Константин. Бросок тигра

Глава 1

В последнее время мне частенько снится один и тот же сон. Какой-то господин в модном фраке с казавшимся мне знакомым лицом, которое я тем не менее никак не мог разглядеть, укоризненно смотрел на меня, приговаривая при этом.

– Что же вы, любезнейший Константин, натворили? Мы эдак с вами не уговаривались! Вам следовало всего лишь отбить нападение союзников, да поиграться в кораблики-с! А вы что удумали? Всю мировую политику перекроить… Не хорошо-с!

– Врешь, скотина! – рычу я в ответ, вспомнив, что передо мной тот самый попутчик из поезда, с которого все началось. – Мы говорили о пользе флота для государства, которую я теперь и демонстрирую…

– Звали, Константин Николаевич? – в очередной раз вырвал меня из объятий Морфея встревоженный голос Рогова.

– А? Что? – непонимающе посмотрел я на заспанное лицо вестового.

– Звали, спрашиваю?

– Отчего ты решил, что я тебя звал?

– Ну вы так громко крикнули: «Скотина!», что я и того… прибежал…

Оглядевшись, я понимаю, что нахожусь в своей каюте на фрегате «Генерал-Адмирал», передо мной верный Ванька Рогов, уже несколько лет служивший у меня вестовым, а за стеклом иллюминатора Желтое море и Ляодунский полуостров, на самом юге которого со временем появится маленький городок, называвшийся в моем мире Порт-Артур.

Именно с его героической обороны и началось мое увлечение флотом, приведшее в конечном счете ко всем последующим событиям. Так что, оказавшись в этих краях, я просто не смог отказать себе в желании побывать здесь и увидеть все своими глазами.

«Люй-шунь-коу» или в переводе с мандаринского «Бухта спокойного путешествия» оказалась маленькой рыбацкой деревушкой на левом берегу речки Лунхэ, зажатой между горами, которые впоследствии назовут Перепелиной и Золотой, причем на последней расположилась убогая крепостца с невысокими стенами и парой башен, с загнутыми вверх углами кровли.

Добавьте к этому тесную бухту и мелководный проход на внутренний рейд, открывающийся к тому же только во время прилива, и станет понятно, почему русские адмиралы были против Порт-Артура в качестве главной базы флота. И все же…

– Чертова дыра! – хмыкнул Шестаков, ознакомившись с местными условиями.

– Не нравится? – усмехнулся я.

– Помилуйте, Константин Николаевич, что ж тут хорошего?

– А если подумать?

– Ну, если немного поразмыслить, стратегически это место довольно-таки перспективное. С одной стороны Желтое море, через которое можно контролировать Западное побережье Кореи, с другой вход в Печелийский залив, в глубине которого устье Пайхе…

– И?

– Водный путь до Пекина!

– Точно!

– Хм, а ведь если англичане с французами захотят угрожать Цинской столице, им этих мест не миновать. И мы, заняв этот пункт, будем им как заноза в, пардон, известном месте.

– Что-то ты, Иван Алексеевич, сегодня деликатный, – усмехнулся я. – И, хотя в основном ты прав, это еще не все. Ляодунский полуостров вообще и его южная оконечность – Квантун – в частности, один из ключевых пунктов, без удержания которого нам ни за что не овладеть Маньчжурией!

– Хм, – задумался Шестаков, очевидно представляя в уме карту. – Пожалуй, вы правы. Но…

– Что, но?

– Воля ваша, но в качестве базы для крейсеров Люйшунь решительно не хорош! Ну сами посудите, разве это бухта? И вход, открытый только в полную воду. Тут разве что обороняться хорошо, да и то…. Нет, нехорошо-с!

– Ну и ладно, – усмехнулся я. – Есть тут бухты и получше.

– И где же? – заинтересовался капитан первого ранга. – Инкоу или может быть…

– Талиенвань, – перебил я его. – Залив большой, в проход тоже, правда, немаленький, но если поставить батареи на вдающихся в море мысах и находящемся на входе в залив острове Саншантау, можно держать под огнем всю прилегающую акваторию.

– Вахтенный! – не выдержал Шестаков. – Немедля вызвать сюда подполковника Емельянова, да пусть прихватит с собой карту!

Через пару минут к нам присоединился старший штурман эскадры, прибежавший с целой охапкой карт, а также привлеченные этим зрелищем офицеры. Внимательно ознакомившись с имеющимися у нас данными, большинство из них пришли к выводу, что несмотря на очевидные удобства Талиенваньской бухты обороняться там будет не в пример сложнее, нежели в Люйшунькоу.

– Все же широкий проход имеет как свои преимущества, так и неудобства! – горячился корабельный ревизор лейтенант Саблин. – Недавняя война дала нам немало примеров успешных действий малых судов, вооруженных шестовыми минами. Даже самый малый катер или и вовсе шлюпка, проникнув во вражеский порт, может уничтожить в нем любой корабль. А надежно перекрыть столь широкий проход просто не получится! Поэтому, при недостатке сил, базироваться лучше здесь…

– Вздор! – возражал ему артиллерист штабс-капитан Антипенко, – малое судно, о коем вы говорили, так же легко сможет проникнуть и сквозь узкий проход.

– Вы, милостивый государь, – не без яда в голосе процедил лейтенант, намекая, что его оппонент ненастоящий моряк, – сначала научитесь управлять хотя бы и шлюпкой, а уж потом…

– Тише, господа! – призвал их к порядку Шестаков. – Извольте вернуться к выполнению своих обязанностей. А если кому-то нечем заняться, так я мигом дело сыщу!

– Строго ты с ними, Иван Алексеевич, – скупо улыбнулся я. – Эдак рвение к службе недолго и потушить.

– Если «рвение» от такого потухнет, – парировал командир фрегата, – то его считай и не было!

– Тоже верно.

– Кое в чем наша молодежь, впрочем, права, – продолжил он, когда мы перебрались в салон. – Защищаться в Талиенване будет сложнее. Разве…

– Что?

– Поставить форт на вот этом перешейке.

– Цзинчжоу?

– Дивлюсь, Константин Николаевич, откуда вам так хорошо известны местные названия? Язык ведь сломаешь!

– Ничего. Мы русские ко всему можем приспособиться, в том числе и к чуждым названиям. Рано или поздно перекрестим на свой лад…

– Вы все-таки намерены отобрать у Цинской династии их родовую вотчину?

– А почему нет? России необходимо укрепиться на Дальнем Востоке, а для этого нужны земли. Все, что нашими общими усилиями присоединено к России, разумеется, важно и хорошо, но вместе с тем категорически недостаточно. Устье Амура и Приморье, как ни крути, почти сплошная тайга. Сахалин, Курилы и Русский – оторванные от метрополии острова. А вот практически безлюдная Маньчжурия, в особенности южная, с ее благодатным, но не слишком жарким климатом и обилием подходящих под запашку земель, должна стать основой для русской колонизации.

– Боюсь, что китайские богдыханы вряд ли согласятся мирно передать нам их. Все же тут их родина с могилами предков.

– Вот уж чье мнение меня совершенно не интересует. Правители из Маньчжурской династии сами виновны в сложившемся положении, а их бездарное правление очень скоро будет стоить им престола… Что улыбаешься?

– Нет, ничего-с, – согнал усмешку с губ Иван Алексеевич.

– Странно слышать это от представителя царствующего дома?

– Это вы сказали, – попытался проявить несвойственную ему дипломатичность Шестаков.

– Брось. То, что я сын одного императора и брат другого, не лишает меня возможности мыслить. Мир меняется вне зависимости от наших желаний или предпочтений, и горе тем, кто не сможет приспособиться к сложившимся условиям.

– Вы говорите о конституции? – осторожно поинтересовался капитан первого ранга.

– Далась вам эта конституция, – отмахнулся я. – Многим, смеющим называть себя мыслящими, людям в России отчего-то кажется, что, если в нашем богоспасаемом отечестве появится документ с таким названием, а в придачу к нему парламент, дела сами сразу же волшебным образом пойдут на лад. Чиновники перестанут лихоимствовать, министры творить глупости, а разбойники всех видов оставят свое гнусное ремесло и повсеместно обратятся к Богу.

– Не верите в прогресс?

– Отчего же, верю. Не менее чем в единого отца вседержителя и прочая, и прочая. Вот только, как сказано в писании – «Вера без дел мертва»! [1] Так и тут, дорогой мой Иван Алексеевич. Чтобы построить на земле если не царство божие, то хотя бы разумно устроенное общество, надобно долго и тяжело трудиться. А наши либералы ждут, что по объявлении всеобщей свободы все тут же устроится само собой. Волшебная рука рынка, мать его…

– Как вы сказали, «волшебная рука»? Никогда не слышал…

– Твое счастье.

– Константин Николаевич, а вам никогда не приходило в голову, что если бы вы родились первым…

– Брось эти разговоры, Иван. Уж больно дурно они пахнут. Нет, видит Бог, я не желаю престола и, если уж на то пошло, не думаю, что справился бы лучше, чем мой августейший брат. Для управления такой обширной страной как Россия нужна не только сила, но и дипломатичность, умение договариваться, а я, знаешь ли, привык рубить с плеча. И вместо всеобщего блага может получиться черт знает что…

– Бог с ним, с всеобщим благом. Что теперь делать будем? Здесь и сейчас…

– В общем или в частностях?

– И так и так.

– Пока проведем разведку и определимся с местом будущей базы. Потом под шумок ее заберем и будем ждать, пока союзники дожмут Пекин, попутно занимаясь захватом земли. Чтобы, когда пришло время заключать мир, мы стали посредниками и получили львиную долю преференций, затратив при этом наименьшее количество усилий.

– Отличный план.

[1] Послание Апостола Иакова глава II.

Друзья, не забываем добавлять книгу в библиотеку и ставить сердечки))) это отлично мотивирует авторов

Глава 2

Как и следовало ожидать, наше появление рядом с будущим Порт-Артуром вызвало пристальное внимание китайских властей. Что, в общем, неудивительно, ведь идет война с европейцами, а для жителей Поднебесной разница между нами и теми же англичанами крайне невелика. В конце концов, британцы хотят навязать им неравноправные торговые договоры, а мы под шумок захватываем их земли. То, что эти земли не то что не возделываются, но даже не контролируются, в данном случае не имеет ни малейшего значения. Ведь Китай – самая великая держава под вечным небом, а все европейцы не более, чем «заморские дьяволы», укравшие у Срединной империи ее достижения.

Поэтому стоило нам бросить якорь в бухте Талиенвань, как к нам направилось нарядное суденышко под флагом династии Цин. Прибывший на нем чиновник в расшитом золотом халате, маньчжурской шапочке с загнутыми вверх конусовидными полями и бубенчиком и с безобразно длинными ногтями на безымянном и мизинце левой руки, разумеется, не знал ни единого слова на русском, английском, либо каком-нибудь ином европейском языке. Зато вел себя, как будто и я, и мои корабли являлись его личной собственностью, лишь по какому-то не вполне понятному недоразумению позволившие себе неслыханную дерзость.

К счастью, у нас на борту нашелся человек, сносно владевший мандаринским диалектом, сумевший объясниться с представителем власти, оказавшимся, к слову, всего лишь «ниру-эдзэном» [1] или по-нашему волостным чиновником, начальником над несколькими близлежащими поселениями в Квантуне.

– Господин Чжао говорит, – быстро переводил наш «драгоман» – молодой юнкер по имени Семен Кольцов, отец которого служил приказчиком у купца, издавна торгующего в Кяхте, – что мы дерзнули приблизиться к земле, принадлежащей великому богдыхану, и должны немедленно уйти, уплатив прежде все положенные сборы и предоставив приличествующие его высокому сану подарки.

– А лицо у господина Чжао не треснет? – усмехнулся я. – Ты, кстати, объяснил ему, с кем он разговаривает?

– Не верит, ваше императорское высочество! – пожал плечами Семен. – Я, будьте покойны, все подробно ему, аспиду, обсказал, а он только рожу кривит. Дескать, не могет такого быть, чтобы царский брат в эдакие гребеня забрался…

На палубе повисло неловкое молчание. С одной стороны, я пока не собирался ссориться с здешними китайскими властями, с другой спускать подобное неуважение чревато потерей лица…

Ситуацию спас стоявший за спиной чиновника морской пехотинец. Услышав слова переводчика и видя реакцию на моем лице, он, недолго думая, отпустил гордому сыну китайского народа леща, от которого тот рухнул передо мной плашмя, потеряв свою шапочку, а заодно и косу.

– Как стоишь перед его императорским высочеством! – рявкнул матрос.

Сопровождавшие «ниру-эдзена» подчиненные пробовали было возмутится, но при виде решительных лиц моих телохранителей и положившего ладонь на рукоять револьвера Воробьева предпочли промолчать. Зато самого чиновника как будто подменили. Почувствовав, что церемониться с ним тут никто не собирается, оказавшийся совершенно лысым китаец принялся с угодливым видом кланяться, что-то при этом бормоча.

– Чего это он? – поинтересовался я у Кольцова.

– Пардону просит у вашего императорского высочества, – усмехнулся юнкер. – Дескать никак не ожидал увидеть столь высокую особу в эдаком захолустье и потому обращается с нижайшей мольбой сильно его не наказывать.

– А зачем ему фальшивая коса?

– Известное дело зачем. Маньчжурская коса означает, что носящий ее покорен Цинской династии и не замышляет ничего худого. Лишиться ее большой позор, и даже может быть поводом для казни.

– Вот значит, как… Ладно, Семен, переведи ему следующее: правительство Российской империи в моем лице осведомлено об идущей между вами и Англо-Французской коалицией войне и крайне обеспокоено ходом событий. Относясь с полным сочувствием к китайской стороне, мы тем не менее желали бы сохранить нейтралитет и не допустить распространение конфликта на прилегающие к нашим границам территории. В следствии чего, для обеспечения своих законных интересов и защиты мирных жителей, а также недопущения захвата Квантуна вашими противникам, мы сочли за благо временно, я подчеркиваю, именно временно занять его нашими войсками и подготовить к обороне.

– Что значит «временно»? – вычленил из моих слов главное чиновник.

– Это значит, что, когда закончится война и китайское правительство сможет обеспечить безопасность данной территории, мы либо уйдем в другое место, любо останемся, заключив с богдыханом соответствующее соглашение. Так что пусть передаст своему начальству… кстати, кому он подчиняется?

– Шэнзинскому цзяньюаню, Константин Николаевич, это вроде нашего генерал-губернатора.

– Вот уже название, прости Господи, язык сломаешь… Так вот, пусть передаст этому самому «цзяньюаню» или как там его, что если китайская сторона проявит разумную сдержанность, то дело обойдется не только без крови, но и принесет китайской стороне немалую пользу. Поскольку в этом случае я не только не допущу сюда ваших противников, но и готов выступить в качестве посредника при заключении мирного договора. А мое слово, по счастью, имеет кое-какой вес в Европе.

– А если…? – повис в воздухе так и не высказанный «ниру-эдзеном» вопрос.

– А если ваш «юань» не проявит должного благоразумия, число врагов его отечества только увеличится, а мы все нам потребное заберем силой, но уже не уйдем. Так понятно?

Судя по выражению лица господина Чжао, он все понял и сейчас лихорадочно обдумывал, как выкрутиться из столь щекотливой ситуации. За неимением сколько-нибудь значимого гарнизона сопротивляться он не мог. В связи с чем ему оставалось только уступить, попытавшись свалить вину на кого-нибудь другого. А сейчас…

– Господин Чжао просит дозволения забрать свою шапочку и косу, – перевел мне Кольцов, после чего добавил, – без них ему и впрямь нельзя появляться.

– Пусть забирает, – отмахнулся я, после чего с интересом посмотрел на «отличившегося» морпеха.

– Тяжелая у тебя рука, Санников, – припомнил я его фамилию.

– Так точно, ваше императорское высочество, тяжелая! – гаркнул в ответ матрос, грудь которого наряду со знаком отличия военного ордена украшала Аландская медаль, потом опомнился и добавил, ­– виноват!

– Ну, винить тебя, положим, в данном случае не за что. Однако впредь изволь не своевольничать и всех подряд кулачищем не благословлять. А то еще убьешь ненароком…

– Осмелюсь доложить, ваше высочество, что я его совсем легонько приложил. Исключительно для вразумления, чтобы впредь перед российским генерал-адмиралом рожу не кривил и без почтения не разговаривал. А то что же, сегодня он бакшиш требует, а завтрева как не получит, за нож схватится? Непорядок!

– Видал, Воробьев, – с трудом сдерживая смех, спросил я, – какие у нас с тобой орлы служат?

– Так точно.

– Распорядись, чтобы ему лишнюю чарку выдали, а от меня, – пошарил я в кармане, – прими доллар. Погуляешь.

– Покорно благодарю, – рявкнул Санников, принимая мексиканскую монету.

Надо сказать, пострадавший от тяжелой руки матроса китайский чиновник сумел с блеском выйти из сложившегося положения. Не знаю, что конкретно он написал своему начальству, но уже очень скоро к нам прибыл большой, в тысячу сабель конный отряд маньчжур, во главе которого оказался чиновник рангом повыше – целый полковой командир, он же владыка Ляодуна чалэ-чжангинь Бодо Фэнгияна.

Однако, прежде чем это случилось, произошло еще одно прелюбопытное событие, заставившее меня задуматься об исторической инерции, предопределении, карме и тому подобных вещах.

Одним прекрасным утром у берегов Квантуна появился корабль под британским флагом, в котором немедленно опознали канонерскую лодку типа «Альбакор». То есть одну из тех, что англичане построили для атаки наших берегов во время прошлой войны, но так и не успели послать в бой. Правда, вскоре некоторые из них пригодились им для блокады Ирландии, а остальные распихали по дальним станциям, в том числе и на Тихом океане.

При виде нашего фрегата, да еще под моим кайзер-флагом, просвещенные мореплаватели без суеты отдали все положенные почести, получили ответный салют, после чего их капитан отправился ко мне с визитом.

– Рад приветствовать вас, милорд, как старшего на рейде, – козырнул мне молодой человек в форме Роял Нэви. – Позвольте рекомендоваться. Капитан канонерской лодки «Элджерин» [2] лейтенант Вильям Артур к услугам вашего императорского высочества.

– Как вы сказали? – машинально переспросил я, сообразив, что передо мной тот самый человек, в честь которого и получил свое название Порт-Артур, если конечно не принимать во внимание не слишком правдоподобную версию, что эту захолустную деревню нарекли в честь младшего сына королевы Виктории – принца Артура Коннаутского.

– Артур, милорд.

– Рад знакомству… мы раньше не встречались?

– Лично нет, если не считать бой в Рижском заливе. Я был тогда еще мичманом и служил на шлюпе «Конфликт».

– В таком случае, на правах старого знакомого позвольте предложить вам выпить. Ром, бренди, виски?

– Не хочу обидеть вас, милорд, но я не употребляю крепких напитков.

– Даже за здоровье королевы Виктории?

– Вам трудно отказать, принц, – засмеялся лейтенант, причем так заразительно и добродушно, что я поневоле присоединился к нему. – В таком случае, пусть это будет русская водка.

– Слово гостя, закон для хозяина. Иван, – велел я вестовому, – подай нам водки!

Через минуту Рогов поставил перед нами две серебряные стопки с хлебным вином, выпив которые мы разговорились.

– Что привело вас сюда? Я думал, союзная эскадра занята блокадой Кантона…

– Так и было, милорд, пока до адмирала не дошли слухи о переименовании острова Эдзо и других достойных удивления и, даже я бы сказал, восхищения событиях.

– Так вас послали на разведку?

– Можно сказать и так. Впрочем, мы ведь сейчас не воюем, не так ли? Поэтому я предпочел бы назвать мое появление дружеским визитом, если бы не…

– Что?

– Маленькая неприятность. Стыдно признаваться, но третьего дня я пытался подойти к китайскому берегу и не рассчитал глубину. Хуже всего, что меня заметили китайцы и даже пытались атаковать на своих джонках. Пришлось спешно ставить паруса и ретироваться. И вот представьте мое изумление при виде вашего флага.

– А зачем вы вообще пришли сюда? Ведь ваша страна воюет с Китаем…

– Эти берега довольно пустынны, так что пока китайцы соберутся с силами для нападения, мы успеем не только закончить ремонт, но и покинуть здешние воды. Не говоря уж о том, что Цинские власти иной раз вообще не контролируют свои провинции, а здешнему губернатору с большой долей вероятности нет никакого дела до происходящих на Юге событий.

– То есть вы здесь совершенно случайно?

– Мой винт нуждается в починке, – развел руками лейтенант. ­– Вы не станете возражать, если я займусь ремонтом в этой бухте?

– Вам нужна помощь?

– Это было бы очень любезно с вашей стороны, – не стал отказываться британец.

К слову сказать, англичанин не соврал. Его винт и впрямь оказался поврежден, из-за чего не мог ни вращаться, ни подняться по раме, чтобы не мешать движению под парусами. Получив мое согласие, британцы зашли на внутренний рейд Люй-шунь-коу и с помощью присланных нами мастеровых немедленно приступили к починке. Так что, когда прибыли маньчжуры, канонерка оказалась полностью исправна.

– Можно спросить, – поинтересовался у меня Шестаков, – зачем вы помогли этому хлыщу?

– Ну, во-первых, отказать в данном случае было бы просто не вежливо, – усмехнулся я. – Во-вторых, здешние китайцы смогли убедится, что англичане и впрямь приглядываются к их берегам.

– А в-третьих?

– Дай срок, Иван Алексеевич, будет и «в-третьих». Сейчас нам нужно дождаться реакции китайских властей на наше появление. А это во многом зависит от того, что происходит сейчас в Приморье…

В тот момент я еще не имел никаких сведений от Муравьева или Тацыны, но зная обоих, нисколько не сомневался, что скоро о них услышу. И не ошибся…

Имея под рукой не так уж много людей, да еще передав некоторое количество на эскадру для островных гарнизонов, генерал Тацына оказался в сложном положении. Нужно было занимать Приморье, но при этом у него не было ни достаточных сил, ни припасов, ни даже лошадей. Муравьев же помогать не то чтобы отказался, но в данный момент не имел таких возможностей. Все имевшиеся в его руках средства поглощало обустройство переселенцев, нуждавшихся ничуть не меньше казаков.

– Ну нет у меня лошадей! – убеждал он наказного атамана новообразованного Амурского войска. – И денег их купить тоже нет!

– Денег не надо, – хитро улыбаясь в пышные запорожские усы, отвечал ему Тацына. – Надо чтобы маньчжуры их на торг привели!

– Вы что же, хотите их… э… экспроприировать?

– Ну что вы, ваше превосходительство! Какое там экспро… при… припировать, тьфу, что за поганое слово! Просто украсть.

– Но это же…

– У вас деньги на их покупки есть?

– Нет.

– Но повеление его императорского высочества исполнять надо?

– Надо.

– Стало быть не грех.

– Черт с вами, – вздохнул генерал-губернатор, – в конце концов мы собираемся отобрать у империи Цин целую страну [3]. Один табун тут в сущности ничего не меняет.

К счастью, до конокрадства, по крайней мере на российской территории, дело не дошло. Примерно через три дня после этого разговора на пока еще китайском берегу Амура появился отряд всадников с черным драконом на желтом знамени. Что они там делали, было неясно, скорее всего преследовали скрывавшихся в этих краях разбойников. Однако по словам «старожилов», то есть прибывших сюда несколько лет назад вместе с Невельским, Цинская стража и сама мало чем отличалась от разбойников, не брезгуя заниматься грабежами и вымогательствами на подконтрольной территории. Донцы тоже решили в этой сложной теме не разбираться и действовать решительно.

Перебравшись ночью через реку на лодках, казаки окружили орочонскую деревушку, в которой остановились на дневку маньчжуры. Бесшумно поснимав часовых, станичники рассыпались по деревне, выбирая дома, в которых поселились выгнавшие хозяев воины Цин, а потом по сигналу своего атамана напали на них. Застигнутые врасплох маньчжуры попытались оказать сопротивление, но не преуспели, и все как один полегли под ударами казачьих шашек. Так у подчиненных Тацыны появились первые полторы сотни лошадей и кое-какое продовольствие.

Сам генерал утром выступил перед перепуганными орочами с программной речью, в которой объявил их подданными Российской короны и пообещал защиту от любого посягательства на жизнь и имущество, после чего не мешкая привел к присяге. Судя по всему, смысл происходящего остался для местных непонятным, тем более, что отобранное маньчжурами добро им так и не вернули. Зато наказной атаман сумел посадить на коней первые две сотни своего войска, а еще через неделю безлошадных у него в отряде уже не было.

Так что, когда мы присоединяли к империи остров Эдзо с городом Хакодате, казаки Тацыны прошли Приморье насквозь, выйдя к недавно основанному в бухте Золотой Рог Владивостокскому посту. Не ожидавшие такой прыти маньчжуры с китайцами даже не пытались оказывать сопротивление быстрому на расправу генералу. Таким образом, первый раунд остался за нами.

[1] Ниру-удзен — глава Ниру – низшей единицы военно-административной системы маньчжурского государства. Ниру состояла из 300 человек (дворов); включала не только воинов, но и членов их семей, а также зависимых людей; была одновременно военной и административной единицей: треть взрослых мужчин должна была находиться на военной службе, остальные занимались сельским хозяйством для обеспечения воинов продовольствием; пять ниру составляли чалэ (полк), пять чалэ — гуса (знамя).

[2] «Элджерин» (Алжир) – принадлежал к следующему типу канонерских лодок королевского флота. При той же архитектуре и вооружении, они были несколько больше «Алькабар» и в отличие от него оснащались подъемным винтом. Благодаря чему могли делать длительные переходы под парусами.

[3] Площадь Приморья составляет около 300 тысяч квадратных километров. Для сравнения, Бельгия – 32 000 кв.км. Нидерланды – 41 000.

Глава 3

Нежданный визит канонерки под командованием лейтенанта Артура, помимо всего прочего, в очередной раз напомнил мне о неудобстве внутреннего рейда будущего Порт-Артура. Имея осадку в 23 фута и 6 дюймов (7.2 м) «Генерал-Адмирал» мог войти туда только во время прилива. Зато «Элджерин» с его 9 футами и 3 дюймами (2.82 м) зашел совершенно спокойно, после чего, англичане, не теряя времени даром, разгрузили его, вытащили на мелководье и приступили к ремонту.

И это было поводом задуматься. Большинство крупных прибрежных городов Китая, вроде Тяньцзина, Шанхая, Кантона и прочих располагались даже не в устьях больших рек, а значительно, иной раз на десятки верст, выше вверх по течению, что делало их практически неуязвимыми для океанских кораблей.

Обжегшиеся на мелководной Балтике во время прошлой войны британцы сумели учесть это и располагали значительным количеством небольших, но при этом хорошо вооруженных канонерских лодок, способных действовать на малых глубинах. В нашей же эскадре похвастаться этим мог только «Морж».

– А ты говорил, не надобно строить канонерок, – хмыкнул я, обращаясь к Шестакову.

– Я совсем не это имел в виду, – насупился командир фрегата, и впрямь выступавший за постройку клиперов, считая их достаточно универсальными кораблями, годными не только для крейсерства, но и для береговой обороны, имевшими, однако, осадку порядка 4 метров, а иногда и более. – Делать-то что будем?

– Хороший вопрос. Стоять рядом с англичанами, пока они воюют с Китаем, нехорошо. Поэтому давай-ка перейдем в Талиенвань и осмотримся на месте.

– А англичане?

– Дались тебе эти англичане, пусть ремонтируются!

Близкое знакомство с заливом не разочаровало. Он был достаточно велик, чтобы разместить какой угодно флот, а три небольших бухты в его глубине и еще две совсем рядом, позволяли сделать это достаточно скрытно, пока у нас не появятся береговые укрепления, способные устрашить потенциального противника даже без участия больших кораблей. Единственным недостатком оказалась малочисленность населения. Впрочем, в наших обстоятельствах это одновременно было и достоинством.

По большому счету, вокруг залива было три более или менее крупных деревни, жители которых занимались рыболовством и огородничеством. Вот с них мы и начали. Собрав аборигенов, я объявил им через переводчика, что все они теперь живут на территории Российской империи и будут подчиняться ее администрации, платить налоги и выполнять необходимые повинности. Из хорошего, прежние задолженности перед Цинскими властями аннулируются, вместе с их властью. Из плохого – выполнение повинностей начнется прямо сейчас.

Все население было разделено на две примерно равные части. Одна должна была быть занята на строительстве укреплений, вторая продолжала заниматься своими промыслами, чтобы кормить первую. Потом меняются. Реакция местных оказалась предсказуемой, самые активные попытались скрыться, остальные саботировать, но при виде суровых морских пехотинцев предпочли покориться, хоть и работали, что называется, без энтузиазма.

Несколько мелких чиновников, являвшимися судя по всему подчинёнными господина Чжао попытались заявить протест, следствием которого было то, что им самим тоже вручили лопаты и отправили на строительство укреплений. Сам господин Чжао, к слову сказать, никакого участия во всем этом не принимал, поскольку успел своевременно покинуть находящуюся под его управлением территорию.

Как бы то ни было, несколько сотен рабочих с мотыгами, заступами топорами и пилами, мы все же организовали. Справедливо полагая, что главная опасность угрожает нам с суши, первый форт мы начали строить непосредственно на перешейке. Примерно в тридцати верстах от него находился городок, давший ему название – Цзиньчжоу.

Работами руководил старший артиллерист фрегата штабс-капитан морской артиллерии Антипенко, участвовавший еще в экспедиции графа Путятина и служивший на погибшей у берегов Японии «Диане», да так и оставшийся на Дальнем Востоке.

