Константин. Аландский крест

Глава 1

Послание императора находилось в большом конверте из плотной пергаментной бумаги, запечатанном сразу пятью сургучными печатями с двуглавыми орлами и каллиграфически выведенной на обратной стороне надписью – «Его Императорскому Высочеству Константину Николаевичу лично в руки». Насколько я помню, раньше августейший папенька меня столь официальными депешами не радовал.

– Как думаешь, что там? – поинтересовался я у застывшего в благоговейном внимании Юшкова.

– Не могу знать, – непроизвольно дернув кадыком, тихо ответил адъютант.

Взяв в руки костяной нож с украшенной серебром рукоятью, я аккуратно вскрыл конверт и извлек на свет божий документ, оказавшийся императорским указом об учреждении новой награды. И не просто награды, а целого ордена. Чего не случалось уже более полувека, если не считать, конечно, включения в нашу наградную систему польских орденов Белого орла, Святого Станислава и ставшего медалью «Virtuti Militari».

Если отбросить пышные славословия о том, что «государь император почел за благо» и так далее, содержание сводилось к следующему:

Новоучреждённый орден Аландского Креста получил три степени, вручаемые последовательно. Награждаются им исключительно за боевые заслуги – участие в морских сражениях и десантах. Срок службы или количество проведенных в море кампаний не могут быть основанием для получения награды.

Кавалерами высшей степени – восьмиконечной звезды с пламенеющим в ее средине Аландским крестом – могли стать командующие эскадр или отдельных отрядов, за выигранные сражения или успешные десантные операции. Орден второго класса полагался для командиров боевых кораблей или батальонов морской пехоты и должен был носиться на шее. Для офицеров рангом поменьше предназначалась третья степень, носившаяся на левой стороне груди. За особые заслуги, к первым двум степеням могли добавляться алмазные знаки, а к третьей серебряный лавровый венок.

Лента ордена: по краям и в центре темно-синие полосы, между ними две узкие лазурные. Синие – как символы трех океанов – Атлантического, Северного и Восточного, рубежи коих русскому флоту надлежит защищать, не щадя живота своего.

Для нижних чинов и нестроевых, а также отличившихся гражданских учреждались соответственно серебряная и бронзовая медали. В исключительных случаях матросы могли быть награждены третьей степенью ордена с последующим производством в офицерский чин и пожалованием личного дворянства.

Все награждения полагалось утверждать на собрании орденской думы, главой которой должен был стать никто иной как ваш покорный слуга. Поскольку пожалование предполагалось только за боевые заслуги, орден был выведен за рамки традиционной иерархии и очередности награждения. Сам же статус предполагался ниже, чем у орденов Святого Георгия, Святого Владимира и Святой Анны, но выше, чем у Станислава.

Говоря откровенно, указ стал для меня полной неожиданностью. И это при том, что в какой-то мере инициатором его появления стал именно я. Если коротко, при написании победной реляции, я особо подчеркнул роль мирных жителей, принимавших самое горячее участие сначала в постройке укреплений, затем в исправлении последствий бомбардировок, уходе за ранеными и тому подобных вещах. Приписав в конце, что не худо было бы самых отличившихся из этих людей наградить каким-либо памятным знаком или медалью.

Мысли об учреждении нового ордена и включении его в и без того раздутую и переусложненную Российскую наградную систему у меня никогда не было. Но… царственный папенька решил по-своему. Собственно, бронзовая медаль как раз и предназначалась для жителей.

– Это большая честь! – с горящими от верноподданнического восторга глазами сообщил мне Юшков.

– С этим не поспоришь, – кивнул я. – Что-нибудь еще?

– Так точно. Трубников с каким-то жандармом, – с легким оттенком пренебрежения в голосе доложил адъютант.

– Зови.

Судя по улыбкам на лицах «друзей детства», дела у них шли успешно. Что само по себе не могло не радовать. Как не печально это осознавать, деятельность Российской контрразведки до сих пор оставляла желать лучшего. Причин тому великое множество: от банальной нехватки сотрудников до полного непонимания некоторых начальников, зачем вообще нужна секретность?

И хотя я с самого первого дня требовал от своих подчиненных держать в тайне все мои поручения и технические подробности вроде чертежей новых кораблей, оружия или химического состава динамита, есть подозрение, что все это давно утекло на Запад. И не использовано против нас лишь благодаря недальновидности и ретроградству тамошних руководителей.

Как вскоре выяснилось, я не ошибся. Выглядевшие именинниками Беклемишев с Трубниковым и впрямь выявили целую шпионскую сеть. Проще всего оказалось с телеграфистом. Фамилия его была Гражевский, и происходил он из некогда славного, но совершенно обнищавшего шляхетского рода из Западной Беларуси или, как сейчас принято говорить, Литвы.

Тщеславный подобно многим его соплеменникам молодой человек страстно желал поправить свое материальное положение, в связи с чем пытался волочиться за девицами из хороших семей, но регулярно получал отказы от их родителей. Слыл картежником, отчего постоянно находился в долгах, но до сих пор как-то умудрялся выкручиваться. В общем, идеальный объект для вербовки.

А вот с отправителями тайных телеграмм оказалось сложнее. Подозреваемых было два. Первый – Алим Гафаров – местный торговец из числа крымских татар, ведущий дела по всему региону. Второй – капитан Густав Эман – флигель-адъютант из числа прибывших вместе с моими братьями и оставшийся после гибели Николая и отъезда Михаила при штабе Липранди. Возможно, были еще, но их имена пока оставались неизвестными.

– И кто, по-вашему, более вероятен?

– Осмелюсь предположить, что оба, – лучезарно улыбнулся чувствовавший с недавних пор себя матерым контрразведчиком Трубников.

– Исключать такую вероятность нельзя, – осторожно согласился жандарм.

– Через кого будем подавать дезу?

– Что, простите? – удивился никогда не слышавший такого слова поручик.

– Дезинформацию, Мишель, – любезно пояснил приятелю журналист.

– Через обоих. Дело в том, что Константин Васильевич снимает комнату в одном из доходных домов, принадлежащих господину Гафарову, и может ненароком оставить там документ. Что же касается капитана Эмана, то он по долгу службы и так знает о готовящемся десанте. Правда, не знает куда, но это решаемо.

– Хорошо. Действуйте.

О предстоящей десантной операции знали не только в штабе, но, пожалуй, и во всем городе. Погрузке войск на корабли трудно остаться незамеченной, а уж если задействована ставшая не просто знаменитой, но поистине легендарной Аландская бригада, значит, дело и впрямь предстоит жаркое. Помимо нее в первом эшелоне пойдут все стрелковые отдельные батальоны черноморцев, а также бригада недавно получившего генеральский чин Александра Петровича Хрущова.

К слову сказать, именно он стал одним из первых кавалеров «Аландской звезды». Капитан первого ранга Лихачев, полковник Манто и командиры наиболее отличившихся кораблей получили ордена второго класса. Еще несколько офицеров удостоились третьей степени. Всего двенадцать человек, как раз по числу присланных вместе с указом орденов, изготовленных в знаменитой петербургской мастерской «Николс и Плинке». [1]

– Минутку внимания, господа, – обратился я к ним с краткой речью. – В этот длинный и кровавый год нам всем выпало немало испытаний. Но могу, не кривя душой, сказать, что мы выдержали их с честью и достоинством, как это и подобает русским офицерам. Порукой чему введенный по Высочайшей воле в число общероссийских наград орден Аландского креста, кавалерами коего вы все только что стали. Теперь мы члены одного братства, и я верю, что каждый из нас приложит все силы, чтобы приблизить окончательную победу в этой тяжелой войне против сильного и опасного противника!

Да, вы не ослышались. Изгнание врага с нашей земли для окончания этой войны недостаточно. Англия и Франция еще очень сильны. Полученные поражения только раззадорили их и нам потребуется еще немало усилий, чтобы избавить наше отечество от нового нашествия. Это будет не просто, но мы справимся, словом и делом подтвердив девиз нашего ордена, сказанный когда-то самим Петром Великим – «Небываемое бываетъ»! Ура, господа!

***

Византий, Константинополь, Царьград, теперь вот Стамбул – древний город, чьи камни помнили железную поступь греческих фаланг и римских легионов. Сюда приходили за данью киевские князья, здесь прибил свой щит на ворота Вещий Олег, отсюда на Русь пришло христианство… а теперь вот приперся и я!

– Что? – переспросил не расслышавший меня Юшков.

– Ничего, Федя, – отмахнулся я, сообразив, что говорю вслух.

Было около двух часов пополудни, когда наша небольшая эскадра появилась перед входом в Босфор. «Сан-Парэй» под моим флагом, три пароходо-фрегата и парочка импровизированных миноносцев. Силы, прямо скажем, не большие, но для демонстрации «агрессивных» намерений вполне достаточные. Насколько мне известно, винтовых линкоров у противника здесь сейчас нет, а от более легких кораблей мы отобьемся. К тому же, противнику не известно, что это все мои силы. Вдруг где-то совсем рядом идет эскадра Корнилова?

Единственным встреченным нами противником оказался небольшой турецкий колесный пароходик, бросившийся прочь, как только разглядел косой синий крест на белом фоне наших флагов. Мы некоторое время шли следом, пару раз выстрелив для острастки из погонного орудия. Останавливаться тот, разумеется, не стал, а лишь прибавил ходу в надежде успеть добраться до зоны действия береговых батарей.

В принципе их расположение, число орудий, калибр и даже сектора обстрела были нам хорошо известны. А потому мы могли маневрировать, не подвергая себя ненужной опасности. Рисковать и подставлять корабли под огонь, памятуя о полнейшем фиаско союзной эскадры в недавней бомбардировке Севастополя, дураков не было. Тем паче, что мы здесь вовсе не для этого.

– Пленный готов? – не оборачиваясь, спросил я у подчиненных.

– Так точно! – ответил командир, после чего вперед вывели помятого турецкого офицера в сопровождении нескольких еще более жалких аскеров.

Окинув все еще не верящему своему счастью османа скептическим взглядом, я спросил его по-французски, все ли ему понятно?

– Да, эфенди, – с готовностью ответил тот, будучи выбранным, в том числе и за относительно сносное знание европейского языка. – По прибытии в порт я должен передать вышестоящему начальству послание вашего императорского высочества, а также повторить его на словах.

– Все верно. После этого война для тебя и для твоих спутников будет окончена, и ты можешь отправляться домой. Однако помни, если ты нарушишь клятву не воевать больше с нами, следующий плен кончится для тебя виселицей!

– Я все помню, эфенди, – торопливо заверил меня каймакан. [2]

– Вот и славно. А теперь ступай.

– Благослови вас Аллах! – отозвался турок, после чего с поклоном двумя руками принял пакет и приложил его сначала ко лбу, а потом поцеловал.

– Экие восточные церемонии, – усмехнулся кто-то из штабных.

– Этот пакет предназначен для султана, – пояснили ему, – а он ни много ни мало, повелитель вселенной и глава всех мусульман.

Между тем, пленники торопливо перебрались в спущенный для них ялик и сели за весла.

– Не потонули бы, – вздохнул внимательно наблюдавший за происходящим увязавшийся с нами Трубников.

– Ничего с ними не случится. Волнение не велико, да и недалеко тут.

– Оно так, но уж больно турки какие-то тощие. Смогут ли грести?

– Даже если не выгребут, ничего страшного, – снисходительно пояснил ему командир «Сан-Парэя». – Течение здесь в сторону Мраморного моря, там их все одно заметят и подберут.

– Ты же сам говорил, что нужно произвести на противника впечатление? – вмешался я. – Глядя на них все поймут, что пленники находятся в самом жалком состоянии и потому их нужно спасать.

– Боюсь, ваше императорское высочество, – тихо шепнул мне не осмеливающийся возражать на людях журналист, – что на турок всем наплевать, включая их собственное правительство. Надо было кого-нибудь из англичан или французов…

– Европейцы не знают турецкого языка и не смогут разнести слухи среди местных.

Пока мы так беседовали, ялик с отпущенными на волю аскерами успел отдалиться на значительное расстояние, превратившись в маленькую точку на фоне моря. Теперь нам оставалось ждать реакции султана, а если точнее, британского посла Стрэтфорда-Каннинга, ирландца и сына лондонского торговца, пару лет назад получившего титул виконта Рэдклифа, фактически руководившего всей внешней политикой некогда Блистательной Порты. А заодно и известий с другой стороны Черного моря, где в этот момент высаживались наши войска.

Последние числа ноября ознаменовались совершенно необычной для поздней осени погодой. Могло показаться, что продемонстрировавшая полной мерой свое буйство природа вдруг успокоилась, подарив людям короткую передышку. Ветер ослабел, море успокоилось и даже его волны вдруг стали не такими темными. Эскадра под флагом Корнилова шла на Юг к Трапезунду.

Надо отметить, что порт этот был нашим морякам хорошо знаком. А потому никаких опасений предстоящая операция не вызвала. Откровенно слабая береговая оборона из нескольких батарей с устаревшими еще сто лет назад пушками. Маленький гарнизон с давно не получавшими жалованье аскерами из Анатолийского редифа.

Редифом в турецкой армии назывался армейский резерв, сформированный из отпускных солдат и бывший наименее устроенною и боеспособною частью армии. Что же касается куда более стойких и дисциплинированных арабистанских полков, все они, по нашим сведениям, сосредоточились сейчас вокруг Карса.

Также можно упомянуть и просто огромное количество авантюристов всех мастей, собранных практически со всего света и занимающихся контрабандой. Впрочем, сейчас, что называется, не сезон, так что даже их куда меньше обычного. Ожидать серьезного сопротивления от этой публики не приходилось.

Основой для десанта стали самые боеспособные части и в первую очередь морская пехота. То есть, становившиеся все более знаменитыми «Аландцы» и вторая бригада, только что сформированная из сводных стрелковых батальонов черноморского флота, получившая почетное наименование «Балаклавской». Несмотря на отсутствие у них скорострельных шарпсов и митральез получилось крепкое соединение, способное решить практически любую задачу и доставить противнику массу неприятных минут.

Затем, 1 бригада 14-й пехотной дивизии, которой до недавнего времени командовал Хрущов. Входящие в нее Волынский и Минский полки были пополнены до штатного состава и практически поголовно вооружены трофейными штуцерами. В помощь ей были приданы еще два полка из корпуса Реада: Смоленский и Севский. Плюс сводная артиллерийская бригада из восьми легких батарей, а также прекрасно себя проявившие 2-й Пластунский и Греческий Балаклавский батальоны. Последний взяли в надежде привлечь на свою сторону местных греков.

Батальон саперов, сотня конных казаков-черноморцев, – вот и весь отряд, командование которым было поручено Хрущову. С ним отправился и полковник Тотлебен, с понятной задачей поспособствовать захвату города и крепости, а затем и выстроить новую линию обороны вокруг древней столицы одного из осколков ромейской державы.

Еще одним отнюдь не рядовым персонажем десанта стал еще мало кому известный артиллерийский поручик Лев Толстой, прибывший в самом начале ноября с одной из батарей 14-й дивизии в Севастополь. Под началом все того же Хрущова он успел принять участие в Балаклавском десанте и последующем сражении с Обсервационным корпусом Боске, где сумел показать себя с лучшей стороны, приняв бой в одном из новых люнетов, прикрывавших правый фланг редута на Канроберовом холме. И кто знает, как распорядилась бы его судьба, если не геройский рывок батареи митральез мичмана Тимирязева?

Прочитывая наградные листы и встретив там знакомую ФИО, поинтересовался, как там было на самом деле, и, когда узнал о подробностях боя, и кто оказался на передовой под моим началом, первой мыслью было убрать будущее светило русской литературы подальше от фронта, но немного поразмыслив, передумал. Пусть все идет своим чередом. Глядишь, в печать выйдут не «Севастопольские», а «Трапезундские рассказы».

[1] До появления орденских фабрик, ордена изготовлялись ювелирами, отчего могли серьезно отличаться мелкими деталями.

[2] Каймакам – (помощник, заместитель, тур.) заместитель командира орта (полка), что примерно соответствует званию подполковника.

Глава 2

Времена славы древнего Трапезунда давно миновали. Бывший когда-то столицей одного из осколков разрушенной крестоносцами Византии, город давно превратился в маленький городишко с запущенным портом. Главным, а, пожалуй, и единственным источником дохода для местных была торговля с Кавказом.

Именно сюда стремились разного рода авантюристы, мошенники и даже бывшие пираты, чтобы попытаться прорваться сквозь завесу русских кораблей и отвезти черкесам оружие, порох, соль и особо ценимые в этих диких краях тонкие ткани. За которые свободолюбивые и гордые горцы расплачивались живым товаром. В первую очередь, конечно, прекрасными девушками, способными украсить собой гарем любого сластолюбца. Не меньше ценились и мальчики, предназначенные все для тех же гаремов, но уже в качестве евнухов.

Была правда одна сложность. Стоило работорговцам попасться в руки к северным варварам, все представители этого древнего и почтенного промысла немедленно отправлялись на виселицу, а их суда и товар конфисковались. Ни деньги, ни связи не могли вызволить из беды. И если простые матросы еще имели возможность отделаться каторгой или арестантскими ротами, то капитанов и владельцев ждала рея. Но если по милости Аллаха рейс оказывался удачным, рискнувший своими деньгами и жизнью негоциант мог стать по-настоящему богатым человеком.

С началом войны совсем было заглохшая торговля получила новый импульс. Твердо отстаивающие свободу мореплавания и торговли флоты Европейских держав очистили море от русских, и в гавани Кавказского побережья устремились целые караваны коммерсантов. Турецкие, английские, французские суда беспрепятственно заходили в бухты, где их ожидали продавцы живого товара. После чего следовал короткий торг, и они возвращались в столицу Сиятельной Порты с трюмами, полными юных рабов и рабынь.

Впрочем, все это оживление было возможно только летом. Зимой суровые ветра не позволяли посещать становившиеся негостеприимными берега, и жизнь в Трапезунде замирала. Большинство торговцев к тому времени успевали разъехаться и лишь немногие оставались ждать, пока начнется навигация, в надежде первыми сорвать куш.

Случившийся недавно разгром Союзного флота, вошедший в историю как «Второе сражение при Синопе», погрузил многих из них в состояние уныния. Если проклятому всеми богами «Черному Принцу» удастся овладеть морем, благословенным временам опять придет конец. Русские крейсера вернутся, и побережье Кавказа снова окажется в тисках блокады.

Но того, что случилось на самом деле, не мог ожидать никто. Ранним утром 30 ноября порт был разбужен артиллерийской канонадой. Всполошенные непривычными звуками полуодетые люди бросились на улицу и увидели входящие на рейд громады русских линейных кораблей.

И пусть среди них не было все еще находившихся в ремонте могучих 120-пушечников, имевшихся сил с лихвой хватало, чтобы раздавить сопротивление куда более сильной крепости. Всего под началом Корнилова оказалось восемь линейных кораблей 84-пушечного ранга из числа наименее пострадавших во время «Второго Синопа» и два фрегата, а также несколько пароходов, три из которых были трофейными.

Планируя операцию, Владимир Алексеевич решил использовать тактические находки союзников во время достопамятного обстрела Севастополя. Тогда англичане, действуя основными силами с фронта, смогли обойти Константиновский равелин с двух сторон и, придвинувшись близко к берегу, открыли огонь с тыла, нанеся серьезный ущерб его защитникам.

Чтобы обеспечить своим кораблям необходимую маневренность, Корнилов приказал пришвартовать к четырем линкорам пароходы, с помощью которых те подошли к глубоко вдающемуся в море мысу, на вершине которого находился охранявший прибрежные воды форт. Причем два из них – «Чесма» и «Гавриил» – зашли в маленькую бухту непосредственно перед укреплениями, а остальные заняли позицию со стороны рейда.

Заняв позиции по обе стороны от турецкого бастиона, русские корабли немедленно обрушили на него всю мощь своей артиллерии. Оказавшись между двух огней, большинство защитников не стали изображать из себя героев и поспешили покинуть свои батареи.

Пока отряд линкоров Корнилова превращал старую крепость в груды щебня, к вражеским причалам подошли три небольших колесных парохода, служивших прежде буксирами в мелководном Азовском море. Пользуясь своей малой осадкой, они смогли подойти к самому берегу и высадили первые две роты морских пехотинцев прямиком на деревянную пристань.

Одной из них командовал только что получивший лейтенантские эполеты девятнадцатилетний Федор Тимирязев. Отличившийся во время захвата Балаклавы офицер сам вызвался идти в первых рядах. Ощетинившиеся «шарпсами» стрелки быстро заняли прилегающую к порту территорию и вытянувшуюся вдоль береговой кромки часть «Нижнего города», именуемого местными жителями «Асаги-хисар».

Так, не встречая сопротивления, они прошли не менее версты, зайдя в тыл горящей крепости и достигнув стен «Среднего города» или «Орта-хисара». Здесь им впервые повстречались турецкие аскеры, по всей видимости, как раз из числа бежавших «защитников» форта.

– Огонь! – скомандовал лейтенант, и его подчиненные тут же открыли стрельбу по никак не ожидавшим подобной встречи османам.

Трое или четверо были убиты на месте, еще с полдюжины предпочли сдаться, остальные же бросились наутек, оглашая узкие улочки средневекового города истошными криками.

– Экие дома, ваше благородие, – неодобрительно посмотрел на теснившиеся друг к другу постройки из серого камня унтер. – Не ровен час, засядет в каком из них супостат, кровью умоемся, пока выкурим!

– Не хотелось бы, – внутренне поежился офицер, припомнив прошедший еще в Севастополе инструктаж.

Проводивший его офицер сказал тогда, что все дома необходимо осматривать на предмет наличия внутри турецких солдат или матросов, могущих открыть огонь в спину атакующим, не останавливаясь даже перед насилием по отношению к местным жителям.

– Но я слышал, что большинство тамошних жителей христиане! – удивленно воскликнул тогда Тимирязев.

– И что с того? – без тени насмешки посмотрел на него умудренный опытом поседевший на службе капитан-лейтенант. – Вероисповедание совершенно не мешает местным жителям наниматься на корабли контрабандистов матросами и заниматься работорговлей. Не говоря уж о том, что именно из Трапезундского вилайета набираются лучшие моряки для службы в Османском флоте. Вот когда захватите город, тогда они и вспомнят о том, что христиане. А до той поры сторожитесь от всех. Поверьте, юноша, пули от единоверцев столь же неприятны, как и полученные от басурман.

Делать было нечего, и морские пехотинцы начали зачистку. К счастью, местные жители и не думали сопротивляться, отворяя по первому требованию двери и показывая грозным русским морякам свои жилища. Проверив их, подчиненные Тимирязева двинулись дальше, пока не достигли непонятных развалин, некогда принадлежавших какому-то величественному сооружению.

– Это Гузель-хисар или «Прекрасная крепость», – неожиданно пояснил им непонятно откуда взявшийся седобородый старик на довольно-таки неплохом русском языке.

– Что-то не больно она прекрасна, – ухмыльнулся унтер, подозрительно посмотрев на местного.

– Когда-то давно это была крепость, защищавшая сразу обе гавани. Потом, уже при османах, ее перестроили во дворец для местного бейлербея. Но лет шестьдесят с лишком тому назад случился пожар, после которого ее уже не восстанавливали.

– Кто таков? – осведомился у непрошенного гида Тимирязев.

– Меня зовут Константинос Теодоракис, господин офицер, – невозмутимо отозвался тот.

– И чего тебе надобно?

– Я подумал, что русским морякам будет нужна помощь в незнакомом городе.

– Не боишься? И откуда знаешь русский язык?

– Я уже стар, господин, – разом ответил на оба вопроса старик.

Тем временем русские линейные корабли успели покончить с прибрежными батареями и перенесли огонь на Верхнюю цитадель или, как называли его турки, «Юкари-хисар», в котором и находилась большая часть Трабзонского гарнизона.

Командовавший им Юсуф-бей уже успел разобраться в ситуации и поднял своих подчиненных по тревоге. Поначалу османский вали – глава всего Трапезундского вилайета (генерал-губернаторства) – надеялся дать отпор непрошенным гостям и даже отправил в город две самые боеспособные орты (роты) аскеров, чтобы оказать помощь в случае высадки десанта ведущим, как ему казалось, бой батареям. И это стало главной его ошибкой. Все же Юсуф-бей был куда больше чиновником и мастером придворных интриг, чем военачальником.

Покинув крепость, турецкие солдаты быстро спустились к Орта-хисару, где их передвижение тут же заметили морские пехотинцы Тимирязева. И как только нестройные колонны аскеров, идя без передового дозора, вытянулись на пустырь рядом с развалинами «Прекрасного» дворца, на них обрушился дружный залп полутора сотен «шарпсов». В завязавшейся перестрелке все шансы были на стороне русской морской пехоты, и вскоре потерявшие до половины личного состава аскеры начали отступать, чтобы укрыться от плотного огня за стенами Юкари-хисара.

В другой ситуации это могло быть правильным решением, но, к несчастью для защитников, в этот момент Русская эскадра начала обстрел Верхнего города. Тяжелые бомбы, обрушившиеся на стены древней крепости, произвели на ее гарнизон неизгладимое впечатление. Солдаты, бывшие по большей части ополченцами редифа, оказались не готовы к подобным испытаниям.

Между тем на рейд Трапезунда прибывали все новые и новые корабли, и командир каждого считал своим долгом поприветствовать гостеприимных хозяев «салютом» в виде бортового залпа. Затем увлекаемые буксирами парусники становились на якорь и спускали шлюпки, в которые тут же грузились десантники.

– Кажется, все идет по плану? – не отрываясь от подзорной трубы, осведомился Корнилов.

– Точно так, ваше высокопревосходительство! – подобострастно отозвался адъютант, но на лице недавно произведенного в чин полного адмирала Корнилова не дрогнул ни один мускул.

Первый эшелон, состоявший практически полностью из «аландцев», к этому времени уже не только закончил высадку, но и захватил всю прибрежную часть города, вместе с пристанью, портовыми складами, маяком, таможней и тому подобными заведениями.

Тем временем паровые баркасы, взяв на буксир опустевшие шлюпки, вернулись к своим кораблям, чтобы на те начали грузиться морские пехотинцы недавно сформированной Балаклавской бригады Черноморского Флота. За ними придет очередь пластунов, бойцов греческого батальона, артиллеристов и армейцев.

– За несколько часов должны управиться, – удовлетворенно кивнул командующий эскадрой.

– Ваше высокопревосходительство! – отвлек его радостный крик наблюдателя. – Сигнал с берега. Просят прекратить огонь!

– Неужто турки сдаются? – удивился тот.

– Никак нет! Наши семафорят…

Вообще-то Лихачев планировал высадиться на вражескую землю если и не первым, то точно в первых рядах. Но как это часто бывает в реальном деле, сразу же навалились проблемы. Сначала на двигавшемся к берегу пароходе захандрила машина, из-за чего тот вынужден был сбавить ход и остановиться.

– Что, черт возьми, у вас происходит?! – не сулящим ничего доброго голосом поинтересовался у командира «Османа» (так назвали трофейный пароход) командир бригады.

– Не могу знать, – растерялся капитан-лейтенант князь Василий Ширинский-Шихматов, никогда прежде не служивший на кораблях с паросиловой установкой (до недавних пор под его началом находился бриг «Язон»).

– Так пойдите и узнайте! – рявкнул на него капитан первого ранга.

К счастью, поломка оказалась несерьезной, и вскоре пароход вновь захлопал плицами колес. Добравшись, наконец, до суши, раздосадованный задержкой Лихачев выкинул только что прикуренную папиросу и решительно двинулся в сторону ясно слышимой перестрелки. Вслед за ним дружно шагали матросы первого батальона, большинство которых он знал не только в лицо, но и по именам, поскольку начинал с ними год назад на Балтике.

– Батареи митральез высадились?! – спросил он у первого же встреченного офицера.

– Так точно! – радостно отрапортовал тот. – Сейчас всыпем супостату!

– Ну хоть что-то нормально, – мрачно буркнул командир бригады, по привычке раздумывая про себя, не пора ли воспользоваться некогда данным его высочеством словом и попросить перевода на корабль?

– Господин капитан первого ранга, – встретил его докладом лейтенант Тимирязев. – Вверенная мне рота отбила контратаку противника и преследует его.

– Отлично! – повеселел комбриг, разом выбросив из головы упаднические мысли. – Тогда вперед!

Мощные залпы корабельных орудий и стремительно высаженный десант быстро избавили турецких военных от иллюзий. Противостоять русским они не могли, а значит, оставалось только уходить, спасая войска. К счастью, противник наступал только с восточной стороны города, оставив запад открытым для отступления.

Поэтому Юсуф-бей с легким сердцем приказал запрягать лошадей и, прихватив городскую казну, во главе небольшого отряда личной охраны ускакал в сторону гор, яростно нахлестывая коней. Даже не подозревая при этом, что может остаться без войска. К несчастью для него, большинство его подчиненных были местными жителями и думали сейчас не о выполнении воинского долга и верности присяге, а о спасении своих семей и имущества от неминуемого разграбления и гибели.

Не прошло и сорока минут после его бегства, как перед полуоткрытыми воротами Юкари-хисара оказались передовые дозоры русских десантников.

– Почему не видно стражи? – удивился, глядя на это безобразие, Тимирязев.

– Не иначе засаду устроили, вашбродь, – не задумываясь, ответил ему опасливый унтер.

– Скорее просто ушли, – покачал головой увязавшийся за ними Теодоракис. – Среди достоинств здешнего вали не числится храбрости.

– А какие есть? – усмехнулся лейтенант.

– Даже не знаю, что вам сказать, господин. Юсуф-бей мало чем отличается от остальных османских чиновников. Он такой же жадный, подлый, трусливый и вероломный, как и все они. Разве что не так жесток, как его предшественник, но я бы не стал говорить о его мягкосердечии.

Добровольный помощник оказался прав. Цитадель к моменту прихода русских оказалась пуста. Губернатор вместе с подчиненными и личной охраной исчез, солдаты разбежались, а чиновники рангом поменьше предпочли скрываться в своих домах. Оставалось лишь просигналить об этом на эскадру, после чего русские корабли прекратили огонь.

По большому счету гарнизон Трапезунда не оказал никакого серьезного сопротивления. Если, конечно, не считать за отпор несколько пушечных выстрелов, не причинивших атакующим никакого вреда. Да пару стычек, возникших в городе, верх в которых неизменно держали вооруженные скорострельными винтовками, закаленные в боях морские пехотинцы.

К обеду весь город и прилегающая к нему местность оказались под контролем русского командования. В порту еще продолжалась высадка войск, когда к русским вышел сам митрополит Константий в сопровождении нескольких монахов и священников и широким жестом благословил их. Несколько из них достаточно хорошо владели языком победителей.

Поскольку никаких других властей в городе не оставалось, его с почетом принял сам Корнилов.

– Ваше высокопревосходительство, – почтительно начал свою речь иерарх, чья епархия была основана больше полутора тысяч лет назад в 325 году от Рождества Христова. – Мы рады приветствовать своих единоверцев в нашем древнем и прекрасном городе и смеем надеяться, что ваши солдаты окажутся не только храбрыми, но и милосердными по отношению к мирному населению.

– На счет этого можете не беспокоиться, Владыка, – кивнул адмирал. – Войска получили строгий приказ не допускать насилия к обывателям. А если паче чаяния таковые и случатся, могу заверить, что все инциденты будут тщательно расследованы, а виновные наказаны. Тем не менее, хотел бы напомнить, что идет война и некоторые эксцессы все-таки неизбежны.

– Мы понимаем и не держим зла.

– Скажите, много ли среди местных жителей христиан?

– Не менее половины, господин адмирал. В прежние времена было больше, но с тех пор, как Эллада снова стала свободной, многие греки предпочли перебраться туда, оставив землю предков. С другой стороны, в последнее время в наших краях выросло количество армян.

– Понятно. А остальные?

– Трудно сказать. В городе большинство турки. Но также есть лазы, курды, беглецы из Черкесии и другие. Прошу прощения, но они наши соседи, и мы надеемся, что великодушие вашего высокопревосходительства распространится и на них.

– Не беспокойтесь. Как вам вероятно известно, мусульман в России не притесняют. И если они проявят хотя бы минимум благоразумия и лояльности, их жизням и имуществу ничего не будет угрожать.

– Благослови вас Господь!

– Смотри, Александр Петрович, – заметил Корнилов, повернувшись к Хрущову. – Какое хозяйство тебе досталось. Принимай под свою руку город, а пожалуй, и весь вилайет.

– Уже, Владимир Алексеевич, – усмехнулся тот. – Порт, склады и укрепления заняты. Многое нуждается в починке, но в целом крепость и батареи вполне пригодны. Мошенник этот Юсуф-бей, что не захотел обороняться.

– Надеюсь, вы на него не в претензии? – усмехнулся адмирал.

– Ни в коем случае-с!

– В таком случае, продолжайте обустраиваться. Лихачева вместе с «аландцами» я у вас, правда, заберу.

– Батум? – понимающе посмотрел на него Хрущов.

– Именно. Полагаю, нас там заждались!

Глава 3

Судя по всему, бросок моей эскадры к берегам Босфора произвел на правительство Блистательной Порты ошеломляющее впечатление. Иначе трудно объяснить, почему после нашего эффектного появления из пролива так никто и не вышел. Хотя, как стало известно несколько позднее, в бухте Золотого рога находилось, по крайней мере, три линейных корабля и никак не менее чем полудюжина фрегатов, да еще столько же в Мраморном море. Тем не менее, и турки, и союзники предпочитали отстаиваться под защитой береговых батарей.

Последние, к слову сказать, пребывали в, мягко говоря, не блестящем состоянии, в чем Костя имел возможность убедиться еще десять лет назад во время своего первого путешествия. Осмотрев тогда укрепления Босфора, великий князь нашел их весьма слабыми и расположенными, что называется, без искусства (за исключением той, что была выставлена «против Буюкдере в Азии»). Что же касается находившихся в глубине пролива фортов Румели-Хисар и Анатоли-Хисар, то они были «более страшны по виду, чем по существу». [1]

Так что мы имели возможность совершенно безнаказанно крейсировать рядом с вражескими укреплениями, вселяя в сердца противника страх одним своим видом. Впрочем, это оказалось не единственной пользой. Дело в том, что за время нашего крейсерства в Босфор со стороны моря попытались зайти восемь парусников и один пароход под флагами союзников. Все они, разумеется, были немедленно задержаны и объявлены призами. Еще три судна подняли австрийские флаги и после досмотра были отпущены.

Говоря откровенно, скоро ответа на посланное султану письмо я не ожидал. Во-первых, потому что не понаслышке знал о славящейся своей волокитой турецкой бюрократии, во-вторых, что никаких конкретных предложений оно не содержало. Так, декларация о намерениях. Дескать, не примите ли назад своих больных, пока они не передохли…

Впрочем, ничего большего я и не мог. Судите сами, вести переговоры с Османским правительством меня никто не уполномочивал. Нет, можно было, конечно, обратиться за соответствующим разрешением к августейшему родителю, но, с большой долей вероятности, ничего хорошего из этой затеи бы не вышло.

Самовольство он не просто не любит, а скорее органически его не переносит. Не говоря уж о том, что реального опыта в дипломатии у меня не так уж много. По сути, единственной практикой в этом вопросе оказались более или менее успешные переговоры с прусским дядюшкой принцем Адальбертом. Во всяком случае, именно после них у нас появился капер с командой и те самые нарезные стволы, из которых были изготовлены первые митральезы. Теперь-то, слава Богу, стволы для них изготовляют на отечественных заводах, но тогда они нас крепко выручили.

Так что, если отбросить больных и раненых, которые в нынешние времена по большому счету вообще никому не интересны, передо мной стоят ровно две задачи. Первая и главная – отвлечь внимание и хотя бы ненадолго перекрыть проливы. Кораблей у союзников еще более чем достаточно, и их появление в Черном море нам не нужно.

Вторая – это демонстрация нашей силы и уверенности в себе. На Востоке, впрочем, как и на Западе, этот язык понимают лучше всего. Лорд Редклиф (он же виконт Стрэтфорд-Каннинг – все же забавно, сколько у этих мелкобританских барыг имен и покупных титулов, целая авоська и все по полушке…) и месье Тувенель могут сколько угодно рассказывать о мощи своих держав и слабости России, но, когда совсем рядом находится победоносный русский флот, слушать их никто не будет.

Есть, конечно, определенная вероятность, что перепуганные нашей активностью противники так впечатлятся, что пошлют сюда новые эскадры вместе с войсками, но… перефразируя народную мудрость – союзников бояться, в море не ходить!

Да и куда они их пришлют? В Крыму все их войска, включая гарнизон Евпатории, капитулировали. С последними не пришлось даже воевать. Получив известия о капитуляции Раглана и Канробера и увидев в очередной раз на рейде корабли Новосильского, турецкий генерал, имени которого я так и не запомнил, предпочел не искушать судьбу и сразу же выкинул белый флаг.

Может, на Кавказ? Если так, я им даже мешать не стану. В Константинополь или Варну? Флаг в руки! Кстати, о Варне. Если здесь ничего больше не выгорит, можно прогуляться к берегам Болгарии…

Но это все в будущем, а пока я сижу на шканцах в принесенном специально для меня кресле, лениво наблюдая, как неугомонный Бутаков гоняет команду, добиваясь необходимой слаженности и мастерства. Как ни крути, «Сан-Парэй» для наших моряков корабль новый, иностранной постройки, да еще и винтовой. Есть, чему поучиться.

Как и следовало ожидать, больше всего проблем оказалось с паровой машиной. Дело в том, что практически все пароходы Черноморского флота, если не считать новейшей шхуны «Аргонавт», были колесными. И примененные на них паровые двигатели несколько отличались от тех, что стали ставить на винтовые. К счастью, доставшийся нам трофей был абсолютно исправен, и угробить его машину наши неопытные механики еще не успели. По крайней мере, пока. В остальном корабль как корабль, сходный с теми, на которых им довелось служить прежде.

– Прохладно сегодня, – поплотнее закутавшись в шинель, заметил я.

– Прикажете подать кофе или чай? – вопросительно посмотрел на меня ничуть не менее озябший Юшков.

– От чая не откажусь. Только скажи Рогову, чтобы с ромом не перестарался как давеча. А то я с его заботой, чего доброго, сопьюсь!

Пока мой бессменный вестовой кипятил воду и заваривал «китайскую травку», на горизонте появился первый за последние двое суток корабль, идущий из Босфора. Впрочем, пока он подходил, мы с Юшковым и присоединившимися к нам офицерами успели выпить по паре чашек, в прикуску с трофейным английским печеньем в жестяной коробке.

Приблизившееся к нам судно оказалось небольшой, но богато отделанной паровой яхтой под белым флагом. Не решившись отдать салют, командовавший ею капитан ограничился тем, что выстроил на шканцах свою команду и приветствовал нас, приложив руку к сердцу. Затем с легшего в дрейф судна спустили шлюпку, которая довольно быстро подошла к борту «Сан-Парэя».

– Гребцы, видать, из их гвардейского экипажа, – с усмешкой заметил Юшков, обратив внимание на пышные одеяния турецких матросов.

– Прикажи построить караул для торжественной встречи, – велел я Бутакову. – Да и канониры пусть не зевают. Мало ли…

– Слушаюсь! – коротко ответил тот и отправился отдавать необходимые распоряжения.

Вскоре по спущенному адмиральскому трапу на наш борт поднялся турецкий офицер, лицо которого показалось мне смутно знакомым. Вслед за ним мелко семенил какой-то мутный тип, судя по всему драгоман-переводчик.

– Султан султанов, хан ханов, повелитель правоверных и наследник пророка повелителя вселенной сиятельный Абдул-Меджид шлет тебе, принц Константин, свое благословение! – торжественно провозгласил посланец.

– Благодарю, – коротко кивнул я, дождавшись краткого перерыва в славословиях.

– И милостиво посылает тебе свое послание, – речитативом продолжал переводчик.

После этого мне вручили круглый футляр с печатью, внутри которого, очевидно, находилось письмо.

– Что там, Юшков? – поинтересовался я у принявшего послание адъютанта.

– Не знаю, Константин Николаевич, – с досадой отозвался тот. – Я по-турецки не читаю!

– Ну и черт с ним, потом разберемся…

– Там на обратной стороне перевод, – с вежливой улыбкой пояснил нам на хорошем английском языке посланник.

– В самом деле? – смутился не ожидавший такого афронта Федор.

– Твое лицо мне кажется знакомым, – спросил я у турка, чтобы замять неловкость. – Мы прежде встречались?

– Я имел честь встречать благородного принца во время его прошлого визита в Османскую империю, – улыбнулся тот. – Я тогда находился в свите почтенного Рифад-паши.

– Мустафа-бей! – вырвалось у меня.

– Хвала Аллаху, вы меня вспомнили! Теперь мне будет легче выполнить данное мне поручение.

– Какое поручение?

– Посмотрите письмо великого падишаха, он предлагает вам встречу.

– Вот как… Где и когда?

– Если на то будет воля вашего высочества, прямо сейчас.

– О чем ты, Мустафа-бей?

– У вас есть подзорная труба? Взгляните на нашу яхту. Сиятельный падишах ждет вас!

Присмотревшись, я заметил на палубе турецкого корабля одинокого человека, кутавшегося в пальто и с тоской поглядывавшего в нашу сторону. На таком расстоянии в нем трудно было узнать повелителя все еще огромной, хотя и не столь могучей как прежде Османской империи. И, тем не менее, это был он.

Первая встреча султана с Костей состоялась еще десять лет назад и надо сказать, что первое впечатление было скорее отталкивающим. Молодой тогда, всего лишь двадцати одного года от роду, монарх выглядел, как будто ему было все тридцать пять. Приятное, в сущности, лицо портили следы уже тогда свойственных Абдул-Меджиду пороков от сластолюбия до пьянства. Но хуже всего выглядели глаза, показавшиеся великому князю безжизненными и лишенными всякого чувства.

Не добавил симпатии и состоявшийся во время первой аудиенции разговор, сведшийся, по сути, к многословному обмену любезностями и не содержавший никакой конкретики.

Однако, после нескольких встреч в менее официальной обстановке и, что еще более важно, без участия многочисленных придворных мнение Кости поменялось в лучшую сторону. Молодой падишах оказался, в сущности, славным и хорошо воспитанным человеком, любившим искусство и поэзию. Искренне желавшим добра всем своим подданным, вынужденным скрывать все добрые чувства под маской. Расстались они, можно сказать, друзьями.

– Ваше послание произвело большое впечатление на его величество, – продолжил Мустафа-бей. – И он согласен милостиво дать вам аудиенцию…

– Согласен?! – с усмешкой взглянул я на него.

– Просит о встрече, – помрачнел турок.

– Мне кажется, или в вашей столице что-то произошло?

– Прошу меня извинить, благородный принц, но я не могу говорить об этом. Говоря откровенно, мною сказано и так куда больше, чем следовало.

Надо сказать, поначалу я даже растерялся. Уж слишком нелепо все это выглядело. Неожиданный и несогласованный визит целого султана. Причем для встречи с ним нужно отправляться на турецкое судно… а потом вдруг понял. Абдул-Меджид сейчас, если можно так выразиться, «косплеит» меня. Видимо, до него дошли слухи о моей поездке в Пруссию, и сейчас он просто подражает. Если, конечно, все это не засада!

Впрочем, последнее весьма вряд ли. Как ни как, середина XIX века на дворе. И времена, и нравы совсем иные. И судя по всему, мой старый приятель Абдул-Меджид решил изобразить из себя графа Монте-Кристо. Ну что ж, почему бы ему не подыграть?

– Можешь передать своему господину, что я принимаю его любезное приглашение, – велел я Мустафе-бею, после чего обернулся к внимательно прислушивающемуся к нашему разговору Бутакову. – А ты, Григорий Иванович, распорядись спустить адмиральский катер.

– Константин Николаевич, вы серьезно? – удивился командир «Сан-Парэя».

– Вполне.

Посланец султана с поклоном распрощался с нами и отправился с новостями назад.

Бутаков, с трудом сдержавший рвущиеся из него слова, еле дождался, пока Мустафа покинет борт флагмана, и возмущенно выпалил:

– Но это может быть ловушкой!

– Поэтому пусть механики и артиллеристы будут наготове. Расстояние между нами от силы два кабельтовых, так что уйти у султана не получится. Хотя, на всякий случай, просигналь на «Владимир» и «Громоносец», пусть преградят ему путь.

– И все же я никак не могу согласиться на подобное безрассудство!

– Как знаешь, только решение принято, и переменять его я не намерен.

– В таком случае, позвольте мне сопровождать вас?

– Чтобы в случае засады потерять обоих? Нет, ты нужен мне здесь. А чтобы тебе было спокойнее, гребцами на катере станут мои горлохваты. Кстати, где Воробьев?

–Тут я, ваше императорское высочество, – немедля возник, словно из ниоткуда, мой главный телохранитель.

– На веслах ходить не разучились?

– Обижаете, Константин Николаевич, – позволил себе легкую фамильярность бодигард. – Мы народ морской. У нас и кровь солонее чем, к примеру, у всяких сухопутных.

– Добро! Тогда слушай приказ. Пойдете вооруженными. Карабины уложите на дно, револьверы за пазуху или еще куда. Не мне вас учить. Услышите подозрительный шум или выстрел, действуйте без промедления. Команда на яхте небольшая, справитесь. Если, конечно, в трюме никто не спрятался… В общем, берите болезных на абордаж и пробивайтесь ко мне на выручку.

– Не извольте сомневаться, ваше высочество! – сразу подобрался и посерьезнел Воробьев. – Все сделаем в лучшем виде!

– Юшков пойдет со мной, так что ты за старшего!

– Слушаюсь!

– На сборы пять минут!

– Быстрее управимся, – козырнул Василий и сорвался с места, что называется, сверкая пятками.

Отдав все необходимые распоряжения, я вернулся в салон. Во-первых, надо было переодеться. Ибо мой обычный мундир для, пусть и не официальной, но все же встречи с каким ни есть, а правящим монархом не подходил категорически. Тут нужно золотое шитье, парадные эполеты с отцовским вензелем, генерал-адъютантский аксельбант и, разумеется, ордена.

Пока Рогов смахивал с мундирного сукна невидимые взгляду простых смертных пылинки, я, повинуясь какому-то внутреннему наитию, открыл лежавшую до сих пор без дела шкатулку и вытащил из нее парочку двуствольных капсюльных деринджеров.

История их появления у меня заслуживает отдельного описания. После самой первой и оттого памятной встречи с Трубниковым, когда его чуть не подстрелили, а также покушения уже на мою августейшую особу в Летнем саду, ваш покорный слуга всерьез задумался о личной безопасности. Слишком уж многое зависит именно от меня и моего самочувствия.

А между тем, до расцвета терроризма осталось не так много. Это сейчас император Николай I спокойно гуляет по Петербургу пешком, раскланиваясь со знакомыми дамами. А на моего старшего брата народовольцы будут охотиться как на дикого зверя, пытаясь его застрелить или взорвать. Причем тенденция это общеевропейская. Террористы будут покушаться на жизни Наполеона III, Отто фон Бисмарка и еще целой кучи министров, губернаторов, президентов и, Бог знает, кого еще.

Причем простым усилением охраны эта проблема не решается. Во-первых, нужных специалистов сейчас просто нет, во-вторых, телохранители тоже люди и могут банально не успеть. Стоять же и ждать, пока какой-нибудь прохиндей выпустит в меня пулю, тоже не хочется. Ну а поскольку спасение утопающих дело рук самих утопающих, пришлось озаботиться приобретением оружия скрытного ношения.

Правда, на войне от этих маленьких пистолетов толку не много, поэтому до поры шкатулка с ними просто лежала среди моих вещей. Но вот теперь, пожалуй, могут и пригодиться. Оставалось только их зарядить и рассовать по карманам. Перестраховка, конечно…

– Что это вы надумали, ваше высочество? – широко распахнул глаза вестовой, глядя, как я снаряжаю маленькие пистолетики.

– Не бери в голову, Иван. Это так, на всякий случай…

– Что же это делается-то! Неужто вас и защитить некому?

– Успокойся ради Бога. Есть кому, но, как говорится – хочешь сделать хорошо, сделай сам!

– Может, мне с вашим высочеством отправиться?

– Ага. Утюг только не забудь, в случае чего им всю султанскую гвардию положишь.

Рассовав деринджеры по внутренним карманам, придирчиво осмотрел себя в зеркало. Вроде не видно, а уж если сверху будет шинель, то и подавно. В ней можно и Кольт-Нэви спрятать. Вообще странное дело, умом понимаю, что, если дойдет до дела, ни револьвер, ни эти малыши меня не спасут, но все равно на душе стало как-то спокойнее.

Выйдя на палубу, я обнаружил, что катер уже спущен, а морские пехотинцы из взвода охраны находятся на местах. Форма одежды парадная, лица настороженные, винтовки прикрыты парусиной. Места у руля занял Юшков, всем своим видом демонстрируя, что не откажется меня сопровождать даже под угрозой расстрела.

Дождавшись меня, гребцы дружно налегли на весла, и вскоре мы оказались совсем рядом с турецкой яхтой. К слову, называлась она «Дениз Юлдуз», что означало, по словам командовавшего ею Мустафы-бея, «Морская Звезда». Встретили меня довольно скромно. В смысле, обошлось без оркестра и салютов. Только командир и небольшой строй вытянувшихся при появлении высокого гостя матросов.

Сам султан сидел на кресле, посреди расстеленного прямо на палубе роскошного ковра, зябко кутаясь в теплое пальто на вате. Увидев меня, он тут же поднялся и, приложив руку к сердцу, поприветствовал по-французски, старательно выговаривая каждую букву сложного для него имени и отчества.

– Бонжур, Константин Николаевич.

– Здравствуйте. Рад видеть ваше величество в добром здравии.

– Присаживайтесь, мой друг, – радушно предложил Абдул-Меджид, всем своим видом демонстрируя приязнь и заодно показывая, что у нас сейчас не официальное мероприятие, а просто частная встреча двух давних знакомых. В принципе, это формат меня устраивал. – Давайте не будем разводить церемонии и просто поговорим, как старые друзья.

– Ни на что большее я и не смел надеяться.

– В таком случае, перейдём сразу к делу. Откровенно говоря, Константин, получив ваше послание, я поначалу даже не знал, что вам ответить. Между нашими государствами теперь идет война…

– Совершенно не отвечающая интересам как Османской, так и Российской империи.

– Может и так. Но согласитесь, не я ее начал.

– Ну, это как сказать.

– Разве военные действия начались не с нападения вашего флота на Синоп?

– Формально да. Правда, на ваших кораблях был десант. Кстати, куда он направлялся?

– А ваше постоянное вмешательство в наши внутренние дела! – не слушая меня, продолжал Абдул-Меджид. – Покровительство смутьянам в Румелии, Македонии и Сербии…

– Ваше величество, – мягко прервал я его раздраженную речь. – Волей всевышнего наши страны находятся по соседству. И за эти столетия случалось всякое: и хорошее, и плохое. Мы нередко были врагами, но также бывали и друзьями.

– Это правда. И это единственная причина, по которой я вас сейчас слушаю.

– Давайте на минуту забудем о наших прежних распрях и поговорим о текущих делах. Нравится вам это или нет, но победить нас в этой войне у Турции не получится ни при каких обстоятельствах.

– Как знать, – криво усмехнулся в свою рыжую бородку султан. – Отдавая должное вашей храбрости и военным талантам, хочу заметить, что силы Англии и Франции все еще превосходят ваши.

– Знаете, в чем парадокс? Кто бы ни одержал верх в этом противостоянии, проигравшей стороной все равно будете вы!

– Как это?

– Да так. Давайте будем откровенны. Ваша казна пуста, армия и флот понесли большие потери, которые просто нечем компенсировать.

– Можно подумать, у вас дела идут лучше, – желчно усмехнулся Абдул-Меджид.

– Ну это смотря с кем сравнивать, однако в главном вы все же правы. Эта война нам не нужна, и мы будем рады ее закончить. Вопрос, на каких условиях?

– Я никогда не соглашусь на потерю провинций!

– А кто сказал, что именно мы собираемся их у вас отторгнуть? Все, что хотел мой отец, это защитить наших единоверцев, терпящих чудовищные жестокости от ваших подданных! И если уж быть совершенно откровенным, главную опасность для вас представляем вовсе не мы.

– А кто?

– Если говорить о Балканах, разумеется, Австрия. Вот уж кто не упустит возможность увеличить свою территорию за ваш счет!

– Эти шакалы давно зарятся на Боснию и Герцеговину, – поморщился, признавая мою правоту, султан, но тут же снова вернулся на проторенную дорожку. – Но разве вы не заинтересованы в присоединении новых владений?

– Нет конечно! Помилуйте, но что есть такого, скажем, в тех же Дунайских княжествах, чего нет у нас? Поверьте, у России достаточно своих забот, чтобы брать на себя еще и эту обузу.

– А оккупировали вы их для того, чтобы они не достались Францу-Иосифу?

– Вот именно! И заметьте, там сейчас его войска, которые он совершенно не собирается выводить.

– Война закончится, и цесарцы уйдут, – не очень уверенно пробурчал Абдул-Меджид.

– Как говорят у нас, поживем – увидим!

– Пусть так. Но как быть с вашими амбициями на Востоке?

– О чем это вы?

– О Трабзоне, – пристально посмотрел на меня султан.

Если говорить откровенно, его осведомленность стала для меня сюрпризом. Телеграфа, насколько мне известно, в этой части Турции пока нет. Гонцы по суше так быстро добраться не могли, а морской путь перекрыли мы. И, тем не менее, Абдул-Меджид был в курсе.

– Пока вы говорите мне о необходимости мира, – с горечью добавил он, – сами захватываете мои земли!

– Помнится, вы сами сказали, что между нашими странами идет война, – как можно более равнодушно отвечал я. – Мой долг делать все, чтобы Россия в ней победила.

– И у вас недурно получается, – вынужден был согласиться султан, невольно покосившись на дрейфующий совсем рядом «Сан-Парэй».

– Более того, чем дольше мы будем воевать, тем печальнее будут ее итоги для Блистательной Порты. Сегодня вы получили печальную весть о Трапезунде. Завтра узнаете о потере Батума. Весной падет Карс, после чего наша армия двинется дальше.

– Инглизы и франки не оставят нас, – еще больше помрачнел Абдул-Меджид, от волнения назвав своих союзников, как это принято у осман.

– Возможно, но еще одной армии у них просто нет. Что же касается флота, то они и раньше нас превосходили, и чем все закончилось?

– На море вы победили только благодаря урагану!

– Если за нас Бог, то кто против? – улыбнулся я. – Поверьте, чтобы не предприняли ваши англичане и французы, какие бы чудо-корабли или пушки не построили, у нас найдется, чем их встретить. Знаете, чем вооружены высадившиеся в Трабзоне солдаты? Новейшими винтовками, которые мы отняли у ваших друзей! Пушки, которые они привезли для осады Севастополя, теперь тоже наши! В конце концов, посмотрите на мой флагман, он еще носит британское имя!

Кажется, мои слова, а главное, интонация, с которой они были произнесены, произвели на собеседника достаточно сильное впечатление. Во всяком случае, в его глазах впервые за весь наш разговор появилось нечто вроде растерянности или даже обреченности. Похоже, ему уже не раз приходило в голову, что он сделал неправильную ставку, а теперь пришло время окончательно в этом убедиться.

– Еще не поздно все изменить, друг мой. Послушайте, Лондон и Париж вас просто используют. А после обязательно бросят. Ваша экономика от колоссальных трат рухнет. Что вы будете делать с пустой казной? Объявите себя банкротом? [2] Реформы стоят дорого, уж поверьте, я знаю, о чем говорю! Между тем, и России, и Турции нужны железные дороги, нужны заводы и фабрики, торговля, наконец! Вас сначала загонят в неподъемные долги, а потом скупят по дешевке все, что посчитают выгодным. Даже Египет! Между тем, там есть один бесценный ресурс – это будущий канал из Средиземного моря в Красное. Который можно выстроить через Суэц! О, это будет очень жирный кусок! Так давайте вместе наведем порядок в Египте, а деньги, вместо того чтобы тратить на бессмысленную войну, вложим в строительство водной артерии из Атлантики в Индийский океан. Проект принесет и вам, и нам невиданные барыши. И укрепит ваше влияние. Иначе все закончится тем, что Египет подомнут под себя ваши так называемые союзники…, повторюсь, по итогу земель вы лишитесь, вас загонят в долги. А британцы и французы уйдут по-английски, не прощаясь. И что вам останется? Искать утешение в гареме и пьянстве?

Услышав последние слова, Абдул-Меджид вздрогнул и густо покраснел. Пристрастие к спиртному само по себе постыдно для правоверного, но до сих пор мало кто решался бросить этот упрек ему прямо в лицо.

– Что вы предлагаете? – холодно спросил он, справившись со своими чувствами.

– Нам нужно прекращать эту войну, пока все не зашло слишком далеко!

– Как это сделать?

– Пошлите моему отцу письмо. Уверен, он будет только рад покончить все миром. Но помните, чем дольше вы будете размышлять, тем большими потерями это может обернуться для всех нас.

– Вы, наверное, знаете, что даже правители не всегда свободны в своих решениях…

– Мне кажется, наша сегодняшняя встреча говорит об ином. Разве нет?

– Когда ваши корабли появились у Босфора, – неожиданно развеселился Абдул-Меджид, – Константинополь охватила паника. Многие бросились бежать, а в первых рядах были мои визири и послы союзников!

– Вот даже как?

– Именно. Но скоро все узнают, что ваша армия высадилась в Трабзоне и столице пока ничто не угрожает. Так что они скоро вернутся…

– В таком случае, скажите им, что, если император Наполеон и королева Виктория не смогут прислать вам на подмогу хотя бы сто тысяч своих лучших войск к весне следующего года, я буду иметь честь нанести вам новый визит. А теперь разрешите откланяться.

– Конечно, мой друг. Не смею задерживать.

– Честь имею!

[1] Цитата из письма ВК Константина отцу.

[2] Уже в 1858 году султанская казна объявит о государственном банкротстве.

Глава 4

Война даже самая справедливая и освободительная всегда приносит беды. Голод, разруха, нищета, а то и гибель. Поэтому здравомыслящие обыватели всегда стремились держаться от нее подальше и жители Трабзона тут нисколько не исключение. Тем более что для многих из них эта война не была ни справедливой, ни освободительной. В первую очередь, конечно, это касалось местных мусульман.

Поэтому, как только затих бой, многие из них попытались покинуть город, бросив на произвол судьбы свои дома и имущество. В первую очередь это были представители здешней знати и чиновничества, вслед за которыми потянулись и простые люди. К слову сказать, далеко не все они были этническими турками. Значительная часть оказалась так называемыми лазами или, проще говоря, исповедующими магометанство грузинами, а также персами, курдами, черкесами и бог знает кем еще.

Русское командование им в этом не препятствовало, а потому старинный город стал стремительно пустеть. Если до войны в нем постоянно проживало порядка тридцати тысяч человек, то сейчас оставалось не более двадцати, а может и того меньше. Впрочем, как говорится – нет худа без добра. Поскольку имевшихся в Верхнем и Нижнем городе казарм для такого большого количества войск явно не хватало, в освободившиеся дома тут же начали определять на постой солдат и матросов.

Одно из таких строений было определено для поручика Щербачева и прибывшего вместе с ним взвода солдат.

– Располагайтесь, – улыбнулся взявшийся его проводить лейтенант Тимирязев. – Сначала этот дом хотели отдать нам, но потом все, как водится, переиграли.

– Возвращаетесь на корабли?

– Точно так. Здесь наше дело окончено-с!

– Тяжелый был бой?

– Да не особо. Турецкие аскеры, откровенно говоря, вовсе не такие уж дурные солдаты, как об этом пишут в наших газетах. Однако здесь мы захватили их врасплох. Можно сказать, со спущенными штанами.

– Понятно.

– А вы, пардон, давно из Петербурга? – обратил внимание на хорошо пошитый мундир поручика гвардейской артиллерии моряк.

– Можно сказать, с самого начала осады. – Еле заметно улыбнулся тот, успев привыкнуть к подобному отношению. – Сначала командовал ракетной командой, потом батареей на Шестом бастионе. Теперь вот сюда перевели. Буду приводить в порядок береговую оборону.

– Так это вы после Альмы союзникам спать не давали? – захохотал лейтенант.

– Грешен, – кивнул поручик.

– Рад был знакомству!

– Взаимно…

– Вы что-то хотели спросить?

– Говорят ли местные жители по-русски?

– Практически нет, впрочем, как и на иных европейских языках. Разве что некий господин Теодоракис, да еще пара человек в окружении здешнего митрополита.

– Досадно.

– Я вам больше скажу, здешние понтийские греки и греческий-то не всегда знают.

– Но почему?

– Парадокс! Говорят, после завоевания Трапезунда тогдашний султан разрешил местным жителям выбрать, что они хотят сохранить, язык или веру? Греки выбрали христианство.

– Любопытная история. А как отличить грека от турка?

– А никак! Сами посудите, одеваются одинаково, язык тоже один, да и на лицо не слишком отличаются. Все смуглые, как и полагается азиатам!

– Средиземноморский тип, – сообразил поручик.

– Он самый. Есть еще лазы, родственные нашим грузинцам, но тоже мусульмане. Нраву надо сказать, довольно дикого, под стать нашим черкесам. Во всяком случае, так нам рассказывал Теодоракис.

– Полезный должно быть человек.

– Не то слово. Однако будьте с ним настороже.

– Отчего же?

– Да как вам сказать. Персонаж он, несомненно, бывалый и пользу принес во время штурма не малую, но потом взялся показывать, где живут торговцы живым товаром и …

– Что?

– Сдается мне, показывал в основном тех, на кого имел зуб. Во всяком случае, митрополит потом жаловался генералу Хрущову.

– Вы сказали «в основном»?

– Именно. Поскольку в торговле с Черкессией здесь замешаны решительно все!

– Но как же так?

– Выгода-с! – криво усмехнулся лейтенант и, видя, что собеседник не совсем его понял, счел необходимым пояснить. – Когда барыши столь вещественны и значительны, никакая мораль не устоит перед соблазном.

– А вы циник…

– Скорее мизантроп. «Homo homini lupus est» – сказал как-то старик Плавт…, и был при этом чертовски прав.

– Человек человеку волк, – задумчиво повторил вслед за моряком цитату из античной комедии гвардейский артиллерист и бывший ракетчик.

– Ну а что вы хотите? Эгоизм и стяжательство в природе людской. И замечу, здесь, на древней земле, сие ощущается особо остро. Местный народец живет насущными заботами, озабочен личным преуспеянием и, если для этого надо продавать рабов, так что с того?

– Экая подлость… – возмутился поручик.

– Увы, друг мой. Посему настоятельно рекомендую держаться от этих людей на расстоянии. Большинство из них торговцы, причем не только по роду занятий, но и по самой жизни. Пока выгодно будут вам улыбаться, стараясь всячески угодить, но как только кто-то предложит подходящую цену, продадут не задумываясь!

– Видимо пятьсот лет рабства не прошли для них даром, – немного разочарованно вздохнул поручик. – Впрочем, нам ли, с нашим крепостным правом, осуждать их?

– А вы оказывается карбонарий! – с непонятной радостью в голосе воскликнул моряк.

– Нет, ну что вы, – смутился Щербачев. – Поверьте, революций, бунтов и прочих инсуррекций [1], кроме совсем уж крайних случаев, я нисколько не одобряю. Скорее просто придерживаюсь либеральных воззрений и верю в нравственное совершенствование человечества. А вы разве нет?

– Увы, но к глубочайшему моему сожалению, не могу разделить ваших надежд. Скажу больше, чем глубже познаю природу человеческую, тем больше ценю собак. Они верны своему хозяину и дарят ему абсолютную любовь, кем бы он ни был – бездомным оборванцем, собирающим подаяние на паперти, сановным вельможей или купцом-миллионщиком. Людям, не считая весьма редких исключений никогда с ними в этом не сравниться!

– Так вы на самом деле философ… – поспешил закончить ставший неожиданно непростым разговор Щербачев.

– Есть такое дело, – засмеялся лейтенант, после чего поспешил откланяться.

Заняв дом, русские военные постарались устроиться с максимально возможным удобством. Лучшую или точнее сказать самую чистую комнату отвели офицеру. Те, что попроще достались на долю солдат. Кроватей в них по восточному обычаю не водилось, зато в изобилии имелись мягкие тюфяки, ковры и самые разнообразные подушки. Так что ночевали они с комфортом, а на прочее у них банально не хватало времени.

Все дело было в том, что городские укрепления вообще и береговые батареи в частности находились в довольно-таки неустроенном, чтобы не сказать жалком состоянии. Старые пушки, обветшалые стены, не слишком надежные погреба. Все это требовало немедленного исправления или хотя бы приведения в порядок, так что и сам Щербачев, и его немногочисленные подчиненные были постоянно заняты.

Тем временем, эскадра адмирала Корнилова деятельно готовилась к новому походу. То есть, первоначально они планировали выступить практически немедленно, но затем как это обычно случается, начались разного рода проволочки и неприятности. Первым делом вышла из строя паровая машина на пароходе «Могучий». Затем, потребовали незамедлительной чистки котлы на «Тамани» и «Турке». В принципе, ничего неожиданного в этом не было. Резкое увеличения количества паровых судов в составе флота привело к дефициту опытных механиков и кочегаров, так что на некоторые из них пришлось назначать совершеннейших новичков, а то и вовсе людей случайных.

Наконец все было почти готово, но тут выяснилось, что на пароходах начал заканчиваться уголь. А имевшийся в Трабзоне запас, на который так рассчитывал Владимир Алексеевич, оказался не столь уж большим. Делать нечего, пришлось отправлять корабли в Севастополь, благо после овладения нами морем такие походы стали безопасными. Когда же угольщики вернулись, перед их изумленными взорами предстал красавец «Сан-Парэй» под флагом великого князя Константина и остальные фрегаты из его отряда.

– Очень добрый день, Владимир Алексеевич, – поприветствовал я явно чувствовавшего себя не в своей тарелке адмирала. – Право, не ожидал вас здесь застать…

– Ваше императорское высочество, – начал было командующий флотом, но я его прервал.

– Все пошло не по плану?

– Увы! Но меры приняты и в скором времени мы сможем выступить.

– Когда?

– Самое позднее послезавтра.

– Что ж, немного досадно, но как мне кажется, не слишком критично. В таком случае рассказывайте, как идут дела?

– Как я уже докладывал, города и прилегающая территория заняты нашими войсками. Большая часть турецкого гарнизона разоружена, остальные во главе с губернатором бежали. Вслед за ними устремились немало местных жителей в основном мусульманского вероисповедания.

– Прекрасно! Как к нам относятся оставшиеся?

– Греки и армяне по большей части весьма благожелательно. Митрополит Константий вместе с местным духовенством отслужил благодарственный молебен, но…

– Что?

– Даже не знаю, как сказать. Никогда не был особым знатоком литургии, но кажется принятое среди здешних православных христиан богослужение много уступает нашему. Порой, признаться, даже не верится, что свет истинной веры пришел к нам именно отсюда.

– Вы, правы, – усмехнулся я. – Века, проведенные под властью османов, не прошли даром.

– По всей вероятности все именно так и обстоит. К слову сказать, не за горами день поминовения покровителя города святого мученика Евгения Трапезундского [2] Так не поверите, во всем городе нет ни единой иконы с его изображением!

– Даже так… А много ли христианских храмов?

– Порядка двадцати. Три из них Григорианские, остальные православные.

– А мечетей?

– Более сорока. Причем никак не менее дюжины из них были прежде церквями.

– Надо бы посмотреть на них.

– Особенно рекомендую Айя-Софию, бывшую некогда собором святой Софии, мечеть Орта-хисар – храм Богородицы (Хризокефалос) и Ени-кума ­ – церковь того самого святого Евгения.

– Митрополит, совсем забыл, как его?

– Его высокопреосвященство Константий, – напомнил Корнилов.

– Да, точно. Полагаю, требует возвращения этих святынь себе?

– Да в том-то и дело, что нет!

– И почему же?

– Видимо боятся, Константин Николаевич. Греки не уверены, что мы здесь надолго.

Услышав это, я на минуту задумался. Только что заключенная договоренность с султаном могла принести нам мир, взамен на который турки непременно потребуют возвращения территорий. На что петербургские политики во главе с императором скорее всего согласятся. Да что там, августейший папаша. Я сам, признаться, готов не задумываясь пожертвовать этими землями, чтобы прекратить абсолютно ненужную нам войну!

С другой стороны, после возвращения османы с большой долей вероятности устроят здесь резню. И мне вовсе не хотелось становиться её причиной. Так что, пожалуй, греки правы. Им здесь еще жить. Тех, кто пожелает, можно, конечно, забрать, но…

– Может оно и к лучшему, – решил я.

Надо сказать, что узнав о моем прибытии, митрополит не заставил себя ждать и тут же примчался в порт. Имя, которое я ношу частенько будит в греках воспоминания о былом величии, и робкие надежды на освобождение. Пришлось отстоять службу, сделать щедрое пожертвование, после чего все-таки смог ознакомиться с древними храмами.

Корнилов был прав, занятые выживанием греки почти забыли свое славное византийское прошлое. И если кому и суждено его возродить, то только нам… вот только стоит ли оно того?

Надо сказать, прежнему Косте такой вопрос даже в голову бы не пришел. Для него грядущее освобождение восточных христиан, защита Палестины, ее святынь и водружение креста над Святой Софией были делом само собой разумеющимся. Более того, когда во время прошлого путешествия император Николай мягко посоветовал ему не торопить события и не болтать лишнего, он едва ли не обиделся на своего августейшего родителя.

А вот для меня все это не такая уж и ценность. Ну, вот освободили Болгарию, много ли радости нам это принесло? Можно сколько угодно говорить, что простые люди нас любят, а весь негатив идет исключительно от правительств, но решения всегда и везде принимают именно правительства.

– Вот что, Федя, – велел я Юшкову, после окончания всех церемоний и последовавших вслед за нею экскурсии. – Будь любезен, напиши в Академию наук и заодно в Русское Географическое Общество письма от моего имени. Пусть пришлют ученых, бог даст найдут что-нибудь интересное. А до их прибытия, все мечети переделанные из храмов закрыть, выставить караулы и оберегать, ни в коем случае не допуская мародерства.

[1] Инсуррекция (от лат. insurrectus — восставший). – Вооруженное восстание подданных против своего правительства направленное на ниспровержение государственного строя.

[2] 21января по старому стилю.

Глава 5

Как гласит еще не сформулированный, но уже вполне действующий второй закон Мерфи – «всякая работа требует гораздо больше времени, чем вы рассчитываете». [1] Так поначалу складывалось и с нападением на Батум. Сначала, как я уже упоминал, возникли проблемы с машинами наших пароходов и запасами угля. Стоило их решить, как подоспели данные разведки. Оказалось, что турецкие силы в Лазском санджаке серьезно превосходили те, которые имелись у них в Трапезунде.

Всего, судя по показаниям пленных и лазутчиков, сосредоточенные там войска насчитывали порядка двенадцати тысяч солдат, причем значительная часть их принадлежала к низаму – кадровой турецкой армии. Что же касается командовавшего ими Селим-паши, то он, несмотря на проигранное летом сражение при Чолоке, показал себя достаточно дельным командиром. Для турка, конечно. Поэтому надеяться на его ротозейство не имело смысла. Напротив, следовало ожидать, что имеющиеся у него войска давно собраны в кулак и усилены местными ополченцами.

Впрочем, захватить столицу будущей Аджарии мы могли и при имеющемся соотношении сил, но мне хотелось по мере возможности избежать при этом излишних потерь. Вопрос лишь был в том, как это сделать? Оголять Трапезунд мне категорически не хотелось. Перебрасывать подкрепления из Крыма долго. К тому же еще неизвестно, что скажет по поводу моего самовольства государь…

Оставался только Кавказский корпус и его командующий, собственно говоря, и втравивший меня в эту авантюру. Волей-неволей пришлось отправляться в Редут-кале [2], где сейчас находился наместник.

– Рад приветствовать ваше императорское высочество на древней грузинской земле! – радушно встретил меня Муравьев. – Наслышан о ваших новых подвигах!

– Если о Трапезунде, то я тут решительно ни при чем. Корнилов с Хрущовым и Лихачевым сами прекрасно справились.

– Командуете здесь всем вы, – не согласился со мной старый генерал, – стало быть, и заслуга ваша! Тем паче, что вы ведь в это время тоже не баклуши били. Как прошел ваш визит к берегам Царьграда?

– Даже не знаю, с чего начать, – покачал я головой, после чего поведал о встрече с султаном и о полученном от него предложении.

– Государю сообщили? – сразу подобрался тот.

– Разумеется. Впрочем, фирман в Петербург доберется нескоро, а без него, боюсь, в то, что изложено в шифрованной телеграмме, никто не поверит.

– Н-да, удивили вы меня, старика… ей богу, кто бы другой рассказал, ни за что не поверил!

– Да я и сам, признаться, до сих пор пребываю в некотором изумлении.

– Что думаете делать?

– То же, что и до сих пор. Как говорили древние латиняне – Fac quod debes, fiat quod fiet. [3]

– Марку Аврелию легко, он сам был император... а с вашего высочества могут и спросить!

– Война все спишет. Тем более, я Абдул-Меджида предупредил, что так просто не остановлюсь. Так что обижаться ему будет не на что.

– Да Бог с ним, с султаном, вот уж о ком нет нужды беспокоиться.

– Это почему же?

– Да убьют его, всего-то и дел. Не нынче, так завтра. Я, Константин Николаевич, за вас переживаю…

– Не стоит, Николай Николаевич. Давай лучше о Батуме поразмыслим. Если мы его сейчас захватим, считай, дело сделано. Война выиграна, а там посмотрим!

Ответом мне был долгий испытующий взгляд старого генерала.

– А ведь и верно, – решился он. – Победителей не судят!

– В таком случае, предлагаю начать планировать дальнейшие действия. Какими силами располагаешь?

– Ну-ка, кликнете к нам князя Гагарина, – приказал он адъютанту.

Буквально через минуту в кабинет вошел бравый генерал. Судя по воспоминаниям Кости, прежде мы с ним не встречались, однако человек он был по-своему известный. Прибыв лет десять назад вместе с Воронцовым, князь Гагарин успел проявить себя с самой наилучшей стороны, показав себя не только храбрым военным, но и талантливым администратором.

Перед войной он занимал пост Кутаисского военного губернатора и сумел много сделать для процветания вверенного ему края. Однако, как это часто случается, в свете гораздо более был известен не службой, а благодаря скоропалительной женитьбе на княжне Орбелиани.

– Проходи, князь Александр Иванович, – проскрипел Муравьев. – Расскажи его императорскому высочеству, много ли у нас поблизости сил?

– У меня десять с половиной батальонов пехоты, две казачьи сотни, 12 орудий, двадцать сотен гурийской пешей и четырнадцать сотен всадников иррегулярной милиции! Несколько далее расположен Ахалцихский отряд генерала Ковалевского. У него под началом восемь пехотных батальонов при 12 орудиях. Девять казачьих сотен и двадцать девять сотен имеретинской конной милиции. Кроме того, в резерве, в Боржоме и Сураме, стоят по 2 батальона.

– Негусто.

– Позволено ли мне будет осведомиться о ваших намерениях? – не без удивления посмотрел на меня генерал.

– Да вот, думаем нагрянуть в Батум.

– Прошу прощения, но это решительно невозможно! Зимой через горы не пройти…

– А кто говорит про сухопутный путь? – переглянулись мы с Муравьевым. – Я, Александр Иванович, если помнишь, по другому ведомству.

– Десант?

– Именно.

– В таком случае можно попробовать, – задумался Гагарин. – Какими силами помимо моего отряда располагает ваше высочество?

– Две бригады морской пехоты. Примерно пять тысяч штыков и шесть четырехорудийных батарей митральез. Еще можем задействовать батальон пластунов, да десяток легких пушек.

– И впрямь негусто, – хмыкнул князь.

– Из хорошего могу добавить, что все они вооружены винтовками и имеют опыт подобных операций.

– Это, разумеется, прекрасно, но дела особо не меняет. К тому же, турки, насколько нам известно, получили этим летом от французов в подарок несколько тысяч новейших штуцеров Тувенена. Точное количество нам, к сожалению, неизвестно, но вооружить ими первую линию смогут наверняка!

– Полно тебе, князь, пугать его высочество, он не из таковских, – усмехнулся Муравьев. – К тому же, не ты ли мне докладывал, что османы не умеют ими пользоваться?

– А можно подробнее? – заинтересовался я.

– Отчего же нельзя, – охотно отозвался наместник. – Александр Иванович, будь добр, повтори его высочеству то, что мне рассказывал о ваших прошлых делах!

– С удовольствием, – не стал чиниться Гагарин. – Если не считать мелких стычек, в этом году Гурийский отряд дважды сходился с османами. Первый раз случился еще по весне, в самом конце мая. Гасан-бей тогда вышел из занятого еще в апреле Озургети по направлению к Кутаиси. Если бы его маневр удался, это создало угрозу нашему флангу и, весьма вероятно, заставило нас очистить Гурию.

Однако, командовавший нашим авангардом, тогда еще бывший подполковником князь Эристов, вышел им навстречу и занял позицию у села Нигоети. Видя перед собой разворачивающуюся турецкую армию, он не дал им закончить маневр и сходу атаковал противника!

– Сколько же их было?

– У Эристова три батальона пехоты, четыре пушки, да три сотни местной милиции. Всего около трех тысяч штыков и сабель. А у Гасан-бея никак не менее двенадцати тысяч человек. Однако турки не только не успели завершить перестроение, но также имели неосторожность подпустить наших молодцов на штыковой удар. После чего, не выдержав натиска, бросились бежать, оставив нам немало трофеев [4]. Сам же Гасан-бей погиб.

– Славное дело. А дальше?

– После этого противник, можно сказать, растерял весь свой задор. Мы же, как раз напротив, поверили в свои силы и продолжили наступление. Не прошло и двух недель, как князь Андронников заставил турок оставить Озургети, вместе со всеми собранными там припасами, после чего перешел реку Чолок и с отрядом в 10 тысяч штыков и сабель при 18 орудиях решительно атаковал турецкий лагерь. Войска Селима-паши, коих было никак не меньше 34 тысяч при 13 орудиях, отчаянно сопротивлялись, нанеся нам немалые потери, но все же были разгромлены. Остатки их во главе со своим муширом отступили в Кобулети.

– Ну что же, три к одному, как по мне, весьма достойный результат! Кстати, хотел бы узнать ваше мнение, господа, в чем причина вражеских неудач?

– Да тут и думать нечего, – решительно заявил Гагарин. – Ни для кого не секрет, что даже лучшие части турецкой армии заметно уступают в выучке нашим полкам. И если в обороне их пехота действует сравнительно неплохо, то все остальное решительно нехорошо. Перестроения совершаются медленно, солдаты дурно обучены, а офицеры сами не имеют достаточно знаний, чтобы это исправить.

– А как на счет огневой подготовки?

– Скажем так, особой меткостью они похвастать не могут. Впрочем, справедливости ради, это было в самом начале войны и до получения французских штуцеров. Вполне вероятно, теперь ситуация улучшилась.

– Или ухудшилась, – усмехнулся я. – Да-да, не удивляйтесь. Перевооружение некоторых наших частей на трофейные винтовки показало, что без соответствующего обучения это пустая трата времени и денег. Если солдаты не умеют верно определять расстояние и выставлять прицел, хорошей стрельбы от них не добиться.

С этим генералы спорить не стали, и мы продолжили совещание.

– Каковы общие потери турок?

– Совокупно, полагаю, никак не менее десяти тысяч убитых, раненых и пленных только на нашем участке. Плюс, еще, по меньшей мере, столько же дезертировали. В первую очередь, конечно, это касается башибузуков и местных аджарских ополченцев. [5]

– И тем не менее, у Селим-паши под рукой около пятнадцати тысяч штыков и сабель.

– Увы, все именно так. Успел собрать разбежавшихся… Кроме того, ему еще летом переслали из Варны полк регулярной турецкой пехоты и две артиллерийские батареи взамен потерянных.

– Мои силы вам известны. Сколько сможете выделить вы?

– За неделю можно собрать порядка десяти тысяч штыков и сабель, – практически не раздумывая ответил Муравьев. – Немного, конечно, но с поддержкой флота должны сладить.

– Итого у нас шестнадцать, а если поднапрячься, все восемнадцать тысяч против пятнадцати. Кажется, лучшего соотношения на вашем фронте еще не было?

– Совершенно верно.

– В таком случае я не вижу ни одного аргумента сидеть и ждать у моря погоды вместо того, чтобы продолжать наступление!

– Прошу прощения у вашего императорского высочества, – нерешительно начал князь, – но что, если союзники к лету подтянут новые эскадры?

Что ж, понять генерала было можно. Вдруг Черноморский флот опять запрется в гавани, ожидая благоприятного момента, а враги начнут хозяйничать на море, перерезав тем самым наши линии снабжения.

– Во-первых, любезнейший Александр Иванович, – четко выговаривая каждую букву, ответил я, – дело это далеко не такое быстрое. И если мы не станем мешкать, к тому времени Турция окажется совершенно разгромленной. Во-вторых, пусть приходят. У нас достаточно сил и времени, чтобы подготовить нашим европейским друзьям несколько неприятных сюрпризов!

– А если тот же Омер-паша соберет войска и с помощью союзников сумеет их переправить сюда? – не унимался Гагарин. – Наши же силы будут отвлечены на Батум и Трабзон…

– Пусть сначала соберет, – вмешался старавшийся до сих пор помалкивать Муравьев. – А потом если и доставит, так что с того?

– Начнет осаждать Батум или Трабзон…

– Всяко лучше, чем Севастополь! – отрезал генерал. – Тем паче, что мы к тому времени успеем их укрепить, а разорять они во время осады станут не наши, а свои земли! И вообще, государь, посылая меня сюда, выразил твердое желание вернуть пост святого Николая. А мы не токмо его вернем, но и Батум захватим. А летом продолжим наступление на Баязет, Ардаган, Карс и Эрзерум. Помяни мое слово, князь, не до Трапезунда туркам будет!

– И еще, господа, следует не забывать о подчиненной мне Крымской армии. Если враг соберется с силами и снова полезет к Севастополю, она будет занята, но тем самым надолго отвлечет союзников от Кавказа. Если же французы и британцы не решатся на повторный десант, то стотысячная, проверенная в боях сила станет дамокловым мечом, нависающим над османами. И куда мы его нацелим, они смогут только гадать. Этим мы вынудим их держать войска у Константинополя, Варны и Синопа, а не слать на восток.

– Осторожный у тебя подчиненный, – усмехнулся я, когда мы с наместником снова остались одни. – А скажи, как так случилось, что отрядом командовал Андронников, причем успешно, но потом его все равно сменили.

– Не все так просто, Константин Николаевич, – хмыкнул Муравьев. – Князь Иван Малхазович, конечно, генерал бравый, да только в тех викториях не столько его заслуга, сколько подчиненных ему командиров отрядов. Того же Эристова, Брунера, да барона Майделя.

– Ну хоть один барон, – засмеялся я. – А то все князья, некого и… хм…

– Это, сударь мой, Кавказ! – развел руками генерал. – Тут в каждой сакле по князю. А на Гагарина не гневайся, он хоть и осторожен, однако же человек дельный. Служит в этих местах давно, отчего и в нравах здешних разбирается…

– И в мыслях не было, Николай Николаевич. Я, если хочешь знать, людей, умеющих возражать, ценю. Тех, кто во всем согласен, вокруг меня и так довольно.

[1] Точнее, этот шуточный философский принцип звучит так: Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдёт не так.

[2] Редут-кале – русская крепость в 7 верстах севернее г. Поти.

[3] Делай что должно и будь что будет (лат.)

[4] В результате боя при Нигоети русский отряд захватил два орудия, два зарядных ящика, 5 ротных значков, до двух тысяч ружей и прочее военное имущество.

[5] При Чолоке трофеями русских стали 13 орудий с зарядными ящиками, 36 знамен и значков (то есть были уничтожены 7 турецких батальонов), до 3 тысяч ружей, а также обоз Батумского корпуса, захваченный в лагере у реки Чолок.

Глава 6

Говорят, что всякая жизнь это всего лишь череда неиспользованных возможностей. Скорее всего, так оно и есть и Восточная война, которую в этом варианте истории, наверное, никто не назовет Крымской, самое верное тому подтверждение. У Российской империи, впрочем, как и у противостоящей ей коалиции, была масса вариантов, из которых неизменно выбирался худший. И если хорошо подумать, то все мои успехи обусловлены только одним. Я видел имеющиеся у нас возможности и, по крайней мере, пытался их использовать.

Там же, куда мои руки просто не доходили, все продолжало идти своим чередом, и одним из таких мест был Кавказ. Хотя на первый взгляд, там все было нормально. Более того, абсолютное большинство сражений с турецкой армией неизменно заканчивалось победой русского оружия, но при всем этом инициатива до недавних пор принадлежала османам.

Именно поэтому после, казалось бы, блестяще проведенной кампании лета 1854 года последовала полная смена командования и назначение наместником Муравьева. Государь прямо и недвусмысленно выразил свое недовольство пассивностью Кавказского корпуса и его генералов. Он, причем небезосновательно, считал, что после разгрома неприятеля у Чолока у русских войск имелась возможность продолжить наступление и взять Батум. А победа Александропольского отряда при Кюрюк-дара открывала реальную перспективу овладеть Карсом.

Увы, исправлявший тогда должность наместника Реад решил проявить осторожность и приказал войскам остановиться. Официальной причиной тому было сохранявшееся у турок преимущество в численности, а также ожидание удара в спину отрядами Шамиля. На самом же деле опасавшийся за свою карьеру генерал просто не желал рисковать.

К сожалению, сейчас это общепринятая практика, причем не только в армии. Достигшие высокого положения генералы не только не желают брать на себя ответственность, но еще и бдительно следят, чтобы этого не смели делать их подчиненные. А то еще, чего доброго, обойдут начальство в чинах… Во многом это и есть главный итог тридцатилетнего правления Николая I.

Причем здесь, на Кавказе, дела обстоят еще более или менее нормально. Как ни крути, но непрерывно идущая война является лучшим средством против охватившей страну рутины. В Центральной России и, в особенности, в Петербурге все еще хуже.

Хотя если хорошенько поразмыслить, подобный упрек можно адресовать и мне. Обязательно найдутся те, кто спросят, отчего сразу после уничтожения эскадры союзников я не занял Синоп? Или почему десант высажен в забытом богом Трабзоне, а не на Босфоре?

На самом деле, причин тому множество, но главная – надо трезво соизмерять желания и возможности. Босфор нам в текущих условиях не удержать, а вот Трапезунд с Батумом, пожалуй, что и можно! Во всяком случае, стоит попробовать…

К счастью, Муравьев не собирался повторять ошибок своего предшественника и деятельно готовился к следующей летней кампании, одним из этапов которой и были затеянные нами десанты. Ведь в случае потери Трапезунда с Батумом и разгрома войск Селим-паши у турок просто не будет возможности оказать поддержку своим войскам в Закавказье.

Расстояние от Редут-Кале до последнего турецкого порта в здешних краях всего каких-то тридцать с небольшим миль. Даже для нынешних совершенно не скоростных пароходов это никак не более пяти часов хода. Так что можно перебрасывать войска по очереди.

Вообще, «порт» для нынешнего Батума название слишком громкое. По сути, это небольшая деревушка рыбаков и контрабандистов, вытянувшаяся вдоль берега. Судя по донесениям разведчиков, с началом войны турки попытались возвести там несколько береговых батарей, однако, глядя на бездействие нашего флота, не стали доводить дело до конца. Главные силы их армии расположились в укрепленном лагере, на некотором отдалении от берега. Иррегуляры же выбрали для постоя окрестные деревни.

Наш план был прост. Высадить десант с двух сторон от будущей столицы Аджарии и одновременно атаковать с моря силами одного или двух линейных кораблей, обеспечивая огневое прикрытие атакующих. Первым к месту высадки, как и следовало ожидать, прибыл наш отряд. Флагманский «Сан-Парэй», шесть пароходо-фрегатов («Бессарабия», «Владимир», «Громоносец», «Крым», «Херсонес», «Одесса»), четыре вооруженных колесных парохода и несколько парусных транспортов с войсками, идущими у нас на буксире.

Расчистив несколькими выстрелами из баковых карронад предполье от конных разъездов башибузуков, высадили на ровный пляж близ устья речки Барцханы батальоны черноморских морпехов и кавказской пехоты Куринского, Литовского, Брестского и Белостокского полков с артиллерией. Форсировать пехоте бурные по зимним временам водные преграды планом не предусматривалось. Завершив эту часть операции и оставив «Крым» с «Херсонесом» поддерживать огнем своих пушек наступающие колонны, мой отряд двинулся вперед в сторону гавани.

Подошедшие чуть позже линейные корабли Корнилова в это время, охватив позиции противника полукольцом, с азартом перестреливались с береговыми батареями на мысе Бурун-Табиа. Как оказалось, испуганный судьбой Трабзона Магомед-Селим-паша приказал спешно ввести их в строй. К счастью для нас, ничего крупнее полевых 12-фунтовых орудий под рукой у него не было. Тем не менее, Владимир Алексеевич отнесся к этой угрозе с полной серьезностью и, встав перед ними на шпринг, принялся старательно перемешивать вражеские укрепления с землей.

Тем временем в порт устремились несколько легких пароходов из нашего отряда с морскими пехотинцами, рассчитывая высадить их прямо на берег, благо, глубины в Батумской бухте это позволяли. Однако османы оказались гораздо более предусмотрительными, чем мы того ожидали. Не рассчитывая в полной мере на наскоро возведенные береговые батареи, они установили несколько легких пушек возле домов и встретили наших десантников картечью.

Кроме того, несколько десятков стрелков засели в вытащенных на берег рыбацких кочермах [1], открыв довольно меткий огонь по нашим десантникам.

– Григорий Иванович, – разозлившись, велел я, – будь любезен, разверни наш корабль к этому безобразию бортом!

Всего на моем флагмане имелось семьдесят орудий, большинство из которых было 32-фунтового калибра, но с разной длиной ствола. Впрочем, на таком расстоянии это не имело значения. Развернувшись к вражеской деревне бортом, «Сан Парэй» с предельно близкой дистанции дал залп, в одно мгновение превратив ее в кучу пылающих обломков. Следующий пришелся по вытащенным на берег судам и лодкам, а третий и вовсе был дан скорее для порядка. Ибо никакой надобности в нем уже не наблюдалось.

Немного подождав пока развеется пороховой дым, я с удовлетворением осмотрел поле боя. Морская пехота продолжала высадку, но по ней уже никто не стрелял.

– Как располагаешь, до лагеря Селим-паши достанем? – поинтересовался я у артиллериста.

– Далековато, но можно попробовать, – отозвался капитан корпуса морской артиллерии Насонов, – 68-фунтовки должны достать!

Таких пушек у нас имелось ровно дюжина. Шесть осталось от прежних владельцев и еще столько же добавили по моему приказу, перед Вторым Синопским сражением. Немного поколдовав со станками, чтобы придать стволам максимальный угол возвышения, комендоры начали пристрелку. Первая бомба не долетела до вражеского лагеря примерно с пол кабельтова. Еще две разорвались на его окраине, зато остальные легли, что называется, как доктор прописал!

К счастью для лейтенанта Тимирязева и его роты сегодня их пароход немного замешкался и подошел к убогому пирсу или точнее тому, что от него осталось, далеко не первым. Эта случайность уберегла их от турецкой картечи точно так же, как уложенные вдоль бортов мешки с песком спасли от огня вражеских стрелков.

Матросы поговаривали, что это нововведение, как, впрочем, и многие другие предложил лично генерал-адмирал. Так это или нет, никто доподлинно не знал, но после того, как эта немудрящая защита уберегла их от потерь, никто в авторстве больше не сомневался.

В какой-то момент уши лейтенанта заложило от прогрохотавшего совсем рядом залпа, а пока он судорожно пытался сглотнуть, их «десантный корабль», бодро хлюпая плицами, добрался до берега и уткнулся носом в торчащие из воды сваи, на которых еще недавно были доски причала.

Впрочем, бывалых морских пехотинцев это ничуть не смутило, и вскоре вся рота оказалась на усеянном телами их убитых и раненых товарищей берегу.

– Вот же черт! – зло выругался старший унтер Нечипоренко. – Такого ни при Альме, ни в Балаклаве еще не случалось…

– Вперед! – во всю силу юношеских легких заорал все еще не слышавший себя лейтенант, и с ходу развернувшаяся цепью морская пехота двинулась на врага.

Раздосадованные гибелью своих товарищей матросы неудержимо рванули вперед и вскоре оказались на неприятельских позициях. Большинство встретившихся им еще живых аскеров были либо ранены, либо оглушены. В другое время их, возможно, и пощадили, но теперь морпехам было не до милосердия. Выстрел или удар прикладом, – вот все, на что могли сейчас рассчитывать защитники Батума.

Впрочем, далеко не все строения этой деревни оказались разрушены. По крайней мере, парочка каменных домов уцелела, если не считать, конечно, пробитых русскими ядрами крыш. И как вскоре выяснилось, в них засели вражеские стрелки. Увидев морских пехотинцев, они немедленно открыли по ним довольно плотный огонь. Те, разумеется, немедленно ответили, после чего между ними завязалась жаркая перестрелка.

– Осторожнее, вашбродь, – оттер в сторону своего лейтенанта унтер, не спуская глаз с ближайшего к нему окна.

И как только из него показался ружейный ствол, выстрелил. Раздавшийся после этого стон и выпавший наружу мушкет явно показал, что на одного защитника дома стало меньше.

Немного раздосадованный опекой подчиненного Тимирязев тоже несколько раз выстрелил в сторону противника из своего Кольта, но, кажется, промахнулся. Впрочем, под прикрытием его огня, к дому подобрались еще несколько матросов, один из которых бросил в окно трофейную пороховницу с дымящимся фитилем.

Внутри громко бахнуло, после чего из окна повалили клубы дыма, а вслед за ними на улицу выскочил какой-то человек, вооруженный кинжалом. Завизжав от ярости, он кинулся вперед, явно намереваясь продать свою жизнь подороже, зарезав хотя бы одного из своих противников. Увидев это, лейтенант вскинул револьвер, но его барабан оказался пуст.

Немного опешивший от этого Тимирязев все же догадался откинуть в сторону ставший бесполезным пистолет и схватиться за эфес сабли, но, прежде чем он успел вытащить ее из ножен, шустрого противника подстрелили матросы.

– Черкес! – авторитетно заявил один из них, отпихнув от поверженного противника в сторону его кинжал.

– Ты думаешь? – озадаченно спросил лейтенант, к которому наконец-то вернулся его слух.

– Лысый, бородатый и с кинжалом, – охотно пояснил ход своих умозаключений моряк. – Кто ж еще-то?

– Может и так. Спасибо, братец. Выручил!

– Так не за что…

– Как фамилия?

– Говоров, ваше благородие!

– Я запомню. Тебе за спасение офицера крест полагается!

– Благодарствуйте. Это уж как будет ваша воля…

– Ты что, пентюх, устав забыл? – почти ласково прошипел на матроса подошедший к ним старший унтер.

– Рад стараться, ваше благородие. Покорнейше благодарим!

– То-то! – смерил его многообещающим взглядом Нечипоренко, после чего обернулся к начальству. – Не зашиблись, вашбродь?

– Все хорошо, – помотал головой офицер. – Идем дальше, только револьвер перезаряжу.

– Возьмите мой, – протянул ему оружие унтер. – Мне покуда и «Шарпса» хватит.

– Господин лейтенант, – подал голос все еще стоявший рядом Говоров. – дозвольте подняться на крышу. С нее все одно дальше видать…

– Действуй, – согласно кивнул Тимирязев, давно научившийся ценить инициативу подчиненных. – Да возьми с собой еще парочку бойцов. Проверьте все, не дай Бог еще один такой бородатый где-то схоронился!

Больше в деревне по ним никто не стрелял. Канонада вскоре начала стихать. Остатки уничтоженного огнем эскадры форта дымились, а покончившие с ним корабли медленно втягивались в бухту. И только «Сан-Парэй» время от времени постреливал по превратившемуся в настоящий бедлам лагерю турок.

Значительная часть палаток и наскоро возведенных для солдат бараков оказались разрушенными или загорелись, а по их развалинам метались обезумевшие от страха люди. Впрочем, некоторым командирам удалось навести некое подобие порядка и построить подчиненных для атаки.

– Вершинин, – подозвал вестового Тимирязев. – Отправляйся на берег и найди там командира батареи митральез капитан-лейтенанта Алтуфьева. Передай ему, чтобы поторапливался. Скоро тут станет жарко!

– Слушаюсь, вашбродь! – козырнул матрос и хотел было бежать, но потом спохватился и протянул командиру его револьвер. – Вот возьмите, я его перезарядил!

– Благодарю, братец! – обрадовался лейтенант, разом почувствовав себя гораздо уверенней.

Главным отличием Аландской бригады морской пехоты от прочих частей русской армии было ее вооружение. И дело тут не только в новейших скорострельных винтовках системы Шарпса. Помимо них даже простые матросы имели при себе абордажные пистолеты, а офицеры и унтера еще и револьверы. Благодаря чему обладали совершенно исключительной по нынешним временам огневой мощью.

А поскольку перезаряжать «кольты» и «адамсы» было делом не самым быстрым, большинство офицеров старались приобрести для себя второй револьвер. Увы, но Тимирязев был беден как церковная мышь и не мог позволить себе такой траты. А среди трофеев ничего подобного пока что не попадалось. Теперь, правда, следовало вернуть револьвер унтеру, но вскоре начался бой, и снова стало не до того.

Первыми к турецкому лагерю подошли солдаты прославленного Куринского полка, во главе с самим князем Гагариным. Очевидно, без обиняков высказавший все, что думает о предстоящей операции, начальник Гурийского отряда вовсе не желал, чтобы его сочли трусом и потому вызвался лично руководить своими людьми. Ни у меня, ни у Муравьева возражений не нашлось. По пути они несколько раз останавливались, чтобы отбить атаки конных башибузуков, после чего продолжали движение и вскоре преградили османам путь к отступлению.

С другой стороны, к противнику приближались морпехи черноморской бригады и пластуны. Пехотные колонны под прикрытием застрельщиков и стрелковых рот ускоренным маршем преодолели отделяющие их версты и теперь разворачивались для атаки, выведя вперед батареи, которые без промедления открыли огонь по белым палаткам и наскоро подготовленным земляным укреплениям османов. Со стороны Батума, над которым взвился Андреевский стяг, пошла все плотнее ружейная пальба, а вскоре раздалась знакомая трескотня очередей митральез.

Оказавшись практически в окружении, Селим-паша понял, что его расчеты не оправдались. Русская корабельная артиллерия держала его позиции под огнем, а высадившиеся без особых затруднений десантники накапливались для атаки. Удержать раскинувшийся на равнине лагерь в таких условиях было немыслимо, и он, скрепя сердце, отдал приказ на отход.

Правда, сделать это было не так просто. Со стороны Батума его все больше теснили морские пехотинцы Лихачева. С востока приближались батальонные колонны под командованием князя Гагарина. Свободной пока оставалась лишь дорога, ведущая к предгорьям, но и ее в любой момент могли перекрыть. Артиллерия к этому моменту оказалась выбита огнем митральез и замолчала. Немногочисленная кавалерия, состоявшая по большей части из местных ополченцев, попыталась контратаковать, но встреченная плотным огнем русской пехоты и залпами артиллерии, рассеялась.

Единственными сохранившими боеспособность оставались лишь несколько таборов низама, выстроившихся в колонну, упорно двигающуюся в направлении гор. Бросив обоз и практически все запасы продовольствия, Селим-паша рассчитывал, что это хоть немного задержит русских, но снова просчитался. Аландцы прошли турецкий лагерь как раскаленный нож сквозь масло, продолжая упорно наседать на отступающего врага.

Причем если войска Гагарина стремились навязать своему давнему противнику ближний бой и ударить в штыки, то морские пехотинцы предпочитали держаться на расстоянии эффективного огня своих «шарпсов» и митральез. Стоило туркам развернуться для контратаки, как они тоже останавливались и принимались расстреливать вражеских солдат, а как только те начинали бежать, бросались в погоню.

Впрочем, я обо всем этом узнал гораздо позже, когда Лихачев и его люди вернулись в Батум. Победа была полной. Корпус Селима-паши перестал существовать как организованная сила, а его остатки загнаны в горы. Кроме того, нам достались все их припасы и артиллерия.

– Как показали себя кавказцы?

– Выше всяких похвал, ваше императорское высочество. Все-таки чувствуется боевой опыт.

– Что ж, прекрасно. Только где сам Гагарин?

– Э… я думал, вам уже доложили.

– О чем это?

– Князь тяжело ранен.

[1] Кочерма – небольшое парусное одно или двухмачтовое каботажное судно.

Глава 7

В истории Великобритании бывало всякое. Грандиозные триумфы сменялись не менее эпическими неудачами, ее войска и даже флот неоднократно побеждали и терпели обидные поражения. Завоевывали целые страны и теряли колонии. Там, где не справлялись солдаты, им на помощь приходили политики. Никто и никогда не умел так ловко составлять коалиции и разрушать вражеские союзы, как лорды из «Туманного Альбиона». Причем делать это так, что вчерашние враги становились союзниками, а союзники врагами.

Но ни те, ни другие не могли бы все это делать без купцов и промышленников. Вот в ком была главная сила «Старой Доброй Англии». Их товары хотели все, и никто не мог без них обойтись. Ведь даже самый страшный враг Британии – Бонапарт покупал контрабандой сукно у врага, чтобы одеть в мундиры своих храбрых гренадеров.

Это по-настоящему великое трио было практически непобедимым, но в этот раз почему-то старая надежная схема дала сбой и не сработала. Вроде все было, как всегда, недавний враг стал союзником и предоставил свои войска против бывших друзей. Превосходство в технике было подавляющим, а противник отсталым, но…

– Господин премьер-министр, ­– пристально посмотрела на своего собеседника королева Виктория, – вы можете мне объяснить, что происходит?

– Я всегда к услугам вашего величества, – вздохнул тот.

– Наш флот больше ни на что не годен?

– Ну что вы, ваше величество, как можно! Напротив, несмотря на отдельные и, не стану лукавить, весьма досадные неудачи, Королевский флот силен как никогда!

– Отчего же он разгромлен?

– Прошу прощения, мэм [1], лично он не разгромлен. Наша эскадра пострадала от бури, но всего лишь вследствие неизбежных на море случайностей, которые никак нельзя было предугадать…

– Да, я слышала эту трактовку, но потом принц Константин вышел в море и добил его остатки, не так ли?

– Они так пострадали во время шторма, что это было нетрудно. Даже для русских. Невозможно было предотвратить трагедию, но мы уже предпринимаем все необходимые меры.

– И какие же? – не скрывая сарказма, спросила королева.

– Мне достоверно известно, что за день до того, как разразиться над Балаклавой, буря прошла над Средиземным морем. При наличии средств наблюдения мы смогли бы ее предсказать и своевременно разослать оповещения. Чтобы не допускать таких трагедий впредь, мы создадим надежную службу прогноза погоды.

– Думаете, этого будет достаточно? Еще скажите, что нам проще впредь не воевать с Россией… – вновь не удержалась от болезненной для Палмерстона шпильки Виктория. – Сэр Генри, вы меня не удивили. Наполеон Третий прислал мне письмо, в котором подробно изложил свои планы. Он поручил блестящему математику и лучшему астроному Франции Урбену Леверье [1] создать прогнозные карты и сеть метеостанций. Нам следует сделать то же самое и, объединив усилия, создать Европейскую метеорологическую службу.

– Мы уже занимаемся этим, ваше величество.

– В таком случае вернемся к главному предмету нашей беседы. К войне с Россией. Неужели вы готовы списать все наши поражения на действия природы? Не напомните, в Свеаборге, на Аландах или под Кронштадтом тоже случались непредсказуемые удары стихий?

– Ваше величество, прошу прощения, но это другое!

– Вот как?

– Каким-то не вполне понятным нам способом русским удалось создать мощную взрывчатку, из которой они смогли сделать поистине дьявольское оружие – мины!

– Позвольте спросить, а почему наши химики не смогли создать ничего подобного?

– Трудно сказать, мэм. Научные изыскания непредсказуемы…

– Вы хотите сказать, что российская наука превосходит нашу?

– Нет, но…

– Оставим это. Давайте лучше поговорим об армии. Скажите, наши солдаты были плохо вооружены или экипированы?

– Вовсе нет. Напротив, и то и другое было выше всяких похвал, но…

– Но русские все равно их разгромили, и теперь лорд Раглан и еще множество храбрых джентльменов томятся в плену, как, впрочем, и их солдаты. А принц Константин использует корабль моего флота как разъездную яхту и наносит визиты в Константинополь!

– Ваше величество, это всего лишь печальная цепь случайностей и нелепых совпадений, которая…

– Замолчите, сэр! Меня не интересуют ваши оправдания! Но я очень хочу знать, что вы намерены предпринять, чтобы исправить это, тут я с вами соглашусь, в высшей степени нелепое положение?

– Ваше величество, заверяю, мы сделаем все возможное…

– Я сыта по горло общими фразами из уст ни на что негодных мужчин! И хочу слышать конкретные предложения. Ну а поскольку вы ничего определенного сказать не можете, будьте любезны отвечать на мои вопросы. Итак, что с этим подлым изменником Абдул-Меджидом?

– О! О нем можете не беспокоиться. Уверен, власть в Османской империи скоро переменится.

– Прекрасно. Далее, что с русскими пиратами?

– Меры приняты, и в самом скором времени их деятельности придет конец.

– Очень на это надеюсь! Ущерб от их действий превысил полмиллиона фунтов! Вы ведь понимаете, что богатство Англии зиждется на такой основополагающей ценности, как свобода торговли?

– Да, ваше величество. Но замечу, что Британия располагает огромным коммерческим флотом, и все эти атаки для нас не более чем комариные укусы.

– Вот как? А то, что ставки страховых компаний для наших транспортов и грузов взлетели в несколько раз, и конкуренты из нейтральных держав, в первую очередь из САСШ, уже вовсю перехватывают у нас контракты и фрахт, вы знаете?

– Безусловно, ваше величество. Повторюсь, мы делаем все возможное и невозможное, чтобы исправить ситуацию.

– Что ж, надеюсь, вы не так безнадежны, лорд Генри. Теперь докладывайте, куда мы нанесем следующий удар?

– Что, простите?

– Не прикидывайтесь. Неужели вы допускаете, что могучая Британская империя может проиграть войну?

– Ну вообще-то…

Не успел он договорить фразу, как королева вскочила и прошипела ему в лицо.

– Во всяком случае, не этой варварской стране!

– Совершенно с вами согласен, – нервно сглотнул никак не ожидавший такой импульсивной реакции премьер-министр.

– Итак? – внезапная вспышка гнева миновала, королева взяла себя в руки, всем видом показав, что готова внимательно слушать.

– Балтика, ваше величество.

– Почему? – удивилась Виктория.

– Потому что еще одного года войны наша коалиция не выдержит, – вынужден был честно признать Палмерстон.

– Потрудитесь объяснить, сэр Генри!

– С величайшим сожалением вынужден сообщить вашему величеству, что общественное мнение во Франции все больше склоняется против этой войны. Как вам, вероятно, известно, наши союзники понесли немалые потери в людях и кораблях. Однако репутационные издержки еще выше. Французы не понимают, за что воюют их сограждане?

– С каких пор Наполеона III интересует их мнение?

– К сожалению, даже он иногда вынужден прислушиваться к заявлениям оппозиции. Которая прямо говорит, что единственной целью этой войны является сохранение тирании турок над балканскими христианами. Каждый день в газетах, в особенности немецких, появляются репортажи о зверствах османов.

– Это русская пропаганда!

– И весьма действенная, прошу заметить. Их телеграфное агентство — это какой-то монстр. Семиглавая гидра, отравляющая своим лживым ядом мозги наивных буржуа!

– Надеюсь, император Франции не желает заключить сепаратный мир?

– Пока нет, хотя, уверен, подобные мысли не раз приходили в его хитроумную голову. Но он тоже не хочет проигрывать русским, чтобы хотя бы в этом превзойти своего великого дядю. И боюсь, это единственная причина, по которой он до сих пор с нами.

– Сколько войск он может выделить? – вычленила главное из его слов королева.

– Увы, не так много, как нам хотелось бы и гораздо меньше, чем необходимо для десанта в Крым. Учтите еще и то, ваше величество, что у принца Константина вокруг Севастополя сосредоточена огромная армия, к тому же получившая большой боевой опыт и гордая недавними победами. Они быстро научились воевать по-новому. Эти силы вдвое превышают те, которыми располагал Меншиков летом 1854 года. Как подсказывает военная наука, для успеха нам будет необходимо собрать 150–200 тысяч сухопутных войск и огромное количество орудий. Между тем мы потеряли после капитуляции союзных сил весь наш артиллерийский парк. Его только предстоит восполнить. При этом турки нам не помощники. Вы и сами прекрасно осведомлены об успехах русских в Трапезунде. А весной они наверняка обрушатся на Карс и Эрзурум. И кто знает, как далеко смогут продвинуться войска генерала Муравьева… Поэтому все силы османы направят туда.

– Сэр Генри, мне не нужны аргументы против войны, – Виктория предпочла просто отмахнуться от всего сказанного ее премьер-министром. – Лучше скажите, кто еще в Европе может нас поддержать?

– Боюсь, что никто.

– Австрия или Пруссия?

– Увы, мэм. Никто из немецких монархов не решится отправить свои войска на восток. Русская армия в очередной раз продемонстрировала миру свою силу. Можно сколько угодно называть их рабами и варварами, но воевать они умеют.

– Швеция?

– Тоже нет. Как без обиняков выразился король Оскар, от Петербурга до Стокгольма гораздо ближе, чем из Стокгольма до Петербурга.

– Что за нелепая аллегория?

– Она означает, что Русские всегда смогут дотянуться до Швеции, а вот у шведов это не слишком хорошо получалось, даже когда им принадлежала Финляндия.

– Ладно. Кто у нас остается, Испания?

– К сожалению, у правительства королевы Изабеллы много иных забот.

– Сардинское королевство?

– Возможно. Есть сведения, что французы уже зондировали почву и получили весьма обнадеживающие результаты.

– Так зачем же дело стало?

– Все дело в том, что Наполеон III еще не потерял надежду привлечь в нашу коалицию Франца-Иосифа. Согласитесь, трудно договариваться, обещая одному потенциальному союзнику часть территории другого.

– Можно подумать, что кто-то собирается эти обещания выполнять! – фыркнула Виктория. – Свяжитесь с Кавуром и пообещайте ему нашу поддержку… или даже кредит.

– На льготных условиях?

– Зачем? – искренне удивилась королева. – Хотя, пообещать можете все, что угодно. Главное, составьте мне коалицию, которая будет воевать с Россией!

Договорив это, Виктория снова поднялась, но на этот раз не импульсивно, а спокойно и даже можно сказать величественно, показывая всем своим видом, что аудиенция окончена.

– Будет исполнено, ваше величество, – поклонился премьер и поспешил покинуть ее покои, продолжая размышлять при этом о превратностях судьбы. В свое время, тогда еще совсем молодой наследник русского престола цесаревич Александр был представлен юной королеве в качестве возможного жениха и, даже, кажется, ей понравился. Но потом между ними что-то произошло, и с тех пор Виктория просто ненавидела будущего царя, а вместе с ним и всех его подданных.

«А ведь Александр уже тогда был весьма импозантным мужчиной и славился своей любвеобильностью! – мелькнуло в его голове. – Неужели…?»

Лорд Генри тут же поспешил отбросить крамольную мысль в сторону. Его мозг лихорадочно искал решение поставленной королевой задачи. Вспомнились директивы, составленные для Тихоокеанской эскадры, командовать которой в ноябре был назначен контр-адмирал Брюс. Произошло это после того, как адмирал Прайс застрелился, словно предчувствуя позор поражения, которое нанесут девятьсот жителей Петропавловска-Камчатского двум с половиной тысячам британских морских пехотинцев.

Тогда же Адмиралтейство приказало новому начальнику эскадры полностью отказаться от десантов и сосредоточиться на действиях флота. Срочно требовалось устранить пробившиеся в Восточный океан русские корветы, которые принялись решительно действовать на основных морских путях, безжалостно топя и захватывая транспорты, идущие под флагами союзных держав.

«А ведь это выход! Мы продолжим войну на море! Уничтожим русские корветы, разобьем их эскадру на Балтике, выбьем с Аланд и разнесем в клочья их крепости – Свеаборг, Кронштадт, Выборг и что там есть еще! Отправим все силы. Новейшие канонерки, паровые корабли, запросим у французов ускорить достройку бронированных батарей. Уверен, русским нечем будет ответить. Мы сломим их упрямство и докажем, кто истинный хозяин океанов! К черту сушу. Пусть Наполеон III и дальше лелеет свои бесплодные мечты о победе над русской армией. Мы же бросим все силы на Балтику. А в Черное море отправим эскадру для прикрытия проливов. И не более.

Новое возвращение в Севастополь вышло ничуть не менее триумфальным, чем после второго Синопа. Батареи и корабли встречали нас салютом, на толком еще не починенных церквях звонили колокола, а на пристани толпилась желающая выразить свой восторг публика!

Город стремительно оживал после нескольких месяцев осады и ежедневных разрушительных обстрелов. По улицам то и дело сновали ломовые телеги со строительными материалами. Вокруг поврежденных домов суетились мастеровые, среди которых неожиданно оказалось немало пленных. Что еще более интересно, местные, среди которых многие потеряли своих родных, относились к ним без враждебности.

Не менее активно шли дела с ремонтом поврежденных кораблей. Если все пойдет так и дальше, к весне вернутся в строй не только наши 120-пушечники, но и захваченные в Балаклаве пароходы. Более того, есть неплохие шансы поднять затонувшие возле наших берегов суда, включая лежащий возле входа в Севастопольскую бухту «Агамемнон» и покоящийся у Евпатории «Декарт». Причем, второй мы возможно даже починим.

Что же касается флагмана адмирала Лайонса, то с него, как я уже говорил, возможно будет поднять только некоторые дельные вещи, механизмы и, скорее всего, артиллерию. Причем трофейных пушек у нас теперь так много, включая и новейшие образцы, что есть возможность кардинально усилить оборону всего полуострова, не говоря уж о прилегающей к крепости территории.

Таким образом, шансы противника на новую успешную высадку и осаду выглядят даже не бледно, а скорее призрачно. Что, впрочем, никак не отменяет необходимости нашей подготовки. Как говорили древние – «кто предупрежден, тот вооружен». А если наученный горьким опытом противник и не рискнет больше высаживать десант, Крымская армия будет готова нанести ответный визит.

Во всяком случае, такие планы в предстоящей кампании 1855 года у нас имеются. Для чего войска спешно обучаются новой тактике и даже получают более современное вооружение. По большей части, пока, конечно, трофейное, но начались и поставки с Тульского завода. Так что есть надежда к весне подготовить в каждом батальоне Крымской армии по одной стрелковой роте. Это уже будет совсем другое дело. Не малочисленные команды застрельщиков, а полноценная первая линия, умеющая метко поражать противника на дистанции от пятисот шагов и дальше.

Причем изменения в лучшую сторону идут не только у нас. В столице месяц назад сам Николай I повелел сформировать Стрелковый полк императорской фамилии из крестьян императорских уделов Новгородской, Архангельской и Вологодской губерний. Что само по себе не может не радовать.

Не обошлось, впрочем, и без капли дегтя. Давать деньги на закупку дорогих «шарпсов» министр финансов действительный тайный советник Брок отказался наотрез. Причем, его я еще понять могу. В последнее время Петр Федорович вертится как уж на сковородке, изыскивая всеми возможными способами деньги на финансирование армии.

А вот военного министра князя Долгорукова понять я категорически отказываюсь. Этот сановный то ли дурак, то ли изменник (неизвестно еще, что хуже) во всеуслышание заявил, что скорострельные казнозарядные ружья не только дороги, но и слишком сложны, а потому простому и массе своей необразованному русскому солдату не подходят! Им бы чего попроще, вроде дубины. И для казны, опять же, облегчение…

Узнав об этом, я решил, что при первой же личной встрече с этим «деятелем» в лицо и при свидетелях заявлю ему о «неполном служебном соответствии!» Аристократы сейчас люди щепетильные, и один из нас после этого просто вынужден будет подать в отставку! Я герой, меня не выгонят…

Хотя, если честно, в последнем я не совсем уверен. Если весть о Втором Синопском сражении в Петербурге приняли с восторгом, то после высадки в Трапезунде и Батуме молчат как рыбы. То ли обдумывают мирные предложения Абдул-Меджида, то ли планируют, как меня ловчее придушить за самовольство…

А пока я оглядываю взором своих сподвижников. Пожалуй, уже имею право так говорить. По правую руку от меня исполнивший, наконец, свою мечту и вставший во главе флота Корнилов. Рядом с ним остальные черноморцы. Истомин, Новосильский, Панфилов, Бутаков…

По левую балтийцы и прежде всего мрачный как сыч Лихачев. Несмотря на обрушившийся на него дождь из наград и высочайших благоволений Иван Федорович немного грустит. Боится, что получит пехотный чин с приставкой – «по адмиралтейству» и навсегда останется в морской пехоте. Ничего, будет и на твоей улице праздник. Помяни мое слово, поднимешься еще на мостик новейшего корабля, может быть, даже броненосца!

– Господа, – начинаю я с шутки, чтобы разрядить обстановку. – Волей Всевышнего или его попущением, тут уж как кому угодно, нам удалось совершить невозможное. Враг разбит, наш флот не только цел, но и увеличил свои возможности. Однако, как говорят у нас в народе – на Бога надейся, а сам не плошай. Так что, полагаю, далее нам придется опираться лишь на свои силы. Война еще не окончена и весьма вероятно, что весной неприятель вновь заявится к берегам Крыма, чтобы еще раз проверить нас на прочность и окончательно убедиться, что наши победы неслучайны и не являются слепой игрой фортуны. И тогда наши коммуникации, а также порты по всему побережью Черного моря неизбежно окажутся под угрозой.

Укрепить все города в той мере, что и Севастополь, мы не сможем, даже если очень постараемся. Банально не хватит ни сил, ни средств. Какие будут соображения?

– Ваше высочество, – подошел ко мне сзади Юшков. – Для вас … срочная телеграмма…

– Давай, – не глядя, протянул я руку.

Ответом мне было молчание.

– Да что случилось-то? – удивленно посмотрел я на адъютанта.

[1] В обращении к королю принято после «ваше величество» добавлять «сэр» или архаичное «сир», к королеве – «мэм».

[2] Леверье – крупный математик и астроном, вычисливший существование еще одной, не известной на то время планеты Солнечной системы — Нептуна.

Глава 8

Государь-император и Самодержец Всероссийский Николай Павлович правил страной уже без малого тридцать лет. Подхватив уже практически покатившуюся по земле корону, он сумел разом покончить с беспорядками и твердо взял в руки власть. В нашей истории его принято считать чуть ли не неудачником, но, если посмотреть непредвзято, первые двадцать пять лет его царствования были чередой непрерывных успехов на всех направлениях.

Покойный канцлер Безбородко как-то в порыве свойственной тому веку безудержной хвастливости заявил, что «без нашего позволения в Европе не смеет выстрелить ни одна пушка!» Хотя на самом деле, если Россия и имела когда-нибудь такой вес, то только во времена Николая. Можно сколько угодно критиковать его за подавление революций, упрекать за спасение Австрии, но попробуйте ответить на вопрос… нам-то какая выгода от победы Кошута, ничуть не скрывавшего, что следующей его целью станет Царство Польское?

То же касается и дел внутри страны. В России впервые за всю ее историю появился свод законов, охватывающий все стороны ее жизни. Экономика росла, население увеличивалось, города перестраивались в камне… Что же до, соглашусь, весьма немалых проблем, то скажите на милость, где их нет? Мы так рьяно тыкаем в такие пороки Николаевской эпохи, как казнокрадство и волокита, как будто в наше время они уже совершенно искоренены, нравы окончательно исправлены, и вокруг нас царит всеобщая честность и благолепие!

В общем, умри Николай I хотя бы на пять лет раньше, он без сомнения остался бы в истории как один из лучших правителей всех времен и народов. Увы, старуха с косой пришла к нему в разгар поражений, и «последний рыцарь Европы» умер, понимая, что дело всей его жизни безнадежно проиграно. Но теперь ведь всех этих поражений нет, так почему?

Текст шифрованной телеграммы гласил: «Отец при смерти. Срочно приезжай, ты мне нужен. Александр».

– Господа, – безуспешно постаравшись сделать это как можно равнодушнее, проговорил я. – К сожалению, вынужден вас покинуть. Вы, впрочем, можете продолжать. О принятых решениях сообщите мне позже. А сейчас прошу меня извинить. Дела-с!

Мыслей в стиле – «ехать или нет» – даже не возникло. Сашка, сколько я успел его изучить, кто угодно, только не паникер. И если написал, что не сможет без меня обойтись, значит, так оно и есть. Конечно, дело прежде всего, но, если хорошенько подумать, мое отсутствие ничем нам не повредит. На этом театре военных действий враг разгромлен и ни при каких обстоятельствах не сможет быстро восстановить свои силы. Так что тут справятся и без меня. А вот я, оказавшись Питере вовремя, смогу принести куда больше пользы.

– Федор, – приказал я Юшкову, как только мы вышли из кабинета. – Немедленно начинай собираться. Но постарайся без лишнего шума. С собой берем только самое необходимое.

– Слушаюсь! – торопливо кивнул капитан-лейтенант. – Когда выезжаем?

– Как только вестовые соберут чемоданы!

– Так быстро? – растерялся адъютант. – Но войска наверняка захотят с вами попрощаться, командование устроить ужин, духовенство отслужить молебен…

– А цирк пригласить никому не надо? Федя, ты видимо на одном месте засиделся и совсем мышей ловить перестал. Немедленно – это значит немедленно! Ну в крайнем случае, завтра утром…

– Так точно, – пролепетал никак не ожидавший такой резкой реакции на ровном месте Юшков и побежал выполнять распоряжения.

А вместе с ним забегала прислуга вместе с охраной.

– Нижайше прошу прощения у вашего императорского высочества, – почтительно осведомился нашедший меня вскоре после окончания совещания Корнилов. – Но что случилось?

– Обстоятельства вынуждают меня вернуться в Петербург, – после недолгой паузы ответил я. – Поскольку дело не терпит отлагательств, никаких церемоний и прощаний не будет. Хотя, знаешь что. Завтра утром выведи эскадру в море. Сделаем вид, что это обычный боевой выход. Заодно и меня проводите.

– Кто будет вас замещать? – все правильно понял адмирал.

– Впредь до особого распоряжения ты! Начальником штаба Крымской армии пусть остается Липранди, но главный в любом случае ты!

– Благодарю за доверие. Однако осмелюсь заметить, что генерал-адъютант Реад старше нас обоих по возрасту и чину, не говоря уж о времени производства…

– Вот уж, прости меня, по хрен! – не удержался я. – И вообще, верховное командование на этом театре пока что остается за мной, а вы оба меня лишь замещаете. О чем будет отдельный приказ по армии и флоту!

– Что-нибудь еще?

– А как же. При первой возможности отправь вслед за мной Аландскую бригаду.

– Вы полагаете, она вам может понадобиться? – широко распахнул глаза обычно невозмутимый Корнилов.

– Нет. Но это тот самый случай, когда лучше перебдеть.

Разумеется, оставить мой отъезд в тайне у нас не получилось. Все же не в вакууме живем. Вокруг нас соседи, в дом постоянно прибывают курьеры. От этой публики ничего не скрыть, но первой обо всем догадалась, как и следовало ожидать, женщина. Точнее барышня.

Был уже поздний вечер, когда мы, наконец, закончили со сборами. Оставалось переночевать, чтобы тронуться в путь, но тут я наткнулся на прекрасную дочку смотрителя моей резиденции. И что характерно, плакала.

– Дуняша, – спросил я, не без труда вспомнив имя девушки. – Скажите, кто вас обидел, и я лично оторву этому негодяю голову!

– Прошу прощения, ваше императорское высочество, – пытаясь вытереть слезы, ответила она. – Это так просто…

– И из-за этого «просто» вы рыдаете в три ручья?

– Но вы же уезжаете в столицу! – шмыгнула носом барышня.

Услышав эти слова, я поначалу насторожился. В сущности, Дуняша была весьма мила и, встреться мы при других обстоятельствах, кто знает, возможно, она бы меня и заинтересовала. Но будучи все время чертовски занят, я вообще не обращал внимания на женщин. Не говоря уж о том, что женат! И тут такое…

– И увозите его! – добавила она, снова разревевшись.

– Слава тебе Господи! – едва не перекрестившись от облегчения, брякнул я.

– Что? – непонимающе посмотрела на меня девица.

– То есть, я хотел спросить, кого «его»?

– Феденьку…

Час от часу не легче. Какого еще Феденьку…

– Э… Юшкова?

– Да!

– Федор Осипович, будь любезен, – позвал я совершенно забегавшегося адъютанта.

– Что случилось? – застыл соляным столбом при виде плачущей в моей компании девицы адъютант.

– Я так понимаю, это и есть причина, по которой ты огорчился, узнав об отъезде? – кивнул я на Дуняшу.

– Э… в некотором роде… – замялся тот.

– Понятно.

– Ваше императорское высочество, – бросилась на колени перед мной барышня. – Не откажите в милости, станьте шафером на нашей свадьбе!

При этом она каким-то непонятным образом оказалась рядом с Федей, и он просто вынужден был встать рядом с ней.

– Только если после войны, – пожал я плечами. – Надеюсь, у вас не горит?

– Нет, – хором ответили оба, причем новоиспеченный жених выглядел несколько обескураженно, а его невеста скромно потупилась и слегка порозовела.

– В таком случае, благословляю! – кивнул я, но тут же спохватился. – Если, разумеется, ваш батюшка не против.

– Нет-нет, нисколько. Федя ему очень нравится.

Можно сказать, что на этой мажорной ноте мое пребывание в Севастополе и закончилось. Если бы позднее, уже на третий день бешеной скачки в заснеженных степях сидевший рядом со мной в кибитке адъютант не признался, что вовсе не имел намеренья жениться. Но мне, если честно, в тот момент было вовсе не до того.

Поскольку море теперь принадлежало нам, не было надобности тащиться на лошадях к Перекопу и далее, через малообжитые места. Подняв флаг на одном из самых быстроходных пароходов Черноморского флота, каким без сомнения на сегодняшний момент являлась «Тамань», мы менее чем за сутки прошли разделявшие Севастополь и Одессу полторы сотни миль, установив при этом своеобразный рекорд.

Градоначальником и военным губернатором в «Южной Пальмире» и будущей «столице юмора» в ту пору был Николай Иванович Крузенштерн – сын знаменитого мореплавателя. Именно под его руководством не обремененному укреплениями торговому порту пришлось противостоять пушкам объединенной англо-французской эскадры.

Встретили меня, как водится, колокольным звоном пополам с пушечным салютом и верноподданнической манифестацией, состоявшей по большей части из местных купцов и членов их семей.

– Николай Иванович, – пристально посмотрел я на сияющего как новенький медный пятак генерала. – Ты лошадей с экипажами приготовил?

– Так точно! – отчаянно закивал головой Крузенштерн, и по его лицу я сразу понял, что врёт и несмотря на полученную телеграмму ничего не сделал, рассчитывая, что я все равно задержусь в его славном городе.

– Константин Николаевич, – пришла к нему на выручку супруга Елизавета Федоровна, бывшая в юности фрейлиной у моей матушки. – А вы совсем не изменились!

– Ну что вы, мадам! – саркастически ухмыльнулся, вспомнив, что последний раз она могла видеть Костю в достаточно нежном возрасте. – Я научился пользоваться салфеткой!

– Вот и прекрасно! – ничуть не смутилась бывшая придворная. – В таком случае прошу к столу! – После чего понизила голос и добавила с извиняющимся видом. – Покушать-то вам с дороги все равно надо. Так почему бы не в компании этих милых господ? А тем временем вам приготовят лошадок. Правда, Коля?!!

В глазах мадам Крузенштерн сверкнул огонь, и я вдруг во всех подробностях припомнил историю их женитьбы. Дело в том, что Николая Ивановича смолоду звали Отто Леонардом и он, как и большинство эстляндских дворян, был лютеранином и должен был жениться на дочери своих соседей. Однако влюбившийся без памяти в единственную дочь героя войны 1812 года генерала Акинфова молодой офицер бросил все и даже перешел в православие, став в честь моего царственного папеньки Николаем.

– Конечно, Лизонька! – мелко закивал головой генерал, и мне сразу стало понятно, кто в их семье главный.

В общем, мы неплохо провели время. Я милостиво улыбался здешним торговым тузам, поголовно, по моим сведениям, замазанных контрабандой, прикидывая про себя, как со временем всех их раскулачу. А после того, как Крузенштерн доложил мне об обследовании погибшего неподалеку фрегата «Тайгер», я и вовсе пришел в прекрасное расположение духа. Если все обстоит так, как об этом рассказал милейший Николай Иванович, есть немалая вероятность, что машина цела и может быть использована нами. Ну как тут не порадоваться?

А вот осматривать местные достопримечательности я не стал, сославшись на спешку, после чего тут же отбыл из города. Следующие несколько дней были так похожи один на другой, что весьма мало отложились в моей памяти. Землю к этому времени, слава Богу, уже подморозило так, что «насладиться» поздней осенней распутицей мне не довелось, но даже на заледеневших дорогах так немилосердно трясло, что я уже подумывал бросить принадлежавшую одесскому губернатору карету и пересесть в седло.

Но чем дальше мы мчались на север, тем больше вокруг становилось снега и, соответственно, холоднее на улице. Впрочем, внутри экипажа, несмотря на обилие грелок, было немногим теплее. Поэтому, как только у нас появилась возможность перебраться в настоящие русские сани, мы так и сделали. Запряженные тройками они мчались сквозь безбрежные просторы под звон бубенцов, вызывая у меня странные чувства. Пройдет каких-то десять-двадцать лет, и всю страну соединят железнодорожные рельсы. Затем, благодаря неумолимому прогрессу, появятся автомобили, и … возможности так прокатиться уже не будет!

Во время таких путешествий особенно хорошо понимаешь, как велика Россия. Скачешь день за днем, а перед глазами все те же пейзажи. Задерживаться в Киеве мы не стали. Хотелось, конечно, переночевать в тепле, сходить в баню, но… ограничились лишь краткой остановкой у телеграфа, где я узнал главное – государь серьезно болен, но пока держится. Ждет меня. Что же, надеюсь оправдать его ожидания…

Пока я ждал ответа рядом с перепуганным телеграфистом и его гудящим белопишущим аппаратом Сименс Гальске, Юшков раздобыл свежих или точнее относительно свежих газет. «Киевские губернские новости», «Московские ведомости» и, кажется, «Русский Инвалид».

– И не лень же тебе было? – усмехнулся я, запахивая меховую полсть.

– Буду читать вам по пути! – доложил переставший наконец переживать по поводу внезапной помолвки адъютант.

– На ходу? Да ты, брат, оптимист!

Говоря по чести, отечественную прессу я не жалую. Уж больно она скучна и одиозна. И это тоже одно из негативных последствий правления императора Николая. «Свобода слова» для него почти ругательство. Как он сам однажды сказал – «русский человек достаточно свободен, потому как может думать все, что ему угодно, лишь бы не болтал об этом вслух». Это, к слову сказать, еще ничего. Бисмарк, золотой век в политике которого скоро наступит, высказался еще жестче: «По закону немец может говорить все, что угодно, но пусть он только попробует сделать это!»

Но это я отвлекся. В общем, газеты сейчас, и не только русские, частенько печатают всякий вздор. Журналистике вообще не хватает актуальности, объективности и хотя бы элементарного знания предмета. Увы, в среде нынешних «акул пера» теперь ценится «бойкость», умение писать хлесткими фразами, вызывающими бурную реакцию у и без того экзальтированной публики. А правда это или нет – дело десятое!

Единственными более или менее нормальными, с моей точки зрения, являются новости Телеграфного Агентства, но мне их читать не надо, я и так в курсе. Судя по ним, народ в нашем богоспасаемом отечестве пока что, слава Богу, спокоен. Во всяком случае, серьезных крестьянских волнений не наблюдается.

Что же касается, скажем так, более образованной части общества, то среди нее просто небывалый всплеск патриотизма. Молодые люди активно записываются в армию, степенные купцы жертвуют на одоление супостата. Дворяне тоже стараются не отставать.

Одной из примет времени стали стрелковые клубы, создаваемые буквально по всей стране. Обыватели вскладчину покупают нарезные ружья и усердно тренируются, устраивая время от времени состязания, вроде тех, что недавно проводились на флоте.

Само слово «стрелок» стало необыкновенно популярным, отчего его пихают куда не попадя. Вот например – Попечитель Ярославского стрелкового клуба мануфактур-советник Родионов объявляет о помолвке своего старшего сына … или вот еще перл – молодой господин, делающий большие успехи в стрельбе, желает свести знакомство с благонравной барышней, имеющей приданое для создания семьи. Я когда в первый раз увидел, не мог поверить своим глазам!

Кроме того, в обществе стали весьма популярны моряки и в особенности морские пехотинцы. Если раньше самым красивым видом военной формы считался гусарский доломан или кавалергардский колет, то сейчас дамы млеют от темно-зеленых мундиров офицеров флота.

Но самой большой звездой в России сейчас являюсь я. Во всех трех купленных Юшковым в Киеве газетах есть обо мне статьи, а в «Инвалиде» еще и портрет, к счастью, не очень похожий на оригинал. Иначе как-нибудь на улице разорвут на сувениры. То, что статьи хвалебные, само по себе неудивительно. В Российской империи о царских сыновьях иначе не отзываются. Беда в том, что отзывы не просто благожелательные, но прямо-таки восторженные. Можно даже сказать – «аллилуйные». Не просто второй сын императора, а чуть ли не новый мессия!

А вот это уже тревожит. Идеология на Руси-матушке проста и не затейлива. Бог на небе и царь на земле. Никого третьего тут не предусмотрено. Поневоле вспомнишь слова Муравьева. Как бы кавказский наместник не оказался прав…

Толпящаяся у трона толпа ничего и никогда никому не прощает. Стоит оступиться, и вчерашнего кумира с удовольствием втопчут в грязь. Но я пока что не проигрывал, и потому падать будет больнее…

Глава 9

Древняя столица встретила нас настоящей рождественской погодой, то есть метелью. Прерывистый ветер то и дело швырял в наши лица целые горсти колючих снежинок, заставляя отворачиваться. Луна спряталась за тучами, а быть может, ее утащил один гоголевский герой. Тусклый свет редких фонарей не мог разогнать мглу. Хотелось сразу ехать на вокзал, где меня по идее должен ожидать личный поезд, но проскользнуть мимо московского генерал-губернатора не получилось.

Граф Закревский слыл, мягко говоря, человеком своеобразным. Герой наполеоновских войн, успевший отличиться при Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Витебском, Смоленском, Бородино и, наконец, под Кульмом и Лейпцигом, побывал также генерал-губернатором Финляндии и министром внутренних дел, везде проявив себя с самой лучшей стороны.

Потом случилась эпидемия холеры, едва не похоронившая столь многообещающую карьеру, и почти 17 лет отставки. Наконец, в 1848 году он вернулся на службу, став генерал-губернатором Москвы, и тут Закревского как будто подменили. Решительно никто из старых знакомых не мог узнать в этом ограниченном и властном самодуре того рачительного и благожелательного начальника, каким он был прежде!

Местные жители графа не любили, подчиненные боялись, аристократы на его счет злословили. Он же везде искал крамолу и особенно не любил либералов, к числу которых небезосновательно относил и Костю. Больше того, его дочь была замужем за сыном канцлера Нессельроде, а значит, мы не просто принадлежали к разным партиям, а скорее были практически непримиримыми врагами.

Собственно, нынешнему мне было на это плевать, но встречаться все-таки не хотелось. Однако он меня сам нашел.

– Здравствуйте, ваше императорское высочество! – радушно поприветствовал меня генерал-губернатор. – Рад видеть вас в Первопрестольной.

– Взаимно, граф, – сухо отвечал я, старясь понять, что ему нужно?

– Торопитесь в Петербург?

– Именно.

– Понимаю-с. Но все же позвольте вас ненадолго задержать.

– Это еще зачем?

– Да, собственно, незачем. Просто пока машинистов раньше утра все одно не сыщут. Вагоны холодные, опять же протопить надо. А вы бы пока отдохнули с дороги…

Договорив последние слова, граф шумно втянул ноздрями воздух и тут же поморщился, как будто унюхал что-то неприятное. Черт, а ведь он прав. Неделя бешеной скачки не прошла для меня даром. Останавливаться было некогда, а потому единственными гигиеническими процедурами всю дорогу были лишь умывания, да и те часто снегом. В Питере же меня могут сразу же вызвать в Зимний, а потому нужно привести себя в порядок. Нет, можно было, конечно, остановиться в гостинице, но…

– Окажите мне честь, ваше императорское высочество, – предложил Закревский, и я решил не отказываться от его гостеприимства.

– Но только до отъезда, и без каких-либо церемоний!

– Понимаю-с!

Что может быть лучше после длительного путешествия, чем горячая ванна, прекрасный ужин и мягкая постель? Генерал-губернатор сдержал слово и не докучал ни мне, ни моим спутникам своим обществом. Его супруга – добрейшая Аграфена Федоровна, впрочем, никому ничего не обещала и охотно пообщалась бы со мной и адъютантами, но я так расслабился, что едва не заснул прямо за столом.

Слывшая лет тридцать тому назад первой красавицей Петербурга и музой его самых талантливых поэтов [1] женщина ничуть не обиделась, переключившись на беднягу Юшкова и быстро выяснив у него все про семейное положение и недавнюю помолвку. Она вообще, по слухам, легко общалась только с мужчинами и обожала их общество. Светские дамы же ее, мягко говоря, недолюбливали…

Впрочем, обо всем этом я узнал только утром, когда с комфортом расположился в своем вагоне. Потом на перроне появились какие-то люди с иконами и, кажется, хотели поговорить, но паровоз тронулся, оставив Москву и москвичей позади… Судя по последней телеграмме отец еще жив, а значит, в этой гонке со смертью я пока выигрываю!

Спокойная ночь в мягкой кровати сделала свое дело. Я бодр и полон сил, впереди еще почти день пути, сна ни в одном глазу, есть время подумать. Чем встретит меня блистательная столица империи? Что скажут отец-император и брат-цесаревич? О чем думают при дворе и на улицах? Много вопросов, на которые пока нет ответов.

Ладно, решать проблемы по мере их поступления или, как говорят аборигены в далекой Африке, есть слона по кусочкам. Не забывая, разумеется, о главном. Вот только что сейчас главное? Для меня и для России. Все же надеюсь, наши с ней цели совпадают.

Пожалуй, на данный момент – это победа в противостоянии с англо-французским альянсом. И как мне кажется, этого мы почти добились. Вражеские армии и флот разгромлены. Остается лишь не потерять плоды, как это случилось в моей реальности после русско-турецкой войны 1877–78 годов.

Тогда по итогам Берлинского конгресса нам достались сущие крохи. Вернули юг Бессарабии (поссорившись заодно с Румынией) и присоединили Карс, Ардаган и Батум. Этот этап истории я знал уже неплохо, он как раз попадал в зону моих прежних интересов. Сейчас мы Балканы, конечно, не освободим, да и черт бы с ними, зато вполне можем прирасти немалой территорией в Закавказье, со значительным, если не преобладающим христианским населением. Надеюсь, все это пойдет на благо России, русскому народу и мне.

Какой от этого прок, спросите вы? Все просто, чем больше будет мой авторитет после войны, тем легче окажется провести Освободительную реформу. Согласитесь, одно дело просто увлекающийся либеральными идеями молодой великий князь, и совсем другое – герой войны, пользующийся безоговорочной поддержкой в армии и на флоте! Кому будет легче ломать через колено зажравшуюся придворную камарилью и нежелающий ничего менять правящий класс? Вот то-то!

Именно поэтому мне никак нельзя терять должность главы Морского ведомства или, не приведи Господь, ссориться с будущим императором. Вместе мы горы свернем, а поодиночке…

Обычный поезд из Москвы в Петербург идет 22 часа. Я, конечно, тороплюсь, но паровозу при любых раскладах нужны вода и топливо. К тому же обслуживающий персонал не двужильный. Так что совсем без остановок не получается. Опять же, на дворе у нас зима, а стало быть, кое-где встречаются снежные заносы и тому подобные неприятности. Тем не менее, спустя сутки мы все-таки добрались до пункта назначения.

На перроне нас встречал оркестр и почетный караул моего подшефного лейб-гвардии Финляндского полка. Выйдя из вагона, я отдал им честь и, к своему величайшему удивлению, наткнулся глазами на брата цесаревича.

– Саша?

– Наконец ты приехал! – выдохнул он, сжимая меня в объятиях.

– Спешил, как мог. Но ради всего святого, скажи мне, что с отцом?

– Papa очень плох, – едва ли не всхлипнул брат. – Лежит сутками в забытьи, а когда ненадолго приходит в себя, сразу спрашивает о тебе. «Прибыл ли Костя?» Держится на одной силе воли. Вчера мне сказал, что не умрет, пока не увидится с тобой.

– Тогда давай не будем терять времени! – кивнул я, и мы разве что не бегом направились к карете.

От вокзала по Невскому напрямик до Зимнего дворца чуть менее трех верст. Для резвой пары отборных, со знанием дела подобранных по масти и экстерьеру лошадей – десять-пятнадцать минут размашистой рыси.

– Что говорят врачи? – спросил я, как только мы остались наедине.

– Ничего обнадеживающего…

– Боже правый, но как это вообще случилось? Когда я уезжал, отец был совершенно здоров.

– Да, но после получения известия о гибели Низзи он сильно сдал. А во время заупокойной службы долго стоял в одной шинели нараспашку. Вероятно, тогда и простудился!

– Это, конечно, печально, но от такого не умирают!

– Это еще не все. Papa, как обычно, отказался принимать лекарства и лишь позволил себе немного больше отдыхать. Две недели он боролся с недугом и наконец ему стало лучше. Но не успели мы возблагодарить Господа…

Голос цесаревича сорвался, и он замолчал. Некоторое время мы не проронили ни слова, но потом он собрался с мыслями и продолжил.

– Понемногу все вошло в свою колею. Государь снова стал бывать на разводах гвардии, принимать доклады министров, а потом неожиданно для всех посетил заседание Государственного совета. Где и объявил о своем непременном решении после войны даровать свободу крепостным крестьянам. Сказал, что это станет лучшим памятником жертвенной смерти царского сына и вечной, благодарной памятью о нем в народе.

– Вот значит, как, – еле слышно пробормотал я. – Не забыл, значит, о своем обещании….

– А спустя пару дней ему внезапно стало хуже. Отец слег и с того часа больше не поднимался.

– Так ты подозреваешь…

– Почти уверен, – решительно кивнул в ответ цесаревич, после чего страдальчески посмотрел мне в лицо и прошептал. – Костя, мне страшно!

«И есть отчего, – подумал я про себя, но вслух сказал совсем другое».

– Не бойся. Я уже здесь. Вместе мы со всем справимся. У тебя есть мысли, кто бы это мог быть?

– Да кто угодно…

– Ладно, разберемся.

– Иногда мне кажется, что Господь ополчился на своих помазанников, – откинулся на спинку жесткого дивана Александр.

Поначалу я не обратил внимания на его слова, но потом в моей голове как будто щелкнуло, и я внимательно посмотрел на брата.

– Кто еще?

– Ах да, ты же ничего не знаешь… утром пришла телеграмма о безвременной кончине султана Абдул-Меджида. Он нам, как и всему христианскому миру, конечно, враг, но все же…

– Твою ж, через три бушприта, мать! – выдал я замысловатую фразу, постепенно постигая, что именно произошло у нас всех на глазах.

– Вот уж не думал, что тебя так тронет его кончина, – с интересом посмотрел на меня брат, кажется, впервые улыбнувшийся после нашей встречи.

– Да плевал я на него и всю Османскую династию, хотя парень он был, действительно, неплохой. Но вот то, что в ответ на предложение мира ему устроили апоплексический удар табакеркой…

– Ты думаешь, его убили?

– Нет, блин. Кебабом подавился!

– Погоди-ка, а о каком предложении мира ты толкуешь?

– О том, Саша, которое было в письме, которое я передал отцу. Мы лично встречались с Абдул-Меджидом, и он сам сказал мне, что желает покончить с этой войной. Стой, ты что, об этом ничего не знаешь?

– Нет. То есть я слышал о твоем таинственном послании, но отец не стал сообщать мне подробности. Так это было письмо султана?

– Которое и стоило ему жизни. А может, и не только ему…

– Объяснись, пожалуйста, – растерянно попросил цесаревич.

– Господи Боже, я думал, уж в нашей-то семье все знают, на что способны жители туманного Альбиона!

– Нет, это решительно невозможно… это не может быть правдой… ведь в противном случае получается, мы – следующие?

На мой взгляд, в данной ситуации было бы правильнее сказать, что следующий – я, то есть Костя, но слова брата неожиданно пришлись мне по сердцу. Ведь они значили, что он не разделял нас даже в своем сознании. Это его «мы» прозвучало как зарок, как клятва на крови!

– Черта с два у них получится, – яростно прошипел я. – Все зубы обломаю, в глотке застряну, но сожрать им нас с тобой не позволю! Ты веришь мне?!

Цесаревич в ответ лишь несколько раз кивнул головой, после чего протянул мне руку и крепко стиснул мою ладонь. Кажется, он и впрямь изрядно напуган. Остаток дороги мы провели в молчании. До сих пор набившее оскомину выражение – «англичанка гадит» – было для нас не более чем расхожей фразой. Теперь же она наполнилась зловещим смыслом.

Но, как говорится, кто предупрежден, тот вооружен. Действия противников внезапно вышли за пределы джентельменской схватки. Однако кто сказал, что в эту игру нельзя играть вдвоем? Берегитесь господа, вы сами подали мне пример!

Вскоре наша карета оказалась перед парадным подъездом Зимнего дворца и остановилась. После чего спрыгнувший с козел лакей опустил ступеньку и открыл нам дверь.

– Костя, умоляю, при посторонних на этот счет ни слова! – прошептал мне брат, перед тем как вылезти вон.

Оказавшись внутри, мы быстро двинулись в сторону отцовского кабинета, не обращая внимания на то и дело кланявшихся нам слуг и придворных. Перед ним в узкой (по дворцовым меркам, конечно) прихожей толпилась масса народа. Дежурные лакеи, камер-юнкеры, два лейб-медика и еще кто-то, чьих лиц я не запомнил.

Войдя внутрь, я сначала увидел до боли знакомую обстановку. Картины на стене, стол, кресла и камин, поверх которого высился бюст нашего дяди – Александра Благословенного. На стоявшей как всегда слева от камина раскладной походной кровати лежало то, что осталось от императора Николая…

Да, поначалу мне показалось, что я опоздал, и вся моя спешка ни к чему не привела, но вскоре выяснилось, что в этом некогда крепком теле еще теплится жизнь.

– Костя! – слабым голосом позвал он меня, не открывая глаз. – Ты здесь?

– Да, отец, – ответил я, опустившись перед ним на колени и взяв умирающего за руку. – Я приехал…

– Ты все-таки успел, – прошептал он и немного приподнял веки, устремив на меня испытующий взгляд. – А где Сашка?

– Я рядом, papa, – тут же отозвался брат.

– Остальные вон! – потребовал отец, и стоявший за нашими спинами лакей тут же испарился, плотно прикрыв за собой двери.

– Мы одни.

– Дети мои, – после недолгого молчания начал свою последнюю речь Николай. – Все свое царствование и самою жизнь я положил на то, чтобы служить России. Но теперь с горечью в сердце не могу не признать, что сдаю тебе, Александр, свой пост далеко не в полном порядке. Слишком много ошибок, тяжесть которых давит мне теперь на грудь…

– Отец…

– Молчи! У меня осталось не так много времени…. Я все время был занят не тем. Все время думал, что впереди целая жизнь и все можно успеть, нужно лишь хорошенько все подготовить… Не успел. Обещай мне, что не станешь откладывать главное.

– Обещаю.

– Хорошо. Все необходимые распоряжения о моих похоронах я уже отдал. Теперь позови Костю, мне нужно сказать ему…

– Я здесь, отец.

– Обещай мне, что будешь опорой в царствовании своего брата!

– Клянусь!

– Держитесь вместе, и тогда вас никто не сможет сломить…

– Да, papa, – отозвался цесаревич.

– Я не хотел этой войны, но она все-таки началась… Теперь глупо об этом говорить, но я был обманут и прежде всего самим собой. Однако не только… перед нами сильный, упорный и бесчестный противник… не верьте им!

С каждым словом Николай все больше слабел, отчего речь его оказалась прерывистой и несвязной. Однако сознание императора оставалось ясным, и он продолжал.

– Не спешите искать мира. Ибо кто первый о нем заговорит, тот и проиграл. Да, мы понесли немалые потери, наша казна почти разорена, но мы не разбиты, и это главное! Не уступайте им ни в чем, добейтесь лучших условий из возможных. А когда наступит мир, выполните мое обещание… Отпустите народ мой…

С трудом договорив, отец в изнеможении откинул голову на подушку и едва слышно попросил позвать священника. Через минуту в кабинет вошел отец Василий (Баженов) и начал читать слова отходной молитвы. Не знаю, дослушал ли он его до конца, но, когда протопресвитер закончил, государь был уже мертв.

– Господи, помилуй, – перекрестился Александр.

– Император умер! – глухо отозвался я и первым принес своему брату присягу.

Выйдя, мы увидели перед собой весь двор, включая наших жен, детей и вдовствующую теперь императрицу, и я вдруг понял, что за все время ни разу не спросил брата ни о ней, ни о ее самочувствии. При виде нового царя все склонились.

Умирая, император Николай был уверен, что войне скоро придет конец. Ему ведь никто не рассказал о внезапной кончине Абдул-Меджида. В этот момент, наверное, я один понимал, что, если наши враги решились на такое, значит, ничего еще кончено. И нас ждут новые испытания…

[1] Поклонниками красоты Аграфены Федоровны в разное время были Баратынский и Пушкин.

Глава 10

В тот вечер я впервые после своего «попадания» в полной мере ощутил, что значит «раздвоение личности». До сих пор мы с ушедшим куда-то глубоко внутрь Костей жили и действовали в унисон. Возможно потому, что оба самозабвенно любили Родину и Флот, отдавая этим двум увлечениям все свои силы. Но сейчас мы, если так можно выразиться, едва не разругались. С одной стороны скорбящий по поводу кончины обожаемого отца сын и верноподданный, а с другой прагматичный, как и все оставленное мною время, попаданец.

Для прежнего Константина междуцарствие было поводом погрузиться в траур и отстраниться ото всего кроме своего любимого морского дела. И уж, конечно, ни в коем случае не лезть на глаза к столь же печальному брату, пытаясь продвинуть на важные посты своих людей и тем самым усилить собственное влияние.

А вот для меня было совершенно очевидно, что, если не подсуетиться сейчас, на этих самых важных местах примостят свои сиятельные зады другие люди. И полбеды, если это будут мои политические противники, но при этом люди дельные (да, так тоже бывает!). В общем, я решил не тянуть кота за хвост и все остальные места, а сразу же приступил к делу.

– Когда состоится заседание Государственного совета? – поинтересовался я сидящего с потерянным видом брата.

– Что? Ах, да. Полагаю, завтра. А что?

– Нам нужно подготовиться.

– Да, конечно. Но неужели этим нужно заниматься именно сейчас?

– А когда?! Если помнишь, все еще продолжается война и наш с тобой отец пал одной из ее жертв.

– Говори прямо, что ты хочешь?

– В первую очередь нам нужно определиться с целями, которые мы желаем достичь. Причем как стратегических, так и сиюминутных.

– Ты же сам сказал, что продолжается война. Как в таких условиях можно толковать о долгосрочных планах?

– Отлично! Значит, первым пунктом будет достижение мира. Как думаешь, много ли у него сторонников среди министров, высших чиновников, сенаторов и тому подобной публики, которую для краткости предлагаю именовать политической элитой?

– Экое занятное выражение – «политическая элита». Впрочем, оно довольно точное. Что же касается их настроений, я, право, даже не знаю, что тебе ответить.

– Отсюда следует второй пункт – выяснить их позицию. Для чего предлагаю перед началом заседания устроить небольшое совещание, на которое пригласить … начнем, пожалуй, с военных и дипломатов.

– А ты сам что думаешь по поводу настроений?

– Откуда же мне знать это, Саша? Я ведь давно покинул Петербург и…

– Пять месяцев назад, – перебил меня брат-император, не дав закончить фразу.

– Что?

– Я говорю, не прошло и пяти месяцев после твоего отъезда.

– Да? А мне иногда кажется, что миновали годы…

– Не кокетничай. Я задал тебе вопрос.

– Ну, хорошо, ваше величество, я отвечу. Итак, мое глубочайшее убеждение состоит в том, что эта война ни в коей мере не отвечает интересам России, а посему ее следует закончить как можно скорее. Так же я считаю, что это мнение разделяют все сколько-нибудь разумные люди в нашей стране. Однако пути к достижению этой цели могут быть разные. Скажем, наш дорогой канцлер почти наверняка готов согласиться на любые условия союзников. Ну, кроме, быть может, территориальных потерь и урона чести России, да и то не потому, что считает их неприемлемыми, а оттого, что ты будешь против. А ссориться с вашим императорским…

– Костя, ты сегодня решительно несносен! Оставь это титулование немедля, или я обижусь!

– Ах, Саша-Саша, но ведь ты, как ни крути, и есть императорское величество! А я всего лишь самый верный из твоих подданных. Если тебе нужны мои советы, изволь, я готов. Если нет, то и говорить не о чем…

– Ну конечно нужны!

– Тогда продолжим. Так вот, Нессельроде и, пожалуй, Клейнмихель будут за мир и за уступки. В особенности, если за них выскажется Венский двор. Это один полюс силы. Киселев, Орлов и, наверное, еще некоторое количество персон выскажутся за мир, но с позиции силы. Это еще один центр притяжения нашей столичной бюрократии.

– Стало быть, сторонников войны, по-твоему, нет вовсе?

– Отчего же, всегда найдется некоторое количество оригиналов, готовых выступить за драку, в особенности, если им самим не придется в ней участвовать. Скажем, граф Блудов.

– Хм, – впервые за вечер улыбнулся Александр, видимо, представивший себе воинственное лицо престарелого графа Дмитрия Николаевича. – А к какой партии принадлежишь ты?

– Ни к какой, Саша.

– То есть?

– Иными словами, я за мир, но совершенно не верю, что Лондон и Париж готовы на него согласиться. Поэтому нам следует обратиться к мудрости древних – Sivis pacem, para bellum!

– Хочешь мира, готовься к войне, – задумчиво проговорил Александр. – Что ты имеешь в виду?

– Я полагаю, что наши противники не собираются успокаиваться и предпримут, по меньшей мере, еще одно наступление. Рад был бы ошибиться, но если мы не сможем его отразить, нам придется туго…

– Но ведь до сих пор тебе сопутствовала удача?

– Вот именно, удача. Военная фортуна переменчива, а наши противники умеют извлекать уроки из допущенных ошибок. Если они не наделают новых, обстоятельства могут сложиться не в нашу пользу и тогда... Чтобы этого избежать, нам понадобится полное напряжение всех сил и средств, какие только имеются в империи.

– На какое место ты претендуешь?

– Ты же знаешь, мне довольно и того, что я имею. Но если к нам снова пожалуют вражеские эскадры…

– Хочешь быть главнокомандующим?

– И не только. На время войны мне нужны полномочия наместника. Только так я смогу организовать полноценную активную оборону.

– Хорошо. Это можно устроить. Но где будет это вторжение?

– Вариантов не так много на самом деле. Но, как мне кажется, если союзники и предпримут что-то на Юге, то только как отвлекающий удар. Основные же события развернутся, как и в начале войны, именно здесь, на Балтике. Неприятель появится, как только сойдет лед, а значит готовиться нужно начинать прямо сейчас.

– Ты уверен, что на Черном море ничего не случится?

– Нет, конечно. Но даже если и попробуют собрать там силы для нового десанта, Корнилов справится. Конечно, если ему никто не будет мешать.

– Что ты имеешь в виду?

– Что он справился бы и без меня, если бы не Меншиков. Кстати, я слышал, он сейчас в Петербурге?

– Отчего же ему не быть в столице, если он член Государственного Совета?

– Ах да, все время забываю, что это учреждение на самом деле является богадельней для заслуженных господ, которым ничего нельзя доверить и не за что выгнать. Впрочем, если у тебя нет намерения доверить ему какой-либо важный пост, пусть его!

– Поговорим об этом после. Что же касается твоей просьбы о статусе, то ты ведь и так Наместник в Финляндии? Расширю твои полномочия и на Остзейский край, и дело с концом.

– Но только на время войны! Не желаю утонуть в этом болоте.

– Также, полагаю, ты желаешь сохранить за собой Морское министерство?

– Совершенно справедливо.

– Не вижу препятствий, хотя, говоря по чести, совершенно не представляю, как ты все успеваешь?

– За это можешь быть спокоен. На флот я время всегда найду.

– Хорошо, коли так, – устало потянулся император, после чего внезапно поинтересовался. – Что ты скажешь по поводу министров?

– Саша, моя бы воля, я их всех разогнал, прямо сегодня! И начал бы с Нессельроде, Клейнмихеля и Долгорукова…

– Почему ты так не любишь Карла Ивановича?

– Да причем тут любовь? Он не на своем месте, только и всего.

– Положим, что так. А что ты имеешь против Долгорукова?

– Ну как тебе сказать. Мы начали войну, а армия оказалась к ней полностью не готова. Наши пушки и ружья решительно не хороши, уставы устарели, генералы тоже никуда не годятся. Как ты думаешь, в этом есть вина главы военного ведомства?

– А ты взял бы на себя руководство Военным министерством?

– Прости, Саша, но мне не разорваться. Я не всегда знаю, что тут в моем департаменте творится. Судя по получаемым мною отчетам, господа адмиралы так надеялись на мою встречу с каким-нибудь вражеским ядром, что совершенно потеряли всякое чувство реальности. Так что готовься, скоро до тебя долетит их вой, а потом начнется настоящее паломничество заступничков.

–О. Об этом не беспокойся. На флоте у тебя полный carte blanche. Я распоряжусь не принимать никаких жалоб.

– Отлично.

– Знаешь, Костя, – внимательно посмотрел на меня император. – А ты ведь очень переменился за это время.

– Неужели постарел? – попробовал пошутить я.

– Скорее возмужал, – качнул головой, не принимая моей шутки, брат.

– Я и прежде слышал, что на войне быстро взрослеют. Теперь вот убедился на собственной шкуре.

– Ладно, поздно уже, – прервал наш разговор Александр, устало потерев пальцами виски. – Голова раскалывается. И тебе, и мне надо отдохнуть. Ступай домой, повидайся, наконец, со своими. Завтра нам предстоит трудный день.

Мраморный дворец встретил меня мрачной тишиной. Александра Иосифовна, дети и большая часть прислуги уже спали. Так что меня встретил, если можно так выразиться в данном случае, только задремавший на диване в большой гостиной Головнин. Впрочем, спал он чутко и, услышав мои шаги, тут же вскочил.

– Здрав буди, Александр свет Васильевич, – усмехнулся я, глядя на его немного помятую физиономию. – Прости, со всеми этими заботами не было прежде времени встретиться с тобой и потолковать.

– Что вы, ваше императорское высочество, я понимаю…

– Да не тянись ты так. Чай не чужие люди. Тем более что претензий к тебе никаких нет. Отчеты твои по министерским делам я читал. За работу хвалю, а обо всем прочем поговорим завтра, если, конечно, нет ничего сверхординарного…

– Нет, что вы.

– Вот и отлично. В таком случае, спокойной ночи.

– Покойной ночи, Константин Николаевич.

По появившейся за время боевых действий привычке встал я рано. Можно сказать, с первыми петухами. Быстро приведя себя в порядок, я засел за оставленные секретарем бумаги, при беглом просмотре коих еще раз убедился в необходимости скорейшего посещения министерства.

Придя к такому выводу, я вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд, а когда поднял голову, увидел пятилетнего мальчугана в одной рубашке, внимательно наблюдавшего за мной из-за портьеры. Зрелище это было настолько неожиданным, что я поначалу даже не понял, что это, и лишь потом сообразил, что…

– Николка, – поманил я его пальцем. – Иди сюда, разбойник!

Сын тут же бросился ко мне и охотно забрался на колени.

– Ты сбежал от нянек?

– Ага, – обрадованно отозвался тот, после чего тут же поинтересовался. – А что ты мне пливез?

– В каком смысле? – смешался я, не вполне понимая, что он хочет.

– Подалок, – охотно пояснил малыш. – Что-нибудь вкусное и иглать.

– Массу всего. Правда, сейчас это в чемоданах, но, когда их разберут, ты получишь свой сюрприз.

– Правда? – доверчиво посмотрел на меня маленький человечек.

– Конечно, – не моргнув глазом соврал я, прикидывая, что ему можно подарить.

Глядя на него, меня охватили странные эмоции. Костя, очевидно, очень любил своих детей, и эти чувства в полном объеме передались мне. Я же знал трагическую судьбу этого малыша и не понимал, как это могло случиться? [1]

Некоторое время мы с сыном дурачились и болтали. Я делал ему козу, а он звонко смеялся, отбиваясь от меня своими крепкими ручонками. В ходе этого выяснилось, что гувернантка мисс Бетси злая, а няня Аня добрая. Каша, которую ему дают по утрам, ужасно не вкусная, а мама в последнее время грустная и не играет с ним и Оленькой.

За этим занятием нас слуги и застали. При виде своих нянек Николка попытался скрыться, но не преуспел и был отправлен под конвоем умываться.

– Ты еще плидешь?

– Конечно, малыш.

– Как он себя ведет? – спросил я у сорокалетней женщины, которую звали Анной.

– Шалит иногда, Константин Николаевич, а так чистый ангелочек, – улыбнулась она в ответ.

– Александра Иосифовна уже встала?

– Что вы, – удивился появившийся вслед за ними камердинер. – Их высочество никогда так рано не просыпаются.

– Ладно, – решился я. – Встретимся за обедом, а сейчас завтракать и в министерство.

Под адмиралтейским шпицем меня сегодня явно не ждали, очевидно, считая, что у меня много дел с похоронами Папа и в принципе были правы. Но я здраво рассудил, что для осуществления траурных мероприятий имеется целое министерство двора во главе с графом Адлергбергом и мое участие в этом деле совершенно необязательно. Чего никак нельзя сказать о флоте. И если глав департаментов сейчас на месте нет, значит, отчет мне дадут столоначальники или даже лица рангом поменьше!

Вскоре выяснилось, что если Головнин и погрешил в своих отчетах против истины, то только в сторону уменьшения количества бардака. Если коротко, строительство паровых кораблей в мое отсутствие велось ни шатко, ни валко. Зато усердно ремонтировались парусные линкоры и фрегаты. Во всяком случае, количество списанных на это материалов поражало воображение. Зато заводы, изготовлявшие паровые машины, как и курировавший их работу Путилов оказались в долгах.

– Вот значит как? – с трудом сдерживаясь, процедил я. – Ладно. Государь дал мне карт-бланш. Грех этим не воспользоваться. Уведомите главу кораблестроительного департамента генерала Гринвальда, что я намерен завтра посетить верфи. И если его на месте не окажется, пусть не обижается. Затем займемся артиллерией. Ну а пока мне пора в Государственный совет.

Этот исключительно совещательный орган имел давнюю историю. Учрежден Петром I как Тайный Совет для обсуждения внешнеполитических вопросов. Петр III переименовал его в Императорский совет, но после восшествия на престол Екатерины II его распустили. В ходе реформ Сперанского уже при Александре I в 1810 году он был возрожден, его полномочия расширили. На этот раз задумывался совет как составная часть будущего Парламента, наподобие палаты лордов в Великобритании, но затея не удалась, и все свелось к собранию нескольких десятков уважаемых, отставленных от иных дел вельмож, которым монарх мог всецело доверять при обсуждении государственных законопроектов. Впрочем, зачастую императоры могли прислушиваться в своих решениях не к мнению большинства, а присоединяться к позиции пусть даже одного из советников. Располагался Госсовет на первом этаже Большого Эрмитажа. Пройдя по Советской лестнице (названной так в его честь) в залу, мы с братом лицом к лицу встретились с полусотней сановников, облаченных в роскошные, шитые золотом мундиры, сплошь увешанные регалиями и наградами.

– Мой незабвенный Родитель любил Россию и всю жизнь постоянно думал об одной только её пользе! – прочувствовано начал свою первую речь в Совете в качестве императора Александр. – В постоянных и ежедневных трудах Его со Мною Он говорил Мне: „Хочу взять Себе всё неприятное и всё тяжкое, только бы передать Тебе Россию устроенною, счастливою и спокойною“. Провидение судило иначе, и покойный Государь, в последние часы своей жизни, сказал мне: „Сдаю Тебе Мою команду, но, к сожалению, не в таком порядке, как желал, оставляя Тебе много трудов и забот“.

Главой Государственного совета в эту пору числился генерал от кавалерии светлейший князь Александр Иванович Чернышев. Когда-то давно это был блистательный генерал и дипломат, разведчик, неоднократно добывавший секретные документы Наполеона и знаменитый в 1812 году партизан.

Увы, с той поры он успел не только постареть, но и почти оглох, едва не потеряв к тому же и голос. По сути, перед нами была лишь бледная тень былого человека, способного как на великие, так и на низкие дела [2]. Под стать ему были и многие другие члены этого важнейшего в Российской империи государственного органа. Старики, помнившие не только «нашествие двунадесяти язык», но и «времена Очакова и покоренья Крыма». Вышедшие в тираж государственные деятели прежней эпохи, генералы, забывшие, а то и никогда не знавшие запах пороха. И такие, как Меншиков…

Взгляды, то и дело бросаемые на меня советниками, были полны сдержанной неприязни и скрытой враждебности. Да, заниматься большой политикой в России образца 1855 года для меня будет непросто. Предстоит тяжелая борьба. Ну да мне не привыкать. Уступать не намерен. Господа, я принимаю вызов.

[1] В 1874 году Николай Константинович оказался замешан в истории с пропажей трех бриллиантов из оклада фамильной иконы. Есть версия, что молодого и перспективного члена правящего дома подставили, чтобы ослабить позиции его отца.

[2] Александр Иванович Чернышев на следствии по делу декабристов настоял на осуждении своего дальнего родственника Захара Чернышева, рассчитывая завладеть его имением.