Консервация осени

Глава 1

У вас было когда-нибудь такое, что вы скучаете по старой версии себя? Такой, знаете, более счастливой, беззаботной и с верой в людей. Мысли Лизетт часто прокручивали в голове такой монолог, при всём этом она умело делала вид, что слушала папеньку, теребя в руках уже потрепанную бумажную салфетку. Стоит задуматься о чём-то высоком, и все окружающие считают ну просто необходимым тебя чем-то донять. В данный момент папенька — так шутливо называла его в своей голове Лизетт — считал необходимым донести своему чаду, как важно окончить институт и получить высшее образование. Лизетт ко всему прочему не было до этого никакого дела. У неё были мечты... Обычные, юношеские, такие, от которых появляется во рту привкус чего-то сладкого, немного терпкого и тёплого.

— Папенька, а как вы считаете, важнее получить высшее образование или найти дело по душе? — вопрошала Лизетт. — Лиза, пойми, ты уже взрослая девушка, театр — это, конечно, здорово, но...

Лизетт уже не слушала. Молча положила скомканную салфетку и вышла из-за стола. И была такова.

Маленькими шажками, за счёт не очень выдающегося роста, наша героиня устремилась в парк — через него было быстрее добираться. Она опаздывала на репетицию в свой любимый театр, где ставили пьесу, конечно, пьеса называлась «Ромео и Джульетта». А где ещё может мечтать играть юная актриса вроде нашей Лизетт?

Солнце светило ярко и даже немного грело. Сердце билось чуть чаще, и дыхание было сбивчивым, быстрый темп немного утомил. Она спешила, чтобы прийти вовремя. Ощутив прилив жара к щекам и лёгкое покалывание, Лизетт немного сбавила темп. Театр уже виднелся сквозь красно-жёлтые листья. Осень утомляла юную актрису, вызывала не самые приятные и тревожные воспоминания. Наверняка найдутся люди, которые любят осень, или, ещё того хуже, зиму. Так вот знайте: вся эта романтизация холода, сырости и серости не вызывает восторга у Лизетт. Вы связывали когда-нибудь данные времена года с этапами жизни? Весна — это ведь рождение и детско-юношеские годы, всё верно? Время, когда ты должен что-то посеять. Лето — возраст условно с 20 лет до уверенных 35–40, возможно даже 45: ты должен удобрять то, что посеял, поливать и прочее. Ну, а осень? Конечно, консервация. Консервация твоих нажитых умений, навыков и знаний. Ты буквально запечатываешься в это время. И вот зима, долгожданная, у кого-то ассоциируется с мандаринами и подарками, Новый год, Дед Мороз, снеговики? Так вот, у Лизетт ассоциации следующие: холод, подвал, сырость. Скажу проще — смерть. Банки убирают на зиму: кто-то на балкон, кто-то в холодильник, возможно даже в подвал.

— Лиза!!! — назойливый писк выбил Лизетт из своих мыслей. — Лиза!! Ну наконец-то, что ты еле плетёшься, опаздываем же! — это был голос Марты, близкой подруги Лизы. — Привет, да я что-то задумалась о своем... — Ладно, потом расскажешь, идём скорее... Викентий Павлович точно не обрадуется нашему опозданию.

Они спешно поднялись по ступенькам и вбежали в холл театра, осенние листья и припекающее солнце остались позади, за дубовыми дверями.

— Быстро в гримёрку! — прошипела Марта. — Только тихо! Граф наверняка рвёт и мечет!

В аккурат ползком по стенке они протянулись до дверей в гримёрку. Ввалившись и окончательно запыхавшись, девочки принялись за дело. В гримёрке у Лизетт была одна задача — сидеть и не мешать творить Марте. Лизетт устроилась в кресле, а Марта словно порхала вокруг неё, нанося макияж, поправляя причёску и в десятый раз закрепляя лаком. Она выглядела такой живой, заинтересованной. Как художник, нанося сотый мазок на своё полотно, желающий показать всему миру нечто прекрасное.

За пределами уютной гримёрки Марты, как всегда, разносился шум: двигали декорации, сменялись актёры, особенно хорошо было слышно Графа — Викентия Павловича.

— Куда ты это несёшь?! В этой сцене его нету! Когда? Когда вы уже запомните? Сколько я могу повторять одно и то же? У нас на носу спектакль, и ничерта не готово! Где Джульетта?! В конце концов, ну сколько можно?...

Упоминание её роли выдернуло Лизетт из размышлений о художниках и кистях, и она принялась поторапливать подругу: — Марта, ну что там? Граф уже закипает! — Спокойно, Лизок, почти готово! Не переживай, он не из-за тебя закипает-то. Говорят, его вторая жена на развод подала, хочет отсудить квартиру, вот он и срывается...

Не успела Марта закончить мысль, как в гримёрку влетел красный от гнева, с испариной на лбу Граф.

— Здравствуйте-с, Викентий Павлович! А Джульетта уже готова, — пролепетала Марта. — Вижу, что готова, быстро на сцену!!! Сколько можно ждать... — прошипел Викентий Павлович, отпивая из своей медной фляги.

Лизетт оттянула завитые пряди, поправила подол платья и, глубоко вдохнув, вышла навстречу своей главной любви — театру. На сцене уже собрался весь актёрский состав, и началась магия. Магия театра и закулисья. В такие моменты Лизетт отключалась от всего, что её беспокоит или тревожит: от мыслей об отце, который частенько давил на неё своими жизненными идеалами, от матери, которая просто бросила её в совсем нежном возрасте, от того парня, с которым у неё ничего не вышло, и от того самого подвала с банками.

Софиты потухли, оставляя лишь призрачную пародию на освещение, Джульетта мечтает вслух: — О, Ромео, зачем ты Ромео? Отрекись от отца и смени имя!

Тут юная актриса ловит себя на мысли: а любовь ли это? Желать любимому отречься от родных? А смогла бы она? Нет, не для мужчины, ни за что. Но для своей мечты — для театра?

— Стоп! — звучит голос Графа. — На сегодня достаточно! Лизетт, задержись после! — Хорошо, Викентий Павлович.

Лизетт спускается с балкона, слегка опустошённая, но счастливая. На сцене она отдала всё, что у неё было, и себе почти ничего не оставила, кроме маленького и тёплого комочка счастья где-то на задворках сердца. Он ютился и приговаривал: «Оставь хотя бы меня себе! Оставь...»

Переодевшись и приведя себя в порядок — с помощью Марты, конечно, — Лизетт возвращается на пустую сцену, где её уже поджидает Граф.

— Да, Викентий Павлович, вы хотели о чём-то поговорить? — Лизетт, мне очень нравится, как ты играешь, особенно сегодня, ты большая молодец.

От него пахло дешёвым коньяком, таким же недорогим, но очень милым, родным одеколоном и нотками табака для самокруток.

— Спасибо, я могу идти? — слегка перебила его Лизетт. — Нет. Лиза, не перебивай меня, пожалуйста.

Тяжело вздохнув, Граф присел на край сцены и взглянул на Лизетт снизу вверх, прямо в глаза: — К нам берут новую актрису, она претендует на главную роль. Завтра я буду принимать решение, кого из вас утвердить на роль Джульетты. — Но как? — вопрошала Лизетт. — Я репетирую Джульетту уже месяц! Как это возможно? — Её родители — новые спонсоры нашего театра.

По телу Лизетт пробежали холодные мурашки. Очень неприятные ощущения, надеюсь, никому из вас, дорогие читатели, не приходилось их испытывать?

— Не переживай раньше времени, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, как говорится. Она позабавится, и ей это быстро надоест, — сказал Граф и пригубил флягу.

Лизетт опустила глаза в пол, по щеке покатилась слеза. Всего одна. Но этого было достаточно, чтобы образовался этот болезненный комок в горле, который невозможно проглотить. Крутанувшись на месте, она выбежала из зала. Мимо проносились вопросы других актёров, гримёров и Марты. Кто-то спрашивал: — Что хотел Граф? Что-то случилось? Ты какая-то грустная.

Кто-то стоял группками и обсуждал завтрашнюю репетицию. Кому-то было дело до беды нашей маленькой героини, а кому-то нет, а кто-то умело изображал интерес, попутно собирая сплетни — таких ведь везде хватает? Но нашу актрису сейчас волновало не множество глупых вопросов, не чья-то фальшивая или искренняя забота. В её мыслях кружил один вопрос: что же мне делать?