Стройка будущего укрепления в форме неправильного пятиугольника несмотря на явную апатию мобилизованных на стройку китайцев шла довольно-таки успешно. Успели отрыть неглубокий ров с северной стороны, насыпать за ним вал и даже приступили к возведению двух предназначенных для дальнобойных орудий батарей, способных держать под обстрелом не только подступы к форту, но и прилегающую акваторию. Правда в наличии пока имелось только три малокалиберных пушки и пара митральез. Но это, как говорится, дело наживное.

Как и следовало ожидать, строительство не осталось незамеченным и скоро передовые дозоры доложили о продвигающемся в нашу сторону с севера конном отряде маньчжуров, общей численностью по меньшей мере в пять сотен сабель. Слухи о появлении хозяев этих земель произвели на китайских кули ошеломляющее впечатление. Узнав об их приближении, китайцы тут же бросили инструменты и разбежались, в надежде что скорые на расправу цинские солдаты сначала займутся русскими, а уже потом начнут искать изменников среди подданных богдыхана.

Занятые подготовкой к обороне русские матросы и морские пехотинцы не стали им мешать. То, что нечто подобное рано или поздно случится было понятно с самого начала, но, как обычно, развернуться в соответствии с первоначальным планом все равно не успели. Занятые в будущем Дальнем десантники получили приказ выступить на подмогу форту слишком поздно. «Генерал-Адмирал» пытаясь зайти в бухту Хунуэза, чтобы иметь возможность поддержать нашу позицию с фланга наткнулся на мель и теперь нуждался в разгрузке. В общем, все с самого начала пошло наперекосяк и оставалось надеяться только на стойкость русского воинства…

В общем, командовавший маньчжурским отрядом чалэ-чжангинь, что на европейские чины примерно соответствовало полковнику, Бодо Фэнгиян имел не иллюзорную возможность стать первым человеком, сумевшим победить в бою Черного принца, но… как и большинство его соотечественников, с одной стороны не имел настоящего боевого опыта, а с другой глубоко презирал всех иностранцев вообще и европейцев, именуемых им не иначе как «заморские черти», в частности.

Впрочем, совсем уж идиотом он тоже не был, а потому, прежде чем вступить в бой собрал о нас всю возможную информацию. А поскольку со слов сумевших избежать трудовой повинности китайцев, людей у нас было мало, пушек и того меньше, а кавалерии не имелось вовсе, форт же и вовсе до сих пор не достроен бравый полковник пришел к выводу, что его кавалеристы без труда разгонят весь этот сброд, а сам он, вне всякого сомнения, получит высокую награду от императора.

В общем, китайская кавалерия получила приказ выдвинуться вперед и бодро поскакала в сторону недостроенного форта. Однако, чем ближе они оказывались к русскому укреплению, тем сложнее им становилось. Во-первых, удобная для передвижения конной колонны дорога проходила в низине, а форт бородатых варваров, напротив, расположился на господствующей высоте. Единственная же ведущая к нему тропа оказалась достаточно узкой, да к тому же еще и извилистой, из-за чего очень скоро все его воинство вытянулось в длинную вереницу, медленно поднимающуюся навстречу своей судьбе.

– Не прикажете ли открыть огонь гранатами? – обратился к командовавшему морскими пехотинцами капитану второго ранга Одинцову штабс-капитан Антипенко.

В принципе он был прав. Дальность десантных трехфунтовок вполне позволяла накрыть маньчжур шрапнелью и тем самым помешать их продвижению, но…

– Зачем? – искренне удивился Одинцов, успевший в отличие от своего артиллериста поучаствовать в боях на Аландах, в Севастополе и Свеаборге. – Эдак они все разбегутся, чего доброго! Не бойтесь, штабс-капитан, все будет хорошо…

– Я вовсе не боюсь, господин капитан второго ранга! – вспыхнул проведший пусть и не по своей воле всю войну в Японии офицер. – И впредь попросил бы вас…

– Полно, мон шер, – хмыкнул моряк. – Теперь не время требовать сатисфакции. Лучше отправляйтесь к своим пушкам и будьте готовы открыть огонь по команде.

– Есть! – скрипнул зубами штабс-капитан, решив про себя, что непременно пошлет вызов этому задаваке и будь что будет!

Тем временем, передовой отряд маньчжур понемногу добрался до вершины, причем настолько, что некоторые воины остановились и сняв со спины луки, принялись осыпать стрелами русские позиции. Одна из них вонзилась в землю рядом с Одинцовым, окончательно убедив того, что пора открывать огонь.

– Пли! – махнул он заблаговременно вытащенным из кармана платком, чтобы подать сигнал наводчикам митральез. Те немедленно принялись крутить рукояти и на цинский авангард обрушился настоящий свинцовый ливень. Тяжелые пули одного за другим прошивали маньчжурских воинов, не обращая внимания на то, что добрая половина из них была в доспехах. Так что, когда первые кассеты опустели, передовой отряд противника оказался практически полностью уничтожен, а наблюдавшие за избиением товарищи совершенно деморализованы.

– А вот теперь ваш выход, Антипенко! – крикнул во всю мощь своих легких Одинцов и оторопевший от увиденного апокалипсиса артиллерист, судорожно сглотнул, и отдал своим подчиненным команду.

Честно говоря, ожидать от трехфунтовок многого было несколько опрометчиво, но тем не менее исправно взрывающиеся над головами гранаты конструкции мистера Шрапнелла произвели на цинских солдат ничуть не меньшее впечатление, чем стрекочущие смертоносные машинки. Но больше всего он испугали, разумеется, лошадей. Для измученных многодневным переходами и сегодняшним долгим подъемом в гору животных это было уже чересчур. В страхе они то поднимались на дыбы, иной раз сбрасывая своих растерянных всадников, то пускались вскачь, стараясь покинуть опасное место.

Разгром был полный. В первые же минуты боя, отряд чалэ-чангиня потерял не менее сотни всадников, после чего уцелевшие бросились по направлению к покинутому утром Цзиньчжоу и на них тут же обрушилась новая напасть. Оказалось, что окрестности буквально кишат русскими стрелками. В любой складке местности, или роще или даже в кустах мог сидеть русский морской пехотинец с невероятно скорострельным по китайским меркам «шарпсом». То тут то там гремели выстрелы, выбивавшие цинских солдат из седла. А попытки пускать в ответ стрелы из луков, приводили лишь к увеличению жертв. Таким образом, и без того не слишком организованное отступление скоро превратилось в паническое бегство.

– Черт возьми! – только и смог выдавить из себя Антипенко, снова оказавшись рядом с Одинцовым. – Я, конечно, слышал об «Константиновских картечницах» но совершенно не представлял их действия…

– Это что, – усмехнулся Одинцов. – Видели бы вы их на Бомарзунде или под Инкерманом, в Кровавом лесу. Вот где союзникам туго пришлось…

– Боюсь даже представить.

Пока они так беседовали, один из раненых в начале боя цинских солдат успел прийти в себя, и не слыша больше выстрелов решил попытаться спастись. Заметивший это капитан второго ранга зычно крикнул ­– не стрелять! – после чего, неожиданно для штабс-капитана вытащил из кобуры револьвер и практически не целясь выпалил в беглеца. Судя по всему, пуля пробила маньчжуру грудь, после чего тот грохнулся оземь и затих.

– Прекрасный выстрел, господин капитан второго ранга! – осторожно похвалил Антипенко, тихонько радуясь про себя, что не успел сделать вызов.

– Благодарю, – улыбнулся морской пехотинец, кажется, вполне догадавшийся о его мыслях, после чего нашел глазами унтера.

– Нечипоренко!

– Я, ваше высокоблагородие!

– Отправь несколько человек проверить, – махнул он рукой в сторону поверженных противников. – А то мало ли, найдется еще один такой недобитый, да пустит, чего доброго, стрелу.

– Слушаюсь, – кивнул унтер-офицер, прикидывая про себя на кого именно взвалить поручение.

– Оружие собрать, – продолжал инструктировать Одинцов, – но отнюдь не мародерствовать! Узнаю, шкуру спущу…

– Как можно, вашескобродие, – с оскорбленным видом отозвался Нечипоренко имевший на этот вопрос собственный взгляд, весьма мало коррелировавший с указаниями начальства. – Мы, чай, не турки какие-нибудь и не англичане…

– Если будут раненные… оттащите в сторону. Пусть доктор посмотрит!

Не прошло и минуты, как полтора десятка морских пехотинцев направились вниз по тропе, пространство вокруг которой оказалось усеяно жертвами огня митральез. Тела людей и лошадей валялись вперемешку. Некоторые из них еще подавали признаки жизни, другие уже застыли, продолжая таращиться в вечное синее небо мертвыми глазами.

– Надо бы еще уцелевших коней переловить? – задумчиво заметил Нечипоренко, явно прикидывая, каким способом на этом заработать. – Были бы здесь казаки… – вырвалось у него.

– Воны бы усих коней и без нас переловылы, – отозвался с малороссийским акцентом кто-то из его земляков.

– Да уж, за ними хрен поспеешь, – вынужден был согласиться унтер.

Сбор трофеев, а заодно и пленных много времени не занял. Большая часть добычи представляла собой целую коллекцию холодного оружия и доспехов самой разной ценности и качества. Имелись как самые простые ножи из кричного железа, так и богато украшенные булатные клинки и даже сверкающий золотом и парчой куяк и шлем с высоким алым султаном самого чалэ-джигиня. Которому, к слову, несмотря на довольно опасное ранение, посчастливилось уцелеть.

– Гляди-ка, воевода какой-то, – обратил внимание на богатую экипировку маньчжурского полковника морской пехотинец. – Похоже еще и живой.

– Так ткни его штыком и вся недолга, – хмуро посоветовал товарищ.

– Кабы это было в бою, – пожал плечами морпех, – так и ткнул бы. А сейчас чего уж… Эй, ты там дышишь еще? Встать сможешь?

Вытащив из-под павшей лошади раненного и освободив от оружия доспехов и ненужных теперь уже ценностей, приятели позвали офицера.

– Что тут у вас, братцы? – спросил подошедший к ним первым юнкер Кольцов.

– Да какой-то хрен с горы, ваше благородие.

– Я еще не благородие.

– Так станете. Нам с Петрухой не один ли черт…

– Кто вы такой? – спросил по-китайски раненого Кольцов.

Чалэ-джигинь не удостоил его ответом, зато непонятно откуда появился маленький лысый китаец, в котором переводчик не без удивления узнал господина Чжао.

– Это командующий маньчжурским войском, почтенный господин Бодо! – охотно пояснил он, поминутно кланяясь и одновременно морщась от боли.

– А вы здесь какими судьбами?

– Увы, господин. Я человек подневольный и вынужден был выполнять приказы своего начальства.

– Участвовали в бою?

– О чем вы говорите, у меня даже меча нет. А вот господин Бодо – опытный воин, прославленный во множестве битв!

– Вот что, братцы, ­ – решил Кольцов. – Это и впрямь китайский военачальник. Кресты за его пленение я вам не обещаю, но, если поможете дотащить до лазарета, так и быть, рассказывать начальству, кто его обобрал, не стану.

– Говорил же, дорезать его надо, – буркнул едва слышно Петруха, но возражать не посмел и скоро оба пленника оказались в лазарете «Высокомерного» – флагманского фрегата Лихачева, где я их и навестил.

В отличие, от маленького и суетливого Чжао, Бодо показался мне человеком, не лишенным чувства собственного достоинства. Во всяком случае, он тяжело переживал разгром своего отряда и гибель подчиненных.

– Спроси, как он себя чувствует? – обратился я к сопровождавшему меня Кольцову.

– Боги не были благосклонны ко мне и сохранили эту никчемную жизнь, – после короткой паузы отвечал мне маньчжур.

– Как знать, – усмехнулся я. – Быть может это еще не конец, а начало новой жизни?

– Что?

– Высшие силы послали вам испытание, которое вы с честью выдержали. Возможно в ваших силах спасти многие тысячи жителей от бессмысленной смерти…

– Что для этого нужно сделать? – мелькнула искра интереса в его раскосых глазах.

– Написать письмо твоему начальнику-цзяньюаню в Мукден в котором честно изложить все обстоятельства боя, разъяснив этим пагубность войны с русскими.

– Хорошо, сиятельный принц, – вздохнул Бодо. – Я напишу, что к нам пожаловал истинный Белый Тигр Запада, противостоять которому может только сам Дракон Восточного предела.

– Весьма поэтично, – хмыкнул я, выслушав перевод. – Посмотрим будет ли с этого толк.

Впрочем, все это случилось несколько позже, а пока неприятности цинских солдат достигли своего апогея. Стоило измученным и потерявшим всякое мужество маньчжурам достигнуть города, как последовал добивающий удар. В заливе Цзиньчжоу, откуда-то появилась канонерская лодка под британским флагом и обстреляла отступавших. Как оказалось, это был успевший закончить свой ремонт, «Элджерин». Непонятно откуда узнав о приближении неприятеля, лейтенант Артур вывел свой корабль из бухты Люйшунь-коу и обойдя Квантун с Запада, поспел-таки принять участие в заключительной части боя. Продемонстрировав, к слову сказать, весьма впечатляющую дальность и точность стрельбы из нарезной 110-фунтовой пушки системы Армстронга.

На следующий день, в Талиенвань зашли запоздавшие корабли моей эскадры под командованием Лихачева и помогли «Генерал-Адмиралу» сняться с мели. После этого мы смогли наконец высадить достаточный десант, чтобы занять окрестности и не боятся больше внезапного нападения. К тому времени выяснилось, что окончательно деморализованные солдаты успели покинуть Цзиньчжоу, бросив все имевшиеся у них припасы и артиллерию. Весть об этом, к слову сказать, принесли городские чиновники, попытавшиеся узнать, не соглашусь ли я принять эти пушки и брошенный обоз в дар, чтобы не грабить город.

– И что там за артиллерия? – вопросительно посмотрел я на своих офицеров.

– По китайским или японским меркам орудия неплохие, – подал голос Антипенко. – Во всяком случае, ничего лучшего ни у тех, ни у других на данный момент нет. Калибр, правда, нестандартный, и лафеты тяжелые, но для вооружения крепости подойдут. По крайней мере до той поры, как мы сможем заменить их на отечественные системы.

– Понятно. С паршивой собаки хоть шерсти клок. А что с оставшимися от маньчжур припасами?

– В основном рис и гаолян. В общей сложности порядка тысячи пудов или чуть менее. Также имеется немного вяленого мяса и небольшое стадо баранов. В общем, на первый случай хватит.

– Значит так, господа, – обратился я к отцам города через переводчика. – Мои лазутчики донесли, что добра у маньчжур было гораздо больше, но оно было расхищено. А поскольку я не люблю, когда у меня воруют, кому-то придется все это возместить…

Ответом мне было красноречивое молчание. Судя по всему, китайцы и не рассчитывали, что я ограничусь только потерями, и вступили в переговоры с единственной целью – минимизировать расходы. К тому же обвинения в хищениях были вовсе не беспочвенны. Небольшую часть продовольствия местные действительно растащили, а еще какое-то количество просто не успели поставить.

– В качестве контрибуции, – продолжил я, – ваш город предоставит на строительство укреплений пятьсот работников со своим инструментом и харчем.

– Как же так, благородный принц, – попытался возразить маленький толстый китаец повадками неуловимо напоминавший господина Чжао. – Но не только в Цзинчжоу, но и во всем округе вряд ли найдется столько рабочих рук. Мы ведь совершенно разорены…

– Кто это?

– Откупщик здешний, – попытался перевести на привычные нам термины аборигена толмач. – Вносит в цинскую казну деньги за подати, а потом вытрясает из местных.

– Какой почтенный человек! Спроси у него, умеет ли он работать лопатой и, если нет, скажи, чтобы учился. Ибо если работников не будет, я прикажу отправить на стройку всю его семью!

Судя по испуганной физиономии выжиги, моя угроза подействовала. Во всяком случае, попыток поторговаться больше никто не предпринимал.

– Чует мое сердце, разбегаться начнут китайцы, – хмыкнул приведший эскадру Лихачев.

– Твои бы слова, да богу в уши!

– Но как же быть без населения? Во всяком случае, до того, как мы сможем доставить собственных переселенцев…

– Лишний повод поторопиться. К тому же, говоря откровенно, я не совершенно не доверяю китайцам и не испытываю иллюзий на счет их лояльности. Даже сейчас, когда европейцы бьют их по всем фронтам, они продолжают пребывать в уверенности о собственном превосходстве. А что будет, если им удастся преодолеть свои раздоры и провести модернизацию?

– Полагаете, они на это способны?

– В свое время, подобные же сомнения на наш счет испытывали шведы. И где они сейчас? Китайцы древний, трудолюбивый, упорный и самое главное многочисленный народ. Их страна не раз и не два становилась добычей иноземных захватчиков, но проходило буквально несколько поколений, и завоеватели совершенно ассимилировались среди покоренного народа. Поэтому не стоит их недооценивать.

– Константин Николаевич, – после недолгой паузы заметил адмирал. – В таком случае, быть может нам не стоит с ними враждовать?

– Увы. Но другого пути утвердится на берегах Тихого океана у нас нет. Только отобрать то, что они не успели освоить и заселить самим.

– И сделать китайцев врагами?

– А нам с ними и так дружить не получится. Слишком уж они уверены в собственном превосходстве.

– И что же с этим всем делать?

– Развалить на несколько враждующих государств. В идеале, чтобы в каждой провинции сидел свой диктатор, заботящийся только о своих интересах. Вот сейчас на Юге бушует пожар восстания так называемых тайпинов. Для нас одинаково важно не допустить ни их победы, ни их поражения.

– Разделяй и властвуй?

– Именно. Знаешь какое сражение считал наилучшим Сунь-Цзы?

– Никак нет.

– В котором нет потерь ни у нашей стороны, ни у противника. То есть бескровная победа – наилучший результат. Вот к этому нам и надо стремиться. Пусть они дерутся между собой, а мы снимаем сливки. Китайцы не любят Маньчжурскую династию и императора Сянфэена? Значит надо чтобы он продолжал сидеть на троне!

– Как же маньчжурам удержаться у власти, если мы отберем у них их исконную вотчину?

– С помощью иностранных штыков, разумеется. Причем, лучше всего не наших.

– А если китайцы устроят революцию?

– Так они и устроят. Вопрос лишь в том, когда?

– Вы так спокойно рассуждаете о неизбежности революции…

– Что не слишком типично для представителя правящего дома? – усмехнулся я.

– Ну…

– Или вы хотите узнать, что я думаю о возможности революции в нашем отечестве?

– Нет-нет, что вы…

– Врете. Хотите! Ладно слушайте. Как раз здесь и сейчас мы работаем, чтобы ее не допустить. Освобождение нашего многострадального крестьянства запустило необратимый процесс. В самом скором времени у нас начнет расти население, причем, в первую очередь сельское, которому будет остро не хватать пригодной для ведения сельского хозяйства земли. Вот мы с вами ее и завоюем.

– А как же промышленность?

– Промышленности тоже нужны рабочие руки, но еще больше ей нужны рынки сбыта. И наша задача их обеспечить!

– Поэтому вы и присоединились к французам и англичанам?

– Я?!

– А как еще можно объяснить участие «Элджерин» в отражении китайской атаки?

– Да, тут островитяне меня подловили… но вообще, нет. Это все-таки случайность. Да и рынок меня интересует в первую очередь внутренний. Не знаю заметил ли ты, но даже здесь на краю света, где по большому счету ни черта нет, крестьяне живут лучше, чем в давно обжитой Центральной России. Часто ли ты видел в Сибири мужиков в лаптях?

– Пожалуй, только среди самих переселенцев, – хмыкнул начавший понимать, куда я клоню Лихачев.

– Вот! И питаются они лучше, и ходят в сапогах. И землю здешнюю сохой не поковыряешь, а значит нужен плуг. И много других товаров от мануфактуры, до гвоздей. Кроме того, чтобы связать эти отдаленные земли с метрополией нужна железная дорога, строительство которой обеспечит заказами нашу тяжелую промышленность на десятки лет вперед. В том числе и те заводы, которые мы построим прямо здесь, на Дальнем Востоке! А вдоль дороги неминуемо сыщутся залежи полезных ископаемых. Уж не знаю, чего именно, меди, золота или железа с углем. Да и не важно это по большому счету. Главное, чтобы началось развитие, которого потом уж не остановить. Поэтому революции я не боюсь. Боюсь, отсталости, которая сделает эту самую революцию неизбежной. Вот тогда все кровью умоемся!

– Вы говорите страшные вещи.

– И это мы с тобой еще даже не выпили! – засмеялся я. – Ладно, успеем еще потолковать об этом. Скажи лучше, не видел ли где нашего жандарма?

– Насколько я знаю, Беклемишев сейчас с этим самым англичанином –лейтенантом Артуром. О чем они так толкуют, прошу великодушно простить, не осведомлен. Но оба выглядят довольными…

– А подать их обоих сюда!

Лихачев не ошибся. И британец, и русский и впрямь выглядели так, будто только что выиграли в лотерею.

– Мистер Артур? Какой приятный сюрприз!

– Я тоже рад вас видеть милорд, – одарил меня лучезарной улыбкой англичанин.

– Слышал, вам удалось довольно быстро починить свой корабль?

– Да. Проблема оказалась не такой уж серьезной. А узнав, что китайцы собираются напасть на вас, я решил, что было бы правильным прийти на помощь союзникам.

– Союзникам?

– Враг моего врага – мой друг. А наши страны сейчас воюют с Китаем. Правда, мы хотим всего лишь открытия границ и свободной торговли, а вы, кажется, собираетесь отрезать у империи Цин часть территории… но я ни в коей мере не осуждаю ваше высочество. В конце концов, у всех свой путь. И если Россия собирается привнести в эти дикие земли немного цивилизации, я целиком и полностью на ее стороне.

– Что ж, мистер Артур. Я благодарен вам за помощь, хоть мы о ней и не просили, и не хочу оставаться в долгу. Так что позвольте поздравить вас с кавалерством ордена Аландского креста 3 степени. Кажется, из ваших соотечественников никто еще не был удостоен подобной чести?

– Благодарю, милорд, – немного поскучнел англичанин, очевидно, представляя себе реакцию сослуживцев. – Это и впрямь весьма почетная награда. И раз уж вы столь добры, я хотел бы обратиться с просьбой.

– Говорите.

– Долг повелевает мне вернуться в Кантон. Однако несколько моих матросов заболели и находятся теперь на берегу. Нет, их недомогание вовсе не заразно, по крайней мере я на это надеюсь. Но мы построили для них хижину в Люйшуне, где они смогут дождаться помощи.

– Не беспокойтесь, мы позаботимся о ваших людях.

– Благодарю, милорд. Признаться, меньшего я и не ожидал.

Дождавшись ухода, начавшего изрядно меня раздражать англичанина, я тут же перевел взгляд на совершенно безмятежного Беклемишева.

– И что все это значит?! Лаймы решили захватить у меня под носом Люйшунь?!

– Да врет он все, – стер со своего лица улыбку жандарм. – Пока он перед нами тут комедию ломал, другой британский корабль исследовал порт Нючжуан [1] и, как я понимаю, пришел к выводу, о его большей пригодности для базирования флота.

– Сведенья верные?

– Абсолютно. Наши английские друзья уже наметили место для сеттльмента и включили в список требований свободу торговли в Маньчжурии.

– Вот же сукины дети!

[1] Прежнее название Инкоу принятое на европейских картах.

Глава 4

Много позднее, когда присоединение обширных земель на Дальнем Востоке стало свершившимся фактом, в среде историков, журналистов и просто неравнодушных граждан возник спор о том, кому именно Россия обязана появлением в своем составе новых богатых провинций. Большинство, конечно, ставило на первое место вашего покорного слугу, то есть, великого князя Константина. Другие совершенно справедливо указывали, что генерал-губернатор граф Муравьев, уже к тому времени получивший свою приставку к фамилии – «Амурский» сделал первые шаги в этом направлении задолго до моего прибытия на Дальний Восток.

Третьи призывали не забывать непосредственных исполнителей приказов великого князя – моряков, многие из которых, к слову, дослужились до больших чинов и занимали важные посты в Морском ведомстве. А один малоизвестный автор исторических трудов по истории казачества – отставной есаул лейб-гвардии казачьего полка Пивоваров и вовсе провозгласил главным героем покорения Приморья и Маньчжурии – первого наказного атамана Амурского казачьего войска – генерала Тацыну. Но никто из этих господ даже не вспомнил о скромном герое в лазоревом жандармском мундире – Михаиле Васильевиче Беклемишеве. А между тем, его вклад в общее дело был возможно не так известен, но ничуть не менее весом!

До сих пор не представляю, как он, не зная ни японского, ни китайского, ни маньчжурского языков и не имея даже порядочных переводчиков, ухитрялся добывать ценнейшие разведданные. Умел не просто допросить, но и разговорить пленных, завербовать информаторов, собрать из совершенно невероятных источников слухи, чтобы потом из этих разрозненных осколков информации составить представление об истинном положении дел и донести их до меня и моего штаба.

– Ну докладывай, – потребовал я, через несколько дней, после памятного сражения у Цзиньчжоу. – О чем тебе поведали наши невольные гости, господин Чжао и полковник Бодо?

– Да, собственно говоря, ни о чем, – хитренько улыбнувшись отвечал Беклемишев. – Первый ничего толком не знает, а потому несет всякий вздор, второй напротив молчит и, кажется, в воображении уже свел счеты с жизнью, гадая лишь о том, какой казни его подвергнут за поражение и потерю Квантуна.

– Стало быть нам ничего не известно? – высоко поднял я бровь.

– Ну отчего же. Кое-что мы все-таки знаем.

– Ну так излагай, чего мнешься, как гимназистка перед первым свиданием?

– Если позволите, Константин Николаевич, начну с Хейлуцзяна. Это извольте видеть…

– Провинция, прилегающая непосредственно к границам Российской империи по Амуру, – поморщился я. – Ты уж на совсем элементарные вещи времени не трать!

– Совершенно справедливо, – ничуть не смутившись продолжал жандарм. – так вот в оной провинции сколько-нибудь значительных цинских войск пока нет. Так, ополчения из племён солонов, дауров и барга общим числом до 2,5 тысяч конных. Плюс 1920 человек собственно маньчжур и порядка четырех сотен китайцев-знаменных. Иными словами, никак не более пяти тысяч сабель.

– Тысяча девятьсот двадцать… Откуда такая точность?

– Попали в руки кое какие документы. Им же жалование положено, а бухгалтерия даже в Китае – наука точная!

– Ну-ну. Все-таки пять тысяч бойцов для наших тамошних контингентов сила немалая.

– Позвольте не согласиться. Если боеспособность тамошних отрядов сопоставима с тем, что продемонстрировали подчиненные находящегося ныне в плену чалэ-джигиня, а подозревать обратное у нас нет никаких оснований, то сил, имеющихся под началом генерал-губернатора Муравьева, то есть, трех линейных батальонов и казаков генерала Тацыны, вполне хватит для того, чтобы рассеять их. К тому же, по моему скромному мнению, есть возможность убедить племена не вмешиваться в нашу распрю с империей Цин и сохранить нейтралитет. В таком случае там и вовсе окажется не с кем сражаться. По имеющимся данным на всем пространстве от Сунгари до Уссури и обеим берегам Амура никак не более полутора десятков тысяч подданных богдыхана обоего пола.

– Это, разумеется, прекрасно, но что в более близких к нам провинциях?

– Гирин населен гораздо плотнее, но значительных гарнизонов нет и там. До 1850 года числилось порядка десяти тысяч воинов из монголов и маньчжур, теперь же нет и половины.

– Куда же они делись?

– Большая часть отправлена на войну с тайпинами и англо-французами. Оставшиеся почти поголовно новобранцы, к тому же собственно маньчжур из них тысячи три, не более. Остальные набраны в Монголии, уж не знаю, во внутренней или внешней. Так что они не местные, а потому упорства проявлять не станут и при первой же опасности с большой долей вероятности вернутся в свои кочевья.

– Имеются ли укрепления?

– Как не быть. Но крепость в Гирине старая, чтобы не сказать – древняя. Артиллерия тоже ей под стать, что в общем совсем не удивительно. Население города уже несколько сот лет живет в мире и покое.

– И много там народа?

– Точных данных у нас нет, но ориентировочно только в самом городе около 30 тысяч. А если взять все интересующие нас провинции, то почти в десять раз больше.

– Около трехсот тысяч?

– Или несколько менее.

– А Что в Мукденской провинцией? Сколько здесь, на юге, у маньчжуров войск?

– Людей до трех миллионов. Что до солдат, то даже с учетом усланных против тайпинов и в другие места никак не менее пятнадцати тысяч. Впрочем, собрать их вместе у местного губернатора вряд ли получится. Отряды разбросаны по разным местам, а самый южный – чалэ-джигиня Бодо уже разгромлен. К слову сказать, на поверку он тоже оказался не таким уж и маньчжурским. Не менее половины в его составе – природные ханьцы.

– Ты мне зубы не заговаривай. В Хэйлунцзяне численность цинских войск тебе известна до человека, но чем ближе к нам, тем все чаще встречаются всякие «около» и «предположительно».

–Но, ваше императорское высочество…

– Я уже тридцать лет, как высочество.

– В самом деле? – на секунду завис жандарм, после чего ошарашено посмотрел на меня. – Бог мой, как я мог забыть…

– Значит делом занят, некогда на пустяки отвлекаться, – усмехнулся я. – Впрочем, теперь не до того. Давай рассуждать логически. Если здешнее население составляет около трех миллионов человек, значит мобилизационный потенциал у губернатора Фэнтяня никак не менее тридцати тысяч штыков и сабель. О качестве говорить не буду, но сила весьма немалая. Если навалятся на Муравьева с Тацыной разом, они могут и не выдержать…

– Недавнее дело у Цзиньчжоу показало…

– А ты не путай. У нас тут морская пехота с «шарпсами», практически все ветераны. Нарезные пушки, митральезы и прочие «радости», о которых в здешних краях даже не слышали. У Муравьева же обычные солдаты с дульнозарядными винтовками, да и те появились только потому, что мы привезли. Не случись этого, с семилинейными кремнёвыми ружьями воевать пришлось! С артиллерией плохо, с боевым опытом и того хуже…

– Но казаки…

– А что казаки? Это тебе не замерзших англичан под Балаклавой пеленать. Все эти маньчжуры, монголы и прочие степняки сами кого хочешь партизанской войне научат!

– И что же делать? – не то растерялся, не то сделал вид Беклемишев.

– Переключить внимание цинских властей на нас. Что бы у здешнего начальства все мысли были заняты нами, а на Тацыну с его орлами ни сил, ни времени уже не оставалось.

– Поход к Мукдену?

– Рано! Нужно воспользоваться нашим преимуществом в мобильности, и атаковать в разных местах побережье, чтобы создать у китайцев преувеличенные представления о наших силах.

– Атаковать Нючжуан? – расплылся в улыбке жандарм.

– Именно!

– И заодно преподнести небольшой урок англичанам…

– Не без этого, но… – хотел было отмахнуться, но заметив с каким вниманием меня слушает Беклемишев продолжил. – Видишь ли, Ляохэ не просто река. Её устье – главные морские ворота Маньчжурии и тот, кто овладеет ими, в известной степени получит возможность контролировать и ее.

– Вы говорите о торговле?

– Не только. Если, а точнее когда Цинские власти поймут, что Маньчжурию надо заселять, именно Нючжуан и Ляохэ станут дорогой по которой туда устремятся сотни тысяч, а быть может и миллионы китайцев. И мы должны этому помешать не завтра, а прямо сейчас, не откладывая!

– Константин Николаевич, правильно ли я понимаю, что ваши намерения ограничиваются получением земли без населения?

– Ты уж совсем зверя-то из меня не делай! Устраивать этнические чистки я, разумеется, не собираюсь. Но и территории эти мне нужны для благоденствия в первую очередь русского населения. А не как у нас заведено – завоюем провинцию потом и кровью одетого в солдатскую шинель мужика, а потом давай тех, кто против нас сражался льготами заваливать! Как же-с, вдруг ясновельможные паны или добропорядочные финны, или, прости господи, кавказские князья на нас обидятся! Вот и получается, что народ наш пребывает в убожестве, а всякая сволочь вчера с гор спустившаяся на него свысока смотрит и приговаривает – фу, грязные русские!

– Но ведь наше отечество славно помимо всего прочего еще и тем, что сумело ассимилировать в себе множество прежде чуждых ему народов, объединив их в одну большую семью…

– Н-да, Михаил Васильевич, вот уж от кого не ожидал услышать этой прекраснодушной ахинеи. Покажи мне ассимилировавшегося финна, и я выхлопочу для тебя у брата аренду на десять тысяч десятин отборного полтавского чернозема! Посмотри хоть на того же фон Шанца. И храбр, и разумен, если бы не приворовывал, цены б ему не было, но стоит услышать финскую речь прямо на глазах тает, даром что швед! Услыхал, что собираюсь таможенный тариф для русских товаров в Суоми отменить, тут же протестовать прибежал. Я этого сукина сына тогда малым делом со службы с волчьим билетом не выгнал, да Сашка заступился!

Некоторое время мы молчали. Я жалел, что вышел из себя, а Беклемишев, помалкивал, чтобы не вызвать новый приступ августейшего неудовольствия.

– Нет, брат, – продолжил немного успокоившись. – Дауры, орочи и прочие гиляки пусть живут и дай бог им всякого процветания под сенью двуглавого орла. Но китайцы в качестве подданных нам не нужны. Не будет с них толку!

– Я тут немного поразмыслил, – начал он, явно желая переменить тему. – В устье Ляохэ, коль скоро мы собираемся его занять, было бы недурно устроить торг. Русско-Американская компания давно ищет способа перевести торговые операции из Кяхты в Шанхай или какой-нибудь иной порт. Так почему бы не в Нючжуан или Инкоу?

– Инкоу? – услышал я знакомое название.

– Да. Это маленький поселок в тех краях. Место достаточно удобное, построить склады и конторы не составит ни малейшего труда. В конце концов, туда же можно доставлять и наших переселенцев. По морю на пароходах это всяко удобнее, чем на своих двоих через всю Сибирь.

– Хочешь кяхтинским купцам свинью подложить?

– Ничего им не сделается, а нам, то есть Русско-Американской Компании нужно развиваться.

– Твоя правда. Фактория в здешних местах нам точно пригодится. Только надо прежде ее занять. Что там с обороной?

– А нет её!

– В каком смысле?

– В самом прямом. Древняя глинобитная крепость давно развалилась, а ни новых фортов, ни батарей китайцы возвести не удосужились. Ближайший гарнизон только в самом Нючжуане, а это полсотни верст от побережья. В устье же только небольшой рыбацкий поселок, вроде того что в Талиенване. Так что занять устье Ляохэ большого труда не составит. Удержать будет сложнее, но возможно…

– И что же тебя беспокоит?

– Если я правильно понял намерения вашего императорского высочества, вся эта операция должна обеспечить свободу рук графу Муравьеву в Приморье и Северной Маньчжурии?

– Все верно.

– Но воспользуется ли он ей в должной мере? Надежной связи между нами нет, а действовать надо быстро и я бы даже сказал дерзко. Между тем Николай Николаевич вовсе не так безрассуден, как это думают у нас на Певческом мосту. Напротив, у меня сложилось впечатление, что он не лишен осторожности.

– Ты думаешь, я зря сюда Тацыну вытащил? Бьюсь об заклад, что наш атаман уже все Приморье прошерстил!

– Хорошо коли так.

– Ладно. Поскольку никакого влияния на тамошние дела мы сейчас оказать не сможем, давай думать, что следует сделать здесь и сейчас. Какие силы мы можем выделить для занятия Инкоу?

– Десантные команды с кораблей, да пару рот морской пехоты, с несколькими десантными орудиями и митральезами.

– Так мало? – удивился я. – У нас же было два полнокровных батальона…

– Помилуйте, Константин Николаевич. Одна рота осталась в Ново-Архангельске, вторая в Николаеве. Еще две в Эдзо, тьфу, прости Господи, в Александровской Гавани. И одна пусть и не полная на Цусиме. Дальний и форт у Цзинчжоу тоже без прикрытия оставлять никак нельзя. Ну и на кораблях без морской пехоты тоже не обойтись. Говоря по чести, хорошо если и две роты наберем.

– Твоя правда. Опять придется Тришкин кафтан латать. Слушай, надо бы собрать штаб, да поразмыслить, где взять войска?

– Ну, мне с моим скромным чином и приборным цветом мундира на вашем заседании лучше проявить скромность, но если вам угодно знать мое мнение, то иного выхода кроме как привезти их из России по морю у нас сейчас нет. Как я уже говорил, под началом у Муравьева теперь всего три линейных батальона, да еще столько же на всю остальную Восточную Сибирь. И развернуть их в полки у нас не получится. В новоприобретенном крае просто нет такого количества поселенцев. Не говоря уж о том, что они освобождены от рекрутской повинности. Тут разве что штрафованных «сынков» обратно в строй поставить, но…

– Не дай бог!

– В западной Сибири с призывным контингентом ненамного лучше, не говоря уж о том, что марш до Николаева займет у них год, а то и больше. Посему никакого иного пути кроме морского у нас нет.

– Так и достаточного количества судов для перевозки тоже не наблюдается. Мы с собой чуть ли не все собрали.

– В таком случае ничего не остается, как прибегнуть к предложенному мною маршруту через Панаму!

– Да, помню твой прожект…

– Самое время воплотить его в жизнь. С доставкой через Атлантику РОПиТ справится. На крайний случай можно будет зафрахтовать несколько пароходов в Европе. С Панамской железной дорогой я договорился. У них сейчас кризис, как, собственно, и по всей Америке. Рады будут хоть какому-то трафику…

– А здесь обойдемся своими силами, – кивнул я. – В конце концов, фрегатами и «Константином» будем возить.

– Не обязательно! – с победным видом парировал Беклемишев. – Как я уже говорил в Северо-Американских Штатах бушует кризис. Десятки судов стоят на приколе, разорившиеся арматоры готовы продавать их по цене дров. Паровые машины идут по весу металла. Безработные моряки осаждают биржи и готовы наниматься буквально за еду.

– Так мы тоже вроде в деньгах не купаемся.

– У вашего высочества есть имя. Под него деньги дадут, причем брать кредит нужно сейчас, пока еще никто не знает о золоте на Аляске и острове Русском.

– Думаешь, можно рискнуть?

– Нужно!

– Вот черт языкатый, почти уговорил. Кстати, почему ты так ратуешь за Панамскую железную дорогу? Договорился о комиссии?

– Как можно-с! – вспыхнул от одного подозрения жандарм.

– Ну и зря. Да ладно тебе шучу! Передай Шестакову, чтобы созвал командиров кораблей и флагманов. Потолкуем…

Друзья, можем порекомендовать вам проект Антона Перунова "Хроники Запределья" https://author.today/work/300957цикл из 4 книг закончен

Глава 5

Совещание, которому предстояло определить будущее Российского Дальнего Востока, состоялось на следующий день. По-хорошему на нем следовало бы присутствовать генерал-губернатору Муравьеву и кому-нибудь из армейцев, но, как говорится, за отсутствием гербовой пишем на простой. В конце концов, наместник тут я и мои распоряжения для военной и гражданской администрации так же обязательны, как и указы августейшего брата.

Собрались мы в салоне «Генерал-Адмирала», а Шестаков выступил в роли радушного хозяина и, если так можно выразиться – «ведущего». Я как обычно устроился немного сбоку, чтобы с одной стороны не давить на выступающих, а с другой иметь возможность наблюдать за реакцией участников совещания.

Первым выступил Беклемишев, пересказавший в общих чертах все, что доложил мне вчера, опустив разве что свои предложения по доставке войск из Центральной России.

– Благодарю вас, полковник, – кивнул Иван Алексеевич. – Полагаю, диспозиция всем ясна. Кто-нибудь желает высказаться?

– С позволения его императорского высочества, – поднялся со своего места флаг-капитан отряда адмирала Лихачева капитан первого ранга Попов, – я хотел бы изложить некоторые соображения.

– Изволь, Андрей Александрович.

– Но для начала хотелось бы уточнить, – переглянувшись со своим флагманом, спросил он. – Правильно ли я понимаю, что целью нашего совещания является присоединение к России трех северо-восточных провинций Цинской империи?

– В общем да.

– В таком случае, вынужден констатировать, что имеющиеся у нас под рукой силы совершенно недостаточны. Если на море мы имеем решающий перевес и можем соперничать даже с Англо-Французской эскадрой, блокирующей в настоящее время Кантон, то в прибрежных водах мы откровенно слабы. По сути, в устьях рек может действовать только «Морж» и в некоторых случаях клипера. Но это еще полбеды. В конце концов, у нас имеются паровые катера, многие из которых вооружены митральезами и малокалиберными пушками, что делает их опасными противниками для китайских джонок любого размера. Главная проблема в том, что нам зачастую некого послать даже в десант. Говорить в таких условиях об экспедициях в глубь вражеской территории просто не приходится. Для подобных операций нужны линейные войска, конница и, разумеется, артиллерия.

– Спасибо, конечно, на добром слове, – усмехнулся я. – Но чего у нас нет, мы все и так знаем. Давайте поговорим о том, что у нас есть и где взять недостающее?

– Позвольте, – подал голос единственный статский на нашем военно-морском собрании мой секретарь, статский советник Мансуров.

– Да, Борис Павлович.

– Сколько я могу судить, – подошел к карте чиновник, интересующая нас граница будет проходить по реке Далинг, затем западной стороне Ивового Палисада или, как его называют китайцы, Любяни, далее к озеру Цаган-Нур, вдоль реки Нэньцзянь к Цицикару, а оттуда через Большой Хинган к долине реки Хайлар, озеру Далайнор и истоку Аргуни. А там уже и наша нынешняя граница. Выходит, почти 1300 верст.

– Все верно, – подбодрил я его, начиная понимать, куда он клонит.

– В то же время, нынешняя линия по Амуру и Уссури, считая от Уст-Зейского поста [1], ровно те же 1300 верст…

– И что из этого следует?

– Если имеющихся теперь войск достаточно для удержания нынешней границы, мы, как мне думается, ничего не потеряем, переведя их несколько на юго-запад. Разве не так?

– Увы, нет, – улыбнулся я. – Видишь ли, нынешняя граница, включая ту, что китайцами еще не признана, проходит главным образом по рекам. Кои сами по себе являются и преградами для возможного противника, и путями сообщения для нас, и пограничными ориентирами во всех случаях. А та, на которую мы рассчитываем, как ты сам отметил, будет проходить по горам Большого Хингана и тамошним степям.

– Прошу прощения, – извиняющимся тоном проговорил смутившийся от полученного ответа Мансуров. – Я человек не военный…

– Ничего страшного.

– В любом случае, трех батальонов для охраны такого обширного края недостаточно! – подытожил Попов. – Надобно по меньшей мере еще семь, чтобы довести их количество до десяти.

– Да где ж их взять?

– Сформировать, разумеется…

– Из кого? Людей-то нет!

– Господа, а что, если воспользоваться опытом наших недавних противников? – снова заговорил Мансуров.

– Вы сейчас о ком? – уже с раздражением посмотрел на него Попов.

– Про англичан с французами, разумеется. У первых есть армия из сипаев, вторые охотно берут свои колониальные войска из берберов и арабов…

– А ведь это мысль, – новыми глазами посмотрел на смущенного чиновника Лихачев.

– Вы сейчас про тех сипаев, которые устроили восстание, едва не подорвавшее британское владычество в Индии? – скептически отозвался Шестаков.

– И на старуху бывает проруха, – парировал адмирал. – В конце концов, англичане тут сами виноваты. С французами, насколько мне известно, подобного афронта еще не случалось.

– Да бог с ними с островитянами, – поддержал своего флагмана Попов. – У нас у самих есть опыт использования набранных из горцев отрядов на Кавказе.

– Предлагаете завести сюда черкесов?

– Ну зачем же непременно черкесов? Можно нанять ронинов в Японии, как это неоднократно делали голландцы. Или чосонцев. Они, кстати, не слишком жалуют маньчжур и будут только рады случаю пустить им кровь.

– Вздор! Корейцы боятся маньчжур как огня…

– Когда-то их и китайцы боялись, а теперь тайпины бьют в хвост и в гриву!

– Тише, господа! – пришлось вмешаться, чтобы остудить пыл участников дискуссии. – Должен признать, что это предложение господина Мансурова заслуживает куда большего внимания нежели первое. Заставить воевать одних туземцев против других в нашем положении весьма разумно и, если такой случай представится, мы им непременно воспользуемся. В конце концов, в Забайкальском войске уже немало бурят, и я не вижу никаких препятствий, чтобы увеличить их число. То же касается и туземной пехоты из числа подданных королевства Чосон. А вот японцев пускать в наш огород все же не следует. К тому же сторонники сегуна нужны ему самому, а противники к нам на службу не пойдут.

– Заранее прошу прощения у вашего императорского высочества, – вступил в дискуссию отмалчивавшийся до сих пор Лихачев, – за то, что коснусь некоторых вещей, быть может, выходящих за рамки моих обязанностей, но тем не менее близких мне по предыдущему месту службы.

– Изволь, Иван Федорович, мы все внимательно тебя слушаем.

– Господа, всем вам хорошо известно, что я по повелению его высочества несколько лет командовал Балтийской бригадой морской пехоты, получившей в последствии почетное наименование Аландская и, можно сказать, был свидетелем и непосредственным участником если не зарождения, то восстановления этой до недавних пор совершенно незаслуженно упраздненной и забытой части нашего флота!

Сделав небольшую паузу, адмирал налил себе из графина воды, после чего, промочив горло, продолжил.

– Я думаю, не будет никакого преувеличения сказать, что во всей Русской Императорской армии нет ни одной части, не исключая и старой гвардии, которые могли бы сравниться с ней по боеспособности.

– Экий славный панегирик. Но к чему ты клонишь?

– К тому, Константин Николаевич, что существующего количества морской пехоты совершенно недостаточно. Задачи, стоящие перед Флотом в сложившейся ситуации, требуют не только владения морем или действий на побережье, но также и организации экспедиций вглубь суши. Для овладения городами, а если понадобится, то и целыми провинциями противника. Между тем, мы не можем и не должны зависеть от прихотей начальников Военного ведомства. Полагаю, ни у кого нет иллюзий, что, если мы запросим переброски на Дальний Восток армейской дивизии, военный министр тут же пойдет нам на встречу. Напротив, стоит ожидать, что генерал Сухозанет непременно сыщет добрую сотню причин, по которым сделать это невозможно, и будет до последней крайности отстаивать свою точку зрения.

– Тут ты Америки не открыл, но в чем конкретно твое предложение?

– Полагаю полезным учредить Отдельный корпус Морской пехоты из трех дивизий. Первая и вторая будут дислоцированы соответственно на Балтике и Черном море и развернуты на базе имеющихся там бригад. Третью – Дальневосточную – придется создать на месте.

– И какой же у этих дивизий предполагается штат? – заинтересовался Шестаков.

– В каждой дивизии две стрелковые бригады из четырех отдельных батальонов каждая. Одна артиллерийская из четырех батарей легких 4-фунтовых пушек и такого же количества батарей с картечницами. Ну и саперный батальон.

– На каждый батальон по полубатарее пушек и митральез? – сообразил командир «Генерал-Адмирала».

– Совершенно справедливо, Иван Алексеевич. Таким образом, батальон с приданными ему частями усиления станет ядром десантного отряда, причем все матросы и офицеры будут хорошо знать друг друга и уметь взаимодействовать на поле боя.

– Умно придумано, – хмыкнул я. – Да только пока этот штат утвердят, пока изыщут средства на реализацию… что прикажешь делать здесь и сейчас?

– Ну, во-первых, ваше императорское высочество может перебросить сюда как минимум по одному, а лучше по два или даже три батальона из числа имеющихся, оставив в постоянных местах дислокации по одному. В мирное время — это более чем достаточно. Во-вторых, к ним можно присоединить … голштинцев.

– Кого?!

– Голштинскую гвардию вашего сына. Он, будучи независимым сюзереном, может вызвать своих подданных, не давая никому в том отчета. А у нас тут каждый штык на счету. Опять же, отъезд некоторого количества самых буйных голов, вне всякого сомнения, положительно скажется на состоянии дел в герцогстве и отношениях с Данией.

– Эко завернул. Теперь понимаю, за что ты извинялся…

– Таким образом мы уже через три-четыре месяца получим шесть батальонов отлично выученной пехоты, общим счетом порядка трех тысяч штыков при пяти батареях. А на замену им тут же начнут формироваться новые батальоны, которыми впоследствии так же можно будет воспользоваться.

– До той поры надобно еще дожить. Впрочем, ты прав. Три тысячи стрелков по здешним местам большая сила. Но все равно недостаточно!

– Тогда третьим пунктом предлагаю обратиться с всеподданнейшим прошением к его императорскому величеству о возвращении четырех морских полков в ведение Флота. Блаженной памяти Государь Николай Павлович распорядился перевести их в обычную пехоту, но теперь обстоятельства таковы, что настало время вернуть их в строй моряков. Полагаю, ваш августейший брат вам не откажет…

– Ты сейчас про Софийский, Невский, Либавский и Калужский полки?

– Про них, Константин Николаевич. Как я уже говорил, целую дивизию нам нипочем не дадут. Но если государь император сочтет за благо вернуть эти полки в подчинение Морского ведомства, вы сможете распоряжаться ими по своему усмотрению без оглядки на Сухозанета или кого-либо еще!

– Хитро задумано.

– Кроме того, – продолжил приободренный моими словами Лихачев, – в связи с сокращением штатов флота и списанием пришедших в негодность парусных кораблей и фрегатов образовался некоторый избыток моряков, причем как господ офицеров, так и нижних чинов.

– Их разве не уволили в запас?

– Насколько я знаю, только самых дряхлых из числа прослуживших не менее пятнадцати лет. Остальных рассовали по береговым экипажам и ластовым командам, а некоторые до сих пор ждут вакансий. Да и тем, кто уволен, зачастую некуда идти. Между тем, у нас большая нехватка в людях. Захват и освоение новых территорий подразумевает устройство новых портов и строительство судов, для которых понадобятся экипажи. Так почему бы не перебросить их сюда? Самым крепким найдем место в строю или на палубе, прочие пригодятся на берегу.

– Тоже верно. Как располагаешь, сколько и как скоро мы сможем собрать?

– Если начнем действовать прямо сейчас, то уже через полгода, помимо имеющихся у нас двух батальонов, которых необходимо стянуть в единый кулак, заменив в гарнизонах солдатами линейных батальонов мы сможем получить дополнительно не менее трех тысяч морских пехотинцев и голштинцев, а также от шести до восьми тысяч пехоты из бывших морских полков. Последние, конечно, будут уступать по боевым качествам не только аландцам, но даже и немцам, но все равно на голову превосходить любых местных вояк. Хоть маньчжур, хоть самураев.

– Итого, стало быть?

– От десяти до двенадцати тысяч штыков.

– Солидно, – кивнул я, прикидывая про себя, во сколько обойдется перевооружить бывших армеутов карабинами «шарпса» и револьверами. При цене в 30 долларов за винтовку… Получалось изрядно, но вполне по силам.

– Также не стоит забывать и о казаках. Как забайкальцах, так и тех, что привел с собой генерал Тацына. Если снабдить их достаточным количеством лошадей, а недостатка оных в Маньчжурии не наблюдается, да присоединить завербованных бурят, получится весьма значительный отряд кавалерии.

– Им еще границу прикрывать, – подал голос кто-то из моряков.

– Лучшая защита — это нападение, – машинально отозвался я.

– Еще три линейных батальона, – напомнил Шестаков.

– Вот им точно придется сосредоточиться на гарнизонной службе.

– Таким образом, ваше императорское высочество, получается что-то около двадцати тысяч штыков и сабель. С такими силами можно планировать куда более серьезные операции, нежели мы сейчас!

– В особенности если поддерживать их действиями речной флотилии, – кивнул я. – Насколько я понимаю, Сунгари вполне судоходна. Если вооружить хотя бы часть имеющихся у нас на Амуре пароходов, получив таким образом импровизированные канонерские лодки, можно будет развернуть наступление вдоль рек. Сколько их у нас там?

– Мало, Константин Николаевич. К тому же большая часть из них очень малы и годятся лишь как буксиры.

– Стало быть надо построить новые. Лес есть, команды с вооружением, пожалуй, тоже найдем. Остается найти лишь машины с котлами. Что скажешь, господин полковник, – обратился я к Беклемишеву. – Сможем закупить в Америке с пяток паровиков?

– Хоть десять, ваше высочество. Было бы золото…

Если бы еще пару лет назад Шахрину кто-то сказал бы, что он отправится на край света и будет там мыть золото, да еще и женится на дикарке, он, наверное, плюнул такому человеку в глаза. И вот теперь стоял по колено в студеной воде и болтал лотком, чтобы отделить шлих от ила, а дома его ждала Дашана….

Да, теперь у него имелся свой дом. Худой, конечно, по меркам человека, повидавшего Петербург с Нью-Йорком, но все же свой. Раньше это жилище принадлежало отцу Дашаны – тойону Духданеку, а теперь досталось им с молодой женой. Местные, в особенности шаман Гаккахуан, которому дух выдры по его словам дал это имя, означающее «Замерзающее лицо», и те, кто потерял в набеге своих близких, поначалу смотрели на молодоженов и их товарищей косо, но потом привыкли.

Тем более те в жизнь деревни не лезли, порядков своих не устанавливали, а все больше работали. За тот небольшой промежуток времени, что оставался у них до наступления зимы, трое старателей – сам Иван, неразлучный с ним Петр Лютый и креол Фомка Канаков – перелопатили все окрестности русла речушки, которую местные именовали совершенно не выговариваемым словом Дзантик’ихеени, но нашли-таки богатые россыпи для своего промысла, сразу решив перекрестить его для удобства в Золотой ручей, и теперь усердно мыли желтый металл, отвлекаясь только для охоты.

– Индиан бы для промывки нанять, – мечтательно заметил Фома, отогревая у костра замерзшие ноги. – Они к холодной воде привычные!

– На что оно им? – усмехнулся Ванька, выбирая из шлиха маленькие крупинки золота.

– То-то и хорошо, что ценности его не знают, стало быть, отдадут не задорого!

– Если начнут мыть, то скоро узнают, – хмыкнул с середины отмели Петька. – А что еще хуже, от них узнают другие и тут будет не протолкнуться.

– Это верно, – вынужден был согласиться бывший приказчик, – чужие нам тут без надобности!

– Зима скоро, – продолжил Шахрин, закончив с сортировкой и пересыпав добычу в мешочек из оленьей кожи.

– И чего?

– Харча, что с собой взяли, почти не осталось. Ни крупы, ни муки. Надо на охоту идти.

– Так может, Дашка твоя и сходит? Она девка боевая, а мы бы еще маленько намыли… сколь там у тебя?

– Фунта два уже.

– Не может быть, – с трудом сглотнул слюну Фома. – Дай кось…

Единственные весы хранились у них в доме, но бывший приказчик хвалился, что определяет вес по тяжести, и что характерно, почти никогда не ошибался. Разве что в свою сторону.

Взяв в руки мешочек, Волобуев несколько раз покачал его вверх-вниз, изображая колебания чаши весов, после чего авторитетно заявил – фунт и восемьдесят золотников! Не более…

– Ничто, скоро доберем.

– Вот и я говорю, нельзя работу бросать! Иначе удачи не будет…

– Никуда золото из реки не денется, – возразил Ванька. – А жрать что-то надо!

– Охотиться и зимой можно, а вода замерзнет, ети ее…

Нетерпение креола можно было понять. Таких мешочков у них уже шесть и в каждом примерно по пять фунтов золотого песку. Так глядишь, намоют без малого пуд, а это уже сумма! Если пересчитать в ассигнации, то и вовсе больше 50 тысяч рублей! Гора деньжищ! Капитал, целое состояние, даже с учетом, что делить ее все равно придется на троих. Что само по себе обидно…

– Донерветтер! – каким-то деревянным голосом воскликнул Петер.

– Опять своих чертей басурманских кличет! – сплюнул Фома. – Чего там у тебя?

– Нога!

– И чего?

– Свело! – простонал Лютый.

– Сейчас я, – кинулся к нему, отбросив свой мешочек, Шахрин и помог товарищу выбраться на сушу, после чего принялся массировать и разминать сведенную от судорог ногу.

Пока Иван помогал товарищу, Канаков с оханьем подобрал пару выпавших из мешочка крупинок, ссыпал их обратно, после чего затянул кисет таким же сыромятным шнурком.

– Рази ж так можно? – причитал он. – Ведь чуть не рассыпал, ирод! Подумаешь нога, чего ему, обалдую немецкому, сделается?

В самом деле, зачем этим молодым столько золота? Ведь пропьют или прогуляют. Ведь чисто скоморохи, только один с гармошкой, а другой с бубном. Ей богу, хватило бы им и половины на двоих. А он, Фома, эти денежки бы в оборот пустил, глядишь, через пару лет в гильдейские купцы вышел, а то и в миллионщики. Да и, по правде сказать, половины им тоже много. Треть на двоих поделить и того за глаза! В конце концов, они себе еще намыть могут, а он для такой работы уже не годится…

Дело шло к вечеру, когда уже собиравшийся скомандовать «шабаш» Иван вдруг зашиб ногу об оказавшийся на его пути булыжник.

– Тьфу ты, пропасть! – выругался он и хотел было выворотить от злости проклятую каменюку да бросить в реку, раз ей тут спокойно не лежится, но… Булыжник неожиданно оказался настолько тяжелым, что Шахрин поначалу не смог его даже поднять. Заинтересовавшись, он подважил упрямый камень с помощью слеги и выворотил наружу.

– Что это? – заинтересовался Петер, когда из-под наросшего мха блеснул маслянистый металл.

– Святые угодники! – едва не поперхнулся Фома. – Ведь это же самородок… а мы по нему уже вторую неделю ходим и спотыкаемся…

– Дуракам везет! – обрадовался Иван.

– Не могу сказать, что согласен с подобной оценкой, – улыбнулся Лютый, – но в целом, ты, Ваня, у нас и впрямь счастливчик. И жена красивая и золотишком вот разжился…

– Чего это «разжился»? – встрепенулся Фома. – У нас по уговору все, что намоем, общее!

– Так мы его и не мыли, – с невинным видом заметил голштинец. – Его Иван случайно нашел, стало быть, он его и есть!

– Ты чего плетешь, окаянный?! – ахнул пораженный в самое сердце креол. – побойся Бога, басурманин!

– Да не слушай ты его, – с досадой заметил Шахрин. – Не видишь, шутит? Уговорились все делать артельно, стало быть, и делить будем на всех. Ты лучше скажи, как располагаешь, сколько в нем весу?

