Консорциум. Сердце Мира

Глава Ω. О, дивный, новый мир!

Мир расщеплялся и складывался вновь прямо на глазах. Вот только перед глазами было голубое небо. Секунда – и небо растеклось в стороны туманом, словно тысячи пылесосов поглощали его с разных сторон. Еще секунда – и небо вернулось, хотя и сотрясалось из стороны в сторону, покрывалось рябью. Горы впереди распались, словно на маленькие квадратики, а после собрались из кружочков, но, казалось, сдвинулись немного в сторону. Еще ближе было дерево, но его листья то исчезали, то появлялись, словно зажигались и гасли огоньки. Но когда листья появлялись, они представлялись квадратными, словно состояли из пикселей, которые программа не успевала обработать. Да и сам ствол дерева пропадал на секунды, обращаясь в дым, оставляя крону висеть неподвижно в воздухе, а после появлялся, кренился в сторону, словно из пластилина, а потом растекался зигзагом или даже молнией.

Весь мир вокруг меня превратился в хаос, и я не мог дать этому объяснение. Все, буквально все, вело себя так, будто бы я пребывал не в реальном мире, а в какой-то компьютерной программе, которую так и не смогли довести до ума. Мир сбоил, пиксели и объекты пропадали и появлялись, текстуры растекались, наползали друг на друга. И во всем этом хаосе происходили ошибки: небо менялось цветом с землей и обратно, листья на все том же дереве пестрели всеми цветами радуги, и этот список можно было продолжать до бесконечности.

А я сам даже не ощущал своего тела, словно был лишь бесплотным духом. Пытался пошевелиться, но ничего не происходило. Даже глаза и те не мог закрыть. А мир тем временем все продолжал нарушаться, уже отходя от обычного дисбаланса к настоящему кошмару наяву. Объекты стали пропадать и больше не появлялись.

Мои попытки пошевелиться ни к чему не приводили, но я напрягал весь свой разум для достижения цели. И одновременно с тем продолжал думать. Я мог думать, и это оставляло мне какой-то несбыточный шанс, надежду, что я смогу справиться с тем, что происходит. Разобраться в хаосе и избавиться от него.

Тем временем помимо объектов стали пропадать и текстуры, но пустые объекты без оболочки становились не прозрачными, а покрывались черным, поглощающим само мое сознание, цветом.

Еще попытка и еще – и перед моими глазами показалась моя рука. Кожа на руке то пропадала, оголяя мышцы, сосуды и кости, то появлялась вновь. Пара ногтей уже исчезли бесследно.

Да, мне стало страшно!

После черной текстурой покрылась кость и исчезли все волоски. Если бы я мог ощущать себя, то я был бы уверен, что уже давно свалился бы в обморок от происходящего, и если не от ужаса, то от столь резкого изменения окружающего меня мира.

Картинка резко опустилась вниз, словно камера спикировала со скалы. Но нет, оказалось, что это лишь подогнулись мои колени – и тело упало на землю. Теперь свою руку я не видел, и лишь от этого мне чуть-чуть стало легче.

Передо мной резко возник чей-то ботинок и тут же пропал. Потом появилась лишь кость из ноги того, кто стоял рядом со мной. Появилась кожа, и все вновь пропало. А тем временем мир становился все мрачнее, так как черная текстура покрыла почти все, что было перед моими глазами.

Долетел приглушенный голос, но слова я смог разобрать лишь значительно позже:

– Помогите мне! – прокричал голос, но до меня он дошел очень приглушенным, словно я или обладатель этого голоса сидел на дне колодца. – Человеку плохо!

Черная текстура покрыла ботинок незнакомца, и видными остались лишь некоторые листочки на дереве, теперь просто висящие прямо в воздухе без всякой опоры. Но совсем скоро исчезли и они. Мое зрение пропало, и от гнетущей тьмы мне стало не по себе. Хоть свое тело я так и не ощущал, но знал, что оно покрылось гусиной кожей.

Я начал терять сознание. Мысли становились вязкими, а перед разумом из мириад образов стали мелькать воспоминания прошлого. Я улавливал их, но не всегда понимал суть увиденного. Лишь вспоминал, силился вспомнить.

Момент, как я впервые взял в руки Сурка. Мой первый день рождения: я весь уляпался кашей, а родители улыбались, застыли на месте с улыбками на лицах. Смерть брата. Мои скитания по Нью-Йорку без цента в кармане, но с фигуркой Сурка на шее…

…Разговор с Люцифером.

Образ стоял перед разумом лишь секунду, но я понял, что это было чем-то очень и очень важным. Но вспомнить не мог…

…Прыжки из линзы в линзу с Виктором. Стою перед могилой Лины, а меня окружают мои друзья. Я стою и отдаю приказы Константину, или Человеку-невидимке, как мы его называли. Вижу перед собой образ прозрачного Сурка, его первое явление мне. Лес, а перед самим собой стою я же сам. Выстрел!..

Видения обрываются, вернее, распадаются на частички, исчезают, разрушаются, как это произошло и с миром, что еще несколько мгновений был передо мной. Этот калейдоскоп искр стоит перед глазами, а по ушам бьет лишь звук барабана. Редкий, но отзывающийся эхом.

Бум-бум. Тишина. И вновь: бум-бум.

Мысли вновь стали вязкими, но я понимаю, что такие удары похожи на то, что тот, кто стучит по этим барабанам, чего-то или кого-то ждет. Призывает.

«Ждут меня!» – громом и тем самым ударом барабана: бум-бум – звучит в голове эта мысль. А после удары лишь усиливаются, ускоряются. Становится похоже на какой-то странный и даже, возможно, страшный ритуал.

«Меня ждут!..»

Примечание: Главы новеллы пронумерованы заглавными буквами греческого алфавита, начиная с самой последней буквы и постепенно поднимаясь к первой, от Ω (омега) до Α (альфа).

Глава Ψ. Пангея Ультима

Я пробудился от долгого сна. Не представляю, как долго я спал, но все мои сны были кошмарами, сожалениями о том, что я не сделал или сделал.

Вновь ощутил свое тело. Пошевелил рукой, после – ногой. Сжал ладонь в кулак, а после кончиками пальцев провел по простыне, на которой и лежал. Мягкая, нежная ткань, которую я никогда не ощущал за всю свою жизнь.

Открыл глаза – и через мгновение, как мне показалось, по моему лбу скатилась капля пота. Тело свело судорогой, не от боли, а от страха. Выступили мурашки. Я был слеп. Везде сгущалась тьма, и ей не было предела, не было даже намека на свет. Все: один лишь мрак.

Совсем рядом скрипнула половица, и на мою руку легла маленькая ладошка, легонько прошлась по коже, словно успокаивая меня.

– Прошу вас, успокойтесь, – прозвучал детский мальчишеский голос. – Вы проспали больше пяти дней, и вам может быть плохо.

– Я ничего не вижу, – еле слышно ответил я, но так и не понял, произнес я это все же мальчику или самому себе, констатируя факт.

Мальчик ничего не ответил, но и ладошку свою с моей руки не снял.

– Как вы себя чувствуете? – вновь зазвенел его голос, но я ощутил в этом голосе тонкую нотку страха. Нет, не страха, а скорее, растерянности и волнения. – Может, мне стоит сходить за дядей Джоном, – но после мальчишка понял, что я понятия не имею, кто этот «дядя Джон», и добавил: – Это наш доктор.

– Нет, спасибо. Я хорошо себя чувствую, – ответил я и пальцами левой руки, что была свободна, коснулся век. – За исключением зрения…

Похлопал ладонью левой руки по ладошке мальчика и попытался подняться, но не смог и откинулся обратно на подушку.

– Помоги мне сесть.

Мальчишка быстро ухватил меня за плечо, и мы вместе все же справились с задачей. Я скинул ноги с кровати. Пол холодил ступни, но после в ноги уперлось что-то пушистое, и я сразу сообразил, что это тапочки, и, кажись, махровые. Всунул ноги в них и легонько притопнул.

– Как тебя зовут? – обратился я к мальчику, поворачивая голову вправо, где, думал я, он и стоит.

Но ответ прозвучал слева:

– Кай.

В голове тут же возник образ того мальчика из сказки о Снежной Королеве, что мне читали в детстве по книжке с картинками.

– Приятно познакомиться с тобой, Кай, – ответил я, исправляя свою ошибку и поворачиваясь в его сторону. – А я – Мортимер.

Мальчишка что-то пробубнил под нос, но я воспринял это за смущение и улыбнулся.

– Не подскажешь, который сейчас год?

– Восемьдесят седьмой, – тут же ответил он.

Я на секунду удивился и спросил:

– Ты уверен?

– Да, сейчас тринадцатое марта восемьдесят седьмого года от завершения Войны Грехов.

Все сказанное мальчиком не умещалось у меня в голове. Я не мог понять, что такое Война Грехов, да и тем более понять, что к чему. Оставалось лишь узнать, где именно я нахожусь, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию. Но прежде решил спросить о той самой войне, с которой решили вести летоисчисление.

– Война Грехов? Что это? – в голосе появилась нотка волнения.

Мальчишка рассмеялся, но мне самому было не до смеха. Услышал, как скрипят половицы, а после заскрипело что-то еще, и мой разум сам нарисовал картинку, как Кай присаживается на стул.

– Вы, что ли, ни разу не слышали о Войне Грехов?

Я многозначительно покачал головой. Если бы мое зрение не пропало, я был уверен, что смог бы увидеть удивленное лицо Кая, который, казалось, не мог представить, что кто-то ни разу не слышал об этом, видно, очень громком и важном событии в истории человечества, раз от завершения той самой войны начали летоисчисление.

– Как так? – лишь спросил мальчик. – Совсем ни разу? И вам даже не знакомо имя мисс Малой, женщины, что объединила всех людей Солнечной системы в Объединенное Человечество, чтобы противостоять Аркам?

Одно лишь упоминание моей фамилии вызвало во мне бурю противоречивых эмоций.

«Мама?! – воскликнул я про себя. – Или очень дальняя родственница?»

Я вновь покачал головой.

– Кто эта мисс Малой?

На секунды Кай, кажется, даже дар речи потерял, но после взял себя в руки и принялся изливать необходимую мне информацию:

– Регина Малой! Великая женщина, что объединила всех нас и повела на войну против Арков! – чуть ли не крича от восхищения, рассказывал мальчик. Но я узнал имя своей мамы, и мне стало не по себе. Я не мог понять, что произошло, и принялся слушать дальше. – Мы разгромили их всех, но вместе с ними… – Кай понизил голос, – мы уничтожили и всю вселенную. Мисс Малой нашла способ открыть пространственно-временной тоннель и перебросить крейсеры Объединенного Человечества в эту Вселенную, но вместе с этим… мы потеряли и наших исинов. Переход убил их.

Мальчишка замолчал.

«Вон как все обернулось-то, – осталось лишь произнести мне, но я не стал. Мальчику не стоило знать, откуда я.

Стало жаль Наденьку, но я простился с ней еще очень и очень давно, поэтому было не так больно, как могло быть, но на душе все равно стало тоскливо.

Рассказ Люцифера оказался правдой. В будущем шла война, и тогда люди проигрывали, но теперь я узнал, что мы все же спаслись и перебрались сюда…

Ах да, кстати, а куда сюда?

– И куда попали люди?

Мальчишка молчал. То ли не хотел отвечать, то ли и сам погрузился в мысли о том, что для него уже является прошлым, в котором он даже не участвовал.

– Где мы сейчас? – задал я свой вопрос вновь, немного переформулировав.

Мальчик глубоко вздохнул и ответил мне:

– В Кингсмуте, одном из баз-городов Объединенного Человечества.

Этого было явно недостаточно.

– А на какой планете-то хоть?

Весь разговор мне казался уже странным и даже диким, если бы я был на месте Кая. Но этот рассказ смог дать мне ответы на многие вопросы, кроме одного: «Как я оказался здесь?»

Я прикусил губу, пытаясь понять, какую-то неписанную истину, в которой прямым текстом говорилось бы, что тот, кто стер себя с лица земли, обязан появиться, почти ничего не помня, в совершенно другой Вселенной.

Мальчик, видно, пытался понять, о чем я думаю, по выражению моего лица, но в итоге лишь встал, чем привлек мое внимание (так как под его весом заскрипели половицы), и устало произнес:

– На Пангее Ультима, конечно же…

Глава Χ. Механическое сердце

К вечеру того же дня ко мне зашел тот самый «дядя Джон». Входя в мою комнату, он представился, прошел по скрипучим половицам и опустился на стул рядом со мной. Он что-то бормотал себе под нос, тяжело дышал и никак не мог решиться начать разговор. Пришлось начинать мне:

– Доктор, что с моим зрением?

Молчание продолжалось.

– Доктор?

Вскоре доктор громко чихнул, на что получил от меня: «Будьте здоровы!», шмыгнул носом, и все же заговорил:

– Ваше зрение сейчас не самая главная наша проблема.

– А что же тогда главное? – я почувствовал, как начал распыляться. – Я чувствую себя потрясающе, и единственное, на что я могу жаловаться, так это на зрение, которое было, а теперь отсутствует!

Доктор тяжело вздохнул.

– Скажите мне, вы чувствуете, как бьется ваше сердце?

Этот вопрос поставил меня в тупик, и я замолчал. И ненароком прислушался к самому себе. Тишина. Слышал лишь, как учащенно дышит Джон и где-то сверху, над потолком, шумел то ли кондиционер, то ли какое-то подобное устройство. Сердце не билось.

– Вот и ответ на ваш вопрос, и вопрос для меня, – проговорил доктор. Он очень сильно волновался. А я сам был напуган до смерти, что боялся даже пошевелиться. – А теперь ответьте еще на один вопрос: вы дышите?

– Конечно же, дышу! – произнес я, но сразу почувствовал, что голос мой прозвучал неуверенно.

– Тогда глубоко вдохните и выдохните, – приказал доктор.

Я попытался, но ничего не произошло. У меня не получилось вдохнуть, точно так же, как и выдохнуть. Теперь я вправду запаниковал. От этого у меня даже руку свело.

– Что со мной? – закричал я.

– Если бы я знал, – лишь ответил Джон. – Успокойтесь и выслушайте меня.

Я сел обратно на кровать, но меня всего сотрясало от страха.

– Как только вас доставили ко мне, я тут же прощупал ваш пульс, – заговорил доктор быстро, часто запинаясь. Кажется, ему было так же не по себе. – И он отсутствовал. Послушал ваше сердце, и оно не билось. Попытался узнать, работают ли ваши легкие, но и тут не добился успеха. Я уже констатировал дату смерти, как вы лично перевернулись со спины на бок и что-то забубнили себе под нос. Меня самого чуть инфаркт не хватил!

Я думал, что у меня на столе лежит живой мертвец! Вы вообще представляете, как я спал все эти дни, и сколько я принял успокоительного, чтобы хоть как-то привести в порядок свои нервы? Вряд ли!

– Доктор? – перебил его я срывающимся голосом.

– Ах да! Простите, – быстро извинился доктор. – Вернусь к делу и по существу. Я не знаю, кто это с вами сделал или что! Но могу сказать точно, что тем самым вас сделали попросту бессмертным.

– Бессмертным? – зашевелились мои губы, но так и не издали и звука.

– Ваши легкие не работают, но функционируют. Мягко говоря, они целы, в рабочем состоянии, но бездействуют, так как вашему организму больше не нужен кислород.

Я не мог ничего произнести. Я был не просто напуган, был в какой-то степени мертв и прекрасно это понимал.

– Остальные органы… В общем, с ними тоже самое. Но вот сердце… – доктор нервно сглотнул слюну. – Сердце у вас механическое.

– Механическое? – вырвалось из меня, и я чуть не подавился этим словом.

– Все верно. Механическое. И… И-и-и оно работает. Оно не бьется и не стучит, не качает кровь, так как ее в вашем теле попросту нет, но вибрирует на сверхнизких частотах. Оно подсоединено прямиком к мозгу и ко всем вашим нервным окончаниям.

– То есть что это получается?

– Ваши органы при вас, но вы в них не нуждаетесь. Крови в вас также нет, так как и в ней вы не нуждаетесь. Вы не нуждаетесь ни в кислороде, ни в пище. Зато у вас отлично функционирует мозг и вся нервная система, то есть вы ощущаете боль, прикосновения и, в общем-то, именно из-за этого вы чувствуете себя хорошо.

– А что с сердцем? – у меня стучали зубы, собственно говоря, как и у доктора Джона.

– Я не знаю, что это за технология, и побоялся проводить исследования, но в каком-то смысле это прогресс медицины. Вы… Вы теперь как вечный двигатель.

– Что?

– Вы будете жить и не стареть столько, на сколько хватит заряда вашего сердца. Я не знаю точно, как оно устроено, но по всему этому, что я узнал, могу предположить, что сотни и сотни лет вам гарантированы. Вы… – доктор на мгновение осекся, но после произнес, и это прозвучало так, словно мне только что преподнесли дар, которым больше никто не может владеть. – Вы – бессмертны!

…или обрекли на вечные страдания…

Глава Φ. Время не щадит никого

Время шло. Шли и дни. Но когда ты слеп, есть чувство, что время не движется вовсе. А оказалось иначе. Неделя пронеслась так быстро, что мне показалось, будто прошло дня три, максимум. И все эти дни я провел в размышлениях. Пытался понять, что со мной произошло.

Почему я вообще появился в этом времени и месте, хотя должен был раствориться в пустоте, исчезнуть навсегда? Почему у меня в груди механическое сердце, позволяющее мне жить почти вечно, если верить словам доктора Джона? И почему я ослеп?

На первые два вопроса у меня не было ответа, что бы я ни пытался придумать в качестве объяснения своего положения. Поэтому именно третий вопрос меня волновал чаще всех. Я много раз пытался выяснить причину своей слепоты у Джона, но он не мог назвать причину. Бросал лишь: «Я не уверен, что смогу тебе помочь», а когда настроение было приподнятое у нас обоих, отшучивался: «Обратись лучше к инженерам».

Я учился быть слепым, и у меня это, честно говоря, получалось очень плохо. Дальше своей комнаты, в которой меня поселили и оставили жить, я не ходил. Пища мне была не нужна, а значит, не было и нужды ходить в туалет. А за собой смотреть, когда ты слеп, – это немного странно. Либо я просто еще не свыкся с этой мыслью: «Я – слепой!»

Все дела, какими я мог заняться, лишь в очередной раз напоминали о моей проблеме. Поэтому почти все время я проводил лежа в своей кровати или сидя на стуле, о который однажды споткнулся и распластался по полу.

Тьма поглощала и убивала одновременно. Одиночество расщепляло разум, поэтому я просил Кая и Джона, чтобы они почаще заходили. Но те, ясное дело, побаивались меня и заходили редко, скорее всего, только из-за того, что вообще дали мне слово навещать меня.

Я замкнулся в себе окончательно. Память мучила меня. Действительность – добивала. А осознание того, что умру я еще очень и очень не скоро – терзало меня изнутри, разрушая мой разум и лишь сильнее отдаляя меня от реального мира. Я погружался в небытие, оставаясь живым, и это было намного страшней и мучительней, чем те смерти, что я уже успел пережить.

Так прошло еще полторы недели, а я начал разговаривать сам с собой. Что-то внутри меня кричало, что я схожу с ума, а что-то говорило, почти ласково, что все хорошо. Какому голосу нужно было верить, я так и не определился.

А на следующий день я проснулся и открыл глаза. И был резко ослеплен ярким светом от лампы на потолке. Глаза заслезились, а в ушах вновь застучало: бум-бум; те звуки барабана, что казались уже забытым прошлым. Удары набирали темп, и голова начала болеть.

Я закрыл глаза руками, их жгло, и я хотел, чтобы эта боль прошла как можно быстрее. Из-за этой боли я взревел и подскочил с кровати, упал на пол, но продолжал держать ладони на лице, закрывая глаза, чтобы никакой лучик света не смог попасть в них.

Неловко поднялся на ноги, но запнулся из-за очередного спазма боли и повалился в сторону. Рухнул на деревянный стул и сломал его своим весом. Какая-то щепка впилась мне в бок, резанув разум, словно ножом. Я завопил, так как не мог больше терпеть эти муки. Постарался подняться, напрягая ноги, и все же встал. Бок вновь резанула боль и сложила меня пополам. Удержался и не упал.

Из-за всего этого кошмара я совершенно растерялся и оказался дезориентирован. Шагнул в сторону, ни на что не напоролся. Сделал еще несколько шагов, пока не уперся в стену. Пошел вдоль нее. Нащупал пальцами вытянутой руки небольшой стол. В голове продолжал звучать стук барабанов. Занес ногу, чтобы сделать шаг, как звуки барабанов стихли. Это было неожиданно, что я резко опустил ногу и невольно покачнулся назад. Нога заскользила на чем-то круглом и крутящемся, меня повело назад. Постарался зацепиться за столик, но не смог, вдобавок ко всему содрав кожу с подушечек пальцев.

С грохотом упал на пол – спину скрутило судорогой. Я уже не мог терпеть боль и попросту лежал и завывал волком. Глаза жгло, бок время от времени поражала резкая боль, а спина просто ныла от усталости, синяков и вообще всего пережитого за последние пять минут.

Я хотел отдышаться и продолжить путь, но только секундой позже понял, что я даже не смогу сделать вдох. Разум раздирало на части. Мыслить получалось плохо, да я и не старался.

Лежал в таком состоянии минут пять, а может, и все десять. И только потом понял, что глаза больше не жжет. Убрал от лица ладонь и поднял веки. Смотрел прямо на лампу, но глаза больше не слезились. Потолок был серым, с водяными подтеками. Стены же хоть и были гладкими, но казались наспех покрытыми штукатуркой.

Я оперся на левую руку и пытался приподняться. Взглянул на свой торс и увидел, как из правого бока торчит деревянный осколок от стула, то ли ножка, то ли часть спинки. Обхватил деревяшку ладонью и закричал, а после резко выдернул. Перед глазами пробежала вспышка, а по телу прошла волна боли. Лицо мое исказилось. Я не видел этого, но прекрасно знал об этом. Деревяшка упала рядом со мной, а я тут же приложил руку к ране. Кровь не шла, ведь ее во мне и вовсе нет, но, по привычке из прошлой жизни, продолжал все же держать руку на ране.

Мельком оглянул комнату и только сейчас понял, что меня положили в какой-то каморке, которую, вполне возможно, раньше использовали, как кладовку для разных строительных инструментов.

Все так же, держась за рану, приподнялся сначала на одно колено, а потом встал на обе ноги. Кожа горела, стало жарко. Почувствовал, что легкая рубашка или то, что было на мне, намокла от пота и прилипла к коже. Повернулся к входной двери и мельком увидел зеркало, что как раз висело на той стене, к которой был приставлен деревянный столик.

Посмотрел в отражение и не поверил своим глазам. Губы задрожали, и я сделал неуверенный шаг. Еще один – и облокотился на столик, оттолкнув ногой цилиндрическую деревяшку, на которой я и поскользнулся. Вгляделся в свое лицо и даже потрогал его рукой.

Я был стар. Все лицо в морщинах и пигментных пятнах. Ощупал рукой седые короткие волосы и лишь потом погрузился в собственные глаза, которые теперь казались маленькими и белесыми. Один уже даже не голубой, а какой-то серый, а другой – цвета малахита с прожилками.

Я смотрел и никак не мог поверить в то, что видел. Мышцы лица напряглись, и я замахнулся, сложив ладонь в кулак и вобрав в этот удар всю свою ярость и боль, все страдания и ненависть, а затем ударил по отражению как раз в том месте, где было мое собственное лицо. Костяшки пальцев резко заныли, но это я был готов стерпеть. А зеркало разбилось. Середина тут же выпала и осыпалась осколками на пол, а остальную часть зеркала испещрили трещины.

В одном из осколков я увидел лицо мальчишки со светлыми волосами. Тут же понял, что это и есть Кай. Обернулся к нему, и он отстранился, в глазах был страх. И я понимал почему. Я все еще злился и был готов наброситься на любого, но сдержался и лишь резко отвернулся от Кая и закричал во весь голос, пытаясь тем самым выплеснуть наружу свой гнев.

Время меня не пощадило, хоть я и не знал, где мне пришлось провести его. Я не помнил, что состарило меня, лишило сердца, заменив механическим, и отправило туда, где я не хотел быть. Мной овладел гнев, и я искал способ выплеснуть его.

Но Кай был не виноват в этом, поэтому я лишь махнул ему рукой и прокричал, чтобы он уходил прочь, а сам забился в угол, склонив голову, и поднял рядом с собой небольшой осколок зеркала. Взглянул в его отражение и вновь увидел свое лицо… нет, не свое, а лицо какого-то старика, которого я никогда не видел и надеялся больше никогда не увидеть!

Закричал вновь, чудом не сорвав голос, и сжал в ладони осколок зеркала. Была бы кровь, она бы уже капала на замызганный пол, но этого не было.

Только потом я понял, что отличалось в отражении этого осколка от отражения из цельного зеркала – глаза. В осколке я увидел не разноцветные, а серые глаза и таинственный блеск на груди какого-то до боли знакомого металла…

Глава Υ. Взаперти

А после случившегося меня заперли в моей же комнате и запретили выходить. Кай больше не навещал меня, приходил лишь Джон, который рассказывал последние новости из Кингсмута, пытался помочь навести порядок в комнате, хоть сколько-нибудь улучшить убранство, и в какой-то степени мне показалось, что он очень хочет подружиться.

Но это было совершенно не так. Он изучал меня. Интересовался, что произошло накануне. Любопытствовал насчет моего вернувшегося зрения и состояния здоровья в общем. Обработал и зашил мои раны, но и не надеялся, что они затянутся. А они – затянулись.

Пытался навязать мне полное обследование моего механического сердца, но я отказывался. И все чаще задумывался о том, чтобы снести себе голову, – уж это-то должно же было помочь, чтобы наверняка умереть. Но после задумывался о том, что мое появление здесь не случайно, и продолжал ждать. Наверное, чуда.

Джон приносил мне электронные книги на устройстве, подобном исину, но как только об этом узнал кто-то из верхушки местной власти, пришлось отдать. Я был взаперти и стал узником. А после и доктор перестал меня навещать. Серые будни превратились в кошмар, теперь совсем без общения, да еще и с закрытой наглухо дверью.

От одного лишь упоминания об этом Кингсмуте воротило. Я не желал видеть город, лишь бы убраться как можно дальше, куда-нибудь, где никто обо мне не знает. Пытался предложить эту затею: «Изгнать меня из города», но ко мне так никто и не пришел.

Прошло больше трех месяцев, об этом мне говорили насечки на стене, но меня так и не посетили. Казалось, что обо мне забыли навсегда. А еще казалось, что я все-таки окончательно сошел с ума. Теперь не просто разговаривал сам с собой, но и видел образы-призраки своих бывших друзей, сослуживцев и других, как людей, так и Арков (хотя это всегда был один и тот же Люциус). Я разговаривал с ним, обсуждал свои же собственные мысли и с каждой секундой сходил с ума все сильнее и сильнее.

А после вновь послышались удары по барабанам, – да, теперь это было несколько барабанов, вместо одного. Они резонировали по всей комнате и налетали со всех сторон. Казалось, протяни руку – и окажешься в том месте, где и должен был проходить ритуал.

Удары стучали ровно три дня. Они отчасти сводили с ума, а с другой стороны, придавали сил. И в одно мгновение я был преисполнен чувством долга.

«Меня ждали! Я должен идти! Я не могу опаздывать!»

Поднялся с кровати и двинулся к металлической двери с цифровым управлением, хоть она и открывалась только с внешней стороны. Звуки барабанов усилились, теперь их было сотни. Все стучали, отзывались эхом, наполняли меня своей природной силой. Я замахнулся, чтобы нанести по двери удар, и барабаны стихли. Кулак соприкоснулся с дверью и увяз в ней. Я оставил в металле глубокую вмятину, а сам впал в безумие. Во мне проснулась какая-то безумная жажда крови, ярость зверя. И зверь рвался из меня наружу.

Еще несколько десятков ударов – и дверь слетела с петель, ударившись о противоположную стену с гулким звоном, разнесшимся по всему этажу. А меня все еще переполняла жажда крови. Барабаны вновь застучали у меня в голове, и мне лишь оставалось прокричать то, что крутилось на языке:

– Я иду, Кингсмут! Дрожи от страха и беги!

Я не мог объяснить, что со мной происходило, но чувствовал себя так, словно был быком, сильным, безумным и готовым сорваться буквально на все, словно все и было облеплено красными тряпками, которые я хотел рвать и метать. Вот оно – безумие, вот она – жажда крови, дремавшая во мне!..

Глава Τ. Память

Но город меня не встретил ни со страхом, ни с радостью. Он попросту забыл обо мне вместе со всеми его жителями.

…Я завернул за угол почти не освещаемого коридора и столкнулся с двумя охранниками. Они лишь взглянули на меня и быстро подняли перед собой пистолеты, – или что было у них в руках? А я сам все с той же яростью ринулся на них.

Выстрел, но никакого звука даже и не было. Меня просто парализовало. Все тело свело судорогой, по мне прошелся сильный разряд тока. Настолько сильный, что мое тело забилось в конвульсиях на полу, а глаза закатились. Мир вновь померк для меня, и я утонул в этой тьме.

Очнулся я лишь позже, но, сколько времени прошло с момента моего отключения, я не мог сказать. Я лежал в белоснежной комнате на висящем прямо в воздухе элегантном операционном столе из гладкого пластика, – или что-то типа того, – и металла.

Рядом кто-то возился и изучал информацию на голографическом экране. Я глянул в сторону этого человека в белом, с серыми вставками, обтекающем костюме, на котором не было ни пуговиц, ни молний, и вообще казалось, что его невозможно ни одеть, ни снять, не разрезав хоть в каком-нибудь месте. Я узнал своего врача, что прикусывал губу, – явно нервничал.

– Джон, что происходит? – произнес я почти беззвучным голосом.

Мои руки и ноги были привязаны эластичными ремнями, что держали крепко и не давали освободиться, но мягкими, что не натирали кожу. Те силы, что были раньше – пропали.

Джон обернулся и удивленно глянул на меня, а после заговорил:

– Откуда вы знаете мое имя?

– Джон, это же я, Мортимер! – с тем же удивлением произнес я. – Ты же сам приходил ко мне, пока тебе не запретили.

Лицо доктора напряглось, от чего появились морщинки на лбу. Взгляд был растерянным.

– Нет, я вас даже не знаю. Ни разу не видел! – задумался, вновь глянув на экран, и добавил: – Да и если бы знал, вы же опасны для общества. И… и вообще, кто вы? Вернее, что вы?

Я испугался. Как могло быть так, что человек попросту забыл меня за какие-то три месяца, что мы не виделись? На ум приходило лишь то, что здесь не обошлось без предметов. Только они были способны на это.

– Позови Кая, он точно должен помнить меня. Он все объяснит! – в моем голосе так и сквозили нотки обреченности и малейшей надежды.

Сначала Джон не соглашался привести мальчишку, но все же сломался и согласился. Напоследок сказал, что если и Кай меня не узнает, то он продолжит свои опыты, так как видел во мне лишь механизм, – возможно, одного из исинов воплоти, что существовали в прошлой Вселенной до того, как они все, Объединенное Человечество, оказались на Пангее Ультима.

Прошло минут двадцать, и дверь открылась. В операционную, – или что это вообще была за комната? – сначала вошел Джон с серьезным лицом, а после – мальчишка.

Кай был растерян и даже напуган. Его светлые, пшеничные волосы, что прикрывали глаза, сейчас были аккуратно поправлены в сторону ладошкой. А вот в глазах читалось сомнение. Казалось, что мальчик узнает меня, силится вспомнить, вернуть мой образ из пучин сознания, но у него это никак не получается. Глянул еще раз на меня, останавливаясь на лице, а затем перевел взгляд на стенку, потупился.

Доктор взглянул на него и задал свой вопрос:

– Кай, ты знаешь, кто это?

Мальчик долго смотрел на стену за мной – я чувствовал, что он смотрит не на меня, а мимо меня, – а после покачал головой и тут же убежал прочь. Дверь закрылась за ним. Джон подошел к столу и посмотрел мне в лицо.

– Как я и думал, – произнес он и вернулся к своему экрану. – Я все же узнаю, что ты такое, и разберусь в твоей системе. Это сердце – явно прогресс в науке, и я хочу его досконально изучить! – я заметил, как Джон улыбнулся, и в этой улыбке я не увидел ничего доброго.

Доктор отвлекся от экрана и взял с парящего столика эластичные перчатки. Натянул их на руки и вновь глянул на экран, положив правую руку на столик, словно попытался опереться на него. Повернулся ко мне и аккуратно подхватил какое-то устройство, поднес к глазам и, изучив его, улыбнулся.

Я запаниковал. Мне стало страшно. А теперь я и вовсе понял, что скоро мое сердце разберут на части, тем самым убив меня.

– НЕ-Е-Е-ЕТ! – вырвался крик из моего горла, а я сам забился на операционном столе, пытаясь высвободиться. – Нет, Джон! Отпусти меня! Джон, попытайся вспомнить! Прошу тебя! ВСПОМНИ! – из глаз сами собой побежали ручейки слез. – Не убивай меня!

Я только понял, что все же хочу жить дальше…

Глава Σ. Человек-невидимка

Джон уже стоял надо мной с лазерным скальпелем, чтобы провести им по разметке на моей груди. Оставалось лишь включить его, и я бы испытал страшную боль. Я умолял его этого не делать, кричал, грозился, но он лишь воткнул в уши какие-то капельки, – видать, это были наушники, – и стал напевать какой-то мотивчик.

Он смотрел в мои напуганные и слезящиеся глаза и лишь улыбался.

«Вот ублюдок!»

А я продолжал смотреть в его глаза и про себя умолять до самого последнего момента, чтобы ничего не произошло. Но ожидать чуда не стоило. Лазерный скальпель был включен, и мою грудную клетку поразила страшная жгучая боль, что я взвыл и забился в конвульсиях. Но путы держали крепко, а Джон продолжал свое дело.

А после боль прекратилась. Я все еще пытался унять ее и, видать, чисто инстинктивно пытался хватать воздух ртом, хоть и не нуждался в нем. Резь и жжение улеглись, и я сквозь слезы все же смог взглянуть в лицо своего истязателя. И на нем я увидел лишь растерянность. Казалось, что он смотрел сквозь меня и пытался понять, что он вообще делает.

Джон прикусил губу, отложил на парящий рядом столик лазерный скальпель и вернулся к своему экрану, на котором пропала вся информация. Что-то еще подумал про себя, а после усмехнулся, достал из ушей капельки и добавил, уже вслух:

– Кажется, совсем уже заработался.

– Отпусти меня, умоляю! – взвыл я, но он меня даже не услышал.

Лишь еще что-то набрал на своей панели, и ремни больше не сдерживали меня. Прошелся взад-вперед, расставляя по полкам какие-то колбы и инструменты. Я же быстро слез со стола и упал на пол. Грудная клетка все еще очень сильно болела.

– За что? – воскликнул я, но и этого Джон не услышал, занимался своими делами.

Я из последних сил поднялся и оперся о парящий в воздухе стол, чтобы не упасть. На ватных ногах добрался до Джона и намеревался ударить его, но лишь положил руку ему на плечо…

И рука провалилась сквозь его тело, словно он стал бестелесным духом.

…Отшатнулся от него и чуть не упал, если бы в последний момент не ухватился за какой-то странный прибор, назначение которого было мне неизвестно.

Теперь я совершенно не понимал, что происходило. Все вещи и предметы остались осязаемыми, но вот Джон был для меня лишь призраком или образом, голограммой. Или, может, я сам лишился тела и превратился в привидение?

Ответа не было, и это стало еще одной загадкой, терзающей мой разум. Я бросился прочь из этой операционной, бегом по коридорам, терпя жжение в груди. Мимо охранников, что тоже меня даже не заметили, и прямиком на улицу, залитую солнцем и снующими людьми. Я впервые увидел Кингсмут, и он был прекрасен, хоть и находился все еще в стадии одной большой, я бы даже сказал, колоссальной стройки.

Башни вырастали до самых небес, а люди все это строили, трудились, не жалея себя и своих сил. Один большой улей, где каждый стоял стеной друг за друга. Одна большая семья, в которой все знают всех.

Я мчался по улицам и пытался привлечь к себе внимание, но никто даже и глазом не повел. Пытался прикасаться к людям, но каждый раз повторялась та же история, что и с Джоном: я попросту проходил сквозь все живые организмы. Нет, вернее сказать, я проходил сквозь все разумные организмы, и это меня пугало.

Я брал какие-то вещи прямо на глазах у людей, но создавалось такое ощущение, что и они попросту пропадали и оставались незримыми и бестелесными так долго, пока находились в моих руках.

Я уже не бежал, а лишь брел, пытаясь осознать, что же все-таки произошло. Брел и брел, пока не споткнулся на ровном месте и не упал на дорогу, подняв клубы пыли. Откашлялся и протер глаза, не на шутку разозлился, что даже закричал во весь голос и бил кулаком об каменную плитку улицы, пока не разбил кулак в кровь, если забыть о том, что крови во мне и не было вовсе.

Меня трясло, я всхлипывал и проклинал все, что только было можно, но это так и не принесло желаемого успеха. Со мной никто не заговорил, никто даже не бросил на меня заинтересованного или напуганного взгляда. Как будто ничего и не произошло.

Мне пришлось подняться, опираясь на свою ногу и стену домика, у которого я и навернулся. В глаза ударил солнечный свет, также отразившись и от окон, превратив их тем самым в зеркальные поверхности – и если не полностью, то частично.

Я глянул в отражение одного из окон и увидел, что мои глаза были серого цвета, вернее, голубого, но старость принесла свои плоды. Я тут же вспомнил Константина, моего верного человека, и то прозвище, что ему дали: Человек-невидимка.

И, может, я не совсем походил на Костю, в плане способности и ситуации в целом, так как был даже не просто невидимкой, а привидением, я осознавал, что это такое. Начал понимать, с чем столкнулся.

А также понял, какую цену мне пришлось заплатить…

Глава Ρ. Отшельник

На многие и многие годы я превратился в отшельника. Города сменялись городами. И в каждом из них я встречал лишь счастливые лица людей, которые строили свои дома и обживали их новую, родную планету. Кто-то все еще, по старинке, называл ее Пангеей Ультима, а кто-то говорил с улыбкой на лице и протяжно, чтобы его слышал каждый: «Земля!»

Люди были счастливы, а я радовался тому, что наконец-то все изменилось и, как казалось, да и кажется сейчас, к лучшему.

А мне лишь оставалось странствовать, пребывая для всех невидимкой и призраком. Слушать разговоры разных людей. И в каждом разговоре было что-то светлое. У кого-то родился ребенок. Кто-то женился. А там строится новый город. Урожай становится лишь больше и вкусней, если верить словам. И ни одного слова о чем-то плохом. Ни заговоров, ни убийств, ни лжи и обмана, ни коварства и злобы. Омрачали лица жителей лишь вести о чьей-то смерти, естественной или по болезни, конечно же. Но, погоревав, все продолжали жить дальше. Это и был «круг жизни».

Читал книги, но они очень быстро приелись. Кинематограф лишь начал зарождаться, поэтому ничем подобным не увлекался. Зато очень сильно привлекло обучение в университетах. Наука стала моей новой жизнью. Я успел отучиться на многопрофильного врача, хотя и без практики, так как мне это было недоступно. Обучился архитектуре, инженерии, физике, химии и другим наукам. Но после и это призвание начало приедаться.

Хотя я и пытался разобраться в устройстве своего сердца, но в итоге не достиг каких-либо успехов. Казалось, что оно создано не человеком, что оно не сконструировано, а просто создано в том виде, каком оно и было. Поэтому после долгих лет мучений я плюнул на это дело.

Годы сменялись годами, а я не старел, хоть уже и был стариком, – об этом напоминали шрамы, что побаливали, и ноющие суставы, да и сам мой внешний вид, – продолжая оставаться бессмертным. Тут Джон не соврал.

И так прошло больше восьмидесяти лет. А я все продолжал ждать чего-то, хотя и не понимал чего, так как смерть не была исходом…

А ведь я пытался. Стрелял себе в голову, тут же отключался и просыпался через несколько дней с больной головой и затягивающейся раной. Все же я был проклят на вечные скитания, так мне казалось…

Глава Π. Любовь сына к матери

А после я занялся совершенно другими «раскопками». Пытался отыскать все, что только мог, на тему Войны Грехов и все, что с этой войной было связано. Но материала почти не оказалось. Лишь слова свидетелей, да и то в них было очень много противоречий и недосказанностей.

Виной этому служило то, что почти вся важная информация хранилась у исинов, а они, как известно, были выведены из строя при перемещении через пространственно-временной тоннель. Они просто отключились, а вся информация в них самих – была уничтожена. Программа была стерта, без возможности ее возвращения.

Люди на Пангее Ультима пытались их вернуть, но исины отказывались работать. Все было верно, все должно было работать, но программы так и не могли вернуть утраченный искусственный разум. Лишь глупые программы, ограниченные фантазией своих создателей, не более…

Информации по Войне Грехов почти не было. И мне казалось, что я вновь оказался в тупике. Пытался, конечно, собрать информацию из слухов и домыслов, – ведь все, кто пережили то событие, уже давно покоились в земле, – и отсеять ее через фильтры. Но вновь ни к чему не пришел, кроме тех основных сведений, что знал каждый живущий на Пангее Ультима.

И лишь тогда я понял, что, если у живых спросить было нельзя, стоило обратиться к мертвым.

Первым человеком в моем списке была мама, Регина Малой. Я желал оказаться на ее могиле, и даже не для того, чтобы попытаться что-то выяснить, а для того, чтобы просто проститься с ней, навестить ее и поговорить, хоть и понимал, что она вряд ли ответит мне.

Найти ее могилу оказалось очень трудно, так как упоминаний об этом почти нигде не было. Пришлось подключать к этому делу все свои знания и информацию о Войне Грехов, что я скопил за долгие годы. И в итоге среди множества городов Объединенного Человечества, что люди начали строить сразу по прибытии на Пангею Ультима, я выделил лишь один.

Реджин.

Я интуитивно понял, что город так назван совсем не случайно…

И теперь я был на этом кладбище, что было посвящено всем звездным бойцам-освободителям, участвующим в Войне Грехов. Аллея, вымощенная из белого гранита с примесью чего-то еще, и ряды могил, а впереди статуя женщины, в три раза больше ее прототипа, Регины Малой, моей мамы.

Статуя выглядела столь реалистичной, что я сначала даже дар речи потерял, так как посчитал, что вот она, стоит прямо передо мной, живая. На ней был надет военный костюм, но даже он выглядел на ней как потрясающее обтягивающее платье в пол, стройнил ее и делал еще привлекательней. В одной руке она держала раскрытую книгу, а вторую подняла к небу, ладонь была сжата в кулак. А потом я обратил внимание на ее лицо и глаза – они были разноцветными: голубой и зеленый. Улыбнулся, так как понял, что́ именно она сжимала в кулаке при жизни.

Наваждение прошло, и я приблизился. Провел по ее руке и ощутил лишь камень, что холодил кожу. Положил хризантемы, что она так любила при жизни, прямо на книгу, а сам присел на постамент у ее ноги и облокотился на нее.

Обратил внимание на надгробную табличку:

«Защитнице и спасительнице всего Объединенного Человечества.

Помним. Любим. Скорбим».

А ниже дата смерти без даты рождения: «01.01.01».

Я улыбнулся. Летоисчисление все-таки шло не от Войны Грехов, а от смерти мамы. Люди помнили ее, хоть со временем и забыли детали минувших лет. Она стала частью их жизни. Она спасла их всех. И я гордился ей.

В памяти всплыло стихотворение, что однажды она написала уже после смерти своей мамы, моей бабушки. Она никому его не показывала, но на протяжении почти полугода сжимала листок в кулаке и раз за разом повторяла этот стишок, словно он помогал ей смириться со смертью, с утратой. И однажды она сожгла листок, так и не показав его всем остальным, ни мне, ни папе, ни моему брату, ни кому-то еще.

Но я однажды, когда мама уснула в кресле и разжала свою ручку, выпустив смятый листок, прочел это стихотворение. Оно даже не запомнилось мне тогда, но я так же вложил листочек маме в руку, а после укрыл одеялом.

И кто же знал, что спустя столько сотен лет – меня и самого удивляет столь большое количество времени, пролетевшее для меня как миг, – я окажусь на маминой могиле и вспомню то стихотворение, как будто вновь вижу его перед глазами, а затем разомкну губы и прочту его вслух:

От глаз ушло и скрылось Совершенство,

Из рук ушло виденье Красоты!

Из сердца вырвать образ твой – Бессильны.

Для нас одна беда –

Твоей любви лишиться навсегда!

Я утер выступившие слезы и постарался улыбнуться, но понимал, что это у меня вряд ли получилось. Накатила тоска. Глянул на цветущие рядом цветы, нежно провел рукой по статуе в надежде, что мама почувствует, поймет, что я здесь, я рядом. Откашлялся и заговорил слабым, уставшим голосом:

– Привет, мам. Гляжу, жизнь у тебя тоже оказалась насыщенной, – усмехнулся. – Как и у меня. Вот как-то смог пережить тебя на сотню лет, да еще и умереть трижды. Но, думаю, и у тебя было что-то подобное, если, конечно, не веселей. А теперь я – старик с механическим сердцем и, кажется… стал бессмертным. Так грустно. Вот бы я мог поговорить с тобой, вспомнить детство, поделиться историями. Но… все стало иначе. Ты спасла мир, и я спас мир, каждый по-своему. Кажется, это становится нашей семейной традицией, – рассмеялся, совсем по-доброму. – А сейчас… я даже не знаю, что мне делать. Живу и не понимаю, для чего вообще мне дарована эта жизнь. Неужели зря?

И вновь барабаны. Стучат приглушенно, но я их слышу. Бум-бум. Бум-бум. Поднимаю взгляд к небу, там солнышко светит, так хорошо. А тут эти барабаны продолжают меня мучить. Опускаю взгляд, и барабаны стучат быстрее и громче. Взгляд встречает книгу, и я отчетливо вижу обложку.

Название на русском, да и имя автора тоже. Вся моя семья, конечно, знала этот язык и иногда говорила на нем, – я лично владел им искусно, но тут можно было объяснить тем, что я один из странников, а они славились своей способностью к языкам, – но мама больше любила изъясняться на английском. Хотя сколько времени прошло с тех времен? Сколько ей пришлось повидать времен и мест, прежде чем она оказалась спасительницей человечества?

Вновь оглядел книгу: на ней значилось и название, и инициалы автора, и незамысловатый рисунок в виде какого-то символа, состоящего из четырех незавершенных кругов, сцепленных друг с другом по типу символики Олимпийских игр. Но важным были инициалы автора. Я уже слышал об этом человеке и вспомнил, кто именно говорил мне о нем. Люцифер, в первый и последний день нашей встречи.

Барабаны заглушали собой весь окружающий мир, и я неосознанно понял, что я нашел свою цель.

Один раз – случайность, два раза – совпадение, три – закономерность.

Барабаны стихли. А я лишь уверился в том, что дальнейший мой путь определен.

Поднялся с постамента, отошел на несколько шагов и взглянул на лицо мамы. Глаза изменили цвет и стали серыми, и я почему-то не придал этому внимания. Посчитал, что так и должно быть.

Я нашел подсказку и воспользуюсь ей.

– Спасибо, мама, – произнес я, сдерживая слезы. – Я люблю тебя!

Повернулся и уже направился к главным воротам, как услышал за спиной голос, который не мог спутать ни с каким другим:

– И я люблю тебя, сынок! – голос, казалось, разносился со всех сторон, и в нем передавалось столько теплых эмоций, что я не смог сдержать слез и улыбки.

Голос стих, и шумели лишь птицы да вновь набирающий громкость барабан.

Я резко обернулся в надежде увидеть ее образ, но ничего не было, лишь ее статуя. Ни призрака, ни чего-то другого. Но я был уверен, что слышал именно ее голос и ничей другой. Оббежал статую взглядом и улыбнулся, демонстрируя миру свои белые зубы, так как и статуя улыбалась мне в ответ, что я заметил лишь сейчас, – а ведь казалось в прошлый раз, что лицо статуи более серьезное и целеустремленное.

Стоял, смотрел и улыбался, не в силах передать всю ту любовь, какую испытывал. Помахал статуе рукой, словно на прощание, и не образу, вытесанному из камня, а вполне живому человеку, машущему в ответ.

– Пока, мам! Я еще приду, обещаю! – и не в силах обернуться, попятился к воротам. И лишь прямо перед ними обернулся и, вытирая с глаз последние слезы, произнес в пустоту: – Можно было бы все вернуть и все исправить… Была бы такая возможность – я бы ей воспользовался… Обязательно воспользовался бы, мама!..

Глава Ο. Зов сердца

Я проснулся в поту, просто подскочив с кровати. В ушах стоял бой барабанов – эта гамма стучащих звуков разрывали мои уши. Я закрыл их руками, скорее инстинктивно, нежели обдуманно. Но бой не прекращался. А ведь давно знал, что эти звуки исходят не извне, а словно изнутри меня, из самого разума или сердца…

За дверью моей небольшой, но уютной хижины, что я сколотил неподалеку от города Харглен, стояла теплая и даже душная весна 213 года от Войны Грехов, или, если быть более точным, с момента смерти моей мамы, Регины Малой.

Столько лет утекло с тех пор, как я оказался на Пангее Ультима. Человечество обживалось в новом мире, и меня очень сильно печалил тот факт, что люди старались забыть свое прошлое, пытались начать жить с чистого листа. Война Грехов вместе со спасителями Объединенного Человечества были без права на то забыты и унесены за сознание нового поколения. Даже в учебниках истории почти ничего не осталось о тех временах. Люди освободились от прошлого с радостью, причинив тем самым боль моему механическому сердцу.

И все эти долгие годы я пытался цепляться за подсказки, что подкидывала мне судьба, но они ни к чему не приводили. Даже та книга, что я встретил на руке статуи моей мамы, – кстати, к слову, кладбище было заброшено и в итоге исчезло с лица земли временем и самой природой, – не дала мне подсказки к дальнейшим действиям. Ее бумажный прототип, который я с трудом отыскал в одной из библиотек крупных мегаполисов, потрепанный и лишившийся переплета, я прочитал раз сто, если не больше, и, казалось, буквы отпечатались в моем сознании, но, как я и сказал, это не принесло мне знаний, которых я требовал…

Я поднялся с кровати, а барабаны продолжали стучать, разрывая мой разум. За минувшие годы тело стало хуже слушаться меня: суставы болели, чуть ли не каждый день, а иногда и вовсе то руку, то ногу сводило судорогой. Зрение портилось, но я все же продолжал читать и искать хоть какие-то крупицы информации. Продолжал искать и надеяться, что все то, что со мной произошло здесь, на Пангее Ультима, не зря.

Добрался до бочонка с водой и умыл лицо, глянул в зеркало и оторопел. Глаза вновь были голубыми, вернее, серыми из-за старости. Но будь я молод, я бы четко увидел небесную голубизну. Барабаны не смолкали.

Накинул на себя легкий костюм, который был модным в городах. На них не было ни пуговиц, ни молний, ни застежек. Да и одевались они очень легко: стоит лишь накинуть на плечи, и он сам примет необходимую форму. Можно, конечно, было поиграться с настройками и даже изменить цвет, но этот серебристый оттенок с белыми полосами и золотистыми, словно солнечный луч, вставками мне нравился. Всунул ноги в ботинки, которые так же подстраивались под мое тело, и направился к входной двери. Распахнул ее – и на мое лицо упал солнечный свет, а также в этот момент под аккомпанемент барабанов я услышал этот голос, который нельзя было услышать нигде в мире, так как его и описать-то было невозможно:

– И-иди ко мне-е…

Я вздрогнул и лишь через какие-то мгновения сделал шаг наружу из своей хижинки. И вновь голос:

– И-иди ко мне-е… Я жду-у тебя-а…

Мне не было страшно, но это было что-то совершенно необычное. Я никогда не слышал ничего подобного и вот – этот странный голос, зовущий меня, манящий. Бой барабанов усиливался, а после резко стих.

Вспышка перед глазами – и я потерял ощущение своего тела. Передо мной стали проноситься звезды, но не перед глазами, а перед самим разумом. А после эти звезды сложились в образ, мираж, нечеткий и расплывающийся.

Я увидел людей, целый лагерь. И все заняты своей работой. Какое-то большое устройство, направленное сверлом прямо на землю. И все это было без какого-либо звука. Барабаны вновь начали стучать в голове, вернее, не в голове, они исходили прямо со всех сторон. Но барабан стих, и появились другие звуки, дополняющие картинку.

Голоса людей, шум каких-то двигателей, а после громкий, ревущий, разрезающий звук свист – это та буровая установка начала свою работу.

Видение пропало, растекаясь в стороны, а потом вновь появилось, но все стало уже иначе. Буровая установка была отогнана в сторону, а в том месте, где она бурила землю, образовался ход, тоннель, в котором начали работу люди.

Бой барабанов вновь возник и бил еще сильнее, четче, звонче, выбивал ритм…

И я понял, что это был за ритм. Так бьется сердце, нет, сердца…

Видение поплыло по тоннелю, встречая по пути людей, устанавливающих что-то, доделывающих, переговаривающихся между собой, все дальше и дальше, углубляясь под землю, словно направлялось к самому сердцу земли. И я летел вместе с этим видением. Это путешествие продолжалось достаточно долго, но с приближением стук сердец лишь усиливался, становился отзывчивым и резонировал от сводов тоннеля, сливаясь в единое целое.

И путешествие было прекращено. Здесь было так темно, что легко можно было бы употребить выражение: «Хоть глаз выколи». До этих глубин люди еще не успели добраться, и я был первым свидетелем того, что мне хотели показать.

Вдруг стало появляться освещение, или я начал привыкать к этому мраку, находить очертания, видеть то, чего не должен был видеть вовсе. И я увидел, к чему меня вели.

Я находился в большой и просторной естественной нише, а ровно по центру этой ниши был столб, монолит, состоящий из одного цельного материала, отличающегося от всех других, что здесь находились. И не узнать этот материал я не мог.

Орихалк. Божественная ртуть, или «Слезы Богов». У этого металла было много названий, известных и не известных мне. Но все они объединялись лишь в одном – это был тот самый металл, из которого были выплавлены все фигурки животных, что давали своим обладателям сверхъестественные силы.

И у меня самого было две фигурки: Сурок и Наутилус, так что я не мог ошибиться.

Стук сердца стих, и вновь послышался голос, но теперь он звучал громоподобно и раскатисто, резонируя от стен и потолка:

– Иди-и ко мне-е! Я жду-у тебя-а!

И видение исчезло. Просто оборвалось, выкинув меня из себя.

Барабаны, или сердца, больше не стучали.

Я открыл глаза и обнаружил, что лежу на траве неподалеку от своей хижины. Поднялся на ноги, отряхнулся и посмотрел далеко на горизонт. Я знал, что сердце все еще бьется, и я знал, где именно, в каком направлении мне нужно идти, чтобы добраться до него.

И я сделал первый шаг, а затем второй и третий.

Меня призвали, и я отозвался на этот зов…

Глава Ξ. Контакт

Шестнадцать суток мне пришлось потратить, чтобы на своих двоих преодолеть такое расстояние до этого маленького поселения Кервилль, – где и происходили раскопки, что я видел в своем видении, – какое никто другой не смог бы проделать за такое время.

На меня, как обычно, – я к этому уже привык – не обращали внимания. Я оставался привидением, не более. Но шахтеры и прочие люди сновали по улочкам этого маленького поселения почти в любое время суток. Буровые работы были проведены еще шестнадцать дней назад, теперь же лишь прокладывали шахту, укрепляли ее, чтобы не обрушилась и прочее и прочее. Но для меня все это было не важно.

Я больше не слышал стука сердца, что звало меня, но я отчетливо ощущал его внутри себя, его присутствие в моем разуме и в моем механическом сердце. Оно звало к себе, и я повиновался этому зову по собственной воле. Перебирал ногами и шел в его направлении.

Спустился в шахту, начало которой оборудовали и надежно укрепили. Здесь был свет, что лился из ламп, но были и люди, которые теперь совершенно не интересовали меня. Я лишь шел на стук сердца, что я не слышал, но ощущал. Вперед и только вперед.

Спустя километра четыре свет резко оборвался – это край, до которого только и успели укрепить шахту и обеспечить ее линией электропередачи, а следовательно, и светом – и я углубился во мрак. Идти стало тяжелее, но теперь я полагался не на зрение, а на резонанс звука, что отталкивался от стен и указывал мне, где препятствие, а где свободный проход. Я напомнил сам себе летучую мышь, которая полагалась лишь на ультразвуковые колебания. Именно из колебаний я сложил в своей голове прототип карты и двигался все дальше, углубляясь, к таинственному монолиту из столь же таинственного металла.

Путь был тяжел, что заныли уже и ноги, хотя раньше я не жаловался на них в моем шестнадцатидневном переходе от хижины, что я сколотил, до Кервилля. А теперь будто что-то изменилось, не вокруг меня, а во мне самом. И эти изменения не пугали меня, а лишь радовали, хотя я и не мог найти для этого причин.

Казалось, что тьма уже поглотила меня, не оставив и клеточки моего тела. В эти мгновения хотелось забыть об этом зове и броситься назад, на поверхность, к свету, но присутствие этого сердца во мне разубеждало меня и направляло дальше. И я шел, так как понимал, что другой истины нет. Ответ близок.

И так, делая шаг за шагом, я все же добрался до ниши, в которой и находился монолит. Я был дезориентирован и не мог даже предположить, сколько километров я прошел, углубляясь под землю. Хотя теперь это было не важно.

Ниша была наполнена гудением, стуком сердца, или сердец, и присутствием чего-то более могущественного, чем я мог себе даже вообразить. Я не видел самого монолита перед собой, так как глаза и сейчас были мне не помощниками. Полагался лишь на слух и свои ощущения. Я знал, что уже добрался до своей цели, но что делать дальше, не имел понятия.

Сделал несколько неуверенных шагов, наполненный атмосферой самого места и той силой, что я ощущал всем своим телом, исходящей из самого монолита. И еще несколько шагов.

– Услышь меня-а! – прокатился по всей зале голос, словно исходящий из монолита. – Почувствуй меня-а! Прикоснись!

Если бы я мог дышать, я был бы уверен, что у меня перехватило бы дыхание, а так я лишь почувствовал, как задрожало мое тело, напряглись мышцы. Сделал еще несколько шагов и вытянул дрожащую руку. Я чувствовал. Я услышал. Он совсем близко. Лишь еще один шаг – и я прикоснусь к нему. Я пойму, для чего я здесь.

Шаг – и подушечка моего указательного пальца прикоснулась к ледяному металлу. Холод разлился по всему моему телу. Я замер, а вместе со мной остановило свой ход и мое новое механическое сердце.

А в следующее мгновение мой разум пронзил, словно игла, колоссальный поток информации…

Глава Ν. Сердце Мира

Я растворился, потонул в этой информации и перестал быть тем, кем был. Я стал такой же информацией, что меня и окружала. Я изучал окружение вокруг меня, и оно изучало меня. Оно не отторгало, но принимало меня, словно я был лишь утерянной его частью. Блудный сын, что в итоге вернулся в родительский дом.

И я теперь понимал, где я очутился. Я был в Сердце Мира. Я был его частью. Кровь от крови…

Сердце рассказывало мне свою историю, столь большую и древнюю, углубленную не только в далекое прошлое, но также и будущее. Я увидел в Сердце то, что уже встречал ранее.

Сурок. Он был частью Сердца Мира, вернее, оно и было Сурком.

А это значило, что сама грань между временем была стерта. Сердцу Мира было не важно, когда произошло то или иное событие, для него все было и оставалось действительностью. Прошлое, настоящее и будущее, в представлении людей, стирались, так как в этих рамках не было смысла. События просто были, есть и будут.

Я узрел его суть и сам стал этой сутью. Я видел ветки событий, как произошедших, так и тех, что могли произойти, но по каким-то причинам не произошедшие.

Но главным было то, что Сердце открылось передо мной, и я увидел его природную суть. Люди всегда гадали, как все было создано, но теперь я знал это наверняка в том смысле, каком смог это понять.

Изначально было лишь Сердце, материя всего сущего. Оно создало землю, галактики, планеты, Солнечные системы и все остальное. Оно создало все живые организмы, в том числе и людей. И оно всегда призывало своих детей под свое заботливое и теплое крыло.

Сердце нуждалось в нас, как и мы в нем. И теперь, когда оно поведало мне обо всем, мы стали единым целым.

Контакт прервался, и я вновь оказался в зале, стоя перед монолитом.

– Ты видел! Ты ощутил!

И я вновь стал дышать. Тяжело, прерывисто, но я делал каждый вздох с наслаждением. Тьма расступилась, и я видел все, словно при солнечном свете. Прикоснулся к монолиту вновь и почувствовал тепло, из него исходящее. Ласково провел ладонью.

– Но зачем тебе я? Зачем я здесь? – соскользнули с моего языка вопросы.

– Чтобы узреть! – раскатился голос Сердца Мира по нише. – Чтобы поведать другим!

И я кивнул, соглашаясь. Ведь я стал гонцом самого Сердца Мира, чтобы поведать остальным людям о том, что видел и знал. И эта история исчислялась сотнями миллионов лет, повторяясь вновь и вновь от самого начала до конца, чтобы раз за разом быть вновь рассказанной тем, кто готов будет выслушать.

Его устами стану я, и буду я молвить слово, что он вложил в меня…

Глава Μ. Бумага и чернила

Я был преисполнен своей целью. Рассказать историю, что теперь казалась мне четкой, словно я сам пережил ее. Но только я выбрался из шахты, что вела к Сердцу Мира, я тут же предался унынию, так как я все еще оставался для людей лишь приведением. Они не видели меня и не слышали, а значит, я и не мог донести до них ту историю, что узнал.

Прошли месяцы, но я так и не добился желаемого результата и в итоге решился на другую меру, которая позволила бы мне исполнить свою цель. Я решил записать все то, что знал, и для этого мне потребуется много времени и много терпения, но я был готов и решителен.

Многие голографические панели и компьютеризованные устройства не были помощниками в моем деле, так как вносимая в них информация в итоге попросту исчезала. Пришлось довериться идее на счет бумаги и чернил, но с этим была одна проблема. Технологии людей были развиты так сильно, что больше никто не нуждался ни в бумаге, ни в чернилах, попросту никто больше не использовал систему рукописи. А ведь для меня это оставался лишь один-единственный выход.

Пришлось потратить еще пару месяцев на поиски – и они увенчались успехом. Бумага нашлась достаточно легко. Какой-то институт приучал своих студентов к такому интересному методу работы, надеясь, что написанные от руки слова будут лучше запоминаться. Результатов это, правда, не приносило, но мне было лишь на пользу. Я унес оттуда десять пачек бумаги, так как точно не знал, на сколько листов выльется мое послание, да и сколько бумаги будет испорчено в ходе работы.

С чернилами все было значительно сложнее. В том самом институте вместо чернильных ручек использовали лазерные. Но после нескольких десятков сожженных листов, я отказался от затеи воспользоваться ими.

В итоге чернила нашлись в приморском городке Радон, где один из жителей решил заняться столь странным для этого нового мира промыслом. Он добывал чернила и продавал их в стеклянных колбочках в виде сувениров для приезжих и местных. Этими чернилами и пришлось вести работу, а ручкой послужили гусиные перья, которые я также взял с запасом.

И когда все приготовления были завершены, я постоял на крыльце своей новой хижины, что была в ускоренном режиме построена мной неподалеку от шахты, покуривая самокрутку – одну из моих новых радостей жизни. А после зашел внутрь, сел за стол и принялся за работу, пытаясь собрать образы воедино и выстроить их в цельную линию событий.

«Сейчас, спустя месяцы с момента нашего первого контакта, многое перепуталось в моей голове, но я постараюсь рассказать обо всем, что упомню. Образы смутны и туманны, но я все равно помню все, что узрел от Сердца Мира.

И мой рассказ начнется о нем самом, чтобы вы могли понять всю важность ситуации и всех событий с ним связанных. Моя голова болит, а разум воспален, но, превозмогая боль, я начну эту историю длинною в пару сотен миллионов лет, чтобы все вам стало ясно и вы смогли увидеть то, что однажды увидел и я…

Глава Λ. Слезы богов

…Сердце Мира – потрясающее существо, или интеллект, – искусственный ли? – или что-то более могущественное и необъяснимое, но я уверен в одном, что именно с него все началось и им же закончится.

Оно – центр самого мироздания, если можно так выразиться. Оно зарождает жизнь и губит ту самую жизнь, если уверено в том, что она способна погубить все, что было создано.

Сердце Мира обладает колоссальными силами, которые не имеют даже представления и сравнения. Я видел все это своими глазами и точно так же я уверен, что только с его воли разрешаются остальные события и судьбы.

В будущем этому монолиту, цельному сплаву металла, предстоит судьба разделиться на части в виде маленьких металлических фигурок зверей, дающих своим обладателям потрясающие способности, но не сравнимые с теми силами, на которые способно целое Сердце…

…Но вместе с этим я увидел и другую истину, о которой даже не мог вообразить. Объединенное Человечество после использования Оружия (о котором я поведаю чуть позже) не перенеслось в новую Вселенную, оно вернулось в далекое-далекое прошлое, ибо Сердце призвало их.

Цельное Сердце Мира из Пангеи Ультима почувствовало само себя цельное в далеком будущем, в те времена Войны Грехов, и призвало само себя к себе. Вот оно: начало и конец, Альфа и Омега.

Люди просто вернулись к тому моменту, когда их история должна была зародиться, чтобы после прожить всю историю вновь, а после еще раз и еще. Замкнутый круг времени и могущественных сил, коими повелевает Сердце Мира.

Начало и конец. Эти понятия не совсем применимы к замкнутому кругу, но для того, чтобы мы смогли это понять: наше начало здесь, на Пангее Ультима, а конец во времена завершения Войны Грехов…

…Надеюсь, я смог хоть частично пояснить вам, с чем мы столкнулись и какие силы обитают с нами рука об руку на протяжении всей жизни испокон веков…

Глава Κ. Рождение нового вида

…Теперь же я расскажу о том, во что сначала и сам не мог поверить. Речь пойдет о тех, кого я, почти без исключений, считал врагами всего человечества. Об Арках. Рассказ в некотором роде будет пугающим, но поучительным.

В моем времени Арки являются уникальными созданиями, которых я считал нашими создателями, прибывшими из другой Солнечной системы и потерпевшими крушение на нашей родной планете. Но правда оказалась иной…

…Люди все же добрались до Сердца Мира и принялись изучать его, а также его потенциал и потаенные силы. И в результате исследований, спустя много столетий, когда новое поколение совершенно забыло о своем кровавом прошлом и войне с Арками, они создали Их.

Опыты привели многие светлые умы к тому, что они создали новую расу, подобную людям, но улучшенную с помощью колоссальной энергии Сердца Мира. Они создали расу Прозрачных, как их и стали называть.

Долгое время они создавали популяцию Арков, а в итоге выпустили их в мир и долгие годы жили рука об руку, не зная бед. Но, как это обычно бывает, беда пришла тогда, когда ее меньше всего ждали.

Арки взбунтовались и грозились свергнуть своих создателей. И у них были для этого силы, ведь люди, на свое же горе, создали их более могущественными. Арки не нуждались во многих из тех потребностей, в коих нуждались люди. Они были умней, проворней и хитрей. И хоть у них не было опыта войны, они все же могли противостоять человечеству на равных, так как и люди, прожившие долгие столетия без войн, разучились этому мастерству.

Завязалась война, и люди были не в выигрыше, так как не ждали ее или не верили в нее до самых последних минут. Со дня на день Арки должны были одержать потрясшую весь мир победу, тем самым вызвав страшную боль Сердца Мира…

Глава Ι. Черные башни

…Война разыгралась в полную силу, и люди осознавали тот факт, что им уже никогда не получится одержать победу. Хотя надежду никто еще не убил!

Самые светлые умы продолжали изучение Сердца Мира и в итоге, в разгар войны, они смогли придумать способ, как можно было бы избавиться от собственных отпрысков, что они и породили. Было придумано Оружие, чья боевая мощь была настолько разрушительной, что при неумелом обращении могла уничтожить все живое без разбору.

Монолит начали превращать в то самое Оружие, так как Сердце Мира к тому моменту еще не было раздроблено, а значит, поддавалось изменению. День за днем из Сердца Мира отливали ту конструкцию, что и была спроектирована, но время было не на стороне людей. Оружие не могло быть завершено к сроку, и люди прекрасно это понимали. Но бросить и бежать они также не могли.

В итоге был разработан другой, очень сложный план, который мог сыграть только в одном случае – если хотя бы удача окажется на стороне человечества. Незавершенное Оружие было раздроблено на тысячи маленьких капель, что спустя сутки сами по себе приняли образы всех живых существ, что населяли Землю. Маленькие фигурки животных, что и сами по себе обладали уникальными свойствами.

Но и этого людям было недостаточно. Хоть Оружие, а значит, и само Сердце Мира, было раздроблено, им все равно могли воспользоваться Арки, ныне враги человечества. И тогда люди построили тринадцать Черных Башен, – из которых в целости к концу времен останется лишь семь, – разбросанных по всей Земле.

Черные Башни стали уникальными строениями, – хранилищами для фигурок, – которые были настроены на их воздействие и допускали внутрь лишь людей, вид Homo Sapiens. Против Арков в каждую Черную Башню было встроено экранирующее устройство, подпитывающееся от фигурок, «слез богов».

Но этой защитой люди не ограничились, так как понимали, что рано или поздно Арки поймут, как добраться до составных частей Оружия и воспользоваться ими против всего человечества.

Каждая фигурка была наделена рядом свойств: во-первых, они не подчинялись Аркам; во-вторых, каждая фигурка несла определенный ущерб здоровью человека, так как люди надеялись, что именно это свойство поможет будущим поколениям, в конце концов, объединиться вновь перед общим врагом; и, в-третьих, фигурку нельзя было забрать силой, только если ее отдадут добровольно, так как люди считали, что без этого свойства будущие поколения – их единственная надежда – могут пойти войной друг против друга и в итоге проиграть войну за собственное выживание.

Со временем, правда, третье свойство у некоторых предметов ослабло и либо перестало действовать полностью, либо очень легко обходилось. Но тогда, на момент внесения таких поправок, все свойства действовали так, как и требовалось…

…Фигурки были спрятаны в свои хранилища, Черные Башни, подальше от глаз и рук Арков. Но была еще одна, о которой и в моем времени ходили многие легенды и домыслы и которую не поместили в одну из Черных Башен.

Фигурка Человека, позволяющая управлять всеми остальными фигурками. Предмет предметов. Великая сила в одной маленькой металлической побрякушке, которую нельзя было прятать. От нее нужно было избавиться.

И люди расщепили эту фигурку, тем самым причинив Сердцу Мира нестерпимую боль и создав последнее и самое сильное свойство остальных частичек Оружия: фигурки стали несокрушимыми. Их нельзя было уничтожить, так как они стали неуязвимыми. Сердце Мира почерствело от нанесенной травмы навсегда.

Но и вместе с уничтожением фигурки Человека пропала и мистическая связь между всеми остальными. Сердце Мира заснуло на долгие тысячелетия…

…Небольшая пояснительная записка насчет свойств предметов, как угасающих, так и нарастающих.

Стоит отметить, что каждая фигурка стала обладать своим уникальным даром. Но такими их встретил я, хотя при их создании они были намного могущественней. После частого использования они словно стали затираться, притупляться. И это затронуло многие из них, но были и те, что с самых давних времен сохранили свои могущественные силы, и Сурок, что однажды попал ко мне, – был из таких предметов.

Он не просто предсказывал события, но он видел и подсказывал мне. Грань между временем для него была стерта, и Сурок, как и Сердце Мира, был готов поделиться со мной своей информацией, чтобы сделать своего хозяина сильнее. Но и тогда он работал не в полную силу.

Но когда я погиб, он вместе с фигуркой Наутилуса стали частью меня, поддерживая во мне угасающую жизнь, я понял, что тогда Сурок помог мне и направлял притупленного Наутилуса, чтобы дать мне сил. Он стал частью меня, как и я – частью него…

…Теперь стоит пояснить о том, как все же повлияло уничтожение фигурки Человека на весь окружающий мир, так как это очень важно. После ее уничтожения весь мир содрогнулся: начались катаклизмы, извержения вулкана, смещения тектонических плит и многое другое.

Но самое главное было то, что фигурка не исчезла бесследно. Она оставила после себя пыль, что рассеялась и впиталась в саму материю мира, а также во всех нас, людей. Это стало главным фактором в том, что именно человек в итоге сможет собрать все фигурки вместе, восстановив Сердце Мира вновь.

Но для этого требовалась сильная личность, способная своими внутренними качествами или той самой силой погибшей фигурки, витавшей внутри нее, объединить людей и само Сердце Мира.

Позже этому явлению дадут странное объяснение, название, но я вполне соглашусь с ним. Часть той фигурки, песчинка, передающаяся из поколения в поколение, и есть человеческая душа…

…И сейчас, вспоминая свою прошлую жизнь, я могу с уверенностью сказать, что единственный Арк, Люцифер, смог ближе всех нас добраться до истины. Он знал, чувствовал, что фигурка Человека существует. Долгие годы искал ее, а после, когда встретил меня лицом к лицу, понял, как ошибался и одновременно был близок к правде.

От него же я и услышал подобную теорию о том, что фигурка Человека не похожа на все другие, которые мы знали. Она уникальная по своей природе, и ее невозможно осязать, лишь почувствовать внутри себя. В тот вечер нашей первой и последней встречи он произнес эти слова:

– Если фигурка Человека когда-либо и существовала, то теперь она в каждом из вас, Мортимер, в каждом человеке. И эта искра проявляет себя в каждом из вас по-разному. Кому-то дает несгибаемую волю, кому-то дарит веру, надежду и любовь, а кого-то наделяет сверхъестественными способностями. Но главное то, что она – часть вас самих и это видно.

Тем вечером я хотел задать и свой вопрос, продолжая тему, но Люцифер, словно читая мои мысли, ответил на него:

– Если бы не эта искра, Мортимер, мои братья, Арки, давно уже смогли бы одержать победу. Но не смогли… И теперь я понимаю почему…

Это была не единственная тема, что мы обсудили, но только она сейчас важна, в поддержку тех слов, что уже написаны, и тех образов, что я вижу и в данную секунду…

Глава Θ. Побег и погоня

…Война между человечеством и Арками подходила к концу. Кто-то из людей остался и принял последний в их жизни бой, а кто-то бежал в другую Солнечную систему, пытаясь укрыться от своего врага. Этих беглецов Земля еще встретит в будущем, но их уже будут именовать Желтыми. Правда, встреча не состоится долго, и Желтые, вместе с Красными – отколовшимися от Желтых в принципах и идеях – покинут Землю вновь, так как их выгонит новое поколение Арков. Но я углубился в будущее, которое стоило осветить, так как и оно принесло свои интересные для нашего мира события, но на котором задерживаться не стоит…

…Арки еще долгое время будут пировать и радоваться своей победе, но их радость тут же улетучится, как только они узнают, какой «подарок» оставили им люди. Черные Башни не пускали их внутрь, а значит, и могущественная сила Сердца Мира, что влекла их, была им недоступна. Арки пребывали в гневе.

И недолго думая, они все вместе покинули Землю на долгое время, чтобы броситься в дикую погоню за людьми и затеряться в бескрайних просторах космоса…

…Тысячелетия Земля пребывала в покое и жила так, как и должна была жить, хоть и само Сердце Мира было во власти Морфея и не могло следить за тем, что происходит, чтобы помочь и поддержать, успокоить и приласкать.

После всех катаклизмов и войн Земля стала залечивать раны, что еще совсем недавно были ей нанесены. Но это продолжалось не так долго, как хотелось бы, хотя по меркам жизни человека – и это было колоссально большое количество времени…

Глава Η. Ковчег (Arc)

…Спустя долгое время, когда новое поколение Арков, позабывшее о своей истинной цели той давней погони, начало отправлять поисковые судна во все концы Вселенной, чтобы рано или поздно отыскать ту самую Землю, на которой однажды и был зарожден их род.

Одно из таких суден потерпело крушение на Земле, еще не догадываясь, что они нашли то самое место. На судне было всего четыре представителя Арков, а само судно, по иронии судьбы, называлось «Ковчег». Все средства связи были выведены из строя, и экипаж «Ковчега» не мог связаться со своими собратьями.

А Земля тем временем превратилась в дикую планету без каких-либо признаков разумной жизни, помимо Черных Башен, конечно. Именно Черные Башни и привлекли внимание Арков, но как бы те ни старались, они так и не смогли проникнуть внутрь. Хотя и смогли восполнить недостающую им информацию о своем прошлом, чтобы догадаться, кто именно мог забрать частицы Сердца Мира, так как это был единственный способ связаться с другими Арками, что все еще находились где-то далеко в космосе.

Но все их попытки были тщетны. И осталась лишь одна идея, которую можно было воплотить в жизнь. Нужно создать человека, чтобы после подчинить…

…Но для того, чтобы создать новую расу нужно было либо очень много времени, которого не было, либо очень большое количество энергии, над которой можно было бы проводить эксперименты и опыты, чтобы ускорить эволюцию и сразу перепрыгнуть через несколько ее ступеней. Но не было ни времени, ни энергии.

Шло время и среди заснеженных земель, – да, Земля подверглась обледенению, – где Арки чувствовали себя как дома, в своей родной среде, они начали плодиться и размножаться, увеличивать свою численность, пока однажды не настал момент их величия…

…Арки прибыли на «Ковчеге» и надеялись спастись на планете, которая когда-то была им родной, а теперь была опасной для жизни. И они знали, как можно выжить. Ведь от их выживания зависела судьба всего их рода, погибающего без той силы, что их и породила. Погибающего без цельного Сердца Мира…

Примечание: В названии главы приведена игра слов, так как английское слово «Arc» созвучно с именованием расы Арков, но в переводе на русский имеет значение «Ковчег».

Глава Ζ. Моаи и его дети

…Не многие знают о Моаи, но это божество, хотя таковым и не является, лишь одно большое капище. Место сосредоточения пожертвовавших собой ради остальных Арков, погибших и воссоединившихся после смерти в одно целое, в подобное жерлу вулкана болото, которое они и назовут Моаи. А ведь Моаи на их языке, что они создали за время их отсутствия на Земле, обозначает дословно «жизнь из смерти».

Так однажды и был создан их новоявленный божок, без собственного разума, но который был достаточно могущественен и которым очень легко управлять для достижения своих целей.

Многих потеряли Арки, чтобы его создать, но они были решительны в своем выборе и были готовы на подобные жертвы. Сердце Мира совсем рядом. Осталось лишь создать человека и воспользоваться им, чтобы воссоздать Сердце Мира вновь, а после и позвать своих собратьев обратно, домой.

Моаи при рождении был силен, хоть и оставался молод. Но сразу после его рождения, не задумываясь, как это скажется на всем мире, да и на самом Моаи, Арки воспользовались его могуществом.

И вновь сотрясся мир, пребывая в агонии. И вновь землетрясения и извержения вулканов стали проявлением его боли. И вновь сместились тектонические плиты, создав Пангею (не путать с Пангеей Ультима), ту самую, которую мы и знали. Льды растаяли, и Земля пришла в движение, чтобы обрести новую жизнь.

А из недр Моаи всплыли люди, его дети, еще не совсем разумные, но те самые, что были необходимы Аркам в их целях. Осталось лишь дать человечеству некоторое время, чтобы обжиться в новом мире, а после использовать их и довести дело до конца.

Но все оказалось не так легко, как хотелось бы Аркам. Люди сыграли свою роль в их плане и вскрыли Черные Башни, извлекая опасное оружие из своих хранилищ. Но Арки так и не смогли воспользоваться фигурками, в то время как люди, осознавшие свою власть, воспротивились и обратились против своих же создателей. История любит повторяться, вновь и вновь.

Люди вновь стали главенствующей силой в новом мире, но что-то было не так. Они не стояли друг за друга и погрязли в вечных ссорах и прочих дрязгах. Потому Аркам пришлось лишь отойти в тень и начать аккуратно управлять своими новыми марионетками, чтобы в итоге привести людей к тому, чтобы они, несознательно, воссоздали Сердце Мира. И тогда власть бы вновь перешла к Аркам.

Но и этого не произошло. Началась оппозиционная война, в которой потерялось и прошлое, и настоящее, и будущее. Люди против Арков, вновь. Но теперь все было иначе…

Глава Ε. Линзы

…А теперь, прежде чем вновь вернуться к историческим событиям нашего мира, я отвлекусь и расскажу о том, что не менее важно. Как только частицы Сердца Мира были выпущены на волю, по всему миру стали появляться пространственно-временные тоннели, более известные как линзы. О них и обо всем с ними связанном и пойдет мой рассказ.

Линзы – что это такое на самом деле?

Линзы – это сожаления людей. Сожаления обладателей фигурок, всей душой и разумом пожелавших исправить то или иное событие в своей жизни. Сами фигурки, еще обладающие своим могуществом, помогали своим хозяевам в исполнении их желаний, и линзы – одно из тех самых проявлений. Стоило одному из обладателей фигурок пожелать всем своим нутром исправить события минувших дней, и перед ним открывался пространственно-временной тоннель.

Какие-то линзы закрывались, как только сожаление уходило, а какие-то остались в нашем мире на веки вечные, так как сожаление осталось с его обладателем до самой смерти. Как могут понять многие, строить – не ломать.

Со смертью хозяина линзы она теряла привязанность к месту или времени, хотя подобное происходило не со всеми из них.

И именно из-за этого свойства линз в будущем и появились странники. А уникальную способность странников быстро осваивать глоссолалию можно объяснить тем, что, путешествуя из линзы в линзу, они принимают в себя и частичку воспоминаний бывших хозяев этих линз. Странное свойство, но по своей природе все же уникальное…

…В известном мне будущем над линзами стали проводить эксперименты. Люди пытались подчинить их и научиться ими управлять. Это, конечно, у них получилось, но тем самым и вызвало страшный диссонанс во времени, – ведь всем известно, что пространство и время не терпит вмешательства, – что, в свою очередь, превратило часть линз в самые опасные ловушки странников.

Нередко было так, что странники уходили в линзу, надеясь продолжить свое путешествие, и пропадали бесследно. Они растворялись в пустоте, оставив о себе лишь память в тех местах и временах, где были.

Управление линзами – это одно, и с этим человечество справилось. У того же Консорциума были устройства, позволяющие перенаправлять одни линзы в совершенно другие направления, не в те, в которые они обычно работали. Но было и кое-что еще, в чем и мне самому посчастливилось поучаствовать, – создание линзы с нуля. Уникальная технология потребляла уйму энергии и в итоге открывала линзу на какую-то минуту с лишним, но не более, а после уничтожала ее бесследно.

Возможно, человечество и смогло бы более подробно изучить данное направление пространственно-временных тоннелей в будущем, но не сложилось. Последовала война с Арками, а дальше было уже не до этого…

…Также следует упомянуть и о хроноспазмах, время в которых остановилось и повторяется из раза в раз – это напоминает мне о моем любимом Сурке. Те места, в которых образовались хроноспазмы, на самом деле сосредоточие самых устойчивых линз, сосредоточие самых сильных и безутешных сожалений, тех самых, что казалось, для их хозяев остановилось само время.

Это уникальное совпадение, и не более того. Хроноспазмов по всему миру не так много, и их не стоит объяснять с научной точки зрения, так как они – лишь ошибка, просчет в уравнении.

И я могу добавить лишь то, что хроноспазм легко уничтожить, лишь обладая одной из фигурок, которая все еще хранит в себе колоссальную неиспользованную энергию. Но об этом так никто и не догадался, а значит, и тратить силы на объяснения не стоит…

…Есть еще одна уникальная особенность линз – это их стражи, демоны. Стражи линз или Черных Башен на самом деле всего лишь обезумевшие от влияния фигурок люди, потерявшие в жизни цель и жаждущие лишь одного – частицы Сердца Мира. Это стало их наркотиком, смыслом жизни. И это негативное влияние очень сильно отразилось на них. Они уже не помнят, что были людьми, да это уже и не так важно.

Но и польза от них есть, – хотя я все еще с болью в сердце вспоминаю смерть своего брата, – так как они оберегают и линзы и Черные Башни от непрошеных гостей, ведь время и пространство не терпят изменений и вмешательства извне.

И как бы там ни было, Стражами становятся лишь те люди, которым уже никто не в силах помочь. Брошенные, потерянные, обезумевшие. Это их доля, ведь и они сами стали сосредоточием своих сожалений, которые лишь усилили предметы, что, так или иначе, попадали к ним в руки…

Глава Δ. Всемирный потоп

…Началась скрытая война между людьми и Арками, и ни одна из сторон не одерживала победу: у Арков это просто не получалось, как бы они ни старались, а люди были заняты выяснением отношений между собой.

Но спустя какое-то время Арки все же смогли собрать у себя определенное количество фигурок, чтобы после перенаправить их силу Моаи и воспользоваться своим приобретенным божеством еще раз. И Моаи проявил свой гнев, вновь обратив его на Землю.

И вновь землетрясения прошлись по всей земной коре, и вновь сдвинулись тектонические плиты, разрушив Пангею и представив Землю такой, какой она стала известна мне. Но и этого было мало. В довершение на наш мир обрушилась вечная зима, идеальная среда для Арков, но опасная для людей и всего живого.

Арки просчитались со своим козырем в рукаве. Моаи обессилел и уснул. Время шло…

…Времени прошло достаточно, и Земля все же взяла верх над силой Моаи и Арками в целом. Она вновь скинула льды и снег с себя и превратилась в ту планету, что была мне известна, правда, оказалась погружена под толщи вод.

Человечество было почти истреблено, но нашелся тот, кто не дал им угаснуть навсегда, а также и многим другим живым организмам. Это был первый среди предателей-Арков. Его звали – Ной. Какая ирония судьбы, ведь именно он воспользовался «Ковчегом» и его забытыми временем свойствами, чтобы спасти людей от погибели. Так появилась история о всемирном потопе.

Солнце, время и внутренняя мощь самой Земли скинули водный покров, вновь показав сушу. Началась новая эпоха зарождения человечества, а значит, началась и новая эпоха скрытых войн между двумя расами. Ноя, правда, убили его же собратья за предательство, но это был первый случай, когда Арк принял сторону всего человечества, и, слава Богу, не последний.

Люди изменились и были готовы вновь восстать, воспрянуть духом и дать новый бой. А у Арков больше не было ответа. Все говорило лишь о том, что карты не в их пользу…

…И позже начинается та история, которую и я сам учил по учебникам в школе. Которую знал, может, и не досконально, но в основных чертах. Теперь же я выяснил и все то, что для остальных осталось, скажем так, за кадром…

Глава Γ. Война грехов

…И началась новая история, что известна мне.

Кровопролитные и ужасающие воображение войны сменяли друг друга на протяжении веков. Люди боролись друг против друга ради собственной наживы: власти, богатства и утех. А также ради металлических зооморфных фигурок, так как они и были сосредоточием той самой власти.

Арки, конечно же, тоже не остались в стороне, но вели более тонкую игру. Пытались вставить людям палки в колеса, и время от времени у них это получалось. Но и люди оказались не так дурны и дали им отпор. Каждая из сторон занимала свою нишу в новом мире, и продолжали бороться за власть, но ни у одной это так и не получилось.

После же в игру вмешался Люциус с Консорциумом и стоял на страже человечества, пытаясь помочь ему в прошлом. Эти игры со временем принесли свой оттенок войне, но так и не лишили ее страха и ужасов.

Землю в итоге отдали Аркам, а более развитые в технологическом уровне люди, – по сравнению с прошлыми поколениями, – отправились покорять космос и все с ним связанное…

…Столько воспоминаний из моего прошлого нагоняет на меня тоску, но я горд, что принял в тех событиях непосредственное участие. Мной пытались манипулировать и тем самым свергнуть Консорциум, но я вовремя все понял и исправил ситуацию в корне. Спас и Консорциум и тех людей, что в итоге уберег от более страшной участи Люциус со своими людьми.

Ностальгия по минувшим денькам…

…Но все резко изменилось, когда Арки, спустя бесчисленное количество лет, все же смогли связаться со своими братьями, которые, казалось, так и сгинули во тьме космоса. Великая армия пришла в наш мир и принялась разорять и уничтожать силы людей.

С этого и началась Война Грехов.

Долгое время люди пытались прятаться, выживать среди неприятеля и надеяться, что однажды найдут путь к спасению… или встретят быструю и безболезненную смерть.

И раньше смерти пришло спасение. Моя мама, Регина Малой, ввязавшаяся во всю эту историю, объединила человечество. С помощью Люциуса и других людей собрала все фигурки в одном месте и дала отпор Аркам.

Бой проходил за боем, и человечество несло страшные потери. Казалось, что совсем скоро для людей наступит неминуемая погибель…

…Все произошло случайно, из одного лишь внутреннего зова. Сердце Мира чувствовало, что готово вновь стать единым и целым монолитом. Оно призвало всех обладателей фигурок, и они прислушались к его зову.

Сердце Мира вернулось!

Монолит внушал страх и одновременно с этим чувством приносил умиротворение. Сердце Мира требовало последнюю частицу себя – Человека. И нашелся избранник, пожертвовавший собой, чтобы вновь объединиться с самим мирозданием.

Это была девушка, по крови принадлежащая и людям и Аркам, симбиоз качеств обоих рас. И именно в ней поселилась самая яркая искра, песчинка давно утраченной фигурки Человека, чтобы разжечься пламенем и примкнуть к Сердцу Мира…

…Сердце Мира было восстановлено, и оно же само из далекого прошлого почувствовало себя и призвало к себе. Мощный взрыв из энергии уничтожил все, что когда-то было частью Сердца Мира, и открыл пространственно-временной тоннель в далекое-далекое прошлое, переместив остатки Объединенного Человечества в их только недавно зарожденный мир, которому они сами дали название: Пангея Ультима…

…История любит повторяться из раза в раз, и явно продемонстрировала это.

Что же стало с далеким будущим? Оно погибло. Так как пространство не могло существовать без Сердца Мира. А вместе с пространством погибли и Арки и многие другие создания, и планеты и звездные системы, и все, что вообще можно упомянуть.

Чтобы однажды родиться вновь…

Глава Β. Как горели страницы истории

…Я надеюсь, что смог донести до вас хоть какую-то кроху тех знаний, что увидел сам. Хотя и сам начинаю сомневаться: а видел ли я что-то или это плод моего воображения? Образы стали смутными и еле уловимыми. Все сплетается в один большой снежный ком, и разобрать все вновь по составным частям даже для меня – непосильная ноша.

И тем не менее я все же исполнил свой долг перед Сердцем Мира и отпустил ношу со своих плеч. Мне остается лишь надеяться, что для меня все совсем скоро закончится, ибо жить и дальше с грузом этих знаний о нашем мире – нет, Вселенной – я больше не смогу.

Ваш Мортимер Малой».

Зачеркнуто.

«Сердце Мира».

И эти строки горели. Страница за страницей предавались огню в наспех сложенном камине. Языки пламени жадно слизывали со страниц чернила, а после и саму бумагу превращали лишь в обсыпающийся серый пепел.

Я же сидел в совсем неудобном деревянном кресле и потягивал самокрутку.

Все это было зря. Все эти дни, проведенные за написанием истории нашей Вселенной, оказались попусту утраченным временем.

Догадывался же ведь, что и написанные от руки строки никто не увидит, но продолжал работать. И вот завершил свой труд тем, что сжег его, и наблюдаю за тем, как горит потраченное мной время.

На дворе стоял декабрь 213 года. Холод пробирал до костей, а при каждом выдохе, даже внутри хижины, изо рта вылетал клуб пара. Согревал лишь камин, да и тот грел еле-еле.

И вот, после всего потраченного впустую года, я не мог выразить весь свой гнев. Тем временем вся книга, рукопись, почти догорела. А с гневом приходило и само осознание моей роли в этой игре, если можно это так назвать.

Я вспомнил свое пребывание в Кингсмуте. И вынесенную металлическую дверь. И свое первое исчезновение. И быстро залеченные раны. Вспомнил, как впервые услышал о своем механическом сердце. А в довершение вспомнил и о зове Сердца, отдающемся в моем разуме ударами барабанов.

Всему этому было лишь одно объяснение. Предметы.

Сила Быка позволила погрузиться мне в безудержную ярость и придала мне невероятную силу, чтобы выбить дверь. Сила Богомола сделала меня невидимым в прямом смысле этого слова. Я еще долго думал, способен ли на это Богомол, но решил, что способен, усиленный энергией Сердца Мира. Сила Саламандры дала мне долголетие и быструю регенерацию.

А вот с сердцем и разумом мне долго гадать не пришлось. Ответ сам пришел на ум. Наутилус и Сурок. Они и сейчас были со мной, и меняющиеся время от времени глаза прямо свидетельствовали об этом.

Наутилус позволил мне жить дальше, приняв облик механизма в моей груди. Я был уверен, что он бы позволил мне и не чувствовать боли, но здесь, скорее всего, он конфликтовал с Саламандрой. А вот Сурок дал мне волю в моем мертвом теле, и каждый раз указывал мне путь. Не Сердце Мира привело меня к себе, а именно ее часть – Сурок.

Все сложилось проще некуда, и я был уверен в том, что именно так и обстоят дела. Сурок в моем разуме утвердительно кивал своей мордочкой.

И от этого всего становилось лишь тяжелее на душе. Я был лишь марионеткой Сердца Мира, так и не поняв, что оно от меня хочет. Был лишь один выход – вернуться к нему и закончить начатое, пока и другие исписанные листы не были преданы огню…

Глава Α. Этногенез

И я вновь был в этой нише, стоя перед монолитом, глубоко под землей. Свет исходил буквально из всего, но он не резал глаза, как должно было быть, а обволакивал и согревал, как меня самого, так и Сердце Мира, что было буквально в пяти-шести шагах от меня.

Я был зол, расстроен, пребывал в нерешительности и не знал самого главного: что я забыл в этом месте? Зачем я вернулся сюда?

Мое дыхание было сбивчивым, руки дрожали от напряжения, на лбу выступила испарина. Сделал один шаг к монолиту и все же не сдержался, переходя со спокойной речи на крик:

– Для чего ты вернуло меня? ДЛЯ ЧЕГО?

Но монолит не ответил мне, он остался молчалив перед моими вопросами и мольбами. А я продолжал злиться, не зная, как еще можно было выпустить ярость, клокочущую внутри меня, вспыхивающую и никак не желающую угаснуть. Вскинул руками, но, скорее, от безысходности. Бегал глазами по стенам ниши, полу и потолку в поисках ответа, но каждый раз возвращался к Сердцу Мира. Закрыл глаза в надежде, что это всего лишь сон. Самый страшный сон в моей жизни.

Но память об этом месте и монолите не желала покидать мой разум, даже наоборот, она вытолкнула все остальные воспоминания, оставив лишь память о моих злоключениях в этом новом мире. Нет, я прекрасно помнил и обо всем том, что было до моего таинственного воскрешения на Пангее Ультима, но эти воспоминания были где-то на границе разума, готовые вот-вот сверзиться в бездну беспамятства.

Вспомнил свое возвращение к Сердцу Мира, как я шел по проложенному людьми тоннелю. Отметил, что они почти добрались до своей цели, и им оставалось буквально километров семь, а может, и чуть больше. Все это означало лишь одно: скоро история начнет повторяться вновь, и это вызвало лишь еще один приступ ярости. Я сжал кулаки до резкой боли в ладонях и открыл глаза.

Я нервно вдохнул спертый воздух, словно мне его и не хватало вовсе, а я был лишь одной из тех рыбешек, что на свое несчастье выпрыгнули на берег. Зрачки резко расширились от удивления. Я сам этого не видел, но фантазия быстро преподнесла мне этот образ. По телу выступили мурашки.

Удивление и испуг охватили меня и не желали отпускать. Почувствовал, что не могу пошевелиться.

Рядом с Сердцем Мира стояло два образа, словно приведения, прозрачные, бестелесные и больше всего походящие просто на голограммы. По правую сторону от монолита стоял образ моей мамы, Регины Малой, по левую – Люциуса.

Они смотрели на меня внимательно с выраженными на их лицах эмоциями. Мама с любовью и нежностью, а Люциус – с озабоченностью и грустью. Они одной рукой касались монолита, и от него исходили, словно импульсы, волны света, доходящие до грудных клеток образов и исчезающие там же. Я сразу понял, что именно Сердце Мира создало их и не могло отпустить дальше прямого контакта, так как они были чем-то иным, нежели я. Им требовалась подзарядка, ведь без нее – они исчезнут. Я не мог объяснить ход своих мыслей, но я просто знал это. Был уверен в том, что именно так и будет, если образы мамы и Люциуса разорвут контакт с монолитом.

– Сынок, – произнесла мама, и в ее голосе я услышал что-то необъяснимое, что тут же заставило почувствовать свое механическое сердце, почувствовать, что теперь оно не вибрировало, а именно билось в моей груди. По моей щеке скатилась слеза. – Сынок, я так рада, что ты здесь.

– Мама, – непроизвольно вырвалось из меня, и я быстро сделал несколько шагов к ней, лишь потом осознав, что вновь получил контроль над своим телом. – Мама!

И я обнял ее, почувствовав ее тело и исходящее от него тепло. Почувствовал ее дыхание на моей щеке, ее руку, которой она обняла меня в ответ, а также запах, который, казалось, я забыл навсегда. Но даже сейчас она не разрывала контакт с монолитом, хотя я и видел, что у нее на лице промелькнуло такое желание. Она хотела крепко-крепко обнять меня, прижать к себе, словно я вновь был лишь младенцем, которого она носила на руках. По ее щекам побежали слезы.

– Я так скучал! – произнес я ей на ухо шепотом. – Я думал, что никогда тебя уже не увижу.

– Я знаю, – всхлипывая, произнесла она. – И я скучала по тебе, сынок! Но скоро все изменится, – я немного отстранился, чтобы взглянуть в ее лицо, но там сияла улыбка, а в глазах мелькали самые настоящие проблески счастья и, может быть, надежды. – Скоро все мы вновь станем семьей, как и раньше, Морти! Твой брат и отец уже ждут нас. Они ждут нас!

В моих мыслях пронеслись образы детства. Улыбнулся. Хотел уже задать вопрос маме, что так и вертелся на языке, но меня перебил Люциус, подавая свой голос:

– Я не хотел бы вмешиваться, но ваша семья еще успеет воссоединиться… и совсем скоро, – я перевел взгляд на него и отошел от мамы, хотя продолжал держать ее руку в своей. – Но у нас есть дело, которое не потерпит промедления. Вернее, не так. Чем скорее мы с ним покончим, тем раньше мы сможем вернуться туда, где мы и должны быть.

Я взглянул на маму, и она кивнула мне, подтверждая слова Люциуса.

– Да, сынок, – произнесла она, теперь глядя на монолит, – оно призвало нас с конкретной целью, и мы должны вернуться как можно скорей. Ведь каждая секунда отнимает у него силы, и нам нельзя тратить их напрасно! – она перевела взгляд на меня и улыбнулась. – Прости, Морти, но сначала дело, а после… ты и сам узнаешь, что будет после.

– Но тогда зачем вы здесь? – произнес я спокойным голосом, хоть и понимал, что злость вскоре вновь попытается вырваться наружу.

– Сердце мира отправило нас… – начала мама, но ее слова быстро подхватил Люциус, продолжая: – …в помощь тебе. Оно хотело объяснить тебе… – а теперь слова Люциуса подхватила мама, и мне оставалось только переводить взгляд с одного образа на другой: – …многое, но понимало, что не справится. Ты не поймешь…

И вновь продолжил Люциус. Я понял, что теперь говорят в какой-то степени не они сами, а само Сердце Мира, не способное сосредоточиться лишь на одном рассказчике:

– …его речей. И для этого…

– …Сердце Мира отправило нас, так как мы сможем…

– …лучше изложить суть сказанного.

Эта манера разговора удивила меня, хоть я понимал, что весь диалог так и будет идти до самых последних минут, и в какой-то степени разозлила, но я сдерживал себя ради мамы или того образа, что позаимствовал ее память и мысли, ее разум.

– И что же хочет рассказать мне Сердце Мира? – подал я свой голос. – Кроме того, что я уже видел собственными глазами.

– Не рассказать… – начал Люциус.

– …но объяснить, – закончила за него мама.

– Я уже не совсем понимаю, что происходит,… но внимательно слушаю вас.

– Ты хотел знать, зачем Сердце Мира даровало тебе эти знания…

– …о прошлом, настоящем и будущем. И у нас будет ответ…

– …на этот вопрос. Это твоя цель, так как никто больше из всех когда-либо живших людей…

– …не смог стать живым хранителем фигурки, а тем самым и хранителем Сердца Мира.

– Вы о Сурке?

– Именно о нем, сынок, – ответила мама и ласково провела своей ладонью по моей руке. – Именно о нем.

– И что же это значит для всего того, что со мной произошло?

– Ты стал стражем Сердца Мира…

– …и оно призвало тебя, как только узнало о том…

– …что уготовано ему и всему миру в будущем. Сердце Мира…

– …увидело свою погибель, увидело, какие именно события привели его к этому. И узнало об одном…

– …белом пятне истории, что оказалось скрыто для него, но которое…

– …важно для событий грядущего. Долгое время оно пыталось понять, прокручивая воспоминания вновь и вновь, что именно скрыто…

– …и как этот утерянный фрагмент можно вернуть! Сердце Мира сильно, но оно не имеет власти над событиями…

– …и не имеет контроля над живыми существами. Ему был нужен тот, кто смог бы помочь. Исправить ошибку…

– …вернуть видимость будущего. И только ты, единственный хранитель Сердца Мира, был в силах…

– …отдалиться от него и исполнить его просьбу, без прямого контакта, как держимся в этом мире мы. Сердце Мира…

– …призвало тебя на службу и было уверено, что ты поймешь, что ты поможешь. Но оно ошибалось…

– …так как оно не знало, что вся история мира для любого человека – непосильная ноша и что человек не сможет заметить того…

– …на что обратило свой взор оно. И теперь оно призвало нас, чтобы объяснить тебе твою цель…

– …дать направление и помочь в достижении этой цели.

Образы замолчали, а я стоял и пытался переварить только что полученную информацию. Я – хранитель Сердца Мира, хотя даже и не предполагал об этом, не мог знать. Этот монолит дал мне сил, чтобы я вернулся к жизни и помог ему исправить ошибку, что я сам не мог заметить, но которую так тщательно наблюдало Сердце Мира.

Стоял, потупив взгляд, и размышлял. С одной стороны, мне есть чем гордиться, подумал я, ведь я стал единственным из всех живых существ хранителем самого Сердца Мира, этого артефакта, что создал весь наш мир и нас самих. С другой стороны, я вновь почувствовал болезненный укол под лопатку. Мной вновь пытались управлять в достижении своих целей, а это, между прочим, противно.

Но я быстро откинул эти мысли прочь, так как сама мысль о том, что я помогал не просто какому-то созданию, а всему нашему миру, вселяло в меня чувство благоговения. Я проникся этим чувством и почувствовал в себе внутреннюю силу, скрытый потенциал и, да что греха таить, ощутил себя эдаким суперменом, который в очередной раз должен был спасти весь мир. Приятное чувство все-таки.

Глянул на Люциуса, но сказать ничего не мог. Я не знал, что должен был сказать. Но инициативу перехватила моя мама:

– Мы знаем, что ты понял нас, сынок. Мы чувствуем это.

– Но в твоем разуме все еще есть потревоженные мысли, вопросы, на которые ты хочешь получить ответ.

– Мы ответим на некоторые из них, пока еще есть время. А после нам придется покинуть тебя, чтобы ты закончил начатое.

Я улыбнулся, а после с моего лица исчезли эмоции. Пытался найти хоть один интересующий вопрос, но не мог. Как напасть какая-то нашла. Вот вроде до того, как я пришел сюда, у меня была тьма-тьмущая вопросов, а теперь ни одного. В этом молчании я неосознанно прислушался к окружающим меня звукам, но слышал лишь три из всех, которые мог услышать. Первым был звук вибрации монолита. Вторым – звук собственного дыхания. А третьим…

Третьим был стук моего сердца. Вопрос родился в моей голове сам собой.

– Поторопись, сынок, время на исходе, – произнесла мама и нежно сжала мою руку.

Я улыбнулся ей и задал свой вопрос, но обращался ни к ней или к Люциусу, а к самому Сердцу Мира:

– Почему я ношу механическое сердце? Что случилось со мной после того… того случая?

– О-о-о, – протянул Люциус и добро усмехнулся. – Ответ прост, мой юный друг. Ты остался тем, кем и был. Умирая, как хранитель Сурка и самого Сердца Мира, ты запечатлел в самом себе их силу, ты стал их частью, как они – частью тебя. Поэтому, в случаях необходимости, ты мог призывать силы всех остальных фигурок, но почти не призывал, так как Сурок внутри тебя давал тебе подсказки, все время помогал тебе и оберегал.

После заговорила мама:

– А твое механическое сердце – это Наутилус, с которым ты погиб и который поддерживал в тебе жизнь. Теперь его нет с тобой, но сила Сурка и Сердца Мира сами пробудили в тебе его потенциал.

– Но почему оно механическое, а не обычное, как у всех?

Мама добро улыбнулась и поправила сбившуюся челку.

– Тебе лишь стоит поблагодарить свою фантазию за это, – она усмехнулась. – После того, как ты умер и Наутилус заменил тебе настоящее сердце, ты ведь сам не мог думать о нем, как о том, что находится в груди у каждого человека. Ты сам…

– …сделал его механическим, – договорил за нее я, – так как понял, что все уже не будет иначе, что все изменилось и я никогда не стану прежним.

Мама тихонько кивнула, и я увидел в ее глазах печаль, длившуюся ровно секунду.

– Да, сынок. Ты ведь и сам все прекрасно знаешь, просто не видишь или не хочешь видеть то, что лежит прямо перед тобой. Но это изменится.

Теперь кивнул я и мельком улыбнулся, а после повернулся в сторону Люциуса, привлеченный его словами:

– У тебя еще есть вопросы?

Я прикусил нижнюю губу, нервничая, и кивнул.

– Да, есть.

– Тогда задавай, пока время не истекло.

– Вопроса даже два.

– Задавай, сынок, и мы постараемся на них ответить.

Я взглянул на монолит и уловил его вибрацию, словно Сердце Мира ощупывало меня, пыталось узнать, понять, почувствовать.

– Откуда оно появилось? Как оно появилось? – я быстро глянул на Люциуса, но увидел на его лице лишь растерянность, а потом обратил свой взгляд на маму, но она тоже оказалось растерянной.

– Мы не знаем ответа, – ответил дух Арка. – Как ответа не знает и само Сердце Мира.

– Оно просто однажды проснулось и уже знало, что нужно делать. Инстинктивно ли, но оно понимало, для чего было создано.

– То есть у вас нет ответа?

– Его-о нет ни у-у кого-о! – прогудел монолит, и мы втроем резко повернулись в его сторону. – Я-а не знаю-у, кто создал меня-а, но-о кто-то точно-о приложил руку-у к моему созданию-у!

– Откуда ты это знаешь? – обратился я к монолиту.

– Я-а это чувствую-у! – ответил монолит и замолчал, вибрация почти исчезла, вновь вернувшись к прошлой тональности.

Я же стоял в задумчивости и пытался понять, что же хотело сказать Сердца Мира, но ответа так и не было. Лишь позже я понял, что на этот вопрос не стоит искать ответа. Это был лишь парадокс: когда существовал вопрос, но отсутствовал ответ на него, не более.

От дальнейших размышлений меня вновь отвлек Люциус:

– У тебя был еще один вопрос, – напомнил он.

– Да, точно, – произнес я, но скорее самому себе, нежели моим собеседникам, и вновь взглянул на Сердце Мира, так как вопрос был адресован лично ему: – Для чего все это? Зачем делать так, чтобы наша история повторялась вновь и вновь? Для чего нам жить, если мы будем знать, что весь наш мир – это лишь временная петля, дорога, которой не видно конца? – этот вопрос, а вернее, вопросы очень сильно волновали меня, так как, наверное, только от ответа на них я и мог понять, что же представляет собой это Сердце Мира и что оно сулит всем нам.

Но монолит не отвечал. Вместо него голос подала моя мама:

– Жизнь – это цикл, а у любого цикла есть конец и начало. Это тебе сейчас кажется, что весь наш мир и его история закольцованы, но все совершенно не так. Жизнь – это событие и ему суждено повторяться вновь и вновь. От родителей к детям и так далее, пока все не вернется к началу. Ведь любое начало – это отметка, на которой для чего-то другого наступил конец, точно так же, конец – лишь отметка, на которой точно так же для чего-то наступит начало.

Я смотрел на маму с пустым взглядом и не мог понять, что она только что пыталась мне объяснить. Это заметил Люциус и продолжил объяснение:

– Представь себе любую музыку, книгу, фильм, что угодно. У всего из этого есть и начало и конец. Ты точно знаешь об этом, ведь тебе это объяснили еще в самом детстве, и ты не видишь смысла спорить об этом. Это истина. А теперь представь, что наш мир – эта та самая мелодия. Ты слушаешь ее, живешь ей, но однажды она смолкает. Мелодия подходит к концу.

– Я не понимаю…

– Мортимер, наш мир и есть та мелодия. Сердце Мира включает ее, и она играет, пока не дойдет до своего конца. А после включает ее вновь.

– И что с того?

Люциус улыбнулся.

– Мелодия, Мортимер, она не изменилась. Это осталась все та же самая мелодия, просто ее включили еще раз. А для чего слушают мелодию во второй раз и в третий, и в четвертый, и любой другой бесчисленный раз?

И тут я понял, что пытался мне объяснить Люциус. Наш мир, как и жизнь, и все остальное – эта та самая мелодия, которую кто-то включает на своем граммофоне и наслаждается ее звуками. Этот некто включит ее потом и во второй, и в третий раз, и еще много раз после не потому, что у него осталась лишь единственная пластинка, а потому, что эта мелодия для него что-то значит. Он любит ее, а она наполняет его жизнь смыслом. И каждый раз, когда он слушает ее, он находит в ней что-то новое, что не слышал ранее.

Это был цикл… от начала и до конца…

– Спасибо, – произнес я дрожащими губами. – Спасибо, я понял. Я все понял.

Я усмехнулся и протер ладонью лицо, затем схватился за голову и смеялся в голос, растрепал волосы и взглянул на маму. Она улыбалась, а вместе с ней улыбался и Люциус.

– Подойди ко мне, сынок, – произнесла мама и обняла меня, как только я подошел. – Пора прощаться.

– Да, время уже на исходе, – добавил Люциус и подошел к нам, не разрывая контакта с монолитом. Он положил свою руку мне на плечо, а после похлопал, тем самым прощаясь.

Я же крепко обнял маму, улыбнулся ей, а после и Люциусу. Кивнул им, не скрывая своей радости, хотя, казалось, прощание не лучший момент для счастья. Но я знал, что новая встреча состоится уже совсем скоро. Просто знал. А мама лишь подтвердила мои мысли:

– Вскоре мы увидимся вновь, и нам будет еще о чем поговорить, Морти.

И их образы начали таять.

– Мы ждем тебя, сынок, – произнесла напоследок мама, и они исчезли.

Я взглянул на монолит, собрался с духом, в последние секунды осмысливая, что совсем скоро все завершится, и был этому рад. Слишком долго я прожил, многое повидал, и пора окунуться в вечность. Время пришло.

– Я готов! – произнес я Сердцу Мира, и оно незамедлительно ответило мне.

– Прикоснись ко мне! И я покажу-у!

И я протянул к монолиту руку и коснулся его. По моему телу вновь пронеслась волна информации, разрывая меня на части и собирая вновь совершенно в другом месте.

Передо мной была кровать, освещенная лишь лунным светом, лившимся из окна. А в ней лежал мужчина, спал. И мне хватило лишь взгляда, чтобы понять, кто лежит передо мной, хоть я никогда в жизни и не видел этого человека в глаза.

Меня самого же не существовало в этом месте и времени, я был таким же образом, что и мама с Люциусом там, в нише у Сердца Мира. Но это уже не заботило меня. Я уже знал, что должен был сделать. Понимание всей картины сложилось в моем разуме, и я увидел то белое пятно в истории, что мне и предстояло закрыть.

Передо мной лежал Лев Николаевич Гумилев, автор той самой книги, что я впервые встретил на руках статуи моей мамы. И это был тот самый человек, о котором я впервые услышал от Люциуса в его кабинете на базе Консорциума. И именно он был ключом к нашему будущему. Он создал теорию этногенеза, и теперь я знал, как именно он ее создал.

Я присел у кровати и начал шептать ему на ухо всю историю нашего мира, что рассказало мне Сердце, не упуская ни одной детали, так как теперь я вновь видел все так ярко и истинно, что не мог ошибиться в правильности своих слов. И я рассказывал всю ночь до самого утра, а когда мой рассказ подошел к концу, встал и в последний раз глянул на спящего мужчину.

Мне было прекрасно известно, что он на утро вспомнит не все, что я ему рассказал, но даже этого хватит, чтобы он создал труд своей жизни, который, в свою очередь, и даст толчок в развитии другим людям и Аркам. Пассионарии жили всегда, и ими были все люди, но кто-то обладал большей силой воли, а кто-то меньшей, но это не делало людей слабыми перед всеми угрозами, что еще выпадут на их пути.

Позднее на трудах Льва Николаевича Гумилева Люциус сложит свою теорию, и он окажется близок к истине. И его идеи позволят в далеком будущем человечеству выжить, дойти до конца и вновь оказаться в начале своего пути.

Я закрыл брешь в нашей истории, и моя миссия была завершена. В последний раз глянул на восходящее солнце и мысленно потянулся к Сердцу Мира. Теперь и мне лишь оставалось вернуться в вечность, к своим близким и родным, друзьям и товарищам, чтобы однажды вернуться вновь и прожить свою жизнь… прожить свой цикл…

Конец и начало…