Обложка Константа

Константа

Arroen

0% прочитано
Стандартный
Arroen

Константа

Глава 19. C'est une tragédie!

Энн растерянно вышла из комнаты мисс Мэри и побрела в конец коридора. Там, свернув на узкую лестницу для слуг, шмыгнула носом и медленно стала спускаться, машинально перебирая ногами по ступенькам.

И что она такого сказала?

Она ведь с самого начала старалась быть к девочке доброй. Улыбалась, болтала, пыталась развеселить… А мисс Мэри будто ничто не трогало. Не улыбнется лишний раз, ничему не удивится, никто ей не по нраву.

Леди Мередит на словах строга, но в уголках глаз смешинки, а у мисс Мэри взгляд тяжелый, смотрит совсем не мигая, даже когда лицом улыбается. Толку-то от улыбки, когда за глазами стужа лютая?

Она же так старается…

Так что не так?

К глазам подступили слезы. Когда Энн сбежала на первый этаж, щеки уже были мокрыми. Она поспешно свернула к деревянным ящикам возле входа на кухню. В этот час здесь обычно никого не бывало. В воздухе висел въевшийся запах табака: именно тут, подальше от господских глаз, слуги выходили посмолить и перемыть всем кости. Сейчас же, должно быть, почти все ужинали, и уголок пустовал.

Энн прижала ладони к глазам, торопливо вытирая слезы.

— Что, довела маленькая стерва? — раздался из темноты насмешливый голос.

Энн вздрогнула и вскинула голову.

В полумраке тлел красный огонек папиросы. Он на миг вспыхнул ярче, осветив лицо Дэнни. Лакей стоял, прислонившись к стене, в одной рубашке с закатанными рукавами. Курил он лениво, а смотрел весело, но без злости.

— Мисс Мэри не стерва, — поспешно возразила Энн.

Дэнни только пожал плечами.

— Тогда почему ты ревешь? Разве не самое время укладывать эту куклу, заплетать ей косички и читать сказки?

— Она…

— Выгнала? — догадался лакей, стряхивая пепел. — Мой такой же. Думал, хоть твоя девчонка помягче окажется. Куда там. Обноски снять не успели, а уже командуют, будто с серебряной ложкой во рту родились.

Энн молча опустилась на стоявший рядом ящик.

— Не говори так, — она глядела на свои измученные работой руки: раньше на стирке стояла, да вот не успели ладони зажить. Грубые руки, да сердце доброе, так всегда считалось правильным. Только толку от ее доброго сердца, когда оно о ледяное разбивается?

— Она просто… закрытая, — Энн подняла глаза на лакея, ища в его глазах понимание, — Не столько нос задрала, сколько ей будто бы… не нужно ничего?

Дэнни усмехнулся.

— Велика важность.

Энн нахмурилась, пытаясь подобрать слова.

— Когда разговариваешь с ребенком, всегда чувствуешь, что ты старше. Даже если он упрямится. А с ней… наоборот. Будто это она на меня смотрит и думает, какая я глупая. У тебя не так?

— Я, в отличие тебя, с мелким лажу, — Дэнни самодовольно сложил руки на груди, — Обычный малец. Свои порядки в комнате навел, шпингалеты на окне вертел-крутил, видать, не видел хорошо сложенных. У меня спрашивал, когда отец приезжает, на охоту ездим ли, про ярмарки и старика Томаса. Вот еще погоди, и мне в рот заглядывать будет.

Энн припомнила темные, глубокие глаза близнецов и покачала головой. Дэнни многовато о себе возомнил. Но будет славно, если господин Том к нему привяжется: лакея Энн знала уже пару лет как, и он был честным малым, только вот язык его отмыть с мылом бы.

— Меньше перед ней стелись, Энн. Они ж выродки, — Дэнни кинул окурок и втоптал его в гравий носом туфли, — Мамаша их поехавшая местная была, за каким чертом ей господин Том под юбку залез, до сих пор гадают.

— Не говори так! — Энн вскочила на ноги, сжимая передник в кулаках. — Это неправда. И вообще… нельзя так говорить о людях. И мысли о господине Томе оставь, это ты за ним ходить должен!