– Эдакий валун на моем безмене и не взвесить. Но футов десять-двенадцать всяко есть. А может и более…

– Выходит, у нас уже целый пуд золота? – быстро посчитал Лютый.

– Получается так.

– Ребятушки, – вкрадчивым голосом начал Канаков. – Я тут подумал, чего нам здесь сидеть без толку? Скоро зима, все замерзнет. А мы, ежели прямо сейчас отправимся, в аккурат до холодов успеем в Ново-Архангельск. Там и зимовать проще и золото целее будет. А начальство увидит, какой мы валун добыли, глядишь, и на медаль расщедрится.

– На что оно тебе?

– Ты, Ваньша, – пренебрежительно хмыкнул Фома, – еще молодой и потому многого не понимаешь. С медалью-то оно завсегда проще. Заведешь ты, к примеру, торговлю, а к тебе начальство за какой-то надобностью. Глянет на медаль и подумает, что ты с большими людьми знаешься и лишнего с тебя спрашивать не станет. Хоть и небольшая, а все польза!

– Ну-ну…

– Нет, правда, Вань, поехали в город? Отдохнем мал-мал, в баньке попаримся. Ты девкам на гармошке своей сыграешь, они заждались поди…

– Не пойму я тебя, Фома, – покачал головой Петер, – ты же сам только что предлагал работать до самых холодов?

– Так это прежде было, а теперь совсем иное дело, – продолжил уговоры креол, просительно заглядывая в глаза то одному, то другому.

– Остынь, – посерьезнел Иван. – Делать будем, как уговаривались. До холодов золото мыть, как белые мухи полетят пушнину бить, а уж потом вернемся в Ново-Архангельск и сдадим все, что добудем. На эти деньги откроем кабак, лабаз и лавку для старателей. Люди как прознают о том, что здесь золотишко есть, валом попрут!

– Верно, – важно кивнул Лютый. – Золото всегда достается не тем, кто копает, а тем, кто продает ему лопату.

– Так-то оно так, – вздохнул явно несогласный с товарищами Кошеваров, очевидно совсем забыв, что еще недавно предлагал им ровно то же самое.

Проработав до вечера, старатели поужинали остатками припасов и легли спать, еще не представляя, каким ужасным будет их пробуждение…

Голова болела так, будто Шахрин накануне перепил самого поганого, что делают в Бразилии, неочищенного тростникового рома. Во всяком случае так рассказывали непьющему Ивану знакомые моряки. Во рту было сухо, глаза не открывались, а стоило попытаться пошевелиться, как несчастного парня начинало мутить.

– Что со мной? – прошептал он непослушными губами и неожиданно пришло облегчение. На разгоряченный лоб кто-то положил мокрую тряпицу, а знакомый голос произнес совсем рядом.

– Ты жив!

С трудом разлепив один глаз, Ванька присмотрелся и смог-таки разглядеть невообразимо милое лицо Дашаны.

– Что со…

– Молчи! – решительно закрыла ему ладошкой рот жена, худо-бедно научившаяся говорить по-русски. – На тебя напасть злые люди!

– А как Пётр?

– Он жив, но ему хуже, чем тебе!

– А Фомка…

Ответом ему было странное молчание.

– Нешто убили? – ужаснулся Шахрин.

– Нет, – неохотно ответила Дашана. – Это он напасть!

– Что?!

– Он пришел в деревню. Сказал, что вы остались работать, а его послали за едой. Вы часто так делали, поэтому я не удивилась. Но потом его поведение показалось мне странным, и я пошла сюда. И увидела, что вы едва живы.

– Где он?

– Пока я ходила сюда, он забрал все, что вы добыли, и лодку, а потом сбежал. Я вернулась слишком поздно, чтобы помешать.

– Вот паскуда, – застонал Иван. – Убью!

– Нет, – покачала головой дочь тойона. – Ты не сможешь. Слишком слаб. Я убью его!

– Да его поди уж не догнать, – с горечью вздохнул парень.

– Он не знает здешних мест, – пренебрежительно фыркнула индианка. – И не сможет уйти от меня.

– Я с тобой.

– Ты слишком слаб!

– Ничто. Справлюсь.

– Хорошо. Я возьму снадобье у шамана. Не хочу, но попрошу. Он не сможет мне отказать. Это придаст тебе сил…

Гаккахуан встретил Дашану на пороге своего дома и поначалу не хотел даже разговаривать.

– Ты зря привела русских сюда, – мрачно заявил он ей. – И разгневала этим духов. Духи помутили одному из них разум, и он попытался убить остальных. Значит их смерть угодна духам! Уходи!

– Послушай меня, Замерзающее лицо, – почти ласково прошептала ему девушка. – Ты дашь мне снадобье, и пока я со своим мужем буду охотиться на Фому, будешь лечить Петра. И если он не выживет, я сама принесу тебя в жертву!

– Не смей угрожать мне, женщина! – возмутился тот. – Я служу духам! Бойся вызвать их гнев!

– Молчи, Гаккахуан! Ты думаешь, я забыла, что ты сам хотел жениться на мне? Но оказался слаб и не выдержал испытания, после чего затаил злобу. Мой муж одолел меня в честном бою, а значит угоден духам, и я навсегда останусь с ним. А ты будешь приглядывать за Петром и, если не справишься, твое лицо и вправду замерзнет этой зимой. Я сказала!

– Ты глупая девка. Русские не почитают духов и не уважают наших женщин. Иван только попользуется тобой, а потом бросит. А если у вас будут дети, их будут называть не русскими и не тлинкитами, а креолами. Хорошо, я попрошу духов сохранить жизнь твоему мужу и его другу. Но когда он бросит тебя, не жалуйся мне и не приходи. Я не приму тебя!

– Глупый Гаккахуан. Если бы в мире вообще не осталось мужчин, я бы и тогда не пришла к тебе. А теперь дай мне снадобье. Нам нужно торопиться.

Странное пойло, которое дал Ивану шаман, и впрямь помогло. В том смысле что у него перестала кружиться голова, и он смог кое-как сидеть в лодке. Правила ей Дашана и ее дальний родич – молодой парень по имени Да-Тлан. Его гордое имя означало Большой Горностай.

Дочь тойона не ошиблась. Канаков и впрямь плохо знал здешние места, несколько раз едва не заблудился и даже чуть не перевернул свою лодку, разом чуть не лишившись при этом своего золота. Поэтому они все же сумели нагнать его. Заметив погоню, креол сначала попытался уйти, принявшись работать веслом, однако Да-Тлан и Дашана оказались сильнее, и скоро Фома понял, что не справляется. Схватив ружье, он выстрелил в преследователей, после чего причалил к берегу и попытался бежать. Однако ноша оказалась слишком тяжелой, а сам он давно не ел и совершенно ослаб.

В конце концов, Фома запнулся о какую-то корягу и подвернул ногу. В страхе он пытался заползти под куст стланика, когда его наконец-то нагнали.

– Что ж ты натворил? – каким-то потусторонним голосом спросил его Шахрин, все еще находившийся под действием шаманского снадобья.

– Ванечка, живой? – залепетал бывший приказчик. – Счастье-то какое. Не дал Господь согрешить! Ваньша, слышишь меня?

– Слышу!

– Вот и славно. Вот и хорошо. Иванушка, братец. Ты уж прости меня. Бес попутал. Я как этот самородок увидел, разум будто перевернулся. Это ж какие деньжищи! Мы их с тобой пополам поделим, по-честному!

– По-честному?

– Конечно! Зачем нам Петька? Он не нашей веры и вообще человек пустой. А мы с тобой торговлей займемся. Я тебя научу. Мы еще в миллионщики выйдем!

– Нет, Фома, не договоримся мы! – покачал головой Шахрин.

– А-а-а! – зарычал зажатый в угол Канаков и, позабыв о больной ноге, бросился на бывшего товарища, но не дойдя буквально пары шагов, упал и затих.

– Я же говорила, что убью его! – самодовольно заметила Дашана, вытирая нож, который только что вынула из печени креола. – Никто не смеет покушаться на моего мужа!

– Ты обещала мне его ружье, – мрачно показал на валяющееся рядом оружие Большой Горностай.

– Возьми, – равнодушно пожала плечами дочь тойона.

В Ново-Архангельск Шахрин и Лютый попали уже зимой. Когда все реки сковал мороз и установился твердый санный путь. Море у острова Баранова, правда, не замерзло, но они смогли добраться до места на одолженном у местных мирных колошей каяка. Сданное в контору золото вызвало у приказчиков такой восторг, что никто даже не поинтересовался, куда подевался компаньон удачливых старателей. В конце концов, климат на Аляске суровый, а люди смертны. Получив причитающееся им вознаграждение и оформив надлежащим образом участок, друзья собрались было уходить, как тут к ним подошла незнакомая скромно одетая женщина, за юбку которой держалась любопытно поглядывавшая на незнакомцев девчушка.

– Вы что ли господа Шахрин с Лютым? – робко спросила она.

– Мы, – кивнул Ванька, отметив про себя плоское лицо и раскосые глаза, выдававшие в незнакомке алеутку.

– Канакова я. Марфа. Люди сказывали, муж мой с вами на промысел ушел…

– Вот оно что, – с трудом удержался на ногах никак не ожидавший подобной встречи Иван.

– Вы уж простите меня, господа хорошие, а только где он? Поехал золото добывать, место бросил, нас без копейки оставил. Спасибо добрым людям, не дали с голоду пропасть…

– Тут есть такое дело, – замялся тщательно подбиравший слова Лютый, от волнения снова заговоривший с немецким акцентом. – Ваш муж…

– Утоп он, – резко, как будто отрывая присохший к ране бинт, сказал Шахрин. – Лед был слабый. Провалился. Не уберегли. Простите…

– Горе-то какое, – всхлипнула вдова, минуту назад думавшая, что готова ко всему. – Боже мой, Фомушка. На кого ж ты меня покинул, горемычную? Как же мы с Любкой теперь, ведь ни кола, ни двора… Да на кой черт тебе сдалось это проклятое золото? Жили же без него…

Глядя на причитавшую бабу, стали собираться люди. И даже какой-то приказчик выглянул из присутствия, но тут же понял, что ничего интересного кроме чужого горя не увидит и захлопнул дверь.

– Ты вот что, Марфа, или как там тебя, – решился Ванька. – Пошли отсюда. И нечего выть, этим горю не поможешь. Золото мы и впрямь искали, а что твой муж потонул, так на все Божья воля! Он дал, он и взял. А про то, как жить будете, не беспокойтесь. Золотишко мы и впрямь нашли. Втроем. И все добытое поделим по совести! На жизнь вам теперь хватит…

Петька, услышав последние слова, хотел было возмутиться, но взглянув товарищу в глаза, понял, что тот не уступит и сдался.

– Ничего, Петрух, – утешил его товарищ, когда все кончилось. – Дите ж не виновато, что его батька такой сволочью оказался?

– Ну и делил бы то, что с ним добыли, – вздохнул Лютый. – Зачем все то?

– Затем, что через этот самородок проклятый все и случилось. Мы остались без товарища, а его дочка без отца. А золота мы еще добудем. Его теперь царевичу Константину много надобно!

[1] В 1858 переименован в город Благовещенск по заложенному в том же году храму во имя Благовещения Пресвятой Богородицы.

Глава 6

С тех пор как в 1810 году блаженной памяти государь-император Александр Благословенный издал манифест об учреждении Государственного совета, в ведении этого органа находилось принятие новых и отмена старых законов, контроль над всеми государственными учреждениями и, разумеется, утверждение бюджета. И если бы члены этого почтенного собрания не назначались волей его величества, а избирались путем голосования, его вполне можно было считать парламентом.

Заседания происходили нечасто, но даже если бы они случались каждый день — это собрание князь Горчаков запомнил бы на всю жизнь! Ибо подобных фиаско в его довольно-таки богатой на события биографии до сих пор еще не было. Нет, поначалу все шло как задумано. Главы комиссий и министры отчитались о состоянии дел и проведении реформ, причем общим рефреном звучало – дайте денег. Председательствующий в Совете князь Алексей Федорович Орлов призывал их к порядку и обещал вернуться к вопросам финансирования позже, пока наконец слово не взял сам Горчаков.

Вкратце описав состояние дел в своем ведомстве, которое считалось если и не блестящим, то весьма близким к тому, потом перешел к международному положению Российской Империи, каковое оказалось как бы не лучшим со времен Венского конгресса, он коснулся и внутренних проблем. Воздав должное государю императору, уже вошедшему в историю как Освободитель, и ухитрившись при этом ни разу не упомянуть его августейшего брата, бескомпромиссная позиция которого и стала главным двигателем преобразований, он перешел к сути.

– Великие реформы, кои было благоугодно начать его величеству, требуют от нас полнейшего напряжения сил, ибо в данный момент нет ничего важнее, чем скорейшее их проведение. И если для этого нужно пойти на некоторые жертвы, то я первый готов на них.

– О чем это вы, князь? – удивился Орлов.

– О презренном металле, Алексей Федорович. Коль скоро его не хватает, не будет ли полезным урезать непроизводительные траты некоторых государственных учреждений?

– Так ведь уже…

– Боюсь, что далеко не все. То есть большинство министерств и департаментов, не исключая даже Военного и Народного Просвещения, нашли возможности умерить нагрузку на казну, и только у одного из них продолжает расти бюджет.

– Вы говорите…

– Да. Траты на Морское министерство совершенно избыточны. Зачем нам такое количество новых кораблей, если наш флот и без того безраздельно властвует в омывающих нашу державу морях? К чему эти заморские экспедиции, если мы почти не ведем в тех краях торговли кроме как через Кяхту?

– Уж не предлагаете ли вы отказаться от внешней политики?

– Разве я так сказал? Просто с моей точки зрения нам сейчас следует сосредоточиться на политике внутренней, провести все необходимые реформы, обеспечить хотя бы самым необходимым наши отдаленные провинции и лишь потом, накопив достаточно сил, вернуться к расширению наших пределов. Россия должна сосредоточиться!

– С последним утверждением трудно спорить, но…

– Михаил Христофорович, – обернулся к безучастному министру финансов Горчаков. – Не будете ли вы столь любезны разъяснить глубокоуважаемому собранию масштаб идущего на наш флот финансирования?

– Весьма охотно, ваше сиятельство, – ровным и как будто принадлежащим машине голосом отозвался тот. – Однако прежде я хотел бы заметить, что вовсе не считаю упомянутые вами траты чрезмерными. Они, разумеется, велики. Однако ежели рассматривать ситуацию со всех сторон, оные ассигнования вовсе не являются непроизводительными.

– Как это? – растерялся вице-канцлер.

– Ну взять, к примеру, хотя бы базу на острове Сицилия. С одной стороны, ее содержание обходится казне довольно-таки недешево. С другой, именно ее наличие обеспечивает приток на наш рынок отличных вин, фруктов, оливкового масла и иных товаров по весьма сходным ценам, в том числе столь необходимой для производства пороха серы. Которые в противном случае обходились бы нам гораздо дороже. И ежели сравнить выгоду с затратами, то последние не так уж и велики.

– А прочие прожекты великого князя Константина, – впервые назвал его имя Горчаков. – Не слишком ли дорого они обходятся государству?

– Изволите ли видеть, Александр Михайлович, – в голосе Рейтерна впервые появилось нечто похожее на эмоцию, – я по долгу службы лучше многих знаком с коммерческой деятельностью его высочества и смею утверждать, что, во-первых, ни один из его, как вы изволили выразиться, «прожектов» не финансировался из казны, а также не является убыточным. Напротив, железные дороги, пайщиком и членом правления коих состоит Константин Николаевич, и строятся, и окупают себя быстрее, нежели все прочие. То же касается пароходных и иных обществ.

– А Российско-Американская Компания? – упавшим голосом выдавил из себя министр иностранных дел.

– Впервые за много лет показала рост прибыльности! – парировал Рейтерн.

В общем, провал был полным, после которого князь мысленно приготовился к отставке, но государь, как ни странно, никак не отреагировал на него и не высказал главе внешнеполитического ведомства никаких претензий. Хотя по его хитрой усмешке было видно, что все знает…

– Не того Александра у нас звали византийцем! – ругнулся в сердцах Горчаков и после недолгих раздумий все-таки отправился переговорить со столь бесцеремонно предавшим его Рейтерном. Благо и МИД, и Минфин, а также огромные (в 50 комнат) и роскошно обставленные казенные квартиры их глав располагались не просто в одном «министерском» корпусе гигантского комплекса зданий Главного штаба, но даже в одном крыле, который так и называли «министерским».

– Что-нибудь случилось? – как ни в чем не бывало встретил его Михаил Христофорович.

– Вам ли того не знать, милостивый государь!

– Признаться, я не вполне понимаю…

– Не понимаете?! Мы с вами эдак не уговаривались…

– Мы с вами вообще никак не уговаривались! – отрезал министр. – И уж если вы, ваше сиятельство, пеняете мне за сказанное на Государственном Совете, то смею заверить, мною не сказано ни единого слова неправды! Порукой тому…

– Да полно вам, в самом деле, – неожиданно смягчился Горчаков. – Я же не сатисфакции требовать пришел. Да и правда ваша, не уговаривались мы ни о чем. Я вам предложение сделал, а вы были вольны принять или отказаться. Разве что об окончательном решении все же было бы правильно уведомить до, а не после, но на то Бог вам судья… Но все же почему?!

– Видите ли, князь, – тяжело вздохнул Рейтерн. – Я много думал о вашем предложении, прикидывал так и эдак, взвесил все pro et contra и в конце концов…

– Отступились…

– Да. Потому что вы, почтеннейший Александр Михайлович, плохо знаете человека, дорогу которому решили перейти.

– А вы, значит, хорошо?

– О, да! Я, если помните, служил под его началом и если достиг нынешнего положения, то не в последнюю очередь благодаря покровительству его высочества и данной им возможности себя проявить. И могу сказать вам только одно – он страшный человек!

– Что вы сказали?

– То, что вы слышали. Константин Николаевич принадлежит к тому редкому типу людей, для которых не существует слова – невозможно. Генерал-Адмирал не признает условностей, не знает жалости. И можете быть уверены, если он вдруг сочтет ваше сиятельство хоть сколько-нибудь серьезной помехой на своем пути, с вами будет покончено, прежде чем кто-либо успеет хоть что-то сообразить!

– Я не боюсь отставки…

– Отставки?! – неожиданно взвился разом растерявший свою невозмутимость Рейтерн. – Да если дело кончится только этим, можете считать себя счастливчиком!

– Вы преувеличиваете…

– Спросите у генерала Кирьякова, как я преувеличиваю! Или у графа Адлерберга…

– Вы сейчас серьезно? – насторожился Горчаков.

– А вы до сих пор считаете историю про выстрел на Альме салонной байкой?

– Нет, я про графа…

– Знаете, Александр Михайлович, – устало вздохнул министр финансов. – Уже поздно и вам, пожалуй, пора. Не смею задерживать

– Да-да, – спохватился князь. – Вы безусловно правы. Всего доброго…

– Покойной ночи!

Распрощавшись с «трусливым немцем», Горчаков, не замечая, что по-стариковски шаркает, шел к себе, мучительно размышляя на кого можно опереться? Шувалов еще слаб. Он конечно пользуется доверием государя, но бодаться напрямую с великим князем не сможет. Да и не станет. А предпочтет наблюдать за схваткой, чтобы присоединиться к победителю. Консерваторы и крепостники, которым великий князь Константин поперек горла, не станут поддерживать вице-канцлера, поскольку он для них такой же «либерал». Сухозанет и вообще военные? Среди них нет такой яркой фигуры, чей авторитет сравнился бы с генерал-адмиралом. Тут нужен кто-то с большим весом, но при этом…

– Ну наконец-то! – встретил хозяина верный лакей Гаврила. – А то ваше сиятельство кой час дожидаются…

– Кого еще нелегкая принесла, – пробормотал про себя дипломат.

– Меня, Александр Михайлович, – раздался смутно знакомый голос.

– Вы? – удивился он, увидев перед собой Меншикова.

– Я, – расплылся в улыбке московский генерал-губернатор. – Примите?

– Теперь поздно… может в другой раз?

– Можно и так, только ведь мне скоро в Первопрестольную возвращаться. Можем и не увидится более…

– Что вам угодно?

– А вы, верно, к Рейтерну ходили? – проигнорировал его вопрос Меншиков. – Зря коли так. Он ведь из «константиновцев» и против патрона не пойдет. Боится.

– А вы, стало быть, нет?

– Я-то? – усмехнулся потомок петровского фаворита. – Очень боюсь! Но, дело в том… вот вы только что спросили, чего мне угодно? Да, в общем-то, того же, что и вам на минувшем заседании Государственного Совета. Подрезать крылышки одной слишком высоко взлетевшей птице.

– И вы готовы…

– Э, нет. В конфиденты вашему сиятельству не рвусь и биться плечом к плечу не стану.

– Тогда какого, простите, черта…

– Быстро же с вас дипломатический лоск слетел, – хихикнул Александр Сергеевич. – Вопрос, впрочем, резонный. Биться, как я уже сказал, под вашими знаменами не хочу и не буду, а вот совет, как задвинуть нашего морячка, дать могу. Послушаете или нет, решать вам…

– Ну что ж, говорите, раз пришли.

– Вы, сударь мой, не с того начали. Совать палки в колеса кареты такого человека, как великий князь Константин, глупо-с! Он если надо будет и без кареты обойдется и этой же палкой вам и надает. И хорошо если по рукам! Да-с!

– Это я сегодня уже слышал.

– Михаил Христофорович – человек молодой, но весьма неглупый. Его совету не грех и последовать. А вам, если хотите добиться желаемого, следует действовать тоньше.

– И как же?

– В чем его сила? Думаете в том, что он – великий флотоводец? Вздор! Бывали у нас адмиралы и получше. Герой войны? Ну уж нет, таковых в России столько, что улицы мостить можно. Главная его сила в том, что он ­– брат государя-императора! И в этом же и главная слабость. Как бы не любил Александр Николаевич своего брата, быть в тени даже ему не нравится. На этом и сыграйте. За что народ больше всего ценит наших царей? Скажете, за доброту и справедливое правление? Чепуха-с! Петр Великий был сущий тиран, но завоевал восточный берег Балтики. Про то, какова была матушка Екатерина, впору дегтем на заборе писать, если бы не Крым с Новороссией. Александр Благословенный тоже не столько отражением двунадесяти язык славен, сколько Польшей и Финляндией, черт бы их обеих подрал.

– Вы говорите о присоединении новых земель?

– Именно!

– Кавказ?

– Нет, не то. Кавказ уже сороковой год воюют. Приелись нашей публике уже и бурки, и папахи с черкесками. Да и недолго осталось. Тут надо что-то другое, причем подальше от моря, чтобы вся слава и почести прошли мимо генерал-адмирала!

– Средняя Азия? Персия?

– Прекрасная идея! – с деланным восторгом воскликнул Меншиков. – И как она мне самому на ум не пришла?

– Хотите остаться в сторонке? – понимающе кивнул Горчаков.

– Хочу. И останусь. А вы думайте. Только если надумаете, сами к государю не лезьте. Лучше нашепчите в ухо Сухозанета или кого помоложе из генералов. Им ведь тоже славы хочется. А вернее всего, если государь будет думать, будто сам все придумал. Тогда его никакой генерал-адмирал не переубедит.

– Что ж, за совет спасибо. Только можно один вопрос?

– Зачем мне это нужно? – усмехнулся генерал-губернатор.

– Вы ведь тоже кое-чем обязаны Константину. Так зачем?

– Как бы не так, – холеное лицо князя скривилось от злости. – Он лишил меня победы в Крыму! Пришел на все готовое… А потом едва не выбросил на помойку, как ненужный сюртук. Никогда не прощу!

– Так может…

– Не может! Сами-с!

История Инкоу началась в далеком XVII веке, когда еще четвертый император из династии Цин – Канси распорядился переселить на берега Бохайского залива в устье реки Ляохэ отряд из племени монголов-баргутов, на предмет контроля окружающей территории. Как ни странно, жили эти степные всадники не в юртах, а в больших напоминающих казармы домах, именуемых по-китайски – «Инцзы».

Со временем городок захирел и превратился в обычную рыбачью деревушку, а вот название «Инкоу», что в переводе с мандаринского значит «Устье в районе воинского лагеря», осталось. Наверное для того, чтобы удивлять заезжих путешественников краткости и образности формулировок. Все же втиснуть в пять букв столько смыслов, это надо уметь!

Административный центр этого уезда расположился пятьюдесятью верстами выше по течению в небольшом по китайским меркам городке Нючжуан. Тот самый, который по словам словоохотливого лейтенанта Артура союзники собирались сделать открытым для иностранной торговли и учредить там сеттльменты.

Ну а поскольку подобная перспектива нас совершенно не прельщала, следовало поторопиться и застолбить это место за собой. Причин тому было ровно три. Во-первых, нанести удар по Цинской администрации, ясно показав, что будет дальше, если богдыхан не пойдет на уступки. Во-вторых, обеспечить контроль за Ляохэ, а, следовательно, не только большей частью торговли в Маньчжурии, но и единственными по сути воротами для китайской миграции. Ну и в-третьих, по порядку, но не по значению, числилась небольшая гадость союзникам.

В общем, причин для занятия еще одного пункта на побережье было более чем достаточно, а вот возражение только одно. У нас банально не имелось на это средств. Имеющихся в наличии войск с трудом хватало для того, чтобы удерживать Сахалин, Русский, Цусиму и Квантун. Что уж тут говорить про Инкоу…

– Боюсь, что при данных раскладах захват и дальнейшее удержание устья Ляохэ решительно невозможны! – без обиняков заявил мне Лихачев.

– Так уж и невозможны? – хмыкнул я, внимательно рассматривая карту.

– Константин Николаевич, – вздохнул адмирал. – Я как никто поддерживаю ваши планы и устремления, и чтобы воплотить их в жизнь готов пролить кровь, но сейчас просто вынужден встать в оппозицию. Давайте на минуту допустим, что мы высадились в устье Ляохэ и заняли его.

– То есть захватить все же можно?

– Да, но…

– Погоди возражать, Иван Федорович. Давай для начала разложим предстоящую операцию на отдельные шаги и посмотрим, где узкое место?

– Ну, хорошо, Константин Николаевич. Давайте попробуем.

– Итак. Можем ли мы захватить Инкоу?

– Да, – вынужден был признать адмирал. – Пусть ненадолго, но большого труда это не составит.

– Прекрасно. Далее, можем ли мы возвести там укрепления?

– У нас мало людей…

– А кто говорит о наших матросах? В Цзинчжоу форт строили местные.

– Хм. Вынужден согласиться, если согнать пару тысяч тамошних кули и не поскупиться с оплатой, укрепления можно воздвигнуть довольно быстро.

– Замечательно. Теперь по гарнизону. Сможем ли мы собрать хотя бы пару сотен человек, чтобы удерживать крепость и обслуживать батареи?

– Но у нас нет лишних пушек!

– Не забегай вперед. Можем или нет?

– Пожалуй, можем. Но пушек все равно нет. Равно как и пороха со снарядами!

– Ладно. Значит, узкое место все-таки артиллерия. Давай подумаем, где ее можно взять?

– Не знаю!

– А ты подумай…

– Ну, некоторое количество можно снять с кораблей. Но я решительно против разоружения!

– О разоружении речи не идет. Но по крайней мере один вариант у нас уже есть. Что-нибудь еще?

– Пожалуй, можно отправить один из кораблей в Николаевск и взять пушки там.

– Вот тебе и еще один путь решения вопроса.

– Ерунда это, а не решение. Если не считать несколько современных орудий, доставленных нашей экспедицией, с которыми, как я подозреваю, Муравьев ни за что не расстанется, там остаются только те, что привезли из эвакуированного Петропавловска. Семьдесят четыре гладкоствольные пушки калибром, если не ошибаюсь, не более 18 фунтов. Безнадежно устаревшие еще во времена прошлой войны.

– Ну вот видишь, добрых семь десятков стволов у нас нашлись. А что старые, так против китайцев и их за глаза. Но может еще есть какие-нибудь резервы?

– Даже не знаю. В конце концов, можно отправить корабль не в Николаевск, а в Северо-Американские Штаты и приобрести орудия с огнеприпасами там. При известной ловкости это можно проделать довольно быстро и по деньгам выйдет не так уж дорого. Больше того, если слухи о бушующем там кризисе верны, там можно нанять и канониров.

– Тоже неплохо, – кивнул я.

– Что-то никак не возьму в толк, куда вы клоните? Константин Николаевич, сдается мне, у вас уже есть решение…

– Ну не то чтобы прямо решение, – признался я, – но слушая тебя, кое-какие наметки появились. Правда, они…

– Что?

– Я бы сказал, отдают некоторой авантюрой…

– Из уст любого другого человека это звучало бы как признание в сумасшествии, – с интересом посмотрел на меня Лихачев. – О большем судить не смогу, пока не узнаю хотя бы в общих чертах.

Сразу скажу, я слукавил. Эта идея мне пришла еще пару дней, а точнее ночей назад, и поначалу я ее откинул как совершенно безумную. Но чем больше я над ней размышлял, тем более выполнимой она казалась.

– Смотри, – я ткнул в карту Бохайского залива, – Вот устье реки Байхэ, дальше Тяньцзинь и столица Цинской империи Пекин. Речной путь прикрывают форты Дагу.

– Судя по сведениям Беклемишева, они недурно вооружены, – хмыкнул Иван Федорович, после чего изумленно посмотрел на меня. – Стойте, уж не хотите ли вы предложить…

– Ну а почему бы и нет?

– Но у нас нет сил даже на Инкоу! А тут Дагу… мы их не удержим! Задавят числом…

– А зачем их удерживать? Нам не форты нужны, а стоящая на них артиллерия с запасами!

– Но…

Все дело в том, что в отличие от Лихачева я знал, что через год форты Дагу после непродолжительной бомбардировки и практически бескровного штурма захватят союзники. Китайские войска не смогут оказать им действенного сопротивления. После чего дорога на Пекин окажется открыта, и богдыхан будет вынужден пойти на переговоры. Впрочем, выполнять достигнутые соглашения никто в его правительстве даже и не подумает, в связи с чем союзники через год организуют новый поход и с удивлением наткнутся на восстановленные и при том значительно усовершенствованные укрепления.

– Вот такой план, Иван Федорович. Стремительный налет, высадка десанта, захват форта, после чего вывозим все, до чего сможем дотянуться. Пушки, ядра, порох…

– Только для захвата артиллерии?

– Ну почему же только? Продемонстрируем силу, причем как китайцам, так и англичанам с французами. Убедим богдыхана в серьезности наших намерений. Ну и заставим его генералов озаботиться обороной родных берегов. А то его мандарины вообще мышей не ловят!

– Мандарины? Мышей? – ошарашенно посмотрел на меня Лихачев. – Невероятно…

– Ну так как?

– Константин Николаевич, один из нас точно сошел с ума! Или вы, предложив мне это, или я, потому что готов согласиться…

– Ну, брат, в таком случае мы с тобой в одной палате!

– Пусть так, но… я верю в вашу звезду!

– Вот и прекрасно. Стало быть, план осенней кампании мы определили. Дело за малым, воплотить его в жизнь.

Глава 7

Появление в китайских водах крупной эскадры русских, с которыми у Поднебесной и без того были не самые лучшие отношения из-за постоянных попыток «северных варваров» занять территории, по праву принадлежавшие богдыхану, не осталось в Пекине незамеченным. А молниеносный захват острова Эдзо, о котором цинские чиновники оказались прекрасно осведомлены, и последовавшая за ним высадка на Квантуне и разгром тамошних войск и вовсе вызвал изрядное беспокойство. После чего император Сянфэнь прислал-таки ко мне своих официальных представителей на предмет производства переговоров.

Трое напыщенных чиновников-мандаринов в роскошных одеждах и с длинными ногтями, подчеркивающими невозможность занятий физическим трудом, вели себя подчеркнуто высокомерно и начали нашу встречу с предъявления длинного списка претензий, суть которых сводилась к тому, что мы русские совершенно обнаглели, и, если не хотим вызвать гнев императора вселенной должны немедленно покинуть самовольно занятые территории Поднебесной, вернуть пленных и выплатить компенсацию. Причем, последнее лучше всего делать постоянно и в виде дани.

– Это они сейчас все серьезно? – хмыкнул я, выслушав перевод.

– Точно так-с, – развел руками юнкер Кольцов, продолжавший исполнять при моей высокой особе обязанности толмача.

– А ты объяснил им, с кем они разговаривают?

– Конечно!

– Спроси, кто из них старший?

Вопрос оказался неожиданным. Кажется, Сянфэнь не высказался на этот счет сколько-нибудь определенно, а ранг у мандаринов был примерно одинаковым. Впрочем, после недолгих переглядываний и быстрого обмена репликами один из них выступил вперед, явно показывая кто тут главный.

– Теперь поинтересуйся, в какой степени родства он состоит из богдыханом?

– Так ни в какой, – развел руками юнкер. – Они даже не маньчжуры, а ханьцы. А самый старший по-нашему – заместитель директора департамента внешних связей одного из дворцов.

– И какой у него чин?

– Да черт его знает. Мандарин пятого ранга. Что-то вроде полковника.

– Понятно. А есть ли у них полномочия заключить мир, передав нам спорную территорию?

Увы, полномочий тоже не было. По сути Сянфэнь или кто-то из его приближенных прислал к нам чиновников средней руки, будучи свято уверен в величии Поднебесной империи и ничтожестве северных варваров…

– Значит так, господа. Передайте своему императору, что я – брат русского императора великий князь Константин – жестоко разочарован его недальновидностью и невежеством. Если богдыхан все же заинтересован в переговорах и мире между нашими странами, он должен прислать по-настоящему высокопоставленных переговорщиков, ранг которых будет не менее чем министерский, причем хотя бы один из них должен быть его кровным родственником и носить титул принца!

– Но это невозможно! – затряс головой глава делегации, имени которого я так и не запомнил.

– Далее. Если раньше я, испытывая к китайскому государству чувство искренней симпатии и в чаянии дружбы, намеревался ограничиться занятием пустынных и совершенно не нужных Цинскому государству территорий в Приморье, то теперь, после нанесенного мне и моей стране оскорбления, просто вынужден ужесточить требования. Таким образом, помимо уже занятых нами Приморья, Китай должен отказаться в пользу Российской Империи от Трех восточных провинций: Мукденской, Гиринской и Хэйлунцзянской с городами Цицикар и Айгунь и признать их вечным российским владением. То же касается и Квантуна, где мы намерены открыть порт и построить крепость.

– Это немыслимо, – кивая головами как фарфоровые болванчики, загомонили китайцы. – Маньчжурия – родина императора и его прямое и неотчуждаемое владение. Сама мысль о том, что эти земли могут достаться чужеземцам недопустима! Мы не осмелимся доложить ему о подобной дерзости, иначе нас тут же казнят…

– Это будет очень печально, но мои требования таковы. Кроме того, передайте вашему государю, что упорствовать не в его интересах. Потому что каждые новые условия будут хуже предыдущих!

– Мы будем сражаться!

– Ваше право. Но если моя армия окажется под стенами Пекина, мир обойдется вам гораздо дороже!

– Мы услышали тебя иноземный принц! – выступил вперед державшийся до сих пор скромнее других чиновник. – И не боимся твоих пустых угроз! Мы знаем, что у тебя нет сухопутного войска, способного добраться до столицы Мира. А твоим кораблям ни за что не пройти мимо наших укреплений в устье Байхэ! Ты можешь сколько угодно сотрясать воздух, но не сможешь испугать даже кузнечика в придорожной траве.

– Как тебя зовут?

– Ли Цижун.

– Я запомню твое имя, а теперь убирайтесь!

Разумеется, ни я, ни кто иной в моем штабе и не надеялся, что Цинские власти так легко согласятся на эти требования. Отдать земли которые Айсиньгьоро считают своей вотчиной и прислать на переговоры кровного родственника для них не просто невозможно, но скорее немыслимо. Несмотря на все обрушившиеся на Китай беды, император и его окружение продолжают жить в уверенности, что Поднебесная – центр мира и самое могущественное государство во вселенной. Так что и нам, и ставшим нам ситуационными союзниками англичанам с французами для заключения выгодного мира просто необходимо вывести их из этого пагубного заблуждения.

Поэтому мы, не теряя времени даром, приступили к разработке новой операции, целью которой стала крепость Дагу. Благо Беклемишеву удалось разузнать о ней кое-какие подробности.

По его словам, запиравшие выход в устье Байхэ укрепления состояли из трех фортов. Самый большой из них с тремя бастионами и располагался на южном берегу. Другой, несколько меньшего размера с одним бастионом на северном. И еще один, оказавшийся недостроенным по задумке неизвестных инженеров должен был прикрывать фланг Южного форта. Фланкируя удобную для высадки береговую бухту.

Вход в реку закрывался наплавным мостом из массивных плотов, связанными друг с другом, и прикрепленные к вбитым в дно кольям. С обоих сторон эта внушительная конструкция прикрывалась достаточно мощными батареями, имевшими по десятку орудий каждое. Общее же количество готовых к бою пушек оказалось не менее шестидесяти.

Тянувшиеся по кромке довольно высоких валов стены из грубо отёсанных каменных блоков нельзя было назвать венцом фортификационной мысли. Будь у меня хотя бы десяток канонерских лодок способных действовать на мелководье, даже самый мощный Южный форт не продержался бы и суток. Проблема лишь в том, что канонерка у меня всего одна – «Морж». И хотя она вооружена весьма дальнобойными по нынешним меркам нарезными орудиями в одиночку ей форт не уничтожить.

– Н-да, задачка, – покрутил головой Лихачев, кажется, уже раскаивающийся в том, что безоговорочно поддержал мою авантюру. – Говоря по чести, даже не знаю, как к ней и подступиться…

– Собственно говоря, варианта у нас всего два, – заметил, внимательно разглядывая карту Шестаков. – Либо высадить десант примерно вот здесь, – ткнул он пальцем на пустынный пляж подле недостроенного форта и штурмовать с берега, полагаясь на превосходство нашей морской пехоты в огневой мощи. Или же, все-таки атаковать с моря, попытавшись, сколько возможно подавить артиллерию противника огнем «Моржа», после чего опять-таки высадить десант, но уже перед главным фортом…

– И положить нашу морскую пехоту без всякой надежды на успех? – возмутился Лихачев, привыкший считать Аландскую бригаду своим детищем.

– Если ваше высочество, позволит высказать некоторые соображения – решительно заметил командовавший морскими пехотинцами капитан второго ранга Одинцов, – хотел бы отметить расположение батарей на Северном форте. Какие бы старые орудия на ней ни стояли, до места высадки, если она состоится перед Большим южным фортом они достанут.

– Значит высаживаемся перед «недостроем»! – решительно поддержал бывшего сослуживца Лихачев.

– Не совсем. Я предлагаю, высадиться сначала на Северной стороне и атаковать тамошние укрепления. Они гораздо слабее Южных и гарнизон там меньше. В случае успеха можно будет переместить захваченные пушки ближе к берегу и обстрелять Главный форт. Ну, или даже поставить там орудия с кораблей…

– А потом перевезти десантников на Южный берег? – скептически покачал головой Лихачев. – Слишком сложно-с!

– Боюсь, что другого выхода у нас нет.

– Господа, – вмешался помалкивавший до сих пор Попов. – Но если нам удастся захватить Северный форт, то зачем нам Южный?

– В каком смысле, зачем? – удивился Лихачев.

– В самом прямом, – хитро усмехнулся Андрей Александрович. – сколько я помню, главной целью этой авантюры был захват пушек, для вооружения наших новых крепостей на Квантуне и Инкоу. И коли так, чем же пушки Северного форта в этом смысле хуже тех, что стоят на Южном?

– А ведь и впрямь, – крякнул от неожиданности Шестаков. – И китайцев по носу щелкнем, и пушки раздобудем и потерь лишних не понесем… Что скажете, ваше высочество?

– Хм. Знаете, господа. Еще пару дней назад я с вами бы, пожалуй, согласился. Но теперь после визита посланцев Сяньфэня, понимаю, что любой результат кроме полного разгрома китайцев и очищения Дагу будет воспринят маньчжурами как их победа. Больше того, именно так это расценят и наши заклятые друзья в Лондоне и Париже, да, пожалуй, и недоброжелатели в Петербурге тоже. А вот этого допустить никак нельзя! Нет, нам нужна безоговорочная победа, чтобы никакой туземный вельможа, газетный писака или продажный политикан не смог ее оспорить. Только так мы сможем убедить весь мир, что Русский флот на Тихом океане следует воспринимать всерьез!

– Но как этого добиться? При отсутствии достаточного количества бомбардирских судов укрепления Южного форта нам не разбить, а высадка под огнем, тут Иван Федорович абсолютно прав, приведет только к неоправданным потерям.

– Значит нам нужно эти самые бомбардирские суда создать!

– Но как? У нас нет ни леса, ни мастеров, ни паровых машин…

– Минуту внимания, господа, – выложил я из кармана свернутый вчетверо лист бумаги с грубо нарисованным эскизом и бережно его расправил. – Нам нужны носители тяжелой артиллерии. Примерно такие.

Рисунок представленный мною штабу, изображал артиллерийский плот, построенный англичанином Кользом для атаки Керченских укреплений в той реальности, которая здесь так и не случилась. Массивная деревянная рама длинной около 45 футов (13.7м) и шириной в 15 (4.6м) опиралась на расположенные в шесть рядов тридцать пустых бочек.

На самом плоту предполагалось установить 32-фунтовое орудие. Осадка по моим весьма приблизительным расчетам не должны была превышать двух или трех футов, что в наших условиях было более чем приемлемо. Для защиты расчетов и боезапаса предполагались деревянные щиты. Прямого попадания ядра такая конструкция, конечно, не выдержит, но и попасть в нее задача тоже не тривиальная.

– Я так полагаю, это нечто вроде импровизированного прама? [1] – с загоревшимися глазами подвинул к себе эскиз будущий главный кораблестроитель нашего флота. – Весьма любопытная конструкция.

– Я бы сказал примитивная, но для подобного случая сойдет. Как видите осадка будет невелика, так что бар [2] преградой не станет. Двигаться будут с помощь паровых катеров, или на худой конец гребных шлюпок. В конце концов можно предусмотреть и паруса, но только в качестве крайней меры, ибо много от них ждать не приходится. В любом случае на позицию мы их доставим, а там встанут на шпринг и будут долбить наших китайских друзей до полного вразумления.

– Задумка не плоха, – энергично закивал Попов, – но, если позволите, я бы предложил несколько усовершенствований.

– Излагай, если есть что.

– Ну, для начала я бы увеличил размеры. Что иметь возможность разместить более крупные орудия. В идеале Баумгарты №2, но тут надобно еще считать. Во-вторых, вместо щитов лучше собрать наклонные брустверы из бруса или по крайности из целых сырых бревен, способных защитить наших канониров не только от пуль, но и от малых ядер. Ну и наконец, полагаю необходимыми если не мачты с марсами, то хотя бы настил поверх бруствера для размещения митральез или хотя бы стрелков со штуцерами, которые могли бы вести огонь по вражеской обслуге.

– Мысль неплохая, – ревниво посмотрел на Андрея Александровича Шестаков. – Но больших плотов много изготовить не получится. Да и лишних 60-фунтовок у нас все одно нет.

– Много, пожалуй и не надо, – возразил я, решив поддержать рационализатора, – а парочку больших и полдюжины малых будет достаточно. Других возражений нет? В таком случае, предлагаю как можно быстрее приступить к строительству!

– Константин Николаевич, – неожиданно воскликнул Попов. – Мне тут в голову пришла идея… а что, если сделать эту конструкцию круглой?

– Вы это серьезно? – скептически посмотрел на давшего волю фантазии изобретателя Лихачев.

– Более чем. Вот смотрите, Иван Федорович, – с воодушевлением начал убеждать его Попов. – Уменьшая длину и увеличивая ширину судна можно не только уменьшить ее материалоемкость и, соответственно, стоимость, но и увеличить водоизмещение. Доведя эту аксиому до конечной степени, то есть сравняв длину с шириной мы достигнем наиболее благоприятных характеристик. Таких как устойчивость платформы, поворотливость, а стало быть, и маневренность. Я вам больше скажу, именно так и надо строить броненосцы береговой обороны…

– И какова же, позвольте осведомиться, будут у этого чудесного корабля мореходность и скорость? – продолжал возражать Шестаков.

– Смею предположить, что в данном случае, этими характеристиками можно и пожертвовать!

– Значит так! – вмешался я, справившись, наконец, с удивлением. – Никаких круглых судов мы теперь строить не станем!

– Но, Константин Николаевич…

– Я сказал, нет!

– Кому поручим руководить постройкой плотов? – осведомился Лихачев.

– Позвольте мне? – закусил удила Попов.

– Не возражаю, – вздохнул я, после чего строго взглянул на не желавшего униматься флаг-капитана. – Но смотри мне!

Сразу скажу, Андрей Александрович нас не подвел. Собрав все имеющиеся под рукой материалы и рабочих, он сумел так все организовать, что первые три артиллерийские плота были собраны уже к вечеру, утром их начали вооружать, а к обеду подвергли испытаниям.

Получившиеся в результате ударного труда плотников и артиллеристов со всей эскадры плавбатареи выглядели на первый взгляд довольно-таки несуразно, чтобы не сказать уродливо, но, тем не менее, оказались вполне работоспособными. Во всяком случае, вовремя после первого же выстрела ни одна из них не развалилась. Что само по себе внушало определенный оптимизм.

Помосты для стрелков, чем-то напоминавшие мостики речных колесных пароходов тоже встали как родные. А вот от мачт и впрямь пришлось отказаться, что, впрочем, никого не огорчило, ибо двигаться под парусами нашим артиллерийским плотам было явно противопоказано.

Экипажи плавбатарей формировались исключительно из добровольцев, среди которых большинство оказалось ветеранами прошлой войны. Оказавшись на палубе батарей, они первым делом дали каждой из них прозвище, под которыми многие из них и вошли в историю. Самая крупная, вооруженная 60-фунтовкой, и парой митральез получила гордое имя в честь одного из первых балтийских броненосцев ­– «Не тронь меня». Ее, если так можно выразиться «систершип» почему-то стал «Холерой», а про их более мелких собратьев иной раз и говорить стыдно. Один стал «Бобиком» из-за обгавкавшей его корабельной собаки, другой за приземистый силуэт схожий с емкостью для раздачи водки нарекли «Ендовой», третий за некоторую неповоротливость «Увалень», остальные в приличном обществе лучше вообще не повторять.

К вечеру следующего дня, подготовительные работы были окончены и мы потихоньку двинулись по направлению к устью Байхэ. Оба больших плота вел на буксире «Морж», превратившийся таким образом во флагмана «Прибрежной флотилии». Остальных тянули по два катера разом. Еще один, самый быстроходный из всех получил отдельную задачу.

Поскольку посланные еще накануне с предложением сдачи парламентеры вернулись ни с чем, было решено с ходу атаковать противника, не тратя более времени на уговоры. Однако перед самым рассветом, берега Бохайского залива затянула таким плотным туманом [3], что движение поневоле пришлось сначала замедлить, а потом и вовсе прекратить. И только ближе к восьми часам утра видимость улучшилась, после чего мы смогли продолжить.

Судя по высыпавшим на валы китайским солдатам, наша флотилия не произвела на них ни малейшего впечатления. Мы, разумеется, не слышали их криков, однако в подзорную трубу и бинокли было хорошо видно, как они машут руками и делают в нашу сторону неприличные жесты. Затем командирам удалось навести порядок и разогнать своих подчиненных по местам. Вскоре после этого последовал первый залп обороняющихся, легший, как и следовало ожидать с изрядным недолетом.

– Отчего Кроун не начинает? – явно нервничая проговорил кто-то из штабных.

– Ждет сигнала, – отрывисто бросил ему Шестаков, не отрываясь от окуляра.

– Какого? – снова подал голос тот же офицер, но не успел он договорить, как совершенно в другом месте раздался взрыв.

Оказывается, пока мы с китайцами разглядывали друг друга и готовились к схватке, упомянутый мною ранее быстроходный катер с фрегата «Светлана» подобрался к перегораживавшему вход в реку наплавному мосту и завел под него мину. В отличие от широко применявшихся в прошлой войне динамитных адских машин, эта была снаряжена новой для нашего флота взрывчаткой – пироксилином. Чье производство в России только начали осваивать, но куда больше подходившим для боевого применения.

Мощная взрывчатка, которую к тому же не пожалели, без труда разметала сцепленные друг с другом плоты, едва не перевернув доставивший ее катер. Никак не ожидавшие подобного удара судьбы китайцы тут же притихли. Зато над нашими кораблями и плавбатареями прогремело молодецкое ура, после чего их орудия так же открыли огонь. Первое сражение за форты Дагу началось!

[1] Прам – крупное плоскодонное артиллерийское парусно-гребное судно, применявшееся в качестве плавучей батареи.

[2] Бар – песчаная подводная отмель в устье реки, образовавшаяся в результате осаждения речных и морских наносов. Бар отгораживает устье реки от моря.

[3] Осенние туманы на Бохайском заливе – характерное явление для региона. Воздух остывает, вода ещё сохраняет тепло, над акваторией формируется устойчивая температурная инверсия. Тёплый влажный воздух у поверхности, охлаждаясь, превращается в плотные слоистые облака — туманы.

Глава 8

Стоило громыхнуть под наплавным мостом, как в дело вступили 60-фунтовки «Моржа», а вслед за ними и орудия на плотах, после чего на ошеломленных китайцев обрушились бомбы. Десять пушек, находящихся к тому же на не слишком устойчивых конструкциях, не так уж много для такой крепости, как Дагу, но сам факт обстрела отчего-то произвел на цинских солдат ошеломляющее впечатление. Сыграли свою роль и стрелки на марсах канонерки и помостах плавбатарей, ухитрявшиеся, несмотря на качку, расстреливать обслугу китайских пушек. Так что, если поначалу противник пытался отвечать более или менее организованно, то примерно после третьего залпа огонь продолжали вести только отдельные орудия.

Между тем наши артиллеристы, напротив, почувствовали себя уверенней и раз за разом посылали в сторону вражеских позиций тяжелые гостинцы. Больше всех, помимо «Моржа», отличились, если так можно выразиться, «тяжелые» плавбатареи «Не тронь меня» и «Холера», но их малые собратья старались не отставать. Ответная же стрельба, как уже упоминалось, оказалась неэффективной, и я приказал просигналить «Прибрежной флотилии» подойти ближе к берегу.

Увы, то ли из-за окутавшего их дыма, то ли из-за грохота сражения, сигнал долгое время оставался незамеченным.

– Спустить гичку! – не выдержав приказал я, наверное, впервые пожалев, что пожертвовал своим личным катером, придав его одной из батарей в качестве буксира.

– Ваше высочество, – изменился в лице Шестаков. – Стоит ли так рисковать?

– Быстрее! – рявкнул я в ответ, проигнорировав справедливое в общем-то замечание.

– Если прикажете, я сам могу…

– Иван, если тебе наскучило командование моим флагманом, ты только скажи! – огрызнулся я. – Мигом дело на берегу найду!

Буквально через несколько минут легкая шлюпка уже качалась рядом с бортом фрегата, а на веслах сидели, конечно же, бывшие морские пехотинцы из моей охраны.

– Не извольте беспокоиться, Константин Николаевич, – заверил меня занявший место рулевого Воробьев. – От весел мы еще не отвыкли!

– Отваливай!

– Есть!

Моряки навалились на весла, и легкая гичка понеслась к месту сражения. Надо отметить, что к тому времени на «Морже» заметили, наконец, сигнал и на малом ходу двинулись к берегу. А вскоре за ним последовали и остальные.

Пока наша канонерка и артиллерийские плоты громили Большой Южный форт, на северном берегу происходили не менее драматические события. Сначала командовавший им маньчжурский военачальник приказал своим батареям развернуть орудия и открыть огонь по русским кораблям. Первое у них хоть и с трудом, но получилось, а вот со вторым из-за слишком большой дистанции вышла промашка. Выпущенные из допотопных пушек ядра просто не долетали до наших судов.

После этого он сам или по совету кого-то из подчиненных решил задействовать брандеры. Шесть больших джонок, заполненных массой горючего материала, были приготовлены задолго до появления нашей эскадры и теперь ждали своей очереди вступить в бой и предать огню наглых захватчиков. Правда по первоначальному замыслу для этого следовало заручиться согласием командующего и получить дозволение развести в сторону половинки наплавного моста. Но поскольку от перегораживающей вход в реку конструкции мало что осталось, а сам главнокомандующий после взрыва куда-то исчез, этой формальностью решили пренебречь.

В принципе, ход был абсолютно верным и, принимая во внимание слабую маневренность артиллерийских плотов, вполне мог привести к их уничтожению. Командам нужно было лишь проявить выдержку и оставаться на брандерах до того самого, последнего момента, когда столкновение стало бы неизбежным. Но к несчастью для Цинской империи мы с самого начала предполагали нечто подобное и потому были готовы.

Стоило джонкам показаться в устье, как им наперерез двинулся «Бульдог», способный благодаря относительно небольшой осадке и колесному движителю действовать на мелководье. Поначалу предполагалось, что он примет участие в обстреле Южного форта, но, когда обсуждали возможные действия противника, пришли к выводу, что бывший британский шлюп лучше оставить в резерве как раз на такой случай.

Несмотря на то, что маневр нашего корабля не остался незамеченным, попытка китайцев отогнать его артиллерийским огнем провалилась. Как ни старались их канониры, попасть по быстро движущемуся шлюпу было не так уж просто. Зато пущенные в ответ из пушки Баумгарта бомбы легли довольно близко от вражеских позиций, заставив цинских солдат умерить пыл.

Опасаясь подходить к горящим джонкам слишком уж близко, Брылкин распорядился спустить шлюпки и послал людей перехватить брандеры. Понимая, что счет идет на минуты, матросы гребли, не жалея сил, и вскоре настигли вражеские «сюрпризы» с никак не ожидавшими подобного развития событий китайскими моряками.

При виде русских экипажи брандеров впали в панику и попытались сбежать. Одни на идущих за джонками на буксире лодках, другие просто попрыгали в воду. Наши поначалу пытались стрелять в них, но видя, что те не оказывают сопротивление, вскоре прекратили, сосредоточив все усилия на брандерах. Таким образом вскоре все они были перехвачены, после чего их сумели оттащить на мелководье, где они и сгорели, не причинив нам ни малейшего вреда.

Не обошлось, впрочем, без неожиданностей. Стоило шлюпкам подойти ближе к берегу, как на нем появилось несколько цинских кавалеристов, и они попытались обстрелять наших моряков. Те, недолго думая, взялись за штуцера и принялись палить в ответ. Особой меткости не продемонстрировали ни те, ни другие, но попавшие под огонь китайцы бежали, очевидно, сообщив своим командирам, что русские начали высадку.

Пока Брылкин и его подчиненные разбирались с брандерами, я сумел-таки добраться до «Моржа» и, не дожидаясь пока меня заметят, поднялся на борт канонерской лодки по шторм-трапу.

– Ваше высочество? – изумился при виде высокого начальства Кроун.

– Он самый, – криво усмехнулся я в ответ. – Доложите обстановку!

– Вверенное мне соединение ведет бой! – бодро начал капитан-лейтенант. – Огонь противника ослаб, потому было принято решение сократить дистанцию…

– Почему так поздно?!

– Пытался сообщить о своем решении сигналами, но на плотах меня не видят. Пришлось действовать личным примером…

В этот момент одна из выпущенных нашими плавбатареями бомб угодила в китайский погреб. Сила взрыва была такова, что со стороны казалось, будто разворотило добрую половину форта. Однако стоило поднятой им пыли и пороховому дыму осесть, стало ясно, что валы и большая часть вражеской артиллерии уцелели. Тем не менее, ответный огонь быстро сошел на нет, и вскоре пушки противника окончательно замолчали. Наши моряки встретили этот успех громкими криками – ура! После чего продолжили стрельбу с удвоенным рвением.

– Пора высаживать десант! – решился я и велел поднять на мачте канонерки сигнал.

Только и ждавшие этого приказа морские пехотинцы тут же принялись рассаживаться в шлюпки и двинулись по направлению к берегу. Но поскольку они были дальше нас, то первыми на сушу перед фасами Большого Южного форта вступили стрелки с плотов. К сожалению, у них не было при себе лестниц, иначе честь занятия вражеской крепости досталась исключительно им.

А вот у присоединившихся к ним четвертью часа позже морпехов лестницы имелись, так что вскоре наши десантники сумели-таки перебраться через валы и захватить цитадель без боя. Единственными найденными ими противниками оказались несколько совершенно невменяемых солдат, обкурившихся запрещенными Роскомнадзором веществами.

Тем временем я принимал доклады подчиненных о потерях. Если коротко, несмотря на довольно интенсивную стрельбу, цинские артиллеристы не смогли не то, чтобы потопить наши плоты, но даже сколько-нибудь серьезно повредить их. Прямые попадания в бруствер получили только два из них – «Холера» и «Бобик», еще у нескольких разбило ядрами по паре бочек. Убитый среди личного состава был только один – канонир по фамилии Блохин. Еще восемь человек получили разной степени тяжести ранения, в основном отколотой от брустверов деревянной щепой. Еще примерно столько же после ударов по утлым конструкциям ядрами выбросило за борт, но по счастью вроде бы никто не утонул.

– А не прогуляться ли нам на берег? – задумчиво заметил я, поглядывая на поднятый над китайским укреплением Андреевский флаг.

Судя по выражению на лице начальника моей охраны, идея ему не понравилась, но привычка повиноваться взяла верх, и через несколько секунд мои охранники уже занимали места в гичке.

При ближайшем рассмотрении китайский форт оказался практически целым. Да несколько стоявших на валах орудий было сброшено прямыми попаданиями вниз, а на месте взорванного погреба зияла огромная яма, но в целом укрепления пострадали не слишком сильно. Чего никак нельзя сказать о его гарнизоне. И если на позициях артиллерии трупов было не так много, то внутренний дворик цитадели оказался усыпан телами цинских солдат. Некоторые были еще живы и со страхом смотрели на вооруженных русских моряков.

– Вот, сукины дети! – вырвалось у меня. – Такую позицию без боя сдали!

– Тьфу, а не вояки! – сплюнул на землю незнакомый унтер. – Англичане под Балаклавой много крепче держались!

– Ты был под Балаклавой?

– Виноват, ваше высочество! – подскочил тот, сообразив, что рядом с ним генерал-адмирал. – Так точно, был!

– Ну и молодец, коли так. Много ли убитых?

– Китайцев-то? – на всякий случай уточнил морпех. – Сотни полторы, а может и более.

– А наших?

– Да почитай, что и нет никого. В моем отделении матрос Переверзев ногу зашиб – дурень! Теперь хромает. Да в соседнем один олух царя небесного, когда высаживались, в воду упал и едва не захлебнулся. А так все благополучно…

– Как говорили наши предки – полная Виктория! – подал голос незаметно подошедший к нам Одинцов. – Очевидно, взрыв погреба совершенно деморализовал китайцев, в связи с чем они бросили позиции, прежде чем мы успели высадиться на берег.

– Пленные есть?

– Весьма немного, да и те либо ранены, либо… не в себе.

– Вот как? Тем не менее, осмотри все укрепления и подступы к ним и расставь караулы.

– Слушаюсь! – козырнул капитан второго ранга и отправился выполнять.

А я вместе с Воробьевым вернулся к артиллерийским позициям, чтобы поближе рассмотреть трофейные пушки, из-за которых мы, собственно говоря, и ввязались в эту авантюру. И надо сказать, увиденное меня вовсе не обрадовало.

Довольно-таки значительная часть орудий Большого Южного форта была, мягко говоря, весьма архаичной конструкции. Вплоть до того, что вычурно отлитые стволы не имели цапф и крепились к заменявшим лафеты деревянным колодам с помощью охватывающих их тело железных полос.

– Есть пушки и получше, – правильно понял выражение моего лица проводивший инвентаризацию трофеев штабс-капитан морской артиллерии Антипенко.

– Где?

– На обоих фасах – Южном и Северном – стоят по паре вполне приличных карронад голландской выделки. И еще одна «длинная» пушка на главной батарее, правда, ее сбило бомбой, но само орудие, кажется, не пострадало.

– Кажется? – скептически хмыкнул я.

– Трудно сказать что-то более определенное без детального осмотра, – ничуть не смутился Антипенко.

– Калибр?

– Карронады 18-фунтовые, а длинная пушка 32-фунтовка.

– Англичанка?

– Точно так-с. Судя по клеймам Бомбейского арсенала.

– Чудны дела твои Господи! – покачал я головой, пытаясь понять, как британское морское орудие могло оказаться на китайской сухопутной батарее.

– Есть еще три относительно недурные пушки, отлитые, судя по всему, по европейским образцам. Во всяком случае, на них есть цапфы. Так что изготовить лафеты будет несложно. Остальное только в музей или переплавку.

– Переплавку?

– Почему бы и нет? – пожал плечами штабс-капитан. – Они же бронзовые, причем металл, сколько я могу судить, прекрасного качества!

– А это мысль!

– Но вот эту красавицу, – продолжал оказавшийся энтузиастом порученного ему дела Антипенко, – лучше оставить.

Пушка, на которую он указал, и впрямь отличалась от своих товарок некоторым изяществом форм и искусно отлитой мордой дракона, украшавшей ее казенную часть.

– Ура! – прервали нашу беседу крики матросов. – Наша взяла!

– Что там еще? – удивился я.

– Северный форт наш!

– Что?

Практически бегом поднявшись на вал и приложившись к биноклю, я разглядел, что над китайскими укреплениями и впрямь развевается белый флаг с косым Андреевским крестом. Интересно, как его смогли увидеть невооруженным взглядом матросы?

– Как, черт возьми? – озадаченно посмотрел я на стоящих подле меня Воробьева и Антипенко.

Вопрос и впрямь оказался очень интересным. Штурм Северного форта должен был состояться после взятия Южного, когда освободятся плавбатареи и морская пехота, и можно будет перекинуть их на новый участок. А тут каким-то невероятным образом оба форта пали практически одновременно…

Ответ на него выяснился уже после боя и оказался до изумления прост. «Виновниками» падения китайских укреплений стали моряки с «Бульдога», занимавшиеся перехватом брандеров. Как уже упоминалось, вступившие с ними в перестрелку Цинские солдаты быстро ретировались и сообщили своему командующему о начавшейся высадке русских.

Тот, видя, что десант «северных варваров» прикрывает один единственный шлюп, решил сбросить его в море и повел свои войска в атаку. Никакого десанта китайцы, разумеется, не обнаружили. Зато Брылкин, увидевший в пределах досягаемости своих орудий толпы цинских солдат, свой шанс не упустил. Всего на «Бульдоге» имелось шесть пушек. Четыре по бортам и две на поворотных станках на верхней палубе. Огонь открыли все четыре, способные стрелять на один борт, и буквально парой залпов разогнали все китайское воинство. Причем большинство из них не стали возвращаться под защиту стен и бросились бежать куда глаза глядят.

Внимательно наблюдавший за всеми этими перипетиями Лихачев понял, что наступил удобный момент, и бросил в бой единственный имевшийся у него резерв – усиленную корабельным десантом роту морской пехоты под командованием Тимирязева.

Надо сказать, что далеко не все ханьцы из Армии Зеленого знамени, составлявшие основу гарнизона Дагу, оказались трусами. Оставшиеся у пушек артиллеристы честно попытались отразить теперь уже настоящую высадку вражеских войск. Пушки форта посылали в захватчиков ядро за ядром, но, не имея сколько-нибудь современных прицелов и дальномеров, могли попасть только случайно, а потому сумели разбить только одну шлюпку. Остальные благополучно добрались до берега и бросились в атаку.

В принципе, даже в этот критический момент один удачный картечный залп мог бы спасти китайский форт от немедленного захвата, но, как это частенько случалось на той войне, цинские солдаты не стали вступать в бой накоротке и поспешили бросить свои позиции. Разгоряченные штурмом морские пехотинцы и десантники проводили их дружными залпами из «шарпсов» и штуцеров, после чего отступление превратилось в бегство.

Несмотря на несколько большие потери (4 убитых и 17 раненых), чем при штурме Большого Южного форта, победа была полной. Тем более, что практически вся артиллерия и имевшиеся к ней боеприпасы остались невредимыми. Так что Лихачев с Тимирязевым получили устный выговор наедине за самоуправство и благодарность от генерал-адмирала с записью в формуляр.

Но как уже упоминалось, все это мы узнали уже потом, а пока нужно было продолжать бой.

– Смотри, Михаил Николаевич, – водя пальцем по добытой стараниями Беклемишева схеме, пояснял я Одинцову. – Малый Южный форт теперь от нас никуда не денется. Напротив, будет даже лучше, если китайцы сами оттуда сбегут, избавив нас от необходимости штурма. А вот эту недостроенную батарею вверх по течению взять надобно непременно! Только тогда наша победа будет окончательной…

– Возьмем, ваше высочество! – решительно кивнул головой капитан второго ранга. – Даже отсюда видно, что батарея совершенно не укреплена со стороны суши. Возьму две роты аландцев с митральезами и пройду вот здесь.

– Добро! А я отдам приказ «Моржу» зайти в Байхэ, благо что заграждения уничтожены, и поддержать вас огнем.

Получив новый приказ, Кроун осторожно двинулся вперед, не забывая время от времени постреливать по обнаруженным скоплениям китайцев или просто подозрительным местам из пушек. По всей видимости, именно эта совершенно нелишняя в наших условиях предосторожность и убедила китайских военных в том, что сражение проиграно и держаться из последних сил нет никакого резона. Во всяком случае, когда идущий исключительно малым ходом «Морж» достиг вражеской батареи, с нее не прозвучало ни одного выстрела.

Единственными, кто попытался оказать сопротивление, стали цинские кавалеристы. Как только колонна морских пехотинцев удалилась от форта на версту, ее атаковала вражеская конница, общим число порядка четырехсот сабель. Довольно слаженно развернувшись в лаву, маньчжуры, или быть может монголы, подбадривая себя гортанными криками, понеслись в бой, рассчитывая в лихой сабельной рубке решить судьбу сегодняшней битвы.

Однако произвести впечатление на ветеранов Бомарзунда и Балаклавы у них не получилось. Мгновенно рассыпавшиеся в цепи морские пехотинцы встретили противника слаженными залпами, а потом с флангов ударили митральезы, и скоро все было кончено. Усеяв поле боя телами своих товарищей и их боевых коней, цинские кавалеристы бросились бежать и больше в тот день нас не беспокоили.

Подводя итоги сражения, можно сказать, что форты Дагу были взяты нами без серьезных усилий и с самыми незначительными потерями. Трофеями стали 280 самых разных пушек, примерно четверть которых можно было использовать для вооружения наших новых крепостей. А также значительные запасы ядер, пороха и даже бомб. Последние, правда, были не снаряжены, отчего и не смогли нанести нам сколько-нибудь серьезный ущерб, но это, как говорится, дело не хитрое.

Пленных было относительно немного, около двух сотен, включая и раненых. Имелись также запасы продовольствия, впрочем, не слишком большие.

– Какие будут приказания? – вопросительно посмотрел на меня Лихачев.

– Сегодня отдыхаем, а завтра начнем погрузку захваченных трофеев на корабли, – решил я, посмотрев на клонившееся к закату солнце. – Прошу передать войскам мое совершеннейшее удовольствие, а также настоятельную просьбу воздержаться от чрезмерных возлияний. Вернемся в Квантун, обещаю всем господам офицерам и нижним чинам трехдневный отдых, со всем что в таких случаях полагается. Но сейчас следует держать ухо востро!

– Как прикажете. Остается решить вопрос с трофеями. Что будем забирать?

– А все что не прикручено! – немного подумав, решил я. – Что прикручено, открутить и тоже забрать. У нас ведь, говоря по чести, практически ничего и нет!

– А что делать со стреляющим антиквариатом?

– Ты про пушки? Забираем все! Часть перельем во что-нибудь полезное. Благо у нас скоро будет своя верфь, а в ней, я так полагаю, не обойдется без мастерских. То, что имеет художественную или историческую ценность, отправим в Россию или установим в парках наших будущих городов. Так сказать, в назидание потомству. Ну и самое главное, не будем оставлять ничего китайцам, чтобы они не решились использовать это снова.

– Полагаете, англичане с французами тоже попытаются нанести визит в Пекин?

– Это уж как пить дать! И я вовсе не желаю им успеха… ладно, Бог с ними, с союзниками. Как думаете, после такой демонстрации силы, китайский император решится на переговоры?

– Боюсь, что нет, ваше высочество, – подал голос Беклемишев, успевший сегодня побывать во всех захваченных укреплениях, осмотреть трофеи и допросить пленных.

– Объяснись!

– Изволите ли видеть, Константин Николаевич, цинские чиновники вообще редко докладывают своему государю дурные новости. И вполне может статься, что Сяньфэн будет пребывать в уверенности о том, что его победоносные войска нанесли вам ужасающее поражение!

– Ну это уже хамство!

– Поэтому, если вам будет угодно услышать мое мнение, я предложил бы сделать еще один рейд. На Тяньцзинь!

– И что это нам даст? – вопросительно посмотрел на него Лихачев.

– Все дело в том, что Тяньцзинь не просто город на пути в китайскую столицу. Это, если можно так выразиться, огромный склад, через который в нее идет продовольствие. Захватив его, мы мгновенно поставим Цинские власти на колени.

– Победные реляции плохо воспринимаются на голодный желудок? – сообразил я.

– Именно так, Константин Николаевич.

– Мысль, конечно, интересная, – покачал головой Шестаков. – Но у нас всего одна канонерка, да еще, быть может, «Бульдог». Справятся ли они с китайскими укреплениями?

– А нет там никаких укреплений! – парировал жандарм. – До сегодняшнего дня китайцы считали Дагу неприступным, поэтому и не озаботились возведением фортов и батарей.

– А много там продовольствия? – поинтересовался Лихачев. – А то ведь здесь сущие пустяки, а нам еще крепости строить, рабочих кормить…

– В Пекине добрых полмиллиона жителей. Так что много.

– Что ж, господа, – решился я. – Как говорят французы – аппетит приходит во время еды. Пора наведаться в Тяньцзинь!

Глава 9

Падение после непродолжительного штурма фортов Дагу произвело в Пекине эффект разорвавшейся бомбы. Повсюду – от городских рынков до императорского дворца – никто не мог понять, как же так случилось, что западные варвары смогли ворваться в считавшуюся неприступной твердыню и устроить там ужасающую резню. Простые обыватели и императорские чиновники, торговцы и нищие, одни шепотом, другие в полный голос, обсуждали свалившиеся на них новости, поминутно обраставшие все новыми и новыми подробностями.

В конце концов, все сошлись во мнении, что гарнизон крепости пал в неравной борьбе с бесчисленными полчищами чужеземцев, ценой своей жизни задержав их, давая, таким образом, своим соотечественникам время собраться с силами или… бежать!

Когда же вслед за этим пришло известие о том, что небольшой отряд русских моряков на двух пароходах и нескольких джонках практически без боя овладел Тяньцзинем, правительство и вовсе оказалось в состоянии близком к панике. О столь выдающемся провале следовало немедленно доложить императору, но никто из высших сановников Поднебесной не желал брать на себя такую ответственность.

Пришлось собрать внеочередное заседание Верховного императорского совета, впервые за множество лет, если не веков, проходившее в столь нервной обстановке. Входившие в его состав маньчжурские, ханьские и монгольские аристократы настолько забыли о приличиях, что едва не передрались в полнейшей тишине зала заседаний [1]. Яростно выписывая тексты своих речей на тончайшей рисовой бумаге, так что драгоценная тушь разлеталась брызгами из-под кисточек, пачкая роскошные одежды сиятельных господ и окружавшее их великолепное убранство зала, они через слуг передавали их друг другу, после чего обменивались враждебными взглядами и шептали про себя проклятия.

Как и следовало ожидать, выработать сколько-нибудь приемлемое решение у них так и не получилось. Выполнить чудовищные требования Белого Тигра Запада казалось немыслимым. Но и противостоять его наглым притязаниям было нечем. Оставалось только доложить о нем Сыну Неба, а вот этого как раз никто и не хотел.

Когда же высокое собрание окончательно зашло в тупик, одному мелкому чиновнику Лифаньюаня [2] по имени Cучжан, непонятно как вообще допущенному в святая святых, пришла в голову «блестящая» мысль. А что если посланные на переговоры с князем русских варваров чиновники просто не так его поняли? И тот на самом деле вовсе не требует от императора Поднебесной отказаться от своих наследственных владений, а добивается всего лишь, ну, скажем, чести посетить Запретный дворец. Что тоже, разумеется, беспредельная наглость, но все же не так ужасно.

– Но как нам понять, что ему нужно? – нарушил всеобщее молчание дасюэши [3] Юйчен, старый и больной, но обладающий огромной властью и фактически возглавляющий правительство канцлер империи, носивший помимо всего прочего титул Великого секретаря Зала Литературного таланта. – Послать новое посольство?

Тихий голос почтенного старца прогремел в тишине зала подобно грому.

– Может быть, стоит прочитать документ, составленный на их языке? – робко предположил Сучжан.

В принципе, предложение показалось не лишенным смысла, беда лишь в том, что читать по-русски никто из членов совета не умел. И тогда тот же сановник вспомнил, что в Пекине есть Православная духовная миссия, руководит которой ученый мудрец с совершенно непроизносимым именем – Палладий. А уж он-то, будучи русским, наверняка может понять, что нужно его соотечественнику.

Надо сказать, что главной целью единственной на тот момент постоянной европейской миссии в Пекине, помимо изучения языков и великой культуры Срединной Империи Чжунго [4], было духовное окормление так называемых «албазинцев» – потомков попавших еще в XVII веке в плен к маньчжурам казаков, согласившихся служить в личной охране императора. Для них создали отдельную Русскую сотню в составе «Жёлтого знамени с каймой». Несмотря на то, что за прошедшие два века женившиеся на китаянках и маньчжурках албазинцы практически совершенно ассимилировались, внешне став неотличимы от местных, и позабыли русский язык, их потомки упорно продолжали держаться православия. Чем, собственно говоря, и воспользовались в России, учредив в Пекине постоянную церковную миссию.

Сам же преподобный Палладий, в миру Петр Иванович Кафаров, помимо своих прямых обязанностей, усердно изучал страну пребывания, ее язык, нравы и обычаи, став со временем одним из крупнейших российских синологов. Получив вызов в совет, ошеломленный и даже немного испуганный свалившейся на него «честью» архимандрит немедленно отправился в дорогу.

Никогда прежде не бывав не только в столь высоком учреждении, но и вообще в зданиях, занятых правительством, преподобный с интересом знакомился с окружающей обстановкой и принятыми правилами, гадая про себя, сможет ли поведать миру об этих знаниях или его казнят прямо здесь, чтобы отплатить русским за нанесенные империи Цин унижения?

К счастью, встретили его не палачи, а чиновники. Одного из них – пристава Сучжана – Палладий уже знал, а вот второго – почтенного старца по имени Юйчэн из знатного маньчжурского рода Тунгия Хала видел впервые.

– Ты ведь русский? – зачем-то спросил Сучжан.

– Да, господин.

– Но при этом хорошо знаешь наш язык?

– Надеюсь, что так.

– Возьми эти документы и тщательно их сравни. Нет ли какой ошибки при переводе? И будь острожен, это очень важно!

Что ж, работа была знакомой. Чиновники Лифаньюаня и раньше привлекали преподобного для перевода различных документов и даже правительственной переписки. Тем не менее, отец Палладий тщательнейшим образом ознакомился с обеими версиями, после чего вынес свой вердикт.

– Если почтенным господам интересно мое мнение, должен сказать, что перевод выполнен несколько небрежно. Однако смысл требований великого князя Константина передан достаточно точно.

– Ты уверен? – грозно выпучил глаза пристав.

– Да, господин.

– Так значит, Белый Тигр Запада действительно собирается отнять у нас эти земли? – впервые заговорил со священником Юйчэн.

– Простите, почтенные господа, но я всего лишь смиренный служитель Господа, – развел руками Палладий. – Мне неведомы мысли такого высокопоставленного человека, как великий князь Константин.

– Действительно ли он родственник вашего императора?

– Конечно. Он второй по старшинству сын почившего государя Николая Павловича и младший брат нынешнего Русского Самодержца. Также он официально назначен регентом при малолетнем цесаревиче-наследнике престола на случай внезапной кончины императора Александра Николаевича.

– Но при этом он лично водит своих солдат в бой?

– Константин Николаевич – великий воитель. На его счету множество побед.

– С кем он воевал ранее?

– С англичанами и французами.

– С теми, кто сейчас осаждает Кантон?

– Совершенно верно.

Некоторое время сановник раздумывал, по-старчески шевеля губами, после чего коротко кивнул Сучжану и удалился.

– Ты можешь идти, – велел священнику пристав. – Однако будь готов к новому вызову. Возможно, ты нам еще понадобишься.

Пока китайские власти решали, как именно ответить на мой ультиматум, мы были заняты уже привычным, но от этого не менее приятным делом – вывозом трофеев. Проведенная буквально на следующий день после взятия Дагу тщательная инвентаризация показала, что я и мои офицеры несколько переоценили архаичность китайской артиллерии. Несмотря на то, что на батареях и впрямь стояли откровенные раритеты, у цинской армии имелись и более современные орудия. Просто, как это часто бывало, их не успели вовремя установить.

В общем и целом, на складах нашлось полтора десятка вполне приличных пушек, что вкупе с захваченными непосредственно на батареях позволяло с лихвой закрыть практически все имеющиеся у нас потребности в артиллерии и боеприпасах.

Впрочем, этим наша добыча не исчерпывалась. Детально обследовавший склады в Тяньцзине Беклемишев вскоре выяснил, что китайцы буквально за пару недель до нашего появления закончили завозить на них зерно нового урожая и теперь в нашем распоряжении имеется никак не менее двухсот тысяч даней риса, столько же проса и чумизы, а также соли.

– Сколько? – переспросил я, мало что поняв из доклада сияющего как золотой империал жандарма.

– Дань, ваше высочество, это примерно пять с половиной пудов.

– Иными словами, только риса порядка 18 тысяч тонн?

– Совершенно справедливо. Или больше миллиона пудов.

– А если деньгами?

– Цена одного даня риса колеблется в течение года от 0,6 до двух с половиной лянов. Серебряный лян, в свою очередь, нынче идет за полтора серебряных рубля. Таким образом, только рис будет стоить никак не менее 300 тысяч серебром. Но скорее всего, много больше!

– И почему же?

– Все просто, Константин Николаевич. Потеря такого огромного количества продовольствия просто не может не сказаться на ценах на него. Держу пари, что не пройдет и недели, как стоимость любого зерна в китайской столице увеличится как минимум вдвое. То же, к слову, касается и соли.

– Согласен. И что же ты предлагаешь?

– Вывезти, сколько сможем. Остальное…

– Ну, договаривай!

– Если правительство Цин не ответит на наш ультиматум, полагаю правильным это продовольствие уничтожить!

– И в городе начнется голод?

– Чем больше у китайцев проблем сейчас, тем меньше они смогут создать их нам в будущем, – решительно заявил Беклемишев. – Мы с ними в любом случае враги. Сейчас они растеряны и не могут ответить, но как только наведут хотя бы минимальный порядок, непременно попробуют взять реванш.

– Хорошо. С первым пунктом я согласен целиком и полностью. Все, что можем, надо вывезти. Вопрос лишь в том, где мы все это будем хранить?

– Было бы что хранить, Константин Николаевич, – развел руками жандарм. – В конце концов, какую-то часть можно и продать. Тем же китайцам или даже японцам. Что-то отвезем в Николаев, там, судя по отчетам, сытой зимы еще ни разу не видели. Так что при нужде слопают и рис с чумизой. Главное вывезти все свое…

– Не забыв прихватить немножко чужого? – засмеялся я.

– А что скажете насчет второго пункта? – остался серьезным Беклемишев.

– Давай сначала дождемся ответа из Пекина. Но все необходимое для поджога все-таки приготовь. А то мало ли…

Ответ от императора или, если точнее, Верховного императорского совета последовал через три дня, когда у стен Тяньцзиня появилась внушительная делегация, в составе которой совершенно неожиданно оказался православный священник.

– Архимандрит Палладий, – пояснил мне как всегда все и обо всех знающий Беклемишев. – Глава Духовной миссии. Видимо, китайцев сильно приперло, раз пошли на такое…

– А кто глава этой делегации?

– Насколько я понимаю, пристав Лифаньюаня господин Сучжан.

– Он родственник императора?

– Ну что вы, нет, конечно…

– Тогда гоните его в шею! Я, кажется, ясно сказал, что буду говорить только с равным по статусу!

– А попа?

– Батюшку зовите. Побеседуем…

Судя по всему то, что я принял скромного священника и не стал даже разговаривать с Сучжаном, произвело на китайцев определенное впечатление. Еще больше их поразило, что я нарочито, пока они еще могли нас видеть, подошел к нему под благословение, после чего пригласил внутрь.

– Проходите, ваше преподобие, и чувствуйте себя как дома. Вы ведь давно на чужбине?

– Это так, сын мой, – вздохнул архимандрит. – Но как бы ни был я счастлив возможности лицезреть ваше императорское высочество, не могу не сожалеть о печальных обстоятельствах этой встречи.

– Вы говорите о войне?

– Только не подумайте, будто я осуждаю ваши действия, – спохватился священник.

– И в мыслях не было, – усмехнулся я.

– В таком случае, позвольте осведомиться, не будет ли дерзостью с моей стороны просить вас принять господина Сучжана?

– С глубочайшим прискорбием вынужден отказать. Я ясно заявил китайцам, что буду разговаривать только с родственником богдыхана…

– Императора, – мягко поправил меня отец Палладий. – Богдыхан лишь один из его титулов, причем не самый высокий. Что же до условий, то я читал ваше послание Сыну Неба.

– Вот как? И что же, позвольте полюбопытствовать, он ответил?

– Ничего. В том смысле, что ему его не показали. Во всяком случае, пока. Видите ли, сановники предпочитают не сообщать своему государю печальных известий. Их и так слишком много в последнее время.

– В таком случае, печальное состояние Поднебесной вовсе не удивительно.… Но в данном случае, боюсь, им все же придется огорчить его величество. В конце концов, я и моя армия всего в ста верстах от китайской столицы.

– Не похоже, чтобы вы собирались брать ее штурмом, – покачал головой священник. – Между тем в городе уже чувствуется нехватка продовольствия. Скажите, что вы намерены делать со складами?

– А вот это зависит уже от людей, пославших вас. Если мои в высшей степени мягкие условия не будут приняты, я просто сожгу все эти припасы.

– Во имя человеколюбия! – ужаснулся отец Палладий. – Пощадите несчастных…

– Извините, батюшка, но склонность к абстрактному гуманизму не самая сильная моя черта. Так что адресуйте этот призыв к … кто, говорите, вас послал?

– Сановники из Верховного совета.

– Вот к ним и обращайтесь!

– Боюсь, что они никогда не согласятся на предложенные вами условия. Отдать личные владения императора… это немыслимо!

– Должен заметить, что Сяньфэн не слишком заботится о своих вотчинах. И если будет править по-прежнему, скоро останется вообще ни с чем. Помяните мое слово, англичане с французами начисто разорят его империю!

– Европейцы, в отличие от вас, не пытаются отторгнуть от Китая провинции.

– Вы заблуждаетесь. Между нами и европейцами действительно есть разница. Я и впрямь хочу отобрать у маньчжур ряд пустынных территорий, которые, будем откровенны, им самим не очень-то и нужны. Англичане же вместе с французами хотят получить весь остальной Китай! И будьте покойны, если Цинское правительство не проснется, высосут из него все богатства до последнего грошика!

– В ваших словах есть много горькой истины, – вынужден был согласиться Палладий. – Но быть может, вы все же доведете свою позицию до господина Сучжана? Мне китайцы просто не поверят…

– Не беспокойтесь. Его уже приняли соответственно его статусу. Насколько я понимаю, его чин примерно равен нашему надворному советнику? Поэтому и переговоры он будет вести с полковником Беклемишевым.

– В таком случае, мне остается только поблагодарить вас.

– Не стоит, батюшка. Тем более, что изначально вы хотели просить меня совсем о другом, не так ли?

– Не знаю, как вы догадались, но да. Да простит меня ваше императорское высочество, но я искренне считаю, что нам не нужно враждовать с китайцами. Это очень древний, гордый и своенравный народ, заслуживающий уважения ничуть не менее всех прочих. Мы же, европейцы, желаем навязать совершенно чуждые им порядки. И это особенно печально, учитывая, что мы русские были совсем недавно в сходной ситуации и не без труда отразили военную угрозу, исходившую от все тех же англичан и французов.

– Считаете, нам нужно было помогать Китаю?

– Я всего лишь смиренный слуга Господа и не мне советовать вам, но…

– Вы верно удивитесь, но я думаю сходным образом. И если Цинское правительство проявит немного здравомыслия, мы сможем договориться.

– Вы сейчас серьезно?

– Вполне.

– Я передам ваши слова Верховному совету.

– Кстати, могу я попросить об ответной услуге?

– Все, что в силах человеческих…

– Да ничего такого. Я бы хотел поближе узнать албазинцев и, если можно, встретиться с кем-нибудь из руководителей их общины. Это можно устроить?

– Думаю, да. Хотя это может навлечь на них подозрение в измене.

– Вот как…. В таком случае, быть может, им стоит вернуться на родину предков?

– Зачем? Двести лет, прошедших со времени пленения их предков, большой срок. Потомки наших казаков давно превратились в китайцев или даже скорее находящихся на китайской службе маньчжур. Никто из них не помнит родного языка и обычаев, а то, что они продолжают хранить веру отцов, можно объяснить лишь чудом.

– Вы, верно, слышали, что во время недавней войны наши войска заняли Трапезунд, вот уже много столетий находившийся под игом агарян?

– Конечно. Вести о ваших подвигах широко разнеслись по всему миру.

– Так вот, – продолжил я, немного поморщившись от славословий священника. – Тамошние греки давно забыли язык эллинов и говорят между собой по-турецки. Единственное, что отличает их от остальных жителей тех мест – православная вера, которую им было не так просто сберечь. Так что давайте не будем недооценивать ее значение. Кроме того, вы сами сказали, что они могут попасть под подозрение даже после невинной встречи со мной. Что же будет, когда в городе начнется голод, или станет известно, что Поднебесная империя лишилась сразу трех провинций? Разъяренная чернь вполне способна отыграться на них или даже ударить по нашей Православной Миссии! Поэтому я и собираюсь предложить вам и вашей пастве защиту.

– Смею заверить, ваше высочество, – осторожно ответил явно смущенный моими словами о важности религии священник, что цинские власти вполне контролируют ситуацию в столице и не допустят насилия по отношению к миссии. Что же касается старейшин, я, разумеется, передам им ваши слова, однако ничего гарантировать не могу.

– О большем я и не прошу. Одна встреча и ничего более.

Несмотря на то, что официальных переговоров на сей раз так и не состоялось, значение их не стоило недооценивать. Нам удалось в очередной раз продемонстрировать силу и донести до китайцев свою позицию. Те, в свою очередь, осознали, что ситуация зашла слишком далеко и больше ее игнорировать не получится.

Поэтому следующая делегация, прибывшая двумя днями позже, оказалась гораздо более представительной. Формальным ее главой оказался рожденный от монгольской наложницы единокровный брат императора Сяньфэна – циньван Гун [5] – молодой человек двадцати четырех лет от роду с худым лицом, большим носом уточкой и узкими даже по китайским меркам глазами, то и дело недобро зыркавшими на меня и моих спутников.

В помощь юному принцу были приставлены управляющий Министерством наказаний дачэнь [6] Гуйлян и председатель Министерства чиновников и по совместительству командующий войск голубого знамени с каймой дачэнь Хуашана. Кроме них в состав делегации были включены отец Палладий и уже знакомый нам исправник Сучжан.

Надо сказать, что пока китайские власти тянули время и определялись, кто именно из сановников поедет на встречу со мной, мы не теряли времени даром, вывозя из Дагу и Тяньцзиня все, что не было приколочено. Первые два парохода вывезли пушки, часть из которых, судя по полученным мною отчетам, вот-вот должны были занять свои места на укреплениях Дальнего. Наверное, поэтому я встретил китайскую делегацию с редким радушием.

– Добрый день, господа! Чрезвычайно рад знакомству со столь знатными и знаменитыми людьми.

Переводчиком, как и следовало ожидать, выступал архимандрит Палладий, статус которого, судя по подобострастным поклонам Сучжана, за последние дни неимоверно вырос. Согласно принятым на Востоке традициям первые несколько часов переговоров оказались потрачены на словесные кружева, призванные прикрыть полное нежелание сторон уступать. Так что, в конце концов, я спросил прямо.

– Достойнейший принц, скажите мне как великий князь великому князю: заинтересован ли ваш сиятельный брат в заключении мира?

– Его величество ценит мир как никто другой под луною.

– В таком случае, я не вижу никаких препятствий для его заключения. Вы готовы удовлетворить наши требования?

– Данные сыном неба инструкции позволяют мне сделать это. С одним непременным условием. Земли, которые вы требуете, останутся под двойным управлением. Русского царя и императора Цин. Кроме того, вы должны допустить на склады в Тяньцзине наших чиновников и разрешить вывоз продовольствия. Иначе возмущенный голодом народ сметет вас.

– А вы не боитесь, что прежде он сметет Маньчжурскую династию?

– Как вы смеете? – побагровел принц Гун.

– Я всего лишь трезво оцениваю ситуацию. Кроме того, хотел бы заметить, что у вас не так много времени. Стоит осаждающим Кантон англичанам или французам узнать, что я взял Дагу и стою в ста верстах от Пекина, они на другой день окажутся здесь. И тогда вашей стране придется удовлетворять и их требования.

[1] Заседания Имперского совета проходили в полном молчании. Все обсуждение велось исключительно письменно.

[2] Лифаньюань - государственное ведомство в маньчжурской империи Цин, выполнявшее функции министерства по делам зависимых и вассальных территорий (Монголии, Тибета, Синьцзяна), а также ведавшее дипломатическими контактами с Российской империей.

[3] Дасюэши» (кит. 大学士, буквально «великий учёный муж») - чин 5-го ранга. Выполняли функции советников при императоре, составляя проекты императорских указов и участвуя в обсуждении государственных дел.

[4] Чжунго – это неофициальное самоназвание Китая. Слово состоит из двух иероглифов: «чжун» (中) — «центр», «середина» и «го» (国) — «страна», «государство».

[5] Циньван – Хэшо цинван (和碩 親王 héshuò qīnwáng), обычно упрощенно называемый циньваном — Великий князь первого ранга, или Великий князь крови (рода, семьи — варианты перевода слова «цин»). «Хосо» на маньчжурском языке означает «четыре угла / четыре стороны [мира]».

[6] Дачэнь – высший/высокий сановник. 大 (dà) — «большой», «главный», «высший»; 臣 (chén) — «чиновник», «министр», «государственный служащий».

Глава 10

Много раз слышав в прошлой жизни о незыблемости норм «международного права», я давно пришел к выводу, что никакого «права» в отношениях между государствами не просто не существует, но даже не может быть в принципе. Если не считать, конечно, «право силы». Все же так называемые «международные соглашения» не более чем филькины грамоты, которые соблюдают лишь те, кому это выгодно и только до той поры, пока это выгодно.

Тем не менее, я решил твердо добиться от китайцев подписи на договоре, не идя при этом ни на какие уступки. В конце концов, Россия, по крайней мере сейчас, может настоять на своих требованиях, а что будет потом… кто знает? А я в любом случае сделал все, что мог.

Надо сказать, что представители цинского правительства упирались, как могли. Пытались выторговать разрешение на поставки продовольствия в город, пока там не начались волнения. Вставляли в текст договора новые пункты, придирались к формулировкам и бог знает к чему еще. Но правда была в том, что время их действительно поджимало.

И дело даже не в нехватке съестных припасов, в конце концов, путь к столице через Тяньцзинь далеко не единственный. Главная опасность заключалась в том, что к нам действительно могли присоединиться англичане с французами, и тогда китайцам пришлось бы удовлетворить и их требования.

– Ваше высочество, – объявил мне пришедший ранним утром отец Палладий. – Принц Гун согласен подписать договор.

– Прекрасная новость! Если, конечно, речь не идет об очередной попытке внести в него какие-либо изменения.

– Нет, на сей раз он подпишет его без всяких оговорок.

– Так это же замечательно!

– Все так, но…

– Ладно, отче, – не смог удержаться от улыбки я, глядя на его колебания. – Выкладывайте, что там еще?

– Прости меня, Господи, – пробормотал архимандрит, осеняя себя крестным знамением, после чего решительно посмотрел на меня. – Беда в том, что китайцы не собираются выполнять эти условия! Они хотят лишь затянуть время, а как только вы оставите Дагу, снова займутся укреплением фортов, с учетом полученного опыта.

– А вы обещали им ничего мне не говорить и теперь чувствуете себя клятвопреступником? – улыбнулся я. – И совершенно, должен вам заметить, напрасно! Это было понятно с самого начала…

– Но тогда зачем вам этот фарс? – изумился Палладий.

– Мне нужен договор, и я его получу. Что же касается истинных намерений правительства Цин, то они в данном случае совершенно неинтересны. Ибо у нас есть силы заставить их выполнять поставленные условия, а вот у них таких сил нет.

– А если они соберут армию и, простите, вышвырнут нас не только из Маньчжурии, но и из Приморья?

– Пусть сначала соберут армию против тайпинов или англичан с французами. В общем, можете успокоить свою совесть, ваше высокопреподобие, вы не сообщили мне ничего нового. И вообще, можете обрадовать принца Гуна. Скажите ему, что я заглотил наживку и в благодарность за договор готов помочь китайцам со строительством укреплений в Дагу.

– Вы сейчас серьезно?

– Как никогда в жизни!

– Но ведь вы вывезли оттуда все пушки?

– И теперь у наших китайских друзей не будет соблазна вернуть этот стреляющий антиквариат на батареи. Нет, батюшка, на сей раз им придется заняться фортами всерьез. Насыпать новые валы, как того требует современная инженерная наука, отремонтировать стены, усилить защиту пороховых погребов, установить новые мощные орудия и, разумеется, пристрелять пушки, накрепко обучив артиллеристов своему делу, не пожалев на это денег и пороха. Кстати, если есть желание, можем научить их делать морские мины.

– Хотите устроить сюрприз англичанам?

– Ну, в общем, да.

– Но что будет, если они повернут это оружие против нас?

– Давайте будем решать проблемы по мере их поступления, – мягко улыбнулся я, отметив про себя, что Палладий сказал «нас».

– Хорошо, я сделаю, как вы хотите.

– Вот и славно. Кстати, как на счет моей просьбы о встрече с албазинцами?

– Нет ничего проще, ваше высочество. Вы видели охрану принца Гуня? Я имею в виду солдат в зеленых одеждах с желтой каймой. Это они и есть. Император Сяньфэн был так добр, что дал его высочеству своих телохранителей.

Н-да, если бы мне не сказали, что эти люди – потомки русских казаков, то я никогда бы не догадался, кто сейчас стоит передо мной. На первый, как впрочем, и на второй взгляд – чистокровные маньчжуры. Скуластые азиатские лица, почти полностью выбритые черепа и косы из оставшихся на затылке волос. Восточная одежда, манеры, речь, но самое главное, совершенно непередаваемое словами чувство превосходства во взгляде.

Каждый из этих занюханных гвардейцев богдыхана в глубине души был совершенно убежден в том, что он – представитель древней цивилизации, а я всего лишь мелкий князек бородатых варваров, недостойный дышать одним воздухом с ними, но по какой-то не вполне понятной причине посмевший угрожать спокойствию Поднебесной империи.

Впрочем, это я понял немного позже, а пока тщетно пытался разговорить потомков бывших соотечественников. Увы, но русского языка никто из них не знал. Только старший по имени Василий Ло не просто знал несколько слов на языке предков, но и мог связать их в несложные предложения. Для общения с остальными понадобилось участие отца Палладия.

– Как вам живется…? – поинтересовался я, едва не сказав «на чужбине».

– Все осень холосо, господина, – едва понятно залопотал Ло.

– Мы служим императору Срединной империи и пользуемся большим почетом, – пришел ему на помощь архимандрит. – Наш господин – сын Неба – очень щедр к нам, а столичные трактирщики не смеют требовать у нас деньги. Когда мы идем по улице, простолюдины должны нам кланяться, а те, кто отказываются, рискуют получить наказание.

– Быть может, кто-нибудь из вас желает вернуться на родину предков и жить в окружении единоверцев?

– Нет. Нам и здесь хорошо. Однако если вы проявите щедрость, мы будем довольны!

– Щедрость? – удивленно посмотрел я на Палладия.

– Увы, ваше высочество, – вздохнул тот. – Как я уже говорил, двести лет большой срок. Эти люди давно перестали быть русскими и превратились в китайцев или даже скорее маньчжур. Не ищите в них черт сподвижников Ермака или Хабарова, ибо тоненький ручеек крови покорителей Сибири давно растворился в потоках азиатчины. Вера – вот единственное, что отличает их от нынешних соплеменников и дает лишний повод гордиться происхождением. Но нравы уже далеко не христианские. Поэтому не извольте удивляться. Они действительно ждут подарков и искренне обидятся, если ничего не получат.

– Вот оно что. И на какую же сумму, позвольте полюбопытствовать, они претендуют?

– А сколько не жалко. Дадите по мешку риса или проса, они и тем не побрезгуют.

– Неужели до такой степени опустились?

– Поверьте, ваше высочество, эти еще из лучших и потому допущены до службы. Прочие же имеют дурную славу пьяниц, дебоширов и отъявленных плутов.

– Хороша же у вас паства… Неужели нет никакого просвета?

– Как вам сказать. Когда мы впервые открыли школу и стали звать туда детей, поначалу многие откликнулись. Но, увы, далеко не все из них проявили должное прилежание. Иные учились весьма дурно, а еще хуже себя вели, так что мы были вынуждены их прогнать. Тогда они вернулись ночью и обворовали церковь, после чего появились их отцы с претензией, утверждающие, что одно их согласие учить детей в русской школе должно вознаграждаться деньгами или каким-то иным способом. Вы спрашиваете, нет ли просвета? Есть, но надо очень постараться, чтобы его разглядеть. Среди албазинцев достаточно искренне верующих, а среди их детей – желающих постигать слово Божие, но… эта искра довольно тусклая, и любой ветер может задуть ее!

В общем, первая попытка привлечь на свою сторону албазинцев потерпела крах. Тем не менее, я распорядился дать им по мешку риса и проса, а главе телохранителей подарил морской палаш, который тот с гордостью прицепил к поясу и, по слухам, с тех пор с ним не расставался.

– Интересная фамилия «Ло». Рискну предположить, что изначально она звучала как-то иначе? – спросил я у Палладия.

– Вы правы, ваше высочество, – усмехнулся в бороду священник. – Дело в том, что у китайцев нет звука – «р».

– Так он Ро…

– Да, его предки, как и ваши, были Романовыми.

Подписание договора состоялось на следующий день. Причем предварительное согласие принца Гуна вовсе не означало, что он не станет торговаться. Как раз напротив, каждое слово, не говоря уж о пункте или параграфе, могло стать причиной ожесточенного спора, внесения или вычеркивания правок. Тем не менее итоговые результаты, пусть и не до конца, удовлетворили обе стороны, и мы, предварительно еще раз сверив оба варианта, ударили по рукам.

Самым большим камнем преткновения, вызвавшим больше всего споров, стала, разумеется, граница. Маньчжурский принц, казалось, знал там каждую кочку и придорожный камень, и все они, по его словам, были частью истории его страны и никак не могли попасть под власть чужеземцев.

– Если эта каменная глыба так дорога вашему высочеству, – охотно отвечал я, – вы всегда можете ее выкопать и перевезти на свою сторону.

Подобная «уступчивость», разумеется, бесила сиятельного маньчжура, но так или иначе ему пришлось согласиться. Единственное условие, на котором ему удалось настоять, заключалось в том, что сведения о передаче императорских земель русскому царю не будут обнародованы в Китае. Так сказать, чтобы не возбуждать страсти.

– Никаких проблем, мой дорогой Гун. Мы, русские, не собираемся вмешиваться в ваши внутренние дела. Объявляйте своему народу все, что хотите. Можете даже сказать, что одержали победу.

На лице азиата на мгновение промелькнула торжествующая улыбка. Кажется, он в красках представил, как собравшаяся с силами империя Цин сначала вышибет из своих пределов англичан с французами, затем разделается с тайпинами, после чего можно будет «забыть» о подписях и заняться северными варварами вплотную. Что ж, как говорится – «дурни думками богатеют». А я точно знаю, что Китай вступил в полосу кризисов и несмотря на отдельные успехи выберется из нее очень нескоро. А я в свою очередь сделаю все, чтобы этому поспособствовать.

А вот вопрос с контрибуцией решился гораздо быстрее. Нет, поначалу единокровный брат императора упирался, как мог, утверждая, что потерянные земли, а стало быть, и получаемые с них налоги, а также опустошенные нами склады в Тяньцзине не позволят Поднебесной выплатить запрашиваемые три миллиона лянов серебром, но…

– Батюшка, – тихонько шепнул я Палладию. – Скажите принцу, что в случае положительного решения он получит пять процентов от суммы.

– Что?! – изумленно вытаращился на меня архимандрит.

– Что слышали…

– Но я не могу…

– Резче!

Несмотря на то, что у главы Русской духовной миссии очень давно не было иллюзий по поводу бескорыстности китайских вельмож, но все же столь неприкрытая попытка дать взятку его несколько покоробила. Все же пред нами был самый настоящий «принц крови». Однако сиятельный Гун не просто воспринял это предложение как должное, но и…

– Его высочество говорит, что двадцатая доля оскорбительна для его статуса и хочет получить одну пятую, – сконфуженно перевел мне архимандрит.

– Двадцать процентов?! А лицо его высочества не треснет?! Восемь.

– Из уважения к российской императорской семье и вашим победам принц Гун согласен на пятнадцать. Причем он хочет получить их вперед и непременно серебром.

– Вот сейчас не понял…

– Э, изволите ли видеть, но императорская казна, по словам его высочества, теперь и впрямь пуста. Поэтому трех миллионов в ней просто нет. Однако, быть может, вы согласитесь хотя бы часть принять товарами?

– В принципе можно, но не более половины суммы. Байховый чай, шелк, возможно, что-то еще…

– Так же его высочество настаивает, чтобы захваченный вами рис пошел в зачет контрибуции. А его там, судя по отчетам императорских чиновников, было более двух миллионов даней. Что при цене в полтора ляна за дань…

– Стоп-стоп-стоп! Во-первых, скажите принцу Гуну, что столь высокородному господину не пристало так нагло пи… лгать! Риса было всего лишь двести тысяч даней, а остального еще примерно столько же, просом и чумизой. Причем вывезли мы едва ли половину. Во-вторых, все это наша военная добыча. А в-третьих… ладно, все, что осталось, я готов продать вашим купцам по честной цене. Скажем, за те же полтора ляна за дань.

– Но позвольте, рыночная стоимость риса, как минимум, в два раза ниже! – едва не поперхнулся Гун.

– Вашему высочеству было благоугодно назвать именно эту цену, – пожал я плечами. – Поэтому я готов ориентироваться на нее, невзирая на то, что цены скоро вырастут. С другой стороны, сиятельный Гун может лично определить, кто из китайских купцов будет допущен к торгам и…

– Получить благодарность уже от них? – выразительно посмотрел на меня Палладий.

– Именно! То же касается проса, чумизы и соли.

– В Китае действует государственная монополия на соль.

– Ничего не имею против. Но если принцу хочется получить свои 10 процентов, за соль придется заплатить.

В конце концов мы договорились. Половину суммы, то есть полтора миллиона лянов, китайцы выплатили нам живыми деньгами. Еще почти полмиллиона принесли нам устроенные буквально через несколько дней торги. Распоряжался на них Беклемишев, которому я, к слову, тоже пообещал свой процент с оборота. Тот, будучи человеком небогатым, но предприимчивым, разошелся не на шутку и довольно быстро распродал все остатки. Причем рис ушел в среднем почти за два ляна за дань. Просо с чумизой чуть больше одного, а вот соль…

– Сколько? – удивился я, увидев в отчете итоговую сумму.

– Пятьсот двадцать одну тысячу лянов или в переводе на наши деньги 781,5 тысяча рублей. Серебро уже опечатано и погружено на борт «Бульдога».

– Однако! Хорошо поработал, Михаил Васильевич. Ей богу, все бы так.

– Благодарю за лестную оценку, ваше высочество.

– Одной оценкой сыт не будешь, посему изволь принять вексель. Сколько там 5% выйдет? Если не ошибаюсь, тридцать девять тысяч. Округлим до сорока, – быстро прикинул я и подписал бумагу.

– Константин Николаевич, – наверное, впервые увидел я нашего жандарма растерянным. – Я вовсе не за деньги…

– Ты что же думал, я шучу? Нет, брат, бери, заработал. В конце концов, весь этот набег на Тяньцзинь твоя затея.

– Благодарю…

– И это еще не все. Как завершим демаркацию, получишь в Маньчжурии три тысячи десятин хорошей земли и участок под усадьбу в Дальнем. Впрочем, не ты один.

Сразу скажу, наш жандарм оказался не единственным, получившим щедрую награду. Так или иначе отметили всех отличившихся во время штурма Дагу и захвата Тяньцзиня. Отдельно наградили капитана по адмиралтейству Гутмана, первым предложившего использовать для вывоза продовольствия китайские джонки и корпуса штурманов штабс-капитана Новикова, приложившего для воплощения этой затеи также много трудов.

Но это было позже, а с принцем Гуном мы сошлись на том, что пять процентов от полученной живыми деньгами контрибуции и реализованного продовольствия он получит немедленно, а остальное только после передачи нам товаров. Что в свою очередь служило гарантией выполнения им своих обязательств.

Как бы то ни было, мирный договор оказался заключен, задуманное, даже можно сказать с некоторым превышением первоначальных планов, исполнено, после чего наша эскадра покинула берега Печелийского залива, унося в своих трюмах богатую добычу. Хорошо выполненная работа настраивала на созерцательный настрой, но сердце мое, однако, было не совсем спокойно. Не раз и не два размышляя над прошедшими событиями, я пытался понять, не было ли ошибкой втянуть Российскую империю в долгосрочное противостояние с Китаем.

Совершенно очевидно, что династия Цин никогда не смирится с потерей своих исконных территорий и рано или поздно попытается вернуть потерянные владения. И что еще хуже, сами китайцы, которые рано или поздно избавятся от маньчжурского владычества, тоже могут решить, что эти земли должны принадлежать им. Противостоять этому можно лишь одним способом – как можно скорее населить и освоить эти благодатные земли, чтобы никому и в голову не приходило, что их можно отнять.

А вот для этого нужно всех: от моего августейшего брата и его министров до последнего мужика где-нибудь в Нечерноземных губерниях, – убедить в том, что эта экспансия не просто необходима, но не будет стоить казне ни копейки, а напротив, принесет всем нам сплошные прибыли. Плодородные почвы, густые леса, богатые недра только и ждут, чтобы к ним приложили руки и разбогатели.

Теперь наш путь лежал на Восток. До Квантуна и Дальнего 189 миль по прямой через ставшее уже почти родным Бохайское море. День пути, если не попадем в штормовой Ост. Но нам почти повезло. Слабо задувал Норд-Ост. В это время года – то есть в середине октября, сильных ветров обычно не бывает. И чтобы не расходовать стремительно исчерпывающиеся запасы угля, я приказал вести эскадру к Дальнему, идя левым галсом в полный бейдевинд под парусами.

И спустя сутки мы добрались до широкой гавани, на берегах которой уже появились первые контуры будущего города, которому, как я надеюсь, суждено стать столицей нового Российского региона. Не могу сказать, что за время моего отсутствия многое изменилось, тем не менее было видно, что работы не прекращались ни на день.

Согласно пока еще неутвержденного официально, но уже успешно воплощаемого в жизнь плана одновременно возводились несколько батарей, пристань, казармы и даже лазарет. Намечены к постройке административные здания, береговые мастерские и дома для офицеров и чиновников. Пока же из готового жилья были только рыбацкие лачуги и несколько наскоро возведенных хижин, служивших для гарнизона чем-то вроде кордегардии.

Отдельными постройками на возвышенностях стали две будущие архитектурные доминанты. Собор покровителя моряков – Николая Чудотворца и … дворец Наместника. Правда, если у первого пока не было даже фундамента, то у второго заканчивали крышу. Вправду сказать, пока это был лишь небольшой одноэтажный коттедж с мансардой в понравившемся мне американском стиле.

Но выступивший в роли архитектора корпуса инженеров-механиков штабс-капитан Глотов заверил, что площадку под основное здание дворца он разметил и оставил пока свободной, а этот небольшой, но уютный дом позднее может стать или флигелем или вовсе музеем освоения Русского Дальнего Востока. Коттедж, возведенный, к слову сказать, прямо на скале, в которой с помощью взрывчатки выломали небольшой грот. В котором мы и разместили изрядную часть полученных репараций.

Еще одним сюрпризом стал стоящий в глубине бухты на якоре «Великий князь Константин», на борту которого меня ждала изрядно округлившаяся Стася.

– Боже мой, – пробормотал я, глядя в глаза любимой женщине. – Я уже начал забывать, какая ты у меня красавица!

– Не ври, пожалуйста, – всхлипнула она, пряча лицо у меня на груди. – Я ужасно потолстела и подурнела! Ты теперь меня разлюбишь…

– Что за странные идеи? Запомни, глупенькая, чтобы ни случилось, в моем сердце есть место только для тебя. Ну а что до твоей наружности, то ты ведь ждешь нашего первенца. И видит Бог, для меня нет никого прекрасней тебя…

– А как же я? – пискнул откуда-то сбоку Николка. – Это ведь я первенец…

– Прости, сын, – вздохнул я. – Кажется, ляпнул глупость. Разумеется, у меня есть ты – мой наследник, гордость и опора, и Оленька с Верой, но ведь у нас со Стасей это первый ребенок? Кстати, вы давно здесь?

– Достаточно, чтобы понять, что строительство города нуждается в твердой руке и контроле, – окончательно взяв себя в руки, заявила великая княгиня. – Прости милый, возможно, твои офицеры превосходные моряки, но вот строители и хозяйственники из них прямо скажем не важные.

– Все настолько плохо?

– Я бы так не сказала. Просто могло быть гораздо лучше. Вообрази, в городе появились крупные запасы продовольствия. Соль, рис, чумиза, просо. Но вместо того, чтобы пустить это богатство в оборот, его размещают в спешно возводимых складах или даже на открытых площадках!

– Прости, что ты имеешь в виду под оборотом?

– У нас ведь стройка, не так ли?

– Ну да.

– И не хватает рабочих рук?

– По всей видимости.

– А вокруг живет множество не таких уж сытых китайцев, готовых работать за сущие копейки, но ревизоры готовы лечь костьми, но не допустить траты ни одного зернышка!

– По-моему ты преувеличиваешь. И вообще нанимать рабочих за еду…

– Только если самую малость. А продовольствие – это те же деньги. На что, по-твоему, потратят заработок здешние кули? На тот же рис или просо или что там им еще нужно! Ну и зачем нам посредники в виде торговцев?

– Наверное, ты права.

– Ну, конечно же я права. Кроме того, нам нужно мясо и молоко. Одним рисом и чумизой наши матросы сыты не будут. Поэтому я распорядилась купить на пробу несколько коров и свиней. Нужно только закончить сараи, и у нас будет свое хозяйство с мясом и молоком.

– Чтобы я без тебя делал?

– Пропал бы, разумеется!

– Кстати, о мясе и молоке. Я, признаться, ужасно устал от риса и с удовольствием съел бы чего-нибудь эдакого. Что у нас на обед?

– Рисовый суп и плов.

– Что?!

– Ха-ха-ха! – расхохоталась Стася. – Видел бы ты свое лицо. Не беспокойся, будет тебе отличный, хорошо прожаренный стейк, свежие овощи и, разумеется, выдержанный сыр. Все, как ты любишь. Я уже распорядилась…

Надо сказать, что, несмотря на некоторые перепады в настроении, вполне, впрочем, извинительные в ее состоянии, великая княгиня вскоре взялась за дело и прекрасно справлялась с руководством стройкой. Стоило объявить о новых условиях найма, в Дальний со всех сторон потянулись толпы местных жителей со своим инструментом и даже ослами. Китайцы, к слову сказать, оказались прекрасными строителями. Многие из них одинаково умело ломали камень и возводили из него стены, валили лес и изготовляли из полученной древесины все от дверей и оконных рам до весьма красивой и удобной мебели.

В еще строящемся городе появилось множество лавок, харчевен и даже два публичных дома. Один почище для господ офицеров, а другой, скажем так, более демократичный, для мастеровых и нижних чинов. Я, правда, ни в одном из них не был, но запрещать тоже не стал, приказав только учредить за работницами медицинский надзор, на предмет недопущения эпидемий.

А вообще, строительство города, доложу вам, дело не просто увлекательное, но в каком-то смысле волнительное. Не раз и не два, решая вместе с женой или подчиненными разного рода вопросы, я неоднократно ловил себя на том, что искренне наслаждаюсь процессом созидания. Все же строить куда приятней, чем разрушать.

А строить предстояло много. Вслед за постройкой Дальнего и форта в Цзиньчжоу пришел черед крепости в устье Ляохэ, а уже весной следовало браться и за основание будущего Владивостока, чтобы надежно утвердиться в русском Приморье. Для всего этого требовались деньги, корабли и люди. Серебро мы добыть сумели, людей я в своих письмах к брату-императору запросил достаточно, а вот корабли предстояло строить здесь.

Большинство наших фрегатов и корветов имели весьма значительную океанскую осадку, а для действий у китайского побережья и, в особенности, на реках требовались мелко сидящие канонерские лодки, которых нам катастрофически не хватало.

Корпуса изготавливались на месте, машины привозили из Соединенных Штатов, наладку осуществляли на захваченном у японцев заводе силами голландских мастеров, а в команды нередко зачисляли всех, кого могли найти: от потерявших работу американцев до изъявивших желание служить белому царю колошей и айнов. Такой вот получился интернационал…

Глава 11

Никогда прежде не любил осень, главным образом, конечно, из-за дурной погоды, дождей и сопутствующей им слякоти, но, как ни странно, здесь на Квантуне это как бы не лучшее время года. Дожди весьма редки, жары уже нет, но и холодов пока тоже не намечается. Судя по наблюдениям наших штурманов, температура днем обычно держится порядка 17-16℃, а ночью всего лишь парой градусов ниже.

В округе по-прежнему кипит стройка, благо ни в деньгах, ни в продуктах, ни в рабочих руках недостатка нет. Форт, запирающий вход на полуостров, и шесть временных батарей, держащих под прицелом окрестные воды уже готовы. Еще на четырех предстоит установить артиллерию, после чего задачу обороны Квантуна можно будет считать вчерне выполненной. После чего наши главные усилия будут направлены на подготовку к зиме. То есть строительство казарм, складов и других зданий.

Рабочие, главным образом китайцы, что, в общем, не так уж удивительно, но постепенно может перерасти в проблему. Ибо из русских здесь пока только моряки с нашей эскадры, а их трудно назвать местными жителями. Переселенцев из России пока нет, зато подданных богдыхана с каждым днем все больше и больше.

– Не понимаю, что вас так беспокоит? – пожал плечами Шестаков, с которым я поделился своими опасениями. – Кому-то надо работать на стройке, ловить рыбу, чистить котлы, стирать белье, наконец! Так отчего же не китайцам?

Надо сказать, мнение это разделяли практически все офицеры нашей эскадры, не видящие никакой проблемы в оставшихся в Квантуне жителях империи Цин. Больше того, многие привлекаемые к вольным работам матросы успели если не сдружиться с китайскими строителями, то, если можно так выразиться, найти общий язык с новыми товарищами.

– А если война?

– А что война? Большинство простых китайцев, сколько я успел заметить, в массе своей абсолютно аполитичны. И вовсе не горят желанием защищать Маньчжурскую династию.

– Твои бы слова, да богу в уши…

– Кстати, о Всевышнем. Сам слышал, как наш корабельный священник отец Вениамин рассказывал, что некоторые китайцы приходили на службу, когда та проходила на берегу и внимательно за ней наблюдали. Помяните мое слово, пройдет совсем немного времени, как они станут креститься. Я, конечно, не имею больших иллюзий на этот счет, но надо понимать, что простые люди здесь совершенно беззащитны перед чиновниками и военными из маньчжур. И если мы окажем им покровительство…

– Ассимилируются?

– Не сразу, конечно, но почему нет? В конце концов, в нашем народе растворилось немало разных племен.

– Боюсь, тут не тот случай.

– Как знать, Константин Николаевич, как знать… Но в любом случае, давайте смотреть правде в лицо. Без китайских рабочих нам, по крайней мере, до той поры, как прибудут первые переселенцы, не обойтись. Слишком много нужно всего построить. К тому же, признайтесь, вы и сами не одобряете, когда экипажи занимаются не морским делом, а хозяйственными работами?

– Тут ты прав. Худо, когда личный состав занят черт знает чем, превращаясь одновременно в плохих мастеровых и никуда не годных матросов!

– И что же делать?

– Знаешь, есть одна идея. Что если завозить рабочих из Кореи?

– Простите, не понял. Чем подданные королевства Чосон лучше, чем в империи Цин?

Ответить на этот вопрос оказалось не так просто. Не описывать же реалии покинутого мною будущего, в котором нынешний отсталый Китай превратился в промышленную и технологическую сверхдержаву, а раскинувшиеся по всему свету чайна-тауны в неконтролируемые официальными властями анклавы. А вот корейцы вполне успешно ассимилируются, превратившись во вполне лояльных, законопослушных и трудолюбивых граждан нашей страны.

– Во-первых, – начал я, постаравшись придать своим словам максимум убедительности. – Насколько мне известно, подданным этого самого королевства строго настрого запрещено покидать свою страну. Буквально под страхом смертной казни. В связи с чем они окажутся отрезаны от своей бывшей родины и, соответственно, быстрее привыкнут к новой. Второе прямо следует из первого. Переселившись сюда, они окажутся чужаками по отношению и к китайцам, и к маньчжурам, что волей-неволей подтолкнет их к сближению с нами. Поэтому я уверен в возможности русификации корейцев, но совершенно не допускаю таковой в отношении китайцев или японцев.

– Позволено ли мне будет высказать свое мнение? – набычился явно не согласный с моими доводами Шестаков.

– Изволь.

– Воля ваша, но все это совершенно неубедительно! Коль скоро корейцам запрещено покидать пределы своей родины, логично предположить, что добропорядочные и законопослушные подданные королевства Чосон останутся на месте, а переселиться захотят лишь те, у кого имеются проблемы с властями. И зачем же, позвольте осведомиться, они нам нужны? В России и своих варнаков хватает, чтобы еще и чужих завозить!

– Хм, – не нашелся с ответом я, отметив про себя справедливость возражений.

– Далее. Вы говорите, что корейцам так или иначе придется привыкать к новым порядкам. Однако же ясно, что привыкать лучше к уже знакомому, а потому выбирая между нами и китайцами, корейцы всего скорее выберут именно их. В конце концов, у них близкая вера и философия, письменность и культура. Человек так устроен, что между двух зол всегда выберет не меньшее, но более знакомое. О перспективах возможной ассимиляции подданных королевства Чосон судить не берусь, ибо до сих пор не имел случая свести знакомство хотя бы с одним из них, а потому совершенно не знаком с предметом обсуждения. Однако же, склонен полагать, что для успешной ассимиляции понадобится много лет, а также переводчики, школы для детей и самое главное, большое количество русских переселенцев, у которых местные жители могли бы заимствовать наши обычаи и говор. Ничего вышеперечисленного у нас покуда нет!

– Да, брат, умыл ты меня, – развел я руками.

– Простите, это я вовсе не хотел, – немного смутился Иван Алексеевич. – Признаюсь честно, посмотрев на паству отца Палладия, я и сам сомневаюсь в возможности обрусения китайцев. И не думаю, что корейцы в этом смысле хоть немного лучше. Нам надобны наши русские люди и если их станет много, и жить они будут лучше, то и местные захотят им подражать, а без того, что китайцы, что корейцы, один черт, будут держаться своих устоев!

– Ваше высочество, – вмешался старательно помалкивавший до сих пор Юшков. – Позвольте и мне высказать пару соображений.

– Валяй, – поморщился я. – Добивай своего генерал-адмирала, раз сговорились!

– Напротив, – смутился мой бывший адъютант, в отличие от буйного Шестакова никогда не позволявший себе ни фамильярности, ни, упаси бог, публичных дискуссий со мной. – Я нахожу ваши доводы весьма основательными. Китайцы с японцами, они что называется, себе на уме. Корейцы они попроще…

– Федя, ну тебе-то, откуда знать, просты они или нет? – уже ничего не стесняясь, громыхнул Шестаков. – Ты их хоть в глаза видел-то?

– Иван Алексеевич, – в голосе капитан-лейтенанта звякнул металл. – Попросил бы вас держать себя в рамках…

– Простите, Федор Осипович, – пусть и немного карикатурно, но все же извинился сбавивший тон Шестаков. – Погорячился-с…

– Вы еще сатисфакции друг у друга потребуйте, – постарался пресечь надвигающуюся ссору. – Нашли время, ей богу…

– Я, собственно, что хотел предложить? – решился продолжать после недолгой паузы Юшков. – Рабочие нам так и так нужны, а китайцы, пусть не сейчас, но в будущем могут быть опасны. Так давайте проведем эксперимент и завезем небольшое количество чосонцев, благо их берега вовсе не далеки. Получится – хорошо, нет – тоже большой беды не будет!

– Звучит разумно.

– Глупо это звучит, – поморщился Шестаков. – Переводчиков у нас нет, возможности войти в соглашение с королем Чхон…Чхоль… Чхольчоном [1].. тьфу, пропасть, и не выговоришь. Как думаешь работников нанимать? И вообще кто этим будет заниматься? Сам, поди, мостик своего парохода не оставишь…

– Если его высочеству будет угодно, я готов хоть сейчас…

– Подождите, – задумался я. – Что мы знаем о королевстве Чосон? Закрытая страна, формально являющаяся вассальной по отношению к империи Цин. Причем эта зависимость нужна в первую очередь самим корейцам, чтобы противостоять японской экспансии.

– Самураям самим бы от чужой экспансии спастись, – не удержался Шестаков.

– Империя Цин сейчас сама в кризисе, а после вступления в силу Тяньцзинского договора и вовсе не будет иметь общих границ с Кореей.

– К чему вы клоните?

– К тому, что если у Сеульского правительства есть хоть капля разума, то они, узнав об изменившейся конъюнктуре, начнут искать нового покровителя. Гаранта их безопасности и территориальной целостности.

– И вы полагаете, этим гарантом может стать Российская империя?

– В одиночку сильно вряд ли… европейские и американские друзья не позволят… а вот если…

– Что?

– Вызовите ко мне Брылкина. Пусть прогуляется к Чемульпо и доведет до сведения властей, обо всем случившемся. И заодно намекнет, что с политикой изоляции пора заканчивать. А то я этот момент как-то упустил!

В общем, идею с трудовыми мигрантами из королевства Чосон, по крайней мере, на какое-то время пришлось отложить. Хотя возможно это и к лучшему. В конце концов, те корейцы, которых я знал, были потомками людей, бежавших от японской оккупации, для которых наши порядки даже в те отнюдь не простые времена оказались гораздо более приемлемыми, чем на родине.

Зато в отношении подданных Поднебесной империи я оставался непоколебим. Новые переселенцы из материкового Китая нам здесь не нужны и точка! Поэтому по окончании работ, все новоприбывшие должны быть погружены на джонки и отправлены восвояси. Желательно на тот берег Печелийского залива.

– А что же делать с теми, кто приехал к здешним обывателям? – переспросил на всякий случай, ставший первым комендантом Дальнего укрепленного района Одинцов. – Не прикажете же вы разлучать семьи?

– Значит так, – вздохнул я, устав злиться от того, что меня никто не понимает. – Во всех городах, деревнях и прочих населенных пунктах новоприсоединенных территорий следует немедленно произвести перепись населения. Мужчин, женщин и детей, а также принадлежащего им имущества. Все это соответствующим образом зарегистрировать и завести документы. После чего никаких новых жителей, иначе как на сезонные работы не принимать и не селить. Тех, что есть, вывезти. Лишние рты нам тут зимой не нужны…

– Как прикажете-с, – пожал плечами капитан второго ранга. – Вот только как их отличать?

– Что?

– Прошу прощения у вашего высочества, только для большинства наших офицеров, не говоря уж о нижних чинах, все китайцы на одно лицо. Так что документы тут мало помогут. Помяните мое слово, одним паспортом будет пользоваться вся деревня и даже словесные описания не помогут. Потому как все они относительно низкорослы, желты лицом, лбы бриты, а оставшиеся волосы заплетены в косицы.

Последние слова часто имевший дело с китайцами и их документами Одинцов явно процитировал.

– В общем, если начнем депортацию, никак не обойдется без разного рода казусов и недоразумений. Тут разве что господин Беклемишев мог бы помочь, хотя ума не приложу как…

– И рад бы, да не имею никакой возможности, – недовольно отозвался жандарм, на плечи которого с каждым днем валилось все больше забот. – Своих дел паче всякой меры.

– Пожалуй, есть одно решение, – неожиданно осенило меня. – Всем, кто пожелает остаться и перейти в русское подданство, следует отрезать косы!

– Слава богу, что только косы, – усмехнулся в бакенбарды присутствовавший при разговоре Шестаков. – А то я уж подумал, что…

Последние слова Ивана Алексеевича вызвали среди офицеров штаба сдержанные смешки. К сожалению, большинство из них так и не поняли причин моего беспокойства и воспринимали все это как обычную великокняжескую блажь. Возражать против которой глупо, но спешить выполнять, тоже не следует. Мало ли, генерал-адмирал еще и передумает…

– А заодно, – ледяным тоном продолжил я, – следует запретить варварский обычай бинтовать девочкам ноги!

– Но ведь тогда, многие китайцы из числа людей состоятельных и образованных сами захотят уехать… – озадаченно посмотрел на меня Беклемишев.

– А минусы будут?

– Да как сказать, – не удержался от новой колкости Шестаков. – Если Дальний покинет господин Ван Ли, само по себе это мало кого озаботит, а вот если вслед за ним последует его заведение вместе с девушками, многие господа офицеры чрезвычайно опечалятся.

– Очевидно упомянутый господин Ли содержатель веселого дома? – сообразил я.

– Так точно-с.

– Прошу запомнить господа, что ситуацию, при которой сошедший с корабля обер или, упаси господь, штаб-офицер по прибытию на берег первым делом направляется в бордель, следует рассматривать как заведомо преступное деяние и нарушение присяги. Ибо это означает, что ему корабельной службы не хватает и он, подлец, на ней не выкладывается! [2]

Ответом мне напряженное молчание. С одной стороны, подобные и даже еще более хлесткие афоризмы я выдавал не так уж и редко, с другой, очевидно, догадались, что мне сейчас не до шуток.

– Но это еще не самое отвратительное. До меня тут дошли слухи, что в этих заведениях, о благоденствии коих вы все так печетесь, предоставляют не только девиц легкого поведения, но и некие вещества, от употребления которых напрочь атрофируются то место, где у нормальных людей бывают мозги. Да, я знаю, что этот ужасный порок весьма распространён среди подданных Поднебесной империи. Что, к слову сказать, одна из причин моего негативного к ним отношения. Но что еще хуже, многие имеют глупость считать это пристрастие безобидным. Так вот заявляю сразу, любой подсевший на эту мерзость офицер рискует вылететь со службы с волчьим билетом!

– Но врачи иногда прописывают подобные препараты, – рискнул возразить начальник штаба.

– И вы готовы познакомить меня с доктором, прописавшим мичману князю Максутову одурманиться до потери соображения и бегать по улицам в непотребном виде размахивая при этом саблей?

На сей раз молчание было сконфуженным. За день до этого весьма прискорбного происшествия мы со Стасей, пользуясь теплыми днями, отправились в небольшое путешествие по окрестностям, и господа штабные пребывали в наивной уверенности, что я ничего не узнал.

– Не смотрите на Беклемишева, он узнал об этом уже от меня!

– Ваше императорское высочество, это всего лишь досадное недоразумение…

– И чтобы подобные недоразумения больше не случались, я настоятельно требую закрыть все подобные злачные заведения в Дальнем. Замеченных в нелегальном промысле выпороть и выслать с Квантуна прочь, а все, с позволения сказать, «вещества» либо уничтожить, либо передать врачам. Я же со своей стороны лично найду время, чтобы проконтролировать их рецепты!

– Будет исполнено! Вот только…

– Что еще?

– А как быть с кабаками?

– Константин Николаевич, – неожиданно вмешался начальник штаба. – Смею полагать, что несмотря на отдельные незначительные недостатки наши моряки прекрасно проявили себя в компании 1857 года. Но теперь, как ни крути, командам нужен отдых, тем более что многие из нижних чинов были заняты на постройке укреплений, казарм и прочего. Вот я и подумал, а что, если устроить для личного состава гарнизона и эскадры праздник? Строевой смотр с торжественным прохождением, затем молебен и общее награждение, а вечером можно устроить салют…

– Это правильно, – с самым невинным выражением лица поддержал его Шестаков. – Наши матросы они ведь страсть как маршировать любят, а питейные заведения им и вовсе без надобности!

Последние слова были встречены всеобщими смешками, постепенно перешедшими в хохот.

– Ну, вы совсем уж зверя из меня не делайте, – засмеялся я вместе со всеми. – Кабаки оставьте. В конце концов, как сказал князь Владимир Святославович – На Руси веселие пити, не можем без того быти! Но чтобы никакой гадости…

[1] Чхольчон – 25й ван корейского государства Чосон, правивший с 1849-1864. На престоле оказался случайно и во всем зависел от влиятельной придворной группировки Андонских Кимов.

[2] Известный афоризм адмирала Радзевского, немного переделанный под другие исторические реалии.

Глава 12

Парады, марши, разводы караулов и прочие торжественные построения в России явление не то чтобы уникальное, но довольно-таки своеобразное. В царствование моего деда, дяди и отца сие высокое искусство было доведено до максимально возможного совершенства, превратившись практически в религиозное действо или даже ритуал. Их обожают большие начальники и желающие блеснуть восторженные молодые военные, восхищаются заезжие иностранцы и праздные соотечественники, а вот люди более опытные относятся с изрядной долей иронии, нижние же чины просто ненавидят. Тем не менее отношение к подобным мероприятиям было, есть и пребудет вовеки исключительно серьезным.

Лично я, говоря по чести, особо никогда этой стороной военного дела не заморачивался. Постоянные войны, поездки и дела занимали все мои помыслы, не оставляя времени на то, чтобы вникать в тонкости парадной формы одежды и преимуществ прусского гусиного шага над всеми прочими. Так что обычное мое участие сводилось к отданию чести проходящим мимо меня батальонам, принятию докладов и приветствию войск громким – «Здорово, орлы!» Но как скоро выяснилось, подобное легкомыслие разделяли далеко не все.

– Простите, ваше высочество, – скорбно вздохнул Попов, – но устроить парад через два дня нет никакой возможности! Не успеем.

– Это еще почему? – рассеяно поинтересовался я.

– Ну как же-с, – всплеснул руками начальник штаба от того, что ему приходится пояснять столь очевидную вещь. – Наша эскадра уже без малого год в плавании, и все это время никаких строевых учений не проводилось. Матросы просто разучились маршировать! А форма? Экипажи обносились до той степени, что не только матросы, но и господа офицеры выглядят иной раз как последние босяки!

– Не преувеличивай, пожалуйста.

– Даже не думал. Вот извольте, – продемонстрировал он довольно искусно заштопанную дырку на рукаве сюртука. – А ведь у меня служба кабинетная, не то, что у молодых мичманцов! Так что воля ваша, но надобно дать больше времени на подготовку, а не то, помяните мое слово, осрамимся на весь белый свет!

– И что у многих такие проблемы? – удивился я.

– Да почти у всех, кто участвовал в боях или строительстве укреплений. И что самое печальное, в нынешних условиях исправить сие практически невозможно. Портных в Дальнем практически нет, да и тех, что есть, ваше императорское высочество отчего-то желает выселить наряду с прачками и снабжающими эскадру продовольствием и свежей зеленью маркитантами! А имеющим подобный навык матросам можно поручить разве что пошив рабочего платья, да полотнянников. [1]

– Постой, Андрей Александрович, – попытался притормозить я разошедшегося начальника штаба. – Давай мухи отдельно, котлеты отдельно.

– Что, простите? – растерялся он.

– Я говорю, не надо смешивать полотнянники с шагистикой! И вообще, не помню, чтобы давал распоряжения заниматься маршировкой и прочими глупостями…

– Но позвольте, – явно растерялся Попов. – Существует заведенный порядок… правила-с… Покойный государь-император Николай Павлович весьма строго…

– Погоди, брат, что-то ты меня совсем запутал. Нет, я, конечно, самый преданный и почтительный сын своего незабвенного августейшего родителя, после его величества, конечно. Но согласись, порядки, правила и обычаи, принятые у нас на флоте, в последнее время несколько переменились. Как кстати и по всей России. Не так ли?

– Полностью согласен.

–Уже хорошо. Раз так, давай вспомним, о чем мы договорились на последнем совещании?

– Э… устроить праздник?

– Именно! Но не просто праздник, а долгожданный. Можно даже сказать, выстраданный. В тяжких трудах и великих жертвах! И вот этих заслуженных людей ты собираешься мордовать за несоблюдение формы одежды и отсутствие легкости при печатании шага? Прости, Андрей Александрович, но я был о тебе лучшего мнения!

– Виноват-с…

– Ну а раз так, давай обойдемся без всех этих крайностей. В конце концов, у нас тут и плаца хорошего нет. Так что ограничимся торжественным построением, награждением наиболее отличившихся, произнесением речи и…

– Молебен надо, – вставил начавший приходить в себя начальник штаба.

– Святое дело! А еще оркестр, небольшой концерт и угощение.

– Концерт?

– А почему нет? Зря мы что ли с Анастасией Александровной этих дармоедов на «Константине» кормим? Опять же, сколько я знаю, почти на всех кораблях есть моряки, умеющие либо петь, либо плясать, либо показывать фокусы или еще что. Вот и распорядись, чтобы приготовили по одному номеру. Пусть не только у тебя, но и командиров со старшими офицерами голова болит.

– То есть совсем без марша?

– О Господи, дай мне сил… ну пусть парадные расчеты пройдут с государственным флагом под звуки гимна, и довольно!

– Слушаюсь!

– Теперь о внешнем виде. Чтобы ты там не говорил, а откровенных оборванцев у нас нет. Ну а что форма в сражениях и трудах поистрепалась, так это не беда. Мне любой матрос из нашей эскадры в заштопанной голландке куда дороже и ближе, чем расфуфыренный лейб-гвардеец в Петербурге. Еще вопросы есть?

– Угостить надо бы людей.

– Вот! Хвалю, правильные вопросы задавать начал. Мне тут комендант докладывал о том, что скотину пригонять начали. Главным образом, конечно, коров с козами, но есть и отара овец и даже свиньи. Часть можно забить и использовать для приготовления шашлыка. Знаешь, что такое?

– Жареное по-кавказски мясо на углях?

– Да, только предварительно замаринованное. Можно в уксусе с луком. В том и в другом, полагаю, недостатка нет?

– Найдем.

– Славно. Теперь о прочих блюдах. Рисовая каша, как мне кажется, команды несколько утомила?

– Боюсь, что так.

– Жаль, выходцев из Средней Азии у нас нет, можно было бы попробовать плов приготовить, ну да что уж теперь. Разузнай, не осталось ли у кого запасов гречки, макарон или, на худой конец, пшена?

– Будет исполнено. Как располагаете, по полфунта мяса на нижнего чина будет довольно?

– Ну что ты такое говоришь?! По фунту самое малое! А еще было бы недурно рыбы и, даже не знаю, овощей каких-нибудь.

– У местных китайцев? – снова состроил постную физию Попов.

– У них!

– А как же…

– Слушай, Андрей Александрович, скажи мне, как филолог филологу. Каким образом мое распоряжение о выдворении на зимний период задействованных на стройке китайских кули, для сокращения помимо всего прочего ртов, кои требуется кормить, превратилось в ваших головах в немедленное выселение всех китайцев вообще? В том числе и портных… кстати о них. То есть о форме. Распорядись, чтобы составили списки необходимого, после чего сделаем централизованный заказ. Сколько я успел понять, работа портных в Китае весьма дешева, грех этим не воспользоваться. Господ офицеров так скопом, конечно, не обмундируешь, ну да не беда. Закажут себе при случае сами.

– Как прикажете-с. Смею спросить, какую будет угодно назначить винную порцию?

– Хм. Полагаю, по две чарки, одну обычную, а вторую в честь праздника будет достаточно. Награжденным еще одну сверх того, но не более… хотя, кто захочет продолжить, найдут способ…

– Это уж как водится.

Следует отметить, что узнав о моем решении по поводу парада, абсолютное большинство офицеров эскадры целиком и полностью поддержали его. В особенности это касалось командиров кораблей. Воспитанные в Морском Корпусе во времена царствования незабвенного Николая Павловича, они вдосталь «наелись» шагистики и относились к ней, прямо скажем, без малейшего пиетета. Некоторые же и вовсе считали ее дело для флота не просто ненужным, но даже вредным.

Особенно в этом смысле отличился Шестаков, без стеснения высказав все, что думает о подобной подготовке будущих морских офицеров и матросов.

– В море нет ни времени, ни надобности изнурять людей шагистикой и ружейными приемами, – безапелляционно заявил он вздумавшим пожаловаться на мое «самодурство» сослуживцам. – Отечеству надобны грамотные моряки, а не деревянные болванчики-ногодрыги, умеющие лишь ловко ставать во фрунт, да принимать ружья на плечо!

– Не знал, что вы такой карбонарий, – поджал губы один из «недовольных», – Эдак, чего доброго, придется переселяться в Лондон, где вас совсем не жалуют!

– А вы, господа, меня с этой проституткой Герценом не равняйте! – окончательно рассвирепел не отличавшийся кротким нравом Иван Алексеевич. – Я за отечество жизни не жалел, а порядки наши если и критикую, то не из желания очернить, а потому что душой за него болею! И более ко мне с такими разговорами попрошу не подходить. А не то до дуэли может и не дойти. Так за борт выкину!

– Даже не представляю, как эта история дошла до твоих ушей, – вопросительно посмотрел я на Беклемишева. – Неужто всех вестовых на эскадре завербовал?

– Зачем же всех? – с непроницаемым лицом отвечал тот. – Только половину. Но вообще, хочу вам доложить, что умение держать язык за зубами большинству наших офицеров совсем несвойственно. В данном случае это не так страшно, ибо разговор был между своими и отнюдь не предназначался для чужих ушей. Но ведь они и в других местах совершенно не стесняются. Еще в Нью-Йорке я неоднократно отмечал, что сидящий поблизости от наших офицеров в ресторации человек со знанием русского языка может запросто узнать не только о том, что творится на их кораблях, но и о предстоящем маршруте, запасах и тому подобных вещах. И говоря по чести, я совершенно не представляю, каким образом это можно изменить!

Как бы то ни было, к намеченному сроку мы успели. Как и следовало ожидать, одним из самых активных участников как самого действа, так и подготовки к нему стала моя дорогая супруга. Несмотря на свое «интересное» положение, Анастасия Александровна не только живо интересовалась всеми деталями, но и неоднократно вносила свои корректировки, добавив тем самым к казенному, в общем-то, делу изрядную долю личного обаяния и домашнего тепла.

Я тоже не остался в стороне, выступив в роли консультанта по маринованию и последующей жарке шашлыка. Все дело в том, что, к великому моему удивлению, это простое в приготовлении и сытное блюдо на данный момент совершенно не популярно в России. Знают о нем разве что офицеры из числа служивших на Кавказе, среди которых по понятным причинам не так уж много моряков. Прочие в лучшем случае слышали, но…

– Ваше высочество, стоит ли затрачивать такие усилия? – пытались отговорить меня приближенные. – Матросы наши люди простые, к разносолам не привыкшие. Поверьте, им даже вареное мясо будет в радость!

Впрочем, игнорировать прямой приказ генерал-адмирала никто не решился, и с моей легкой руки новое блюдо прочно вошло в быт моряков. На кораблях его, правда, готовили не часто, а вот во время увольнения на берег… И угадайте, как его стали называть? «Мясо по-константиновски»!

– Не знала, что ты такой кулинар, – шепнула мне Стася, отведав небольшой кусочек. – Весьма своеобразный вкус, одновременно варварский и немного изысканный.

– Я вообще кладезь талантов. Кстати, как идет подготовка к концерту?

– Все очень хорошо. Думаю, музыканты нашего оркестра вполне заслуженно носят титул «Лучших в Юго-Восточной Азии».

– И кто же их наградил?

– Британские газеты, разумеется. В них, кстати, довольно часто пишут и о нашей эскадре, и о нас с тобой.

– О да, читал! – саркастически хмыкнул я в ответ.

Действительно, в одной из доставленных к нам на днях гонконгских газет на первой странице оказалось весьма красочное описание штурма Дагу и последующий захват Тяньцзиня. Если верить английским журналистам, Цинские солдаты отчаянно сопротивлялись, но все как один пали в неравной борьбе с бесчисленными полчищами бородатых казаков, после чего все пленные и мирные жители были злодейски умерщвлены. В связи с вышеизложенным, всем китайцам настоятельно рекомендовалось сдаваться исключительно европейцам, не дожидаясь, пока их захватят ужасные русские.

– Расскажи лучше, чем нас порадует наша солистка?

– Будь уверен, вас всех ждет сюрприз.

– Но ты мне его не откроешь?

– Разумеется, иначе какой это будет сюрприз… ну, ладно. Ты ведь знаешь, что Габи научилась говорить по-русски?

– Я бы так не сказал…

–Ты слишком суров к бедной девочке! А она постаралась выучить настоящую народную песню. Но какую не скажу…

– Теперь понятно, кто пел «Я на горку шла, тяжело несла, уморилась, уморилась, уморилася…» с таким ужасным акцентом!

– Злюка!

– Послушай, милая, а что если твоим музыкантам и впрямь выучить новую песню? Мне кажется, она действительно понравится нашим морякам…

– Какую? – скептически посмотрела на меня супруга, давно отчаявшаяся услышать в моем исполнении какую-нибудь мелодию на некогда любимой Константином виолончели.

Увы, как уже неоднократно упоминалось, я, в отличие от своего предшественника в этом теле, оказался бесконечно далек от музыки, но вот сейчас что-то дрогнуло в душе и:

– Споемте, друзья, ведь завтра в поход

Уйдем в предрассветный туман.

Споем веселей, пусть нам подпоет

Седой боевой капитан.

Негромко постарался напеть я мелодию Соловьева-Седого.

– А дальше там такой припев. Кхм…

Прощай, любимый город!

Уходим завтра в море,

И ранней порой

Мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой.

– Костя, это ты написал? – широко распахнула глаза Стася. – Если так, то ты гений!

– Увы, милая, но таланта сочинительства мне Бог не дал.

– Тогда кто же?

– Да так, один знакомый офицер. Его, к сожалению, нет с нами, а вот мелодию и слова я запомнил.

– То есть у тебя и партитуры нет?

– Нет…

– Глаша! – громко крикнула великая княгиня, вызывая служанку. – немедленно пригласи сюда Модеста Карловича.

– Капельдинера? – пискнула девушка.

– Ну разумеется капельдинера, или ты знаешь кого-то другого с таким именем?

Тот явился, и спустя полчаса на нотной бумаге была записана мелодия и текст романса, которому предстояло не просто завоевать популярность среди моряков, но стать самым большим, говоря более поздним языком, «хитом» ближайшего десятилетия. Но как я ни старался, но убедить окружающих, что настоящим автором был никому неизвестный офицер, так и не удалось, и при каждом новом исполнении в мою сторону только что пальцем не показывали…

Стоит ли говорить, что «Вечер на рейде» вызвал настоящий фурор? Едва прозвучали первые аккорды, суровые морские волки, за плечами которых были жаркие схватки под Бомарзундом и Севастополем, а также многие мили дальних походов, вдруг разом притихли, прислушиваясь к простым в сущности словам, а когда зазвучал последний припев, начали подпевать. Причем пели все, включая чинов моего штаба, меня, Стасю и даже Николку.

Большинство матросов понятия не имели, что такое «исполнить на бис», но стоило музыкантам и певчим замолчать, как все стали просить их повторить. Новая песня прозвучала пять раз, после чего не ожидавшие подобного успеха музыканты взмолились о пощаде.

– В самом деле, братцы! – подал голос я. – Дайте людям передохнуть. К тому же угощение стынет… марш за столы!

Без ложной скромности скажу, пир, равно как и концерт, и сам праздник удались на славу. Несмотря на всю свою неприхотливость моряки сумели оценить и шашлык, и жареную рыбу нескольких сортов. И испеченные по нашему заказу мелкие пирожки с самыми разными начинками. Николке, к слову, особенно понравились с «ююба» – китайскими финиками. Но были также с яблоками, грушами, яблоками, мясом, рыбой и бог знает, чем еще.

Пирожками китайское участие не обошлось. Большинство лавочников и корчмарей, узнав о предстоящем празднике, изъявили желание готовить для русских моряков угощение, рассчитывая очевидно задобрить сурового Тигра Запада и избежать таким образом высылки с Квантуна. Наивные азиаты…

Моряки же с удовольствием все это ели и нахваливали. Кроме того, многие живо обсуждали торжественную речь, прозвучавшую сразу после богослужения. В ней я поблагодарил всех за службу и пообещал, что каждый желающий после демобилизации может поселиться в новых Российских владениях, получив двадцать десятин пахотной земли на человека, плюс еще по пять за каждый Георгиевский или Аландский крест.

А завершилось все совершенно роскошным фейерверком. Все же должен признать, китайцы в деле пиротехники если и не впереди планеты, то уж точно одни из первых. Так что порадовали на все деньги.

[1] Полотнянник – легкая двубортная офицерская куртка с двумя рядами пуговиц, носившаяся только с погонами, в отличие от сюртука, к которому позволялось прикреплять эполеты. Аналог современного кителя.