Лизетт выбежала на улицу и, вдохнув полной грудью осенний воздух, ощутила облегчение, как будто с её плеч упал тяжёлый груз. Всё-таки день выдался тяжёлым. Юная актриса брела по парку, любуясь осенними листьями и уходя всё дальше от реального мира в свои фантазии. Придя в себя, она обнаружила, что уже давно стемнело и уже не видать ни осеннего листопада, ни тёплого солнца. В темноту, не ожидая ответа, она задала немой вопрос: — О, Ромео, зачем ты Ромео?

На удивление, из темноты последовал ответ: — Перекрести меня иным именьем! Я больше не Ромео: это слово мне ненавистно, раз оно враждебно тебе!

И под светом единственного фонаря возле дома Лизетт показался тёмный силуэт. Это был друг Лизы.

— Лиза, ты где ходишь? Тебя уже все ищут, — сказал Денис. — Твой отец в больнице!

Лизетт уже второй раз за день испытала это ощущение, будто окатили ледяной водой. Сердце оборвалось, и голос предательски задрожал.

— Что случилось? Что с ним? В какой он больнице? — пролепетала Лиза.

Денис делает шаг из-под круга света фонаря, его лицо выглядит уставшим и встревоженным.

— Инфаркт, Лиз, — тихо отвечает он, подходя ближе и мягко, но крепко берет её за дрожащие плечи. — Скорая забрала его прямо с работы пару часов назад. Он в тринадцатой городской, в кардиологии. Я караулил тебя у подъезда, потому что твой телефон был отключен.

Лизетт судорожно сжимает кулаки. Телефон действительно был выключен — она сама отключила его перед репетицией, чтобы «папенька не донимал своими нотациями». Обида, которая казалась такой важной утром, сейчас ощущается как ядовитый укус.

— Поехали, — Денис мягко подталкивает её в сторону дороги, где у обочины темно-серым боком поблескивает его старенькая машина. — Я отвезу.

В салоне автомобиля пахнет старой кожей и мятной жвачкой. Лизетт смотрит в боковое стекло на пролетающие мимо желтые фонари осеннего города. Тот самый вопрос «Что же мне делать?», который мучил её пять минут назад в парке, отпал сам собой. Ответ пришел с самой страшной стороны.

Оказавшись у старого здания тринадцатой городской больницы, Лизетт выбежала из машины и бросилась к дверям. Но там было закрыто. Больница уже не принимала посетителей. Вдруг Лизетт обхватили за плечи крепкие руки и буквально уволокли обратно в машину. Усадив Лизу, Денис принялся объяснять:

— Лиза, у твоего отца случился приступ не на ровном месте... Ладно..В общем, ты должна успокоиться. Я сейчас позвоню...

Денис поднёс телефон к уху, в динамике раздались долгие, глухие гудки. — Алло, да, мы возле входа, ждём, спасибо, Пап. — И телефон вновь стих. — Доктор сейчас выйдет, — сказал Денис немного охрипшим голосом.

Денис опустил телефон, и в машине снова повисает тишина, нарушаемая только тихим шорохом печки или каплями дождя на стекле. Лизетт сидит, сжавшись в комок, и смотрит на ту самую закрытую дверь, из которой вот-вот должен выйти человек в белом халате и принести новость, которая навсегда изменит её жизнь. Напряжение сжалось до размеров старенькой машины Дениса.

Тяжёлая больничная дверь медленно открывается. На пороге в полосе тусклого света появляется высокий силуэт мужчины в белом халате. Он на ходу сдёргивает медицинскую маску, и по его уставшему лицу Лизетт пытается угадать приговор. Она спешно открывает дверь машины и выходит прямо навстречу своему приговору. Страшно? Да, очень страшно. Так страшно, что юная Лиза хочет броситься обратно в машину и умолять Дениса увезти её куда подальше от этого дождливого двора больницы.

Отец Дениса выглядит уставшим. Он снимает очки, потирает переносицу, переваливается с ноги на ногу и начинает тяжёлый для него диалог — судя по всему, такие разговоры никогда не даются легко, даже если ты врач-кардиолог с большим опытом.

— Лиза, твой отец... Он жив. Но его состояние... Оно критическое. Я не могу тебе обещать, что он поправится... Пока не могу.