Лакей закатил глаза.

— Наивная ты, Энн. Оттого и ревёшь.

Она ничего не ответила. Перед глазами снова встали неподвижные синие глаза мисс Мэри. Холодные, недетские… и почему-то очень печальные. Энн сама не понимала, отчего ей так хотелось, чтобы эта странная девочка однажды улыбнулась ей по-настоящему.

— Прохлаждаетесь, бездельники? — раздался из темноты бодрый голос мистера Хаксли.

Энн подпрыгнула на месте, Дэнни вытянулся по струнке: усатого камергера сэра Томаса они уважали и побаивались.

Мистер Хаксли выступил в полоску света. В руках седого джентльмена мелькнула сигарета, а взгляд из-под густых бровей одновременно и суров, и шутлив.

— Юный господин Том отошел ко сну, — заявил Дэнни.

— Да? — Эдвин приподнял густые брови, — Отчего-ж тогда я поймал его у кухни?

Дэнни глупо моргнул.

Ему полагалось оставаться подле спальни господина или быть внизу, чтобы сорваться на звон колокольчика. Прежде чем побледневший лакей смог сорваться с места, крепкая ладонь мистера Хаксли легла ему на плечо:

— Простите шутку старику, — пышные усы приподнялись от улыбки. Вспорчем, камергер посерьезнел и перев взгляд с Энн на Дэнни: — Приглядывайте за юными господами. Им сейчас и так непросто. Сами знаете, как сложно новеньким ужиться в поместье Реддлов.

«Все слышал» — обреченно подумала горничная.

***

Три громких удара мелом по столу — мистер Эджкомб привлек внимание к себе и строго посмотрел на детей Реддлов, которые до того сидели, склонившись над тетрадями, едва не касаясь их носами.

— Не сутультесь, это не пристало юным господам, — учитель и сам расправил острые плечи, делая вид, что они не были ссутулены за миг до замечания.

Том едва слышно хмыкнул, а Мэри тихо цокнула языком, выпрямляясь за партой, однако никто из них вслух не высказал своих недовольств. На время урока они заключили молчаливое перемирие.

— Продолжаем, — нахмурился Бэзил, снова стуча куском мела по столу и продолжая надиктовывать текст с целью выявить общий уровень грамотности новых подопечных.

Сегодня мистер Эджкомб, очевидно, решил напомнить окружающим о своем положении человека ученого. По меркам нынешнего времени его наряд казался безнадежно устаревшим: черный бархатный фрак, хоть и несколько потертый, но все еще добротный, был застегнут на все пуговицы, а под подбородком белело пышное жабо. В этом одеянии он скорее походил на провинциального актера, которому поручили сыграть ученого в старой пьесе. Ни Том, ни Мэри не могли понять, почему Сноб вырядился так, будто его пригласили на бал прошлого столетия.

— …безымянные рассказчики проложили дорогу Сэмюэлу Пипсу, автору одного из первых известных в истории дневников, правдиво описавшему повседневную жизнь Лондона в XVII веке, — учитель, медленно меряя ширину голубой гостиной шагами, диктовал проверочный текст почти с выражением.

Если бы не его начищенные до блеска лаковые туфли, режущие глаза бликами, близнецов вряд ли бы пришлось настолько часто одергивать и призывать сесть ровно.

— Все события — глобальные и ничтожные, важные и нет — хранятся в дневниках, подобно засушенным листьям в гербариях: аромата уже не уловить, цвета поблёкли, но уцелело самое главное — изначальна форма, указавшего путь от мысли к руке. Так ветхая тетрадь превращается в машину времени.

Мэри заметила, как на мгновение в глазах Тома вспыхнул задумчивый, любопытный огонек, будто в голове только что родилась какая-то идея. Рука его при этом продолжала двигаться ровно: буквы ложились одна к одной, расстояния между словами оставались одинаковыми, а отступ от края строки — аккуратным, будто по невидимой линейке.

Навряд ли он все еще по-настоящему слушал и разбирал смысл текста. Скорее, писал уже по привычке, механически перенося на бумагу каждое услышанное слово.

Мэри старалась успевать за темпом диктовки, однако ее почерк был разве что сносным, и хват на перьевой ручке казался ей странным. Даже миссис Холли порой журила ее за то, как она держит руку, и перьевой наконечник всегда казался неудобным и неправильным.

Приходилось выбирать: либо писать быстро, либо красиво. В отличие от Тома, который ухитрялся даже на скорости выводить ровные, аккуратные буквы. Неудивительно — покуда Том переписывал заметки, изучал найденные книги и учебники, она занималась другим: вышивала, шила и вязала, стараясь сделать их жизнь в приюте более сносной.

Время от времени бросая друг на друга короткие взгляды и стараясь остаться незамеченными, близнецы дописали диктант и почти было расслабились. Но на их стол легли новые листы: острым академически ставленным почерком на них было выведено около двадцати слов.

Том и Мэри непонимающе подняли глаза на учителя.

— Записать значение каждого слова и привести хотя бы один синоним, — сухо распорядился мистер Эджкомб, забирая предыдущие листы. — Постарайтесь на этот раз продемонстрировать знание языка, а не искусство угадывания.

До обеда каверзные задания сменяли друг друга, едва только заканчивался отсчет песочных часов. Сначала грамматика, затем арифметика, после — естественные науки. Когда мистер Эджкомб уже собирался в очередной раз заменить задание новым, в кабинет постучал лакей Тома и сообщил, что подан обед.

Бэзил забрал готовые работы, нехотя отпустил детей и, задержавшись ненадолго перед зеркалом, чтобы привести в порядок жабо, вышел следом за ними. Впрочем, стоило им добраться до дверей столовой, как стало понятно, ради кого Сноб так тщательно облачился с утра.

За столом, по правую руку от их статной бабушки, сидела незнакомая женщина. Остренький носик, большие влажные глаза и короткая стрижка по последней моде делали ее красавицей. Она щебетала, заставляя миссис Реддл едва заметно улыбаться, а в ее речи слышалось иностранное происхождение, особенно в том, как она очаровательно не выговаривала букву «р».

«Француженка», — догадалась Мэри.

Их представили: мадемуазель Рене Шато оказалась родом из Бордо, переехавшей еще ребенком в Лондонское посольство и получившей местное, а значит достойное образование. Она говорила на немецком, английском и итальянском, помимо, разумеется, французского, а еще «немного танцевала», что, вероятно, означало полное обучение в танцевальной школе.

Мадемуазель Рене с искренним умилением рассмотрела Мэри, поцеловала ее в щеку, оставив после себя тонкий аромат дорогих духов, а затем растрепала волосы Тома. Поганец мог бы легко уклониться от этой слишком фамильярной ласки, но, заметив краем глаза взгляд мистера Эджкомба, предпочел стерпеть.

Француженка словно заполняла собой всю столовую. Она безукоризненно держалась за столом, успела поправить задравшийся локоть Мэри и ущипнуть Тома между лопаток, когда тот снова начал склоняться над тарелкой с супом.

Мистер Эджкомб не сводил с нее взгляда, а сэр Томас хмурил седые брови. Мэри ничуть бы не удивилась, если бы у деда заболела голова от этого бесконечного потока жизнерадостного щебетания: тот, кто за завтрак не произнес и десятка слов, теперь был атакован бесконечным потоком ахов, вздохов и витиеватых картавых фраз.

После обеда мадемуазель Рене безапелляционно заявила, что забирает Мэри и Тома с собой. И что при всем уважении к миссис О’Коннел и достойной Мадам Реддл, одно дело — обладать хорошими манерами, и совершенно другое — уметь им наставлять.

Мэри едва сдержала усмешку: лицо горничной Мадам скривилось так, будто та проглотила дольку лимона.

Их вновь привели в синюю гостиную. Мадемуазель Рене дождалась, пока близнецы войдут внутрь, а затем с безупречной вежливостью попыталась закрыть перед увязавшимся следом Снобом.

— Мадемуазель, извольте освободить класс! — донеслось из-за двери приглушенное возмущение.

— Je vous prie de m'excuser"Прошу меня извинить", мисье Эжкоу, — мелодично возразила Рене. Из-за мягкого французского выговора гордое «Эджкомб» превратилось в легкомысленное «Эжкоу». — Но вг’емя ваших занятий уже истекло. Сейчас эта комната занята для моих уг’оков.

В дверном проеме показался начищенный ботинок, а следом — недовольное лицо мистера Эджкомба.

— Право, мне необходимо проверить диктанты этих бездельников и составить дальнейшую программу занятий, — отчеканил учитель.

— Какой у вас очаг’овательный стаг’инный вкус, — с улыбкой феи прощебетала Рене, едва взглянув на наряд Бэзила. С такой улыбкой обычно смотрят на любимого дедушку. Бэзилу же достался взгляд, предназначенный дедушке, занявшему второе место в рейтинге любимых дедушек из двух.

Она провела кончиком ногтя по мягкому кружевному жабо.

Рука Сноба, до этого крепко державшая край двери и не позволяющая закрыть кабинет, опустилась. Сам он сделал полшага назад и склонил голову в благодарности за комплимент. Он хотел еще что-то сказать, но дверь уже была закрыта. Бэзил окончательно отступил от двери с самодовольной улыбкой. Он ожидал, что французские женщины отличаются от британок, но не ожидал, что их флирт настолько неприкрытый и напористый.

Мадемуазель Шато, закрывая дверь перед самым носом отступившего утреннего учителя и запирая ее на замок, сморщила носик. Так, чтобы дети не заметили.

***

На лице Тома промелькнуло знакомое самодовольство. Похоже, он уже записал мадемуазель Рене в число тех, кого покорит примерным поведением и своим миловидным личиком.

Но Мэри не обманывалась.

За легкомысленной улыбкой мадемуазель Рене ей чудился маленький танцующий деспот.

Может, дело было в той уверенности, с которой француженка держалась, чуть вздернув остренький носик. А может, как разительно она отличалась от миссис Холли. Их приютская учительница говорила негромко и неторопливо, предпочитая переждать шум в классе, чем перекрикивать детей. Рене же не умела стоять спокойно и минуты. Едва переступив порог гостиной, она уже успела раскритиковать шторы, возмутиться расстановкой мебели и бесцеремонно смести в ящик бумаги мистера Эджкомба. Казалось, энергии в ней хватило бы на троих…

«Отсыпала бы и нам немного», — ворчливо подумала Мэри. После сытного обеда, где ей впервые довелось попробовать перепелку, хотелось скорее вздремнуть, чем снова садиться за уроки.

Наконец мадемуазель уселась за учительский стол, жестом велела им занять свои места и начала занятие. В отличие от занудного Сноба, явно прогонявшего их по какому-то внутреннему списку вопросов, Рене быстро перескакивала с темы на тему. То она вдруг спрашивала о поведении за обедом, затем интересовалась, чем в поместье занимаются лакеи, пойдут ли они в воскресенье в церковь, просила Тома назвать любимое стихотворение Вордсворта, Мэри — сонату Бетховена, то тут же переходила к знакомым им танцам, а после неожиданно требовала перевести слово «merci».

Мэри с трудом сдерживала улыбку, наблюдая, как с каждой минутой все сильнее мрачнеет лицо братца. Том следил за Рене с таким видом, будто пытался разгадать правила игры.

Беда была в том, что никаких правил у мадемуазель не было. Она перескакивала с темы на тему, не позволяла Тому сосредоточиться на чем-то одном, шутила, перебивала сама себя и тут же спрашивала о новом. Лишь собрав все вопросы воедино, Мэри поняла: так Рене выясняла, что они вообще знают.

Озвученный ею вердикт заставил их одновременно выпрямиться на стульях.

— C'est une tragédie (Это настоящая трагедия), — объявила Рене, сложив ладони. — Вы похожи на два пг’екг’асно отутюженных полена. Читать умеете, считать умеете, а чувствовать?.. Совсем не умеете!

Мадемуазель всплеснула руками:

— Вы не любите музыку, не танцуете, не читаете стихов, не г’оворите на языках, не можете отличить менуэт от вальса, а Вог’дсвог’та от де ла Мар! Это же катастг’офа!

Рене трагически прикрыла глаза.

— Нет, нет… это не дети. Это два дур’но воспитанных вар’ваг’а.

Том и Мэри переглянулись: такого бурного взрыва они не ожидали.

Она ткнула в них пальцем и неожиданно просияла:

— Ну ничего! Я испг’авлю. Это будет очень тг’удно… но зато очень интег’есно.

После оглашенного вердикта мадемуазель милостиво позволила им на сегодня быть свободными. По ее словам, в этом классе решительно все было устроено неправильно. Грубые учительские столы, поставленные по настоянию мистера Эджкомба, загромождали голубую гостиную, не оставляя места ни для танцев, ни для упражнений. И вообще, как, скажите на милость, она должна заниматься музыкой без скрипки и фортепьяно?

Так что неутомимый вольный дух Франции отправился добиваться «достойных условий для обтесывания двух ваг’ваг’ов», а Мэри наконец смогла перевести дух. Как ни странно, взбалмошная преподавательница ей понравилась. Чего нельзя было сказать о Томе.

— И все же я одного не понимаю, — он малость ошалело смотрел на захлопнувшуюся дверь.

— Чему она нас научит?

— Да нет, — Том тряхнул головой. — Почему у нее поленья… отутюженные?

Глава 20. Тающий лед.

Июль тридцать шестого года выдался дождливым и ветреным.

Мэри, имевшая большие планы на окружающий поместье парк, была вынуждена оставаться внутри. Они с Томом вертелись, точно белки в колесе — учеба, сдержанные ланчи с Реддлами и учителями, вновь учеба, немного времени для выполнения домашних дел, ужин и вновь по кругу.

Несмотря на размеренный ритм, им удалось немного сблизиться с четой Реддлов…

По натуре своей хозяйка поместья была женщиной утонченной и воспитанной, а потому даже в ненастье их посещали гости. Это были старые подруги Мередит, порой — сослуживцы ее мужа, прибывающие неизменно с семьей и детьми. Приютовское воспитание, помноженное на их умение имитировать хорошие манеры — лидировал в этом, разумеется, Том — позволили им стать небольшим предметом гордости для мадам Реддл.

Стоит сказать, что приглашенные учителя оказались толковыми, и если Том блистал в математике и точных науках, даже заслужив сдержанную похвалу от Сноба, то Мэри оказалась «не так безнадежна» в глазах Рене. Так что к моменту, когда в поместье впервые остановились гости — мистер Уоткинс с супругой, — на контрасте с избалованным и крикливым Мэттью и робкой, неуклюжей Беатрис близнецы сумели вызвать восхищение у гостей.

Разумеется, случайностью это не было — Том дразнил маленького аристократа, а Мэри просто пригласила Беатрис составить ей компанию на уроках мадемуазель Шато и закономерно оказалась лучше. Да, для этого пришлось много репетировать у себя в спальне и зубрить французские стихи, мысленно повторяя их даже во время завтраков и ланчей, но итог был честно заслужен.

После отъезда гостей сэр Томас впервые обратил внимание на Тома. Это был редкий день, когда солнце показалось из-за туч, и старик нет-нет да бросал взгляды на парк и видневшуюся вдалеке конюшню.

— Сидел когда-нибудь на лошади? — сухо спросил Реддл.

— Однажды, сэр, — ответил Том, и на его лице просияла улыбка. Взгляд синих глаз устремился к потолку, будто бы он вспоминал. — В том месте (при Реддлах запрещено было упоминать приют) летом мы отправлялись на ферму. Там было несколько лошадей, рабочих, разумеется, и следить за ними почти никому не было. Я вызвался помочь их чистить — мне было их жаль.

Мэри хмыкнула про себя — никаких лошадей на ферме не было.

Старик недовольно пошевелил усами:

— Пахать на лошадях уже прошлый век, — промолвил сэр Томас. — На то батраки есть. Уж насколько я терпеть не могу эти новомодные машины и бензиновую вонь, но лучше бы инженеры поскорее изобрели какую-нибудь жестянку для пахоты и полей. Лошади — они для духа. Они свободу любят и движение.

Сидевшая по его правую руку мадам Реддл незаметно улыбнулась. Мэри перехватила этот мимолетный жест — судя по выражению лица бабушки, тираду о благородных скакунах и проклятых моторах она слышала уже раз этак пятисотый за тридцать лет брака.

Сэр Томас продолжал, хмуря седые брови:

— Но коня своего всадник должен знать сам. Почистить скребницей, расчесать гриву, осмотреть копыта после выезда. В этом доверие. Зверь должен привыкнуть к твоим рукам, твоему запаху и голосу, иначе в первой же канаве тебя переломает, стоит сороке из кустов выпорхнуть.

Мэри едва удержалась от того, чтобы вскинуть брови — старик впервые в их присутствие выдал что-то дольше «доброго утра». Том ущипнул ее за локоть под столом.

Старший Реддл оперся на набалдашник трости, перенося вес со своей покалеченной ноги, и тяжело поднялся.

— Пошли со мной, мальчик. — Он направился к выходу. — Конюх как раз должен был вывести Байрона на корду. Поглядишь, как держат чистокровок.

— С удовольствием, сэр, — без заминки отозвался Том.

Он даже не взглянул на сестру. Том расправил узкие плечи, вздернул подбородок и двинулся вслед за дедом. Мэри только хмыкнула про себя: вот же приспособленец.

Дверь хлопнула, и в коридоре затих размеренный стук трости сэра Томаса по паркету.

Мэри не спеша долила себе чая — под конец завтрака лакея отпускали — и вопросительно взглянула на мадам Реддл. Та и не заметила её — взгляд леди Мередит все еще был прикован к двери.

Мэри прислушалась: от женщины веяло теплом и светлой грустью.

«Получилось, — подумала она, — Том нашел к ним ключик — они действительно ищут в нем своего сына».

Она обошла стол и осторожно долила еще чая в чашку мадам. Леди Мередит приняла это с той же улыбкой, с какой глядела вслед ушедшим мужчинам.

— Твой дед бывает резок, дитя, — негромко произнесла мадам Реддл. В ее голосе звучала непривычная мягкость. — Но он очень любит своих лошадей. Это у Реддлов семейное.

— Том собирал картинки с ними, мадам, — соврала Мэри. — Он хотел забрать их с собой, но мальчишки…

Ей можно было не продолжать — мадам поняла все с полуслова. Пусть Том помучается: теперь все у него будет в конях, вот помяни ее слово!

— Садись, Мэри, — мадам Реддл кивнула ей на место рядом с собой. — Рене хвалила тебя на днях.

— Мадемуазель Шато слишком добра, — Мэри прикусила щеку изнутри, чтобы к скулам прилил румянец. — Должно быть, она видит, что я волну…

— Полноте, — мягко оборвала ее мадам Реддл. — Лучше скажи, что тебе самой по душе.

— Вышивать, — без раздумий откликнулась Мэри. — Я неплохо умела шить, мадам.

Тонкие брови мадам взлетели вверх. Возможно, она ожидала более детского увлечения, но на этот раз Мэри не лукавила.

— Вот как? — протянула мадам. — Сохранилось ли что-то?

— Я… вышила Тому платок, мэм. Но он не так хорош — мне было всего восемь…

— Энн! — позвала леди Мередит. И когда в дверь заглянул веснушчатый нос горничной, кратко велела: — Пошли Дэнниса найти у мастера Тома платок с вышивкой.

Мэри чуть поморщилась — с какой же непринужденностью мадам отдала приказ покопаться в вещах Тома. К этому она до сих пор не могла привыкнуть: вещи были их, но теперь право распоряжаться ими зависело от Реддлов. Впрочем, к моменту, когда серые глаза бабушки вернулись к ее лицу, Мэри снова улыбалась.

Мадам достала из рукава свой платок и передала ей.

Мэри ахнула.

И поняла, что пропала — с такой вышивкой она никогда не сталкивалась! Это была белая глициния среди зеленых листьев, но как она была вышита — словно художник нарисовал ее на платке.

— Потрясающе, — прошептала она и захотела, чтобы Дэнни никогда не нашел у Тома платок: он не шел ни в какое сравнение с творением мадам Реддл.

Она перевернула изделие. Какая же гладкая была изнанка! Мэри почувствовала себя так неуютно, и, должно быть, это отразилось на ее лице.

— Меня учили дома, — поделилась мадам. — Ни одна благородная девушка не могла состояться, не умея сотворить подобную поделку.

«Поделка» в пальцах Мэри была настоящим произведением искусства. Такой красоты она ни разу не видела за всю ее жизнь.

Раздался осторожный стук. В столовую вошла Энни:

— Мадам, прошу!

— Так-так, — произнесла мадам Реддл, принимая платок.

Сейчас, глядя на свою вышивку, Мэри нашла ее безвкусной и грубой. Ей захотелось разорвать платок на десяток маленьких частиц. Она почти чувствовала, как гаснет любопытство леди Мередит…

— Недурно, но это стежки служанки, — сказала мадам, переворачивая платок и смотря на изнанку. — Кто учил тебя этому?

— Никто, — понуро ответила Мэри, осторожно кладя на стол изделие бабушки. Ей не хотелось смотреть ни на свой платок, ни на нее — так сильно они разнились.

— Что значит никто?

— Меня учили латать одежду и швы, а также вышивать крестиком… ну… имена, чтобы вещи не путались.

— Но это вышивка гладью, — мадам положила платок на стол. — Ты придумала ее сама?

Мэри призадумалась. Она откуда-то, как и все в ее жизни, смутно помнила…

— Не расстраивайся, — леди Мередит отдала платок Энн. — Вряд ли у тебя был выбор цветов, а этот подсолнух весьма мил.

«Он уродлив, но ты старалась» — перевела со светского британского Мэри. И кто её только за язык тянул…

Неожиданно на макушку легла рука.

Мэри вскинула взгляд и столкнулась с серыми глазами мадам. В них искрились смешинки.

— Все приходит со временем, если приложить усилия. — Прохладная ладонь погладила её по волосам. — Я покажу тебе основы. Заодно сама что-то вспомню…

Мэри улыбнулась и поблагодарила, но на душе было не гладко. Она вышивала лучше всех в приюте! А теперь… Том бы сейчас ее отругал: стоило воспользоваться возможностью, а не распускать сопли. Они только-только наладили между собой мир, и давать пронырливому братцу новый повод для насмешек она не решилась.

***

Постепенное сближение с старшими Реддлами напоминало хождение по натянутому канату с закрытыми глазами. Том часто жаловался, что старик доводит его до белого каления нотациями, а Мэри приходилось преодолевать сопротивление мадам — она куда охотней принимала Тома, в ее глазах он все чаще сливался с воспоминаниями о юности её сына.

Дочерей же у Реддлов не было, а потому что дед, что бабка были к ней, пожалуй, холодней.

Том насмешничал: они оставались в гостиной, где днем проводились уроки, и под видом выполнения заданий сплетничали. В доме было сложно остаться наедине — утром и днем они были с учителями, а всюду, куда бы ни пошли, за ними должны были следовать Дэннис и Энни.

Брат наворачивал круги вокруг сэра Томаса. Он как настоящий охотник заходил издалека и постепенно крался ближе, стараясь разобраться в намерениях старого сквайра. Оказалось, что, решив воспользоваться сходством с отцом, он и выиграл, и проиграл. Старый Реддл уже забыл, каким ребенком был его сын, чего не сказать о слугах — и пока он рассказывал об успехах сына, Том ловил насмешливые мысли конюха о его проказах.

Мэри такой вольностью пользоваться не могла — она следила за тем, в каком настроении находится мадам Реддл, и старалась подгадать момент, чтобы ее порадовать. Пару раз в неделю ее допускали в гостиную мадам — светлую комнату с гарнитуром из белого дерева и персидским кремовым ковром, — где они вышивали в присутствии чопорной Мегеры. Мэри дозволялось перебирать нитки, справляться о эскизах и поддерживать разговор, когда к ней обращались, но в основном леди Мередит беседовала с О'Коннел. Иногда Мэри могла заварить и подать чай, и мадам принимала его с улыбкой, считая заботой от благодарной воспитанницы.

В вечер на стыке июля и августа они также коротали время в своей голубой гостиной. Том переписывал стих для Рене — та постоянно ругала его за бездушные строки и математические рифмы — а Мэри колола себе пальцы, желая удивить мадам новым узором.

Снизу, в кабинете старика, раздался вдруг хлопок двери и частый перестук домашних туфель.

— Томас, он едет домой, — донесся до них голос леди Мередит.

Мэри переглянулась с братом. Они тут же бросили свои занятия и очутились перед решеткой.

— Вот и хорошо, давно пора было. — Чтобы различить ворчливый голос сэра Томаса, им пришлось приникнуть ушами к полу.

— Тот человек? — шепнула Мэри.

— Тссс! — шикнул Том.

Они чуть потолкались локтями и упустили несколько фраз.

— …не пишет ли о друзьях?

— Ты же знаешь, — в голосе леди Мередит звучала досада. — Скорее гром на небе грянет, чем Томми приведёт домой женщину!

— Томми, — скривился Том.

— Тссс! — шикнула Мэри.

— Дай мне надеяться, — ответил сэр Томас. Затем добавил что-то негромко, и мадам Реддл воскликнула:

— Том, а если не появятся? Он уже девять лет бегает от любой и даже от милой Элизабет, даже несмотря на то, что ее родители закрыли глаза на ту историю!

— Они дурной крови, Мередит, — веско обронил Реддл. — И ты сама это говорила.

Послышалось шуршание. Их голоса стали звучать тише.

Том и Мэри обменялись взглядом: речь шла про них.

— …не останется выбора. Только в этом и этом случае я позволю бастарду унаследовать мое имя.

— Но он так похож на нашего Томми…

— Мэри, я знаю, — в голосе старика прозвучало что-то неуловимо горькое. — Я вижу это каждый божий день.

— Если бы только их матерью была Элизабет… — вздохнула леди Мередит.

Они ненадолго замолчали.

— Ты сказала ему? — послышалось снизу.

— Я… он же ненавидит вспоминать ту историю, — голос мадам Реддл прозвучал неуверенно. — Я подумала, что он все сам увидит и, может..

— Ты же знаешь Тома, — проворчал старик. Мэри могла представить, как его усы недовольно подергиваются. — Дай бог, чтобы он не сбежал обратно в Лондон!

— Вы оба упрямы! — возразила леди Мередит. — Посмотри, мальчик вылитая его копия! И девочка тоже!

— Но это не меняет того, как они появились на свет!

— Томас, они не дурные дети, они гораздо лучше того, чего мы с тобой ожидали… У нас ничего не пропало, они старательно учатся и ни разу нам не грубили! Боже Правый, да все, что они прятали, — это хлеб под матрасом!

Мэри резко посмотрела на Тома — его лицо пошло некрасивыми пятнами.

Она накрыла ладонью его добела сжатые пальцы и чуть сжала.

Реддлы спорили дальше, но Том их уже не слушал. Его глаза потемнели, буравя решетку, а воздух вокруг будто сгустился.

Мэри знала, что за этим следует.

— Том, Том, — позвала она, касаясь его щеки и обращая взгляд его расширенных зрачков на себя.

— Бастард! — Верхняя губа Тома презрительно задралась. — Реддл — это моё имя, хотят они этого или нет!

— Тише. — Мэри крепко обхватила его за плечи. — Том, они старые дурни!

Но что бы она ни говорила, это не помогало — Том глядел на нее все больше и больше темнеющим взглядом, волоски на его прилизанной макушке поднимались вверх сами собой, а руки подрагивали.

— Нам нельзя колдовать здесь! — испуганно прошептала Мэри.

По лицу Тома прошла судорога. Брошенные пяльцы, тетрадь, подушка начали подрагивать. Задрожал столик, задребезжала на нем ваза, безделушки над камином стали ходить ходуном. Воздух во всей комнате стал густым, точно кисель, который вот-вот должна была разрезать молния.

— Том, — прошептала Мэри, а потом резко схватила его руки, сдернула брата на себя и вытянула их пальцы к камину. — Туда!

ТРЕСК!

С оглушительным грохотом вещи попадали со своих мест, с рук Тома сорвалось жаркое пламя. Оно заревело, улетая в очаг, сжирая сложенные поленья и завывая в трубе. Мэри вскрикнула — пальцы нестерпимо жгло.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге