

Стоит ли удивляться, что его величество тут же пожаловал моего отпрыска рыцарским крестом Даннеброг. После чего между нами состоялся доверительный разговор.

– Позвольте еще раз поздравить ваше императорское высочество с выдающейся победой! – начал король.

– Сердечно благодарю ваше величество за добрые слова.

– Я уже отдал приказ оказывать вашей эскадре все возможное содействие. Но быть может, есть что-то, что я мог сделать для вас лично?

– Вы и так сделали больше, чем мы могли бы рассчитывать, принимая во внимание требования нейтралитета, коим ваша страна неукоснительно следует. Поэтому я скажу нет. Небольшой ремонт для наиболее пострадавших кораблей моей эскадры, чтобы они могли без риска вернуться в родную гавань, и врачебная помощь раненым – это все, что нам нужно. Разве что…

– Слушаю вас.

– Ваше величество, я слышал, вы запросто общаетесь со своими подданными, не обременяя их требованиями соблюдать этикет. Все, что я хочу, чтобы вы оказали подобную честь и мне. Хотя бы в неофициальной обстановке. Я, знаете ли, не слишком жалую все эти придворные церемонии…

– Охотно, друг мой. Можете звать меня просто Фредериком. И в знак наших добрых отношений позвольте представить вам мою супругу – графиню Даннер.

Момент на самом деле был скользкий. За титулом графини скрывалась морганатическая супруга короля и бывшая балерина Элиза Расмуссен. Несмотря на то, что брак их был освящен церковью, придворные не считали ее настоящей королевой и старательно игнорировали. Но мне до местных заморочек не было никакого дела, а потому…

– Почту за честь!

Графиня оказалась довольно приятной сорокалетней дамой, черты лица которой еще носили следы былой красоты. Не могу сказать, что мы подружились, но неизбалованная вниманием высшего общества женщина по достоинству оценила мою галантность. А когда я на торжественном обеде провозгласил тост в ее честь, и вовсе растрогалась. Оказалось, придворные никогда этого не делали.

– Не знаю, чем заслужила ваше доброе отношение, принц, – едва не всхлипнула она. – Это потому, что вы с Фредериком родственники?

В зале повисло напряженное молчание. Дело в том, что бабушка датского короля и впрямь была двоюродной сестрой русского императора… Иоанна Антоновича! Так что да, кое-какое родство у нас определенно имелось.

– Скорее потому, что мне нравятся статьи некоего господина Рассмусена, – улыбнулся я. – Вы случайно с ним не родственники?

– Весьма дальние, ваше высочество. Говоря по чести, еще три года назад я даже не подозревала о существовании кузена. А вы читаете датские газеты?

– Иногда.

Впрочем, все это случилось позже. А пока мы с королем занялись обсуждением политических вопросов. Как и следовало ожидать, больше всего датчан интересовал так называемый «Готторпский вопрос».

Дело в том, что Пруссия страстно желала отторгнуть от Датского королевства земли герцогства Шлезвиг-Гольштейн, некогда переданные той ни кем иным, как императрицей Екатериной Великой. Семь лет назад из-за этого уже случилась война. В тот раз поддержанная великими державами Дания смогла устоять. К слову, Костя командовал в ту пору фрегатом «Паллада», участвовавшим в блокаде Прусского побережья.

– Фредерик, вы позволите мне быть откровенным?

– Это меньшее, на что я рассчитываю, Константин.

– Нравится вам это или нет, но Пруссия гораздо сильнее Дании и рано или поздно снова попытается отнять у вас эти провинции.

– Но ведь они не имеют на них никаких прав!

– И когда это кого-нибудь останавливало? К тому же, и вам это хорошо известно, немцы составляют в тех краях большинство населения. А сейчас этот народ просто охвачен национализмом.

– И что же нам делать?

– Увы, я не политик и не дипломат. А потому скажу прямо, если за вас не вступятся великие державы, дело кончится плохо.

– Раньше вы уже оказывали нам поддержку.

– Верно. Но, боюсь, что после недавних событий Великобритания не станет заступаться за вас.

– Но почему? Все, что мы хотели, это соблюдения нашего нейтралитета!

– Англичанам плевать на всех, кроме самих себя. Вы осмелились им возражать, и этого будет достаточно. На французов я бы тоже не стал надеяться. Конечно, императору Наполеону III не выгодно усиление Пруссии, но воевать за вас он не станет. Поэтому вашим единственным возможным союзником остаемся мы.

– Что вы хотите?

– Договор о взаимной безопасности между всеми Балтийскими державами. Гарантией, которой может быть военная база России, скажем, где-нибудь рядом с Килем. Держу пари, что если там появится русская крепость с сильным гарнизоном, пруссаки никогда не решатся на новую военную авантюру.

– Это официальное предложение Российского императора?

– Господь с вами, Фредерик! Я, слава Богу, не император и никогда им не буду. И у меня нет полномочий делать официальные заявления подобного рода. Это просто мое мнение как частного лица, заинтересованного в добрых отношениях между нашими странами. Я прекрасно отдаю себе отчет, что и вам лично и всему датскому народу будет не просто принять его. Но если вы возьмете себе труд посмотреть на дело непредвзято, то поймете, что это единственный шанс для вас.

– Я подумаю над этим, – вздохнул король. – А сейчас давайте вернемся к более насущным делам. Как долго вы планируете оставаться в наших водах?

– Как я уже говорил, не более чем этого потребует подготовка е безопасному плаванию. Мы вовсе не собираемся злоупотреблять вашим гостеприимством.

– Ремонт вашего флагмана не займет много времени. А броненосцы, кажется, и вовсе не пострадали. Кстати, а где ваши остальные корабли? Мне докладывали, что у вас еще, по меньшей мере, четыре линкора и дюжина пароходо-фрегатов.

– О, не стоит беспокоиться. Я отправил их в небольшую экспедицию. Полагаю, они уже на месте.

– И куда же направились ваши люди?

– Да есть тут один небольшой архипелаг в Северном море…

Глава 6

За время своего существования остров Гельголанд успел побывать частью нескольких стран, прибежищем пиратов и контрабандистов, военно-морской базой, курортом и даже как-то разделился надвое, превратившись, таким образом, в архипелаг.

С началом Восточной войны правительство королевы Виктории попыталось открыть на нем вербовочный пункт, в котором предполагалось сформировать Немецкий легион для борьбы с Россией, однако случившийся меньше года назад бунт наемников, ловко устроенный Францем Киндерлингом с помощью самых смелых и рисковых из пиратов Бромми, поставил на этой затее крест.

Казармы были сожжены, склады разграблены, английские офицеры и чиновники по большей части перебиты. Навербованные в Германии солдаты, предварительно разграбив все, что оставалось целого, быстро переправились на материк и разбежались. После чего одна из самых бесполезных британских колоний пришла в полное запустение.

Бывшие завсегдатаи не горели желанием посещать разоренный курорт, местные рыбаки по-прежнему влачили жалкое существование, а английские власти о своем позоре вообще старались не вспоминать. И лишь патрулировавший окрестности острова 6-пушечный колесный шлюп «Розамунда» под началом коммандера Стива Крофтона пытался демонстрировать присутствие «Владычицы морей» в здешних водах.

Толку от этого стационера, прямо скажем, было немного. Ибо успевшие набить себе карманы на торговле награбленным гамбургские и бременские коммерсанты решили больше не рисковать и надавили на городские советы, чтобы те приняли против каперов все возможные меры. Оставшийся без поддержки адмирал Бромми пришел к выводу, что имеющейся у него славы (и денег) на оставшуюся безбедную жизнь вполне достаточно. После чего распустил свой отряд и вел тихую жизнь в купленном поместье под Бременом.

Но как часто бывало в этой войне, появление русских разрушило сложившуюся идиллию. Эскадрой, состоявшей из фрегата «Мария» и линейного корабля «Выборг», командовал командир последнего – капитан первого ранга Дюгамель. Увидев настолько превосходящие силы противника, англичане попытались ретироваться, но нарезные пушки, имевшиеся с недавних пор на всех крупных русских военных кораблях, не оставили им шансов. После чего коммандер Крофтон решил не геройствовать бесцельно и поспешил спустить флаг.

Следующими пленниками стали семидесятилетний губернатор острова Джон Хиндмарш, чудом уцелевший после восстания Киндерлинга, трое его клерков и один полицейский констебль, представлявшие собой всю британскую администрацию на островах. Отдельно от англичан, бросая на последних не слишком приязненные взгляды, стояли представители местного самоуправления.

Находившийся в прекрасном расположении духа Дюгамель обошелся с гражданскими пленниками достаточно великодушно и разрешил им покинуть остров при условии, что они обязуются не участвовать в военных действиях против России. Что же касается местных, то им было объявлено, что их жизни и имущество находятся под защитой Российского флота, в связи с чем им ничего не угрожает.

– Российская империя собирается присоединить остров? – удивленно посмотрели на грозного завоевателя немцы.

– Ну что вы, – благожелательно улыбнулся заранее проинструктированный Дюгамель. – Наш государь вовсе не ищет территориальных приобретений в Европе. Напротив, мы считаем, что немецким землям следует находиться под немецкой же юрисдикцией. Однако окончательное урегулирование этого вопроса может произойти только после заключения мира.

Заняв остров, русские соорудили из обломков казарм нечто вроде форта, в котором установили все шесть снятых с трофейного шлюпа орудий. Затем над ним не без торжественности подняли Андреевский флаг. А еще через несколько дней к нему начали подходить остальные корабли русской эскадры, конвоировавшие захваченные ими английские торговые суда, которые вместе с грузами распродавались затем на публичных торгах.

Все это, разумеется, не слишком нравилось властям вольных германских городов, положившим немало сил на обуздание каперов, но… товаров было так много, и реализовались они по столь смешным ценам, что удержаться было решительно невозможно!

Шок, случивший после двух поражений подряд, буквально парализовал Роял Нэви. Французская Атлантическая эскадра ограничилась обороной собственного побережья. Так что русские военные корабли «пиратствовали» на просторах Северного моря, практически не встречая противодействия. Пространство от Шпицбергена до берегов Бельгии оказалось просто переполнено торговыми судами союзников, ставших для наших моряков законной добычей.

Потерявшие свои корабли и товары коммерсанты бросились в страховые компании. Но если для крупных игроков это были лишь временные трудности, мелкие сразу же объявляли о банкротстве и отказывали в выплатах. Цепочка неплатежей вызвала мгновенную реакцию рынка, спровоцировавший рост цен на многие товары и прежде всего на продовольствие. А разразившая следом биржевая паника едва не смела только что сформированное правительство.

Впрочем, все это случилось несколько позже, а пока русские линейные корабли и фрегаты гонялись по всему морю за торговцами, соревнуясь между собой в количестве призов. Особым шиком считалось поймать какого-нибудь ушлого негоцианта, пытавшегося прикрыть перевозки нейтральным флагом, и уличить его в этом. Суда и товары таких прохиндеев неизменно конфисковались, невзирая на возмущенные вопли обиженных.

Относительно спокойно продолжали плавать только немцы и скандинавы, при условии, что они не станут посещать вражеских портов. Почуявшие запах прибыли германские, датские и шведские коммерсанты, разумеется, не слишком строго следовали последнему правилу, но их торговый флот был откровенно невелик, так что этой контрабандой можно было и пренебречь.

В другой ситуации все еще огромный и могущественный Роял Нэви без труда смог бы расправиться с обнаглевшими русскими и уничтожить их временную базу на Гельголанде. Однако все дело портило наличие русской броненосной эскадры. Загостившиеся в датских водах угловатые русские броненосцы в любой момент могли оставить их и появиться где угодно. Включая Дувр, Чатэм или даже Торбей! [1]

«Купцы» просто отказывались выходить в море, уверенные, что попадут в руки русских. Чтобы справиться с ситуацией, британское Адмиралтейство приняло решение срочно стянуть все доступные корабли к берегам восточной Англии и Шотландии. Этим оно оголило западное направление, зато постепенно вакханалия грабежей и захватов стала утихать. Точнее, ее масштабы начали снижаться.

Все британские газеты пестрели заголовками в стиле – «Черный принц угрожает берегам старой доброй Англии», «Русские броненосцы видели у берегов Кента», «Московиты желают завоевать Англию и уничтожить англиканскую веру» и тому подобной чепухой. К чести простых островитян следует сказать, что никто из них и не думал о капитуляции. Во всех графствах начался созыв конных отрядов йоменри и срочное формирование стрелковых ополчений из добровольцев для защиты от десанта.

К слову сказать, наши броненосцы и впрямь несколько раз покидали Копенгаген, пропадая на несколько дней из вида многочисленных обывателей, журналистов и, конечно же, шпионов, подпитывая тем самым всевозможные слухи, сплетни и газетные публикации, о которых мне регулярно докладывали люди Трубникова. Но в Северное море пока не торопились. Все же мореходность не самая сильная их сторона, а сезон штормов, что называется, не за горами.

Впрочем, возможность появления «Не тронь меня», «Первенца» и других кораблей моей эскадры у берегов туманного Альбиона была не единственным фактором, вызывавшим панику в Лондоне. Случилось еще кое-что…

Знаете, что общего у Копенгагена и Петербурга, помимо того, что оба являются столицами и морскими портами? В обоих этих городах есть гостиница «Англетер», что в переводе с французского означает «Англия». А поскольку в датской столице этот отель считается самым фешенебельным, именно в нем находилась моя резиденция во время нынешнего визита. И хотя это обстоятельство было единственной причиной моего выбора, ушлые газетчики сообщили всему миру, что так я хотел еще больше унизить своего главного противника.

Был поздний вечер. Мы с Николаем ужинали, когда окончательно ставший начальником моей охраны, но так и не привыкший к новенькому офицерскому мундиру, пошитому лучшим копенгагенским портным, Воробьев доложил о приходе Расмуссена.

– Газетчик к вам, Константин Николаевич. Ну тот самый… Говорит, дело срочное.

– Сейчас я выйду.

Со времени нашей последней встречи датский журналист успел довольно-таки сильно измениться. Вместо старого поношенного пальто – элегантный костюм. На животе золотая цепочка от часов, в галстуке заколка с фальшивым бриллиантом.

– Хотите жениться и желаете произвести впечатление на потенциальную невесту? – пошутил я.

– Важные известия для вашего императорского высочества, – не ответил на шутку разведчик и раскрыл папку с телеграфными лентами.

– Что это? – удивился я, беря в руки одну из них.

– Заголовки завтрашних газет!

«В Дублине произошла высадка десанта Сил Ирландской Освободительной Армии». Город захвачен. Опубликовано воззвание с призывом к народу «Вооружайтесь! Свободу Ирландии!»

– Началось?

– Так точно!

Главной проблемой давно планировавшейся операции являлось соблюдение полнейшей секретности. Причем не столько от врага, сколько от своих. По сути, из высшего руководства империи о ней знали только я и мой августейший брат. Более того. Никакие подробности государю императору не сообщались, поскольку не было уверенности, что он эту затею не запретит. Все же поощрять сепаратизм по нынешним временам не комильфо. Хотя сами англичане подобных вещей нисколько не стесняются.

Изначальный план был довольно прост. Найти среди ирландских эмигрантов в Америке некоторое количество решительных и патриотично настроенных людей, снабдить их оружием и высадить на «Изумрудном острове». Смогут устроить несколько диверсий? Уже хорошо. Поднимут восстание – вообще прекрасно! Ничего не получится – тоже не страшно.

Сказать по правде, большого толка от всей этой эпопеи ни я, ни немногочисленные посвященные не ожидали, и вдруг такое…

Получив новое задание, Шестаков часто вспоминал одно ставшее знаменитым высказывание великого князя: Долг всякого порядочного начальника, – сделать бытие своих подчиненных невыносимым, но при этом безумно интересным!

За генерал-адмиралом вообще водилась такая привычка. Время от времени выдавать перлы. Шутки выходили частенько резкими, подчас жестокими, но при этом весьма меткими и образными. Острое словцо моряки всегда ценили, командующего своего любили и на хлесткие шутки не обижались, тем более они всегда были к месту и за дело.

Офицеры их записывали, пересказывали в кают-компаниях между собой и от души веселились. Несколько таких высказываний друзья поведали во время нахождения в Петербурге и Шестакову.

Например, чего стоил такой пассаж: Обнаружив какой-нибудь беспорядок, как правило, тут же не стесняясь в выражениях, распекал своих подчиненных, но горе тем, кто пытался оправдываться.

– Вы только посмотрите на эту японскую трагедию, господа! Отец – рикша, мать – гейша, сын – Мойша, а они не виноватые!

Членов экипажа фрегата «Олафа» после этого иначе как японцами не называли.

Или вот еще один пример. Когда один офицер со связями при дворе умудрился на хорошо известном фарватере посадить только что полученную канонерку на мель, генерал-адмирал сокрушенно вздохнул и выдал очередной перл:

Есть люди, которые до 3-х лет головку держать не умели, все окружающие говорили вокруг, что вот-вот помрет, а они не только выжили, но и боевыми кораблями командовать начали врагам на радость, а нам — на огорчение.

Когда Иван Алексеевич выступил с инициативой создать из ирландцев небольшой отряд для диверсий в глубоком британском тылу, он даже не подозревал, куда все это может завести. В некотором роде он и сам себя ощутил персонажем одной из генерал-адмиральских шуток, что было немного обидно, но назвался груздем, полезай в кузов, а снявши голову по волосам не плачут. Только народными мудростями и оставалось утешаться…

Потому как уроженцы «Изумрудного острова», по сравнению с привычными ему по службе русскими рекрутами, оказались ребятами нервными, склочными и подчас совершенно неуправляемыми. Бесконечные ссоры, конфликты и даже драки несказанно раздражали Шестакова, но особенно бесила невозможность воздействовать на нарушителей привычными методами, вроде порции хороших линьков или крепкой зуботычины. Да что там, даже поставить разгильдяя под ружье не всегда было возможно.

Другой на его месте возможно бы отчаялся, но Шестаков принадлежал к тому типу людей, которые на это были органически не способны. Получив не просто сложную, а быть может, даже неразрешимую с имеющимися у него ресурсами задачу, он, будучи человеком образованным, припомнил еще одно знаменитое высказывание, на этот раз Рене Декарта [2], и решил разделить ее на несколько простых и потому вполне выполнимых шагов.

Первоначально в его планы входило устройство руками ирландцев какой-либо громкой акции. Вот только какой?

– А что если пристрелить, как собаку лорда Говарда? [3] – не задумываясь, предложил ему О’Доннелл.

– И чем нам поможет политическое убийство? – скептически посмотрел на своего штурмана Шестаков.

– Вам нас не понять, кэп. Ваше отечество свободно.

– Но я слышал, что местное население хорошо относится к графу Карлайлу.

– К черту этих подлых соглашателей! Вы спрашиваете, чем нам поможет его смерть? Так я скажу! Она заткнет рты предателям и трусам!

– Не думаю, что у королевы Виктории есть недостаток в лордах. Убьете одного, она найдет десяток новых. И каждый из них будет в десять раз хуже прежнего.

– Пожалуй, вы правы… но тогда нужно что-нибудь взорвать! Казарму Дублинского полка или Арсенал… Точно, давайте взорвем Арсенал! Так же как в Плимуте.

– Вот это уже лучше.

– Еще бы! Взрывчатка у нас есть, надежные люди тоже. Громыхнет так, что будет слышно даже в Коннахте [4]. И заодно оставим англичан без оружия и пороха.

– Кстати, об оружии. Как думаете, много его там?

– Хватит на целую армию!

– Так зачем его взрывать, если можно использовать для вооружения повстанцев?

– Черт подери, мне это нравится! Но понадобится уйма народа и много времени на подготовку.

– А вы куда-то торопитесь?

Этот разговор состоялся еще в России, когда экипаж «Аляски» зимовал после тяжелых боев на Белом море. Пока экипаж отдыхал, загоревшийся идеей восстания О’Доннелл не терял времени даром, вербуя среди пленных британцев своих будущих солдат. Как ни странно, в числе перешедших на их сторону оказались не только уроженцы Манстера, Коннахта или Ольстера, но и шотландцы, и даже парочка чистокровных англичан, недовольных своим материальным положением на родине и готовых рискнуть, чтобы его улучшить.

Потом их корвет вырвался на океанский простор, ведя бескомпромиссную охоту на купцов, китобоев и даже рыбаков, не пропуская никого из шедших под флагом Соединённого королевства на своем пути. Захватив очередной приз, Пат никогда не упускал возможности увеличить число сторонников, а затем в часы затишья они с Шестаковым и другими офицерами вели долгие разговоры, обсуждая детали предстоящей операции.

Несмотря на то, что число ирландцев и сочувствующих в их команде достигло четырех десятков человек, этого количества было явно недостаточно для реализации замысла. Так что основную часть волонтеров предполагалось завербовать в Северо-Американских штатах. По словам О’Доннелла, счет добровольцев сразу пошел бы на тысячи.

И тут возникал вопрос, каким образом перебросить на Зеленый остров такую массу людей? Ведь воды вокруг него просто кишели британскими дозорными кораблями. И если одинокое судно хоть и не без труда, но все-таки могло проникнуть сквозь эту завесу незамеченным, то у каравана из нескольких транспортов такого шанса не просматривалось от слова совсем.

Следовательно, нужно было найти некоторое количество небольших и по возможности быстроходных кораблей, чтобы те оказались способны незаметно перебросить в Ирландию небольшие группы вооруженных патриотов. Затем те могли бы нанести несколько точечных ударов, способных воодушевить народ и поднять его на борьбу с иноземными захватчиками.

Вопрос был лишь в том, где их взять? Ответ оказался очевиден. Захватить в качестве призов и затем не продавать с молотка, а вооружить и передать вместе с каперскими патентами американским морякам и авантюристам, преимущественно, имеющим ирландское происхождение.

Далее. Прежде чем пускаться в новое и очень опасное предприятие, следовало проверить новых сторонников в бою. Так сказать, повязать кровью. И лучшим решением было взять их собой в рейд, чтобы охотиться на британские и французские суда в Атлантике и, помимо всего прочего, заработать необходимые для осуществления главной цели средства.

Одной из основных и практически не решаемых задач было сохранение имеющихся планов в тайне. Как бы плохо ни относились ирландские эмигранты к своей бывшей метрополии, их ряды просто кишели английскими шпионами. И чтобы не решали лидеры фениев на своих бесконечных собраниях, буквально на следующий день об этом становилось известно в британском посольстве, а еще через неделю в Лондоне.

Поэтому в окончательные планы будущих сторонников старались не посвящать. А сам Шестаков во время необходимых встреч с американскими коммерсантами и политиками частенько заявлял, что по-настоящему интересуется не судьбой Зеленого острова, а золотыми кружочками, которые зарабатывают ему сторонники освобождения. Столь откровенно высказанная позиция не могла не найти полного понимания среди достаточно циничных янки и несомненно стала известна и английской разведке.

Для русского офицера и благородного человека, каким без сомнения был Иван Алексеевич, подобное лицемерие и шпионские игры могли показаться неприемлемыми. Но как говорят у нас в народе – с волками жить, по-волчьи выть!

Единственное, с чем не ожидалось проблем, так это с вербовкой будущей пехоты. По словам О’Доннелла, Нью-Йорк стал прибежищем для огромного количества членов «Молодой Ирландии» и участников восстания 1848 года, к числу которых принадлежал и он сам.

– Будьте покойны, кэп, – говорил он. – Как только архиепископ Хьюз провозгласит с амвона призыв к праведной войне, под наши знамена станут тысячи патриотов.

– Ты знаком с его высокопреосвященством?

– Конечно! То есть, не лично… Но я был на его проповедях и уверен, он не откажется благословить правое дело!

– Понятно…

– Джон Хьюз – настоящий ирландец!

– Я разве спорю?

[1] Намек на место высадки армии Вильгельма Оранского во время «Славной революции» 1688.

[2] Разделите каждую сложную задачу на столько частей, сколько возможно и необходимо для ее решения. Р. Декарт.

[3] Джордж Говард 7-й граф Карлайл – в описываемое время лорд-протектор Ирландии.

[4] Коннахт – область в Западной части Ирландии.

Глава 7

Впервые увидев Нью-Йорк в прошлом году, Шестаков сразу же бесповоротно влюбился в этот быстрорастущий и шумный город. Конечно, в нем не было таких роскошных дворцов, как в блистательном Петербурге, но вместе с тем в нем имелось множество неочевидных на первый взгляд достоинств, к которым скоро привыкаешь и после этого уже не можешь без них обходиться.

Уже некоторое время капитан «Аляски», теша свое писательское самолюбие, делал путевые заметки о разных местах, в которых ему доводилось бывать. Эти статьи охотно публиковал «Морской Вестник», который стал весьма либеральным ведомственным изданием при новом министре. Ничего секретного и относящегося к важным сторонам войны Иван Алексеевич, конечно, не озвучивал, но и того, что выходило из-под его пера, было довольно, чтобы приобрести некоторую славу в военно-морском офицерском сообществе.

Подданных Ее величества королевы Виктории он обычно изображал не без иронии и даже сарказма. Например, чего стоит такой пассаж: «Англичане, чьи накрахмаленные рубашки не дают им сделать всяческое человеческое движение, плохо сходятся с представителями других народов». Сравнивая их с жителями САСШ в том числе и в связи с непрекращающимися гонками на скорость в почтовых рейсах между Ливерпулем и Нью-Йорком, он отмечал: «Сейчас действуют две линии. Британская – Кюнарда и американская – Коллинса. Других и не пробуйте. Пароходы идут через океан летом 10 или 11 дней, зимой 12 или 14. И даже до 16. Американцы моложе, бешенее и чаще ломают себе рога, особенно на трансатлантических маршрутах».

Интересно и то, что у британцев пароходы швартовались в Нью-Джерси, в Нью-Йорке они пристани не имели. Были и другие важные заметки. Например, о роли паровых паромов через реки в Штатах (в приложении к Неве в столице России), о лоцманах, которые сами за сутки встречают корабли на своих шхунках и передают все новости. За право быть лоцманом они сдают экзамен и платят в казну штата.

Группа таких лоцманов, складываясь деньгами, покупает шхуну и вместе рыскает в море в поисках клиентов. Потом они постепенно рассаживаются по кораблям, пока не остаются двое, и они уже идут обратно в порт и пьют по кружке. Они же возят с собой и газеты с журналами, которыми у них набиты карманы.

Отмечал он и обилие дешевых пристаней, протянувшихся вдоль берегов Гудзона на много миль, вместо привычных в Европе оборудованных доков.

Наблюдая местную бурную жизнь, Шестаков не раз убеждался, что торговля и паровые машины стали важнейшими средствами развития цивилизации. Отдельно в своих статьях он подробно поведал о качестве трактиров и гостиниц.

«Трактиры в САСШ хороши. Целые семьи предпочитают жить в гостиницах постоянно. Чистая комната, постель и еда три рубля серебром в день. Стол не прерывается. С 8 часов завтрак до 11, полдень – закуска, в 3 часа первый обед, в 6 – второй, в 8 – чай и от 10 до 12 – ужин. Письма, которые можно отсылать во все части Света, просто отдают в контору трактира, в крупных гостиницах есть телеграфические станции».

В сравнении с Россией, где телеграфные линии только начали прокладывать, масштабы развития новомодного вида связи весьма впечатляли. Добавьте к этому невиданную в нашем отечестве свободу перемещения по огромной стране, готовность американцев часто путешествовать, а также широкое, пусть и весьма поверхностное, начальное образование. Оставалось только завидовать организации жизни, основанной, прежде всего, на здравом рассудке и выгоде.

«В САСШ всех учат читать, писать и считать. Это дает всем шанс из разносчика газет вырасти в креза. Воспитание в штатах кончается в 15 – 16 лет».

Но особо он отмечал для себя тему водоснабжения крупнейшего города на востоке САСШ. «В Нью-Йорке все трактиры и дома снабжены ваннами и водою в изобилии. Вода проведена за 60 миль от речки Кротон, впадающей в Гудзон, собрана в резервуары в верхней части города и пущена по тысячам труб по всем улицам.

Сколько раз, моясь вволю, вспоминал я о нашем православном способе посылать в трескучий мороз захватить бочку ушат или кружку воды в матушке-Неве с опасностью заморозить человека, со всеми угрозами таскания воды в верхние этажи, ведущие к поломкам шей и голов на обмерзшей, политой водой лестнице, с издержками на содержание особой водовозной лошади и прочее.

Вода в итоге тратится очень экономно. Конечно, в роскошных будуарах и спальнях воды довольно. Но загляните на кухни и в людские комнаты и убедитесь, что опрятности там быть не может. Какой толк подавать на серебре, если руки прислуги грязные?

Грязь – чума. Стыдно нашему щеголю – Петербургу – походить на красавицу в блестящем наряде с грязными юбками. Наши морозы не извинение. Нью-Йорк подчас трещит от них. И 600 тысячам людей, собранных вместе, следует мыться.

Город, недавно выстроенный, наполненный торгашами, начинающими жизнь без малейшего понятия о требованиях, вселяемых рождением и воспитанием. Но пусть господа аристократы посмотрят. Нью-Йорк истратил миллионы на опрятность, а под золотыми ливреями ваших слуг и в бархатах ваших великолепных занавесей, возможно, гнездится бесчисленное население, оспаривающее права собственности.

Нет аристократии без чистоты тела! Пора делать водопроводы. Это и удобно, и дает экономию».

Эти призывы не остались незамеченными в России. Но быстро сдвинуть такую глыбу, конечно, было невозможно, особенно сейчас, когда шла война.

Рассказывая свои впечатления о жизни «крупнейшего базара в Америке», он писал: «Редакции журналов, биржа, банки, маклеры – все торговцы и спекулянты, честные и бесчестные, столпились в южной части города вокруг Бродвея, бесконечной улицы, разделяющей Нью-Йорк на две части. Там же театры, магазины, конторы обществ и аукционы.

К восьми утра улицы заполняют омнибусы. Кажется, что весь Верхний город валит в Нижний. В них полагается находиться 12 человекам, а входит 16 и 20. Бывает, садятся на колени, и никто не возражает. Единственная улица, куда не проникла всеобщая суета – 5 авеню. Поселиться там мечтает всякий. Улица делит город на восточную и западную половины и является средоточием богатства и роскоши местных нуворишей.

Повторяю, не ищите в штатах высоких нравственных побуждений, они не существуют. Зато много здравого смысла, который подчас важнее для народа и его счастья, чем порывы сердца. Чувствами можно обнимать семью, а не государство и народ».

Вот в духе этого прагматического, сугубо делового и нацеленного на извлечение выгоды подхода, которым буквально был пропитан весь этот город, Иван Алексеевич и действовал для выполнения поставленной командующим цели.

Одной из отличительных черт Америки вообще и Нью-Йорка в частности было огромное количество иммигрантов. На его широких улицах можно было встретить представителей всех рас и народов, услышать говор на всех языках мира. И так уж случилось, что одной из самых бедных, но при этом довольно сплоченных групп стали сбежавшие с родной земли ирландцы. Но что еще более важно, практически все бывшие жители «Изумрудного острова» имели большой зуб на англичан.

Начало Крымской войны вызвало в среде националистически настроенных иммигрантов очередной взрыв патриотизма. Приятно было осознавать, что в мире есть еще люди, считающие своим долгом стрелять в ненавистных поработителей. И чем больших успехов добивались русские армия и флот, тем больше ликовали изгнанные со своей родины фении.

Воодушевленные этими победами изгнанники требовали от своих вождей включиться в борьбу. И те, по крайней мере, на словах, были не против, но обычные для лидеров «Молодой Ирландии» склоки и разногласия едва не спустили, как говорят машинисты, весь пар в свисток.

Несмотря на то (а возможно и благодаря тому), что было создано множество радикальных ирландских обществ, все попытки организоваться для того, чтобы нанести удар по Англии или тем более высадиться на родном острове, провалились. Как ни прискорбно, свою лепту в охватившую ирландских иммигрантов беспомощность и слабоволие внес очень влиятельный уроженец Ирландии – архиепископ Джон Хьюз. Обычно довольно резкий и непримиримый (до той степени, что получил среди своей паствы весьма примечательную кличку Джонни-Кинжал) он почему-то категорически возражал против очередных «сумасбродных затей» революционеров.

Тем не менее, Нью-Йорк кишел ирландцами, среди которых оказалось немало участников восстания 1848 года, вынужденных бежать в САСШ после его провала. И почти все эти решительно настроенные и не боящиеся крови люди сразу по прибытии в Америку записались в один из четырех ирландских добровольческих полков. 9-й, 69-й, 72-й и 75-й [1]. Впрочем, по русским меркам эти ополченческие формирования не дотягивали и до батальона, да и в плане выучки вызывали скорее раздражение, зато энтузиазма у них хватало, все грезили свободой родного острова и стремились сражаться с ненавистными британцами.

Оставалось лишь поднести спичку к фитилю, чтобы вся эта критически настроенная масса вспыхнула. И такой спичкой стал шкипер «Аляски» Патрик О’Доннелл, с комфортом расположившийся в небольшом, но весьма приличном особняке с прислугой на той самой, делящей Манхэттен пополам респектабельной 5-й авеню.

Там он с охотой принимал не только партнеров по бизнесу (или точнее сказать, скупщиков добычи), но и своих старых знакомых, помнивших его совершеннейшим голодранцем. Разлетевшиеся по всем трущобам слухи о свалившемся на Пата богатстве вызвали настоящий ажиотаж. И никто даже не подозревал, что и дом и роскошный выезд новоявленного миллионера находятся в аренде.

Одним из первых, клюнувших на этот крючок, оказался молодой капитан Майкл Коркоран. Он состоял в 69-ом ирландском добровольческом полку. О’Доннелл привел его одним из первых и отрекомендовал исключительно с положительной стороны.

– Не смотрите, что он такой худой, кэп! Этот парень крепок как закаленная сталь и решителен не меньше, чем любой из нас.

– Да уж, – удивленно протянул Иван Алексеевич, разглядывая худого как жердь темноволосого ирландца с пронзительным взглядом серых глаз.

– Кроме того, его мать Мэри МакДонах из рода самого Патрика Сарсфилда! – донельзя торжественным тоном продолжил Патрик, явно рассчитывая произвести впечатление на командира.

– А кто это? – удивился Шестаков, весьма смутно представлявший себе, о чем говорит его штурман.

– Ну как же, кэп, – даже растерялся от подобной бестактности О’Доннелл, – Мой тезка, Пат Сарсфилд – предводитель Диких гусей [2]. Знаменитый герой Ирландии!

– Вот оно что! – с понимающим видом отозвался капитан первого ранга, ведущий свою родословную от одного из дружинников Дмитрия Донского, после чего с истинно американской приветливостью обратился к своему гостю. – Рад знакомству, Майкл. Хотите что-нибудь выпить? Чай, кофе…

– Благодарю, сэр, но…

– Тогда, может быть, что-нибудь покрепче?

– Если можно, виски, – непроизвольно дернув кадыком, выдавил из себя Коркоран.

– Хм. Ирландского у нас нет, водка закончилась, но без угощения я вас не оставлю. Хотите настоящий ямайский ром?

– Никогда не пробовал…

– Поверьте, вам понравится, – ухмыльнулся капитан первого ранга, разливая янтарный напиток по рюмкам.

После чего они выпили, и радушный хозяин приоткрыл перед своим гостем коробку с самыми настоящими кубинскими сигарами.

– Угощайтесь!

Никак не ожидавший подобного отношения Майкл осторожно выковырял одну, отметив про себя, что каждая стоит как недельный труд поденщика. Пользоваться гильотинкой он не умел, но Шестаков пришел к нему на помощь, и ирландец смог, наконец, блаженно затянуться.

– Благодарю, сэр. Вы очень добры, – выпустив первые, самые ароматные клубы табачного дыма, искренне сказал Коркоран.

– Боже, какие пустяки, – отмахнулся Иван Алексеевич, которому проявленное гостеприимство и впрямь ничего не стоило, ведь и ром, и табак с сигарами, а также многие другие полезные вещи еще совсем недавно хранились в трюмах захваченных им судов.

Большая часть, конечно, была пущена с молотка, но кое-что бравый моряк оставил для своих нужд. Чтобы, так сказать, иметь возможность скрасить тяготы и лишения военной службы. И лишь когда гость окончательно размяк, пришла пора поговорить о деле.

– Я слышал, сэр, – начал ирландец, – вам нужны толковые и храбрые люди. Я знаю парочку таких, но они не моряки.

– Всего парочку? – с усмешкой посмотрел на него Шестаков.

– Парочку десятков или сотен. Все зависит от того, что вы затеяли…

– Я думал, род моих занятий вам известен.

– В том-то и дело. Вы воюете с англичанами на море, и вам нужны моряки. Это понятно, но при чем тут я и мои люди?

– Вы правы и не правы одновременно, мой друг. Мы действительно воюем с англичанами, но не только на море. Они, как вы вероятно слышали, неоднократно высаживались на нашу землю и вели себя при этом не слишком…

– Я знаю, на что способны эти свиньи, – скривился Коркоран.

– Вот мы и решили отплатить им той же монетой.

– Хотите высадиться на островах?

– На одном острове. Чтобы помочь его жителям избавиться от британского владычества.

– Вот значит как. Что ж, я так и думал, но хотел убедиться… Сэр, а вы знаете, сколько жертв стоило нам последнее восстание? Думаете, мы справимся с красномундирниками?

– Вот что я вам скажу, Майкл. Воюя с нами, англичане потеряли почти всю свою армию и изрядную часть флота. У них сейчас просто нет свободных сил, чтобы перебросить их на остров. Говоря по чести, я совсем не уверен, сможете ли вы справиться, но твердо знаю одно. Другого столь же удобного момента у вас просто не будет. Не сможете сейчас – не сможете никогда! Еще рома?

– К черту ваше пойло, сэр! Хотя, признаюсь, оно весьма не дурное...

– В таком случае не стесняйтесь. Вам это ничего не будет стоить.

– Даже если я откажусь участвовать в ваших делах?

– Даже если вы не хотите воевать с англичанами!

– Вот дьявол! Конечно же, я хочу, но… Ладно, говорите, что нужно делать?

– Пока то же самое, что делаю я. У меня есть свободный корабль, но нет надежных людей. Я мог бы нанять янки, но они готовы только грабить беспомощных торговцев. А мне нужны те, кто не спасует в бою против красномундирников!

– Что будет потом?

– Когда у нас будет достаточно средств, мы сможем купить оружие и отдать его тем, кто желает сражаться.

– Понятно. Что ж, корабль у вас есть, а я вполне могу набрать людей из своей роты. Но повторюсь, они не моряки и не смогут управляться с парусами.

– Об этом не беспокойтесь. Матросов я вам найду. Что-нибудь еще?

– Деньги, сэр, – развел руками ирландец. – У моих парней есть семьи и им надо на что-то жить.

– Понимаю. Но я не занимаюсь благотворительностью. Так что вам придется заработать и на оружие, и на еду для своих близких… а также, чтобы отдать заем, который получите от меня!

– Это справедливо. Я согласен. С вами приятно иметь дело, сэр!

– Кстати, ваше командование не будет против, если узнает, чем вы планируете заняться?

– Сказать по правде, они будут только рады, если я со своими парнями уберусь куда-нибудь подальше от штата.

– Отлично, – усмехнулся Шестков и снова принялся разливать ром. – В таком случае предлагаю отметить наше дальнейшее сотрудничество!

– Клянусь честью, – засмеялся Коркоран. – Среди ваших предков точно были ирландцы!

– Поверь, парень, – ухмыльнулся помалкивавший большую часть разговора О’Доннелл, – если на всем белом свете есть люди, похожие на нас, то это русские! Они всегда готовы выпить и подраться!

Примерно по той же схеме прошли переговоры с другими выходцами из «Молодой Ирландии», перебравшимися после 1848 года в САСШ. Томас Мигер, Майкл Доэни, Ричард О’Горман и Джеймс Хьюстон и несколько других, носивших гордые звания капитанов и полковников отрядов ополчения. Все они как один загорелись идеей бить англичан и заодно поправить свое финансовое положение. Сплошь богоугодные дела…

В итоге уже через пару недель в море вышло полдюжины больших и малых каперов, с командами, по большей части набранными из вчерашних иммигрантов. Правительство САСШ, оценив, насколько успешно воюют против союзников русские, смотрело на происходящее сквозь пальцы, а на требования британского посла прекратить поддержку каперов предпочло просто не ответить. Якобы потеряв документ в канцелярии.

Таким образом, дело сдвинулось с мертвой точки. Однако приказа атаковать Ирландию пока не приходило, и Шестаков был вынужден сосредоточиться на крейсерской войне. Дело неожиданно приняло такой размах и оборот, что британцы были вынуждены срочно усиливать патрулирование в Атлантике и даже всерьез задумались об организации конвоев.

Однако бесконечные заботы по вербовке будущих борцов за освобождение Ирландии, встречи с покупателями, снабженцами и арматорами требовали его постоянного присутствия в городе. Из-за чего «Аляска» была вынуждена отправляться в рейды под командованием старшего офицера – лейтенанта Василия Коновницына. Впрочем, как уже упоминалось, Ивану Алексеевичу нравилось жить в Нью-Йорке, пользуясь при этом многочисленными благами цивилизации.

Поначалу он поселился в арендованном для О’Доннелла доме, но вскоре выяснилось, что здесь удобно встречаться с коммерсантами и чиновниками, а вот с потенциальными повстанцами и каперами это лучше делать где-нибудь за городом. Кроме того, возникла необходимость где-то хранить вооружение и порох, и другие припасы. Прежде для этих целей арендовался небольшой склад в порту, но теперь объемы выросли, и нужно было подыскать новое место. Причем по возможности не привлекая внимание потенциальных недоброжелателей.

И тут на помощь Шестакову пришел Коркоран.

– Простите, сэр. Я слышал, вы ищите укромное место для наших дел?

– Да. А у вас есть что-нибудь на примете?

– Полагаю, что да. Тут на севере Манхэттена, в паре миль от города, есть одна небольшая ферма. Мой кузен некоторое время там работал, а потом хозяева умерли, наследников не нашлось, и постепенно все как-то пошло прахом. Сколько-нибудь ценное забрали за долги, то, что осталось, выставили на торги, да вот только никто не польстился. Земля там, знаете ли, не очень.

– Спасибо, Майкл, но нам не нужна разваленная хижина на болотах.

– Не сочтите за грубость, сэр, но могу я закончить?

– Изволь.

– Дом старого Перкинса, конечно, нуждается в небольшом ремонте, но вполне крепок. А еще там имеются просторные амбары, конюшня и еще парочка строений. Есть даже свой причал. И если верить моему кузену, глубина там достаточна даже для такого большого судна, как ваша «Аляска». Если вам нужно укромное местечко вдали от чужих глаз, да еще и по сходной цене, клянусь честью, ничего лучшего просто не найти! А что до земли… вы ведь не собираетесь сеять там ячмень или что-то в этом роде?

– Это уж точно, – усмехнулся Иван Алексеевич. – Пожалуй, твое предложение меня заинтересовало. Но надо сначала все там хорошенько осмотреть.

Краткое знакомство с брошенной фермой показало, что Коркоран оказался кругом прав. Дом и сараи могли еще послужить, пристань удобна, а самое главное, усадьба располагалось достаточно далеко от чужих глаз. Даже не верилось, что буквально в паре миль находится шумный, с населением уже более полумиллиона человек, город.

– Место и впрямь недурное. Интересно, чем занимались прежние хозяева, если земля, как вы говорите, не хороша?

– Сдается мне, – усмехнулся О’Доннелл, – этот Перкинс или как его там занимался не самыми благовидными делами.

– Теперь не узнаешь, – дипломатично отозвался Майкл.

– Это все уже неважно. Главное узнать, сдаст нам городской совет эту ферму или нет?

– На кой черт вам связываться с арендой, сэр? Купите ее, и дело с концом. С вашими капиталами это будет нетрудно, и тогда ни один шпик или чиновник не посмеет сунуть сюда нос. Частная собственность для янки – это святое!

– Так и сделаем, – решился Шестаков, узнав цену.

– Вы хотите купить землю? – с сомнением посмотрел на своего клиента известный адвокат и по совместительству член городского совета Гарри Мортон.

– Не для себя.

– Ну, разумеется! – сарказм доктора юриспруденции Мортона можно было мазать на хлеб вместо масла. – Скажите, а это неназванное лицо не собирается заняться контрабандой или чем-нибудь еще в этом духе?

– Могу вас заверить, что ничего противозаконного на территории Штатов мы не планируем.

– Мы?!

– Имени я вам пока назвать не могу, но должен предупредить, что это весьма высокопоставленное лицо, – с легкой улыбкой заметил Шестаков, невзначай показав на фотографический портрет великого князя Константина с его дарственной подписью.

– Вот значит как, – сообразил адвокат.– А почему это лицо не обратилось к барону фон Стеклю?

– Ну, во-первых, любезнейший Эдуард Андреевич не имеет баронского титула. А во-вторых, как я уже говорил, мой доверитель не желает преждевременной огласки. А если об этом деле узнает посланник, избежать ее уже не получится.

– В ваших словах есть смысл, мистер Шестаков. Как только станет известно, что кто-то желает приобрести землю, цена на соседние участки тут же поднимется. Так что кто бы ни стоял у вас за спиной, в бизнесе он понимает. А раз так, то я готов взяться за дело, причем за самый скромный процент. Тем более, что никаких трудностей оно не представляет.

– Прекрасно. В таком случае давайте подпишем документы и…

– Максимум через неделю эти земли будут в ва… простите, в собственности лица, которого вы пока не называете.

Вскоре дела устроились в наилучшем виде, так что когда был получен долгожданный приказ из Петербурга, у Шестакова и его ирландских друзей все было готово. Буквально через несколько дней, несмотря на яростные протесты британского посла, в устье реки Гудзон зашли больше дюжины захваченных каперами призов с товарами.

После того, как груз был распродан на торгах, в освободившиеся трюмы начали грузить оружие и продовольствие, а затем и добровольцев, большей частью из тех самых ирландских милиционных полков Нью-Йорка. Причем и то, и другое, и третье финансировалось за счет вырученных средств. Война начала кормить сама себя.

Имея все необходимые документы, вплоть до чистых каперских свидетельств, в которые оставалось лишь вписать имя, а также полную свободу действий, Шестаков с присущей ему энергией принялся за дело. С благословения получившего весьма щедрое пожертвование архиепископа Хьюза, во всех католических церквях пошла вербовка новобранцев.

Командующим Освободительной Армией стал полковник (теперь уже генерал) Томас Фрэнсис Мигер. Известный революционер, осужденный Лондоном за бунт к смерти, замененной затем на пожизненную ссылку на Тасмании, откуда он несколько лет назад благополучно сбежал и перебрался в Америку, где сразу возглавил один из ирландских милиционных полков.

Решившие вступить в борьбу за свободу родного острова ирландцы одновременно получали пасторское благословление и задаток, после чего небольшими группами отправлялись на ферму, ставшую базой всей операции. Там их, вдалеке от стороннего внимания, они грузились на корабли.

В полной тайне подобные мероприятия, конечно, было провести невозможно, но к этому никто и не стремился. Телеграфного сообщения между Старым и Новым Светом пока еще не было. Так что, пока отчеты посольства достигнут Лондона, маленькая флотилия Шестакова будет уже в море. А когда лорды из Адмиралтейства начнут принимать меры, десант уже будет высажен.

[1] Звучит громко, но на самом деле все эти Добровольческие полки были не более, чем компаниями по интересам.

[2] Полет диких гусей — это отплытие ирландской якобитской армии под командованием Патрика Сарсфилда из Ирландии во Францию, как было оговорено в Лимерикском договоре от 3 октября 1691 года, после окончания войны Вильгельма III в Ирландии. В более широком смысле термин Дикие гуси используется в ирландской истории для обозначения ирландских солдат, которые отправлялись служить в армии континентальной Европы в XVI, XVII и XVIII веках.

Глава 8

Десантные операции всегда считались самими сложными и опасными предприятиями, какие только возможны на полях сражений. Считалось, что высадка больших масс войск действенна против заведомо слабейшего противника, не имеющего тяжелого вооружения и всякого представления о современной войне. Ярким примером чему были регулярные высадки русских войск на Кавказском побережье.

Однако после начала Восточной войны выяснилось, что крупные десанты хоть и связаны с известным риском, однако вполне реализуемы. Примером чему были действия союзников на Аландских островах и в Крыму, а также блестящая операция русских войск в Трапезунде. Но если первые две закончились полным фиаско, то последняя не только оказалась успешной в плане выполнения поставленных задач, но и едва не привела к выходу Османской империи из войны.

Из чего были сделан простой, логичный и, как это часто бывает, абсолютно неверный вывод – успешная десантная операция возможна только при полном господстве атакующей стороны на море!

Оказавшемуся волей судьбы и великого князя Константина во главе каперской флотилии Шестакову предстояло доказать обратное. Имея чуть более полудюжины судов, просочиться сквозь завесу британских кораблей, большинство из которых превосходили атакующих размерами и вооружением, к берегам Изумрудного острова и произвести высадку довольно значительного отряда. Причем все это следовало проделать, не поднимая излишнего шума.

К счастью, на этом его миссия заканчивалась, после чего руководство операцией переходило к Томасу Френсису Мигеру – одному из вождей неудачного восстания 1848 года. Именно этому человеку предстояло возглавить революционную армию под зеленым флагом с золотой арфой, (хотя сам Мигер предпочитал трехцветное Зелено-Бело-Оранжевое полотнище, олицетворяющее основные конфессиональные группы Ирландии и мир между ними).

Впрочем, пока его армия не дотягивала и до полка. По крайней мере, по русским меркам. Подготовка вчерашних наемных рабочих, грузчиков, трактирных слуг тоже оставляла желать лучшего. Но зато все они рвались в бой, в надежде отплатить своим поработителям за столетия национального унижения!

Еще одним преимуществом было неплохое вооружение. Если сами ирландцы и их американские спонсоры предпочитали старые добрые дульнозарядные мушкеты и штуцеры, то Шестаков не поскупился и приобрел для повстанцев пару сотен «Шарпсов» и столько же револьверов. Вдобавок к этому у многих имелись тесаки или сабли, а также ножи, топоры и прочие колющие, режущие и рубящие орудия убийства.

Размышляя, как доставить всех этих без сомнения храбрых, но не слишком дисциплинированных людей на Изумрудный остров, оставаясь при этом незамеченным, Шестаков едва не сломал голову. Пока, наконец, не пришел к парадоксальному на первый взгляд решению. Не таиться вообще, а идти караваном, подняв нейтральные флаги.

Поначалу вожди ирландцев отнеслись к этой идее без малейшего энтузиазма. По их мнению, этот план был сродни самоубийству. Единственным, кто поддержал идею русского офицера, оказался Пат О’Доннелл, назначенный самопроизведённым в генералы Томасом Мигером капитан-командором и командующим военно-морскими силами «Ирландской Освободительной Армии».

– Вот что я вам скажу, парни, – без обиняков заявил он своим товарищам. – Я давно знаю мистера Шестаков и могу сказать одно. Он говорит дело! Весь прошлый год мы охотились на корабли англичан и неплохо преуспели в этом. Вы просто не представляете, на что он способен.

– И что, он приведет нас прямо в гавань Дублина? – криво усмехнулся генерал.

– Если вам туда нужно, то почему нет? – пожал плечами Иван Алексеевич.

– Хм, – растерялся Мигер. – Вообще-то мы думали высадиться на побережье Коннахта. В Слайго, Баллине или Голлуэе, а уже оттуда двинуться на Дублин. В тех краях у нас много сторонников, так что наши силы вырастут…

– От Дублина до Голлуэя примерно 200 верст по прямой или 118 миль, – прикинул Шестаков.

– Почти 130, сэр, – почтительно поправил его бывший штурман, – если считать сухопутными.[1]

– Без разницы, – пожал плечами капитан первого ранга. – В любом случае, понадобится четыре, а то и пять дней усиленного марша. И это еще при хорошем раскладе. За это время англичане не только узнают о вашем появлении, но успеют подготовиться к встрече.

– Черта с два! До Дублина идет железная дорога. Мы захватим поезд и доберемся до места максимум за сутки!

– А еще там есть телеграф. Так что пока вы будете искать машинистов и захватывать паровозы, о вашем появлении станет известно всем: от королевы Виктории до последнего констебля!

– Они есть среди местных жителей. Они охотно помогут нам.

– Вы в этом уверены?

– В крайнем случае, мы их заставим!

– А если нет? Что будет, если работники железной дороги разбегутся или уведут паровозы подальше от места высадки? Или, допустим, ваши ребята встретят старых знакомых и захотят отметить будущее освобождение? Пока вы приметесь собирать их по местным пабам, англичане успеют приготовиться.

– И что же нам делать? – угрюмо посмотрели на него вожди инсургентов.

– Если в наши намеренья входит захват Дублинского Арсенала, то и высаживаться мы должны там! – решительно заявил своим соратникам О’Доннелл.

– Но эти места просто кишат патрулями красномундирников! – попытался возразить Мигер.

– Тем лучше! Значит, они нас там не ждут!

– Вот что я вам скажу, господа, – вмешался Шестаков. – Моя задача заключается в том, чтобы высадить вас в Ирландии. И можете мне поверить, на западном берегу это сделать куда проще, чем на восточном. Но также я хочу, чтобы ваша борьба увенчалась успехом. А потому предлагаю рискнуть. В конце концов, рисковать мы будем вместе.

– Скажите, сэр, – испытующе посмотрел на него Мигер. – Какой прок вам от нашего успеха? Вы ведь не ирландец…

– Все просто. У нас с вами общий враг – англичане. Поэтому мы с вами обречены на союз. Впрочем, если не хотите, можете отказаться. Я высажу вас на берег, после чего со спокойной совестью уйду в море!

– Хорошо, – кивнул генерал и протянул руку. – Я вам верю!

Как ни странно, дерзкий план Шестакова удался. Идущий под разными, но в основном британскими флагами караван парусников под охраной двух корветов совершенно не заинтересовал британские патрули. Поэтому они спокойно вошли в Кельтское море, спокойно миновали южную оконечность родного острова и направились в сторону Дублина, рассчитывая, что уже к вечеру следующего дня увидят огни «Пулбег Лайтхауса» – знаменитого дублинского маяка, стоящего на глубоко вдающемся в море искусственном мысе.

Однако, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает! Неожиданная встреча едва не сорвала их отчаянное предприятие. День перевалил за половину, когда на горизонте появились паруса, не вызвавшие поначалу у Шестакова особого беспокойства. Однако время шло, и вскоре к ним приблизился оказавшийся военным корабль.

– Это британский патруль? – мрачно осведомился Миггер.

– Флаг не видно, – пожал плечами начальник артиллерии поручик барон фон Таубе. – Но похоже на то.

– Проклятье! И что теперь делать?

– Не стоит паниковать раньше времени, сэр. Это обычный корвет, если он вздумает напасть на нас, ему же не поздоровится.

В словах офицера «Аляски» был свой резон. После памятных событий на Белом море в распоряжении отличавшегося редкой практичностью Шестакова оказалось большое количество мощных британских пушек, которыми он воспользовался, чтобы усилить вооружение «Аляски».

Не удовлетворившись этим, Иван Алексеевич попытался выбить себе хотя бы пару новейших орудий Баумгарта, полудюжину картечниц, а также несколько шестовых мин. Но получил жесткий отлуп. В особенности по поводу нарезных орудий. В тот момент их не хватало даже для спешно сооружающихся броненосцев. Мины ему тоже не дали, справедливо рассудив, что условий для хранения динамита на находящемся в дальнем плавании корабле нет, а потому дело может кончиться плохо. В общем, единственным, чего ему удалось добиться, стала пара митральез, одну из которых успели даже испытать во время абордажа.

– Но как он мог догадаться, что мы не англичане? – буквально прорычал вцепившийся в фальшборт ирландец.

– А ему и нужны англичане, – ухмыльнулся недавно присоединившийся к ним Шестаков.

– В каком смысле? – ошарашенно посмотрели на командира все присутствующие.

– В самом прямом, – вздохнул Иван Алексеевич, после чего продолжил немного менторским тоном. – Удивляюсь вам, барон. Нет, я понимаю, что ракурс не самый удобный, но все же…

– Да чтоб меня! – выругался артиллерист, сообразивший, наконец, что именно его смущало, но было поздно.

Проявивший столь явную агрессию корвет повернулся к ним бортом, продемонстрировав развивающийся на флагштоке Андреевский флаг, и сразу же после этого выстрелил из пушки, приказывая судам каравана лечь в дрейф.

– И что же теперь делать? – растерянно спросил по-прежнему ничего не понимающий Мигер.

– Выполнять законные требования русского рейдера, – развел руками Шестаков.

Из всех балтийских корветов, отправленных осенью 1854 года в океан для уничтожения британской торговли, самым неудачливым, без всякого сомнения, стал «Аскольд». Неприятности буквально преследовали построенный в спешке корабль. Машины постоянно ломались, котлы текли, из-за чего он большую часть времени был вынужден проводить под парусами. Значительная часть взятых с собой продуктов оказалась некачественной, следствием чего стала эпидемия дизентерии, отправившей добрую половину экипажа в лазарет, а восьми морякам стоившей жизни.

Будь на месте командовавшего корветом капитан-лейтенанта князя Вадбольского человек другого склада, он возможно бы сдался и увел свой корабль в нейтральный порт, чтобы интернироваться и провести остаток войны в относительном комфорте и безопасности. Однако потомок древнего рода решил не поддаваться судьбе.

Сначала отличавшийся редким упрямством и целеустремленностью князь лично провел ревизию оставшихся припасов и приказал выкинуть за борт все, что внушало хоть малейшие опасения. Затем отправился в нейтральный португальский порт Масамедиш на Юго-Западном побережье Африки, где хоть и не без труда смог пополнить запасы. После чего, чудом избегнув встречи с посланными для его поимки британскими фрегатами, снова ушел в море.

Дальнейшее плавание не принесло многострадальному экипажу особых успехов. Английские и французские суда встречались редко, да и те оказывались, как правило, мелкими и не несли особо ценных грузов, что не слишком благотворно сказывалось на количестве призовых. Нет, отдельные удачи, конечно, случались, однако на фоне свершений прочих рейдеров, о которых Вадбольский и его люди узнавали из безбожно врущих газет на досматриваемых ими парусниках, было далеко.

Узнав о разгроме британской эскадры у Свеаборга, князь решил возвращаться, но перед этим хорошенько хлопнуть дверью. Для чего и проник в самое сердце Кельтского моря…

– Рад видеть, Михаил Владимирович! – поприветствовал с помощью рупора немного ошарашенного встречей князя Шестаков. – Какими судьбами?

– Попутным ветром, – мрачно отвечал тот, без особой приязни взирая на самого удачливого рейдера русского флота.

– Охотитесь?

– Пытаюсь. А вы, позвольте осведомиться, куда таким табором?

– Да есть тут одно дело. Не желаете ли присоединиться?

– Хотите взять на абордаж всю Великобританию?

– Нет, только один из ее городов, зато вместе с арсеналом и банком.

– Даже так… А знаете, с удовольствием!

Несмотря на то, что до войны Англия вполне заслуженно считалась «Владычицей морей», лорды Адмиралтейства никогда не забывали и об обороне собственных берегов. Для чего, собственно, и был изобретен новый класс или, если точнее, подкласс линейных кораблей – «блокшипов». Для этого на довольно старые, но еще крепкие корабли ставили паро-силовые установки, превращая, таким образом, чистые парусники в парусно-винтовые.

И хотя машины были довольно слабыми, а запас топлива откровенно невелик, получившиеся «кадавры» приобретали некоторую независимость от ветра и должны были охранять берега «Туманного Альбиона». Но потом началась война с Россией, и предназначенные для нужд береговой обороны блокшипы начали массово включать в состав экспедиционных сил, надеясь, что против русских варваров их будет довольно.

Однако коварные московиты вместо того, чтобы склониться перед мощью флота королевы Виктории, начали активно защищаться, из-за чего практически все эти старички либо отправились на дно, либо, что еще хуже, оказались захвачены.

Так случилось и с охранявшим некогда вход в гавань Дублина «Пембруком», после чего задачи береговой обороны были возложены исключительно на береговые батареи, пушки которых помнили времена Наполеоновских войн, а некоторые еще и Кромвеля. С началом войны их, разумеется, привели в порядок и даже провели пару учений, но в то, что здесь появится русский флот, никто по-настоящему не верил. Более того, главным врагом, по мнению большинства представителей британской администрации, были не далекие русские варвары, а жившие по соседству с ними «пэдди». [2]

Для приведения в покорность последних предназначались солдаты нескольких пехотных полков. Часть подразделений которых располагалась в построенных еще в начале XVIII века Королевских казармах, а остальные были расквартированы по территории всех графств, в самых разных местах, от маленьких ферм до придорожных трактиров.

А поскольку особым благонравием навербованные в Англии и равнинной Шотландии красномундирники никогда не отличались, местное население их тихо ненавидело. Нужна была лишь искра, чтобы поджечь этот горючий материал, и Шестаков её высек…

Было раннее утро, когда в гавань Дублина вошли сразу восемь больших судов. Пять из них были парусниками, два явно военными винтовыми пароходами, а один колесным.

Пока парусники, один из которых шел на буксире за колесным пароходом под командованием командора О’Доннелла, подходили к берегу, корветы, не торопясь, заняли позиции у береговых батарей, после чего сменили Британские флаги на Андреевские и обрушили всю мощь своей артиллерии на совершенно не готового к сопротивлению противника. Особенно отличилась «Аляска», мощные бомбы которой буквально разворотили древние каменные парапеты.

А пока русские громили береговые укрепления, к пристани устремились шлюпки, переполненные злыми и решительными парнями в форме Освободительной Ирландской армии – зеленых куртках и шапках под изумрудным знаменем с золотой лирой.

Первыми жертвами освободительной борьбы стали ничего так и не успевшие понять портовые чиновники и таможенники. И пусть большинство из них было местными уроженцами, для горящих местью фениев это не имело ни малейшего значения. Молох свободы жаждал крови, и он ее получил.

Пока главные силы десанта были заняты портом и доками, флагман О’Доннелла – колесный пароход под гордым названием «Святой Патрик» и идущий за ним на буксире барк «Нордвинд» вошли в устье реки Лиффи и устремились по ней к мосту Карлайл [3].

На борту этих двух судов находились самые боеспособные части ирландцев – батальон 69-го ополченческого полка и рота стрелков капитана Майкла Коркорана, получившая в память о его давнем предке прозвище «Дикие гуси». Почти все бойцы этого соединения имели хоть какой-нибудь боевой опыт и вооружены карабинами «Шарпса» и револьверами. Одни были участниками предыдущего восстания, другие успели за лето отметиться в операциях каперов. Случались даже ветераны войн с индейцами, хотя последних было немного.

Несмотря на то, что не слишком полноводная Лиффи успела к осени изрядно обмелеть, О’Доннелл умудрился, отчаянно хлюпая колесами и скребя днищем по илистому дну, подойти практически к самому мосту и высадить десант на набережную святого Георга. Это был самый центр города. Буквально в двух кварталах от моста Карлайл располагались Тринити Колледж и Ирландский королевский банк, а еще в шестистах ярдах на запад высились каменные стены знаменитого Дублинского замка, всю историю своего существования олицетворявшего английское владычество над Ирландией.

– Мистер Коркоран! – подозвал к себе командира стрелков генерал Мигер. – Спуститесь со своими людьми до Дам-стрит и направляйтесь к замку. Ваша задача арестовать британскую администрацию и в первую очередь лорда Говарда. Не теряйте ни минуты, иначе эта хитрая лиса сможет улизнуть, и тогда нам придется несладко!

– Слушаюсь, сэр! – криво усмехнулся Майкл, и хотел было отдать приказ о выступлении, но тут его взгляд зацепился за стоящие возле банка кэбы, извозчики которых с явным интересом и безо всякой опаски поглядывали в сторону вооруженных людей в зеленых куртках.

– Эй, парни, есть среди вас ирландцы?

– Кто ты такой, чтобы спрашивать? – довольно дерзко ответил ему самый рыжий из них.

– Я капитан Коркоран, – ухмыльнулся командир повстанцев, – и прибыл, чтобы освободить Ирландию от чужеземного ига! И мне нужно срочно повидаться с лордом-наместником.

– Вас подбросить, сэр? – сообразил один из кэбменов.

– И моих парней тоже!

Обычный «хэмсомовский» кэб [4] вмещал двух, максимум трех пассажиров и одного кучера на скамье позади крыши. Однако на сей раз в пяти мобилизованных экипажах разместилось в общей сложности восемнадцать вооруженных повстанцев, которых они и, хоть и без особого комфорта, доставили к зданию британской администрации. Остальным стрелкам отряда «Диких гусей Коркорана» пришлось следовать за ними бегом.

Охранявшие замок солдаты, конечно же, слышали канонаду, но никому из них и в голову не могло прийти, что на Дублин напали враги.

– Какого черта там творится? – мрачно поинтересовался начальник караула – штаб-сержант Блэк – крупный представительный военный с апоплексическим лицом, заросшим густыми курчавыми бакенбардами.

– Полагаю учения, сэр! – постарался как можно более браво ответить ему стоявший на часах солдат, по имени Тимми Гарфилд.

– Вот как? Почему же нас не предупредили?

– Не могу знать, сэр!

– Странно все это… – поморщился старый служака, не любивший сюрпризов.

– Боже правый, что это? – изумленно спросил второй часовой – веснушчатый блондин из Южного Эссекса, имени которого сержант так и не вспомнил.

Обернувшись, Блэк увидел перед собой самую странную картину, которую ему только приходилось наблюдать за всю жизнь. К воротам замка подъезжало несколько экипажей, буквально увешанных вооруженными людьми в зеленых куртках. Одни сидели внутри, другие забрались на крышу, третьи висели на подножках и только чудом до сих пор не свалились.

Впрочем, будучи человеком опытным, сержант сразу сообразил, что ничего хорошего от вооруженных ирландцев ему ждать не приходилось, и попытался поднять тревогу. Однако прежде чем он успел что-нибудь предпринять, их стали окружать повстанцы.

– Сдавайтесь, сукины дети! – весело выкрикнул рыжий кэбмен, размахивая кнутом.

– Стреляйте, черт вас возьми, – попытался отдать свой последний приказ Блэк, но тут же рухнул с простреленной грудью.

Видя его судьбу, часовые тут же бросили свои ружья, оказавшиеся к тому же незаряженными, и подняли руки вверх.

– Лорд-наместник в замке? – осведомился у них Коркоран, поигрывая кольтом, ствол которого все еще дымился после выстрела.

– Да, сэр! – выбивая от ужаса зубами дробь, ответил Гарфилд.

– И где же он?

– Полагаю, у себя в кабинете…

– Ты можешь нас отвести к нему?

– Но я не зна…. – начал было Тимми, но заметив, что капитан начал взводить курок револьвера, тут же поправился. – Да, сэр! Конечно, сэр! С большим удовольствием, сэр!

– Ты точно знаешь, где его кабинет? – недоверчиво посмотрел на него Коркоран.

– Я найду!

– Мы найдем, сэр! – поддержал его молчавший до сих пор товарищ.

Впрочем, долго искать лорда-наместника им не пришлось. Как оказалось, лорда Говарда тоже удивил шум артиллерийской канонады, и он даже отправил одного из слуг справиться, в чем, черт возьми, дело? А когда тот не вернулся, а выстрелы стали слышны совсем рядом, сам вышел навстречу своей судьбе.

– Кто вы такие и что происходит? – невозмутимо поинтересовался он у окруживших его незнакомых людей с оружием.

– А вы кто? – вопросом на вопрос ответил Коркоран.

– Я Джордж Говард граф Карлайл!

– Здесь происходит революция, милорд! – охотно пояснил ему капитан. – А вы теперь арестованы.

– Боже правый, – помрачнел наместник, немало сделавший для умиротворения вверенной ему королевой страны. – Вы хоть понимаете, скольких жертв будет стоить это новое восстание Ирландии?

– Главное, чтобы она стала свободной! – с ненавистью глядя ему в глаза, отвечал командир повстанцев.

[1] Британская статутная миля составляет 1609,3 метра.

[2] Пэдди – презрительная кличка ирландцев, от наиболее распространённого среди тех имени – Патрик.

[3] Современное название – Мост О’Коннелла

[4] Хэмсомовский кэб – самая распространённая разновидность английского кэба, названный в честь изобретателя Джозефа Хенсома.