У Лизетт выступили слёзы. Это были слёзы облегчения. Он жив!!! Ей всё ещё страшно, но он жив! В этот момент для неё это выглядело как спасительная соломинка посреди бушующего океана. Она не спасёт, но поможет продолжать дышать. Так ощущается надежда.

Доктор устало смотрит на плачущую Лизетт, и на его суровом лице впервые за эту ночь появляется слабая, понимающая улыбка.

Глава 2

— Лиза, я думаю, Денис уже сообщил тебе — его привезла в больницу женщина.

Женщина? Какая женщина? Папа никогда не говорил Лизе о том, что у него есть кто-то... Всё это смутило Лизу.

— Из нашего диалога я понял, что это твоя мама... — продолжал доктор.

Земля уходит из-под ног нашей юной Лизетт, потому что вместо воображаемой «мачехи» перед ней вырастает её главный детский кошмар.

— Мама?! Что? Нет. Это какая-то ошибка. Она уехала.

Внутри у Лизы всё просто вопило — она ведь уехала, точно уехала. Как сейчас помню. Одиннадцать лет назад. Отвела меня на первую школьную линейку, 1 сентября, собрала свои вещи и уехала. Без записки, без извинений, просто исчезла.

— Люди иногда возвращаются. Даже если их никто не ждал. Приходи к отцу завтра, надеюсь, будут хорошие новости.

— Я вас поняла. Спасибо.

Лизетт уже не могла больше плакать. Всё это окончательно выбило землю у неё из-под ног. Ей больше было не до переживаний о театре и большой сцене, ей уже не так важно было, кого она играет и когда. Всего за один день у неё украли её жизнь. Пусть не идеальную. Да, в старом, никому не нужном, полуразрушенном театре, да с отцом, который всегда чего-то требовал и был, возможно, прав?

Доктор кивнул, бросил короткий взгляд на Дениса в машине, молча развернулся и ушёл обратно в жёлтый свет больничного коридора. Тяжёлая дверь тринадцатой городской со щелчком закрылась. Лизетт осталась стоять на мокром асфальте.

Собравшись с мыслями и промокнув окончательно, наша Джульетта вернётся в машину. Денис не трогал её, не спрашивал. Просто ждал, когда она сама будет готова спросить.

— Где она сейчас? — повернувшись к нему, спросила Лизетт. — У вас дома. — Что там было? Ты ведь знаешь, что там произошло, да?

Денис тяжело вздыхает, переводит взгляд с мокрого лобового стекла на Лизетт и начинает говорить.

— Я заезжал к тебе, хотел завезти сценарий, который ты забыла на прошлой репетиции, — тихо начинает Денис, и его голос в полумраке машины звучит непривычно глухо. — Света в окнах не было, но когда я подошёл к двери, услышал, что внутри кто-то есть. Я постучал, она мне открыла дверь. Вела себя так, будто уехала только вчера. Сказала, что твой отец уже «всё понял» у себя в кабинете на работе, а теперь её очередь говорить с тобой. Лиз, она не уйдёт. Она ждёт тебя. Потом мне позвонил отец и сказал найти тебя. Я съездил в театр, там узнал, что ты ушла, ни с кем не попрощавшись, по-английски, подумал, что ты уже, должно быть, подходишь к дому, вернулся, ждал, а тебя всё не было.

Денис договорил, и в салоне машины воцарилась звенящая тишина. Лизетт прокручивает десятки сценариев в голове, лишь бы не видеть родную мать. Денис в это самое время покорно ждёт. За это Лизетт его ценила больше всего — никакого давления, он умел просто молчать рядом с ней, и ей это нравилось. Никто не умел так слушать её собственные мысли, как Денис. В конце концов она понимает, что бежать больше некуда.

— Отвези меня домой, Дэни. Пожалуйста, — пробурчала Лиза. — Поехали, — тихо ответил Денис и повернул ключ в замке зажигания.

Старенький мотор привычно заурчал, и машина плавно тронулась с места, разрезая фарами густую больничную темноту. Лизетт откинулась на сиденье и закрыла глаза. Каждое слово доктора, каждый шаг Дениса и образ матери, хозяйничающей в её квартире, крутились в голове безумным калейдоскопом.

Город за окном казался чужим. Дождь яростно барабанил по крыше, смывая последние остатки той беззаботной, утренней жизни, где самой большой проблемой был строгий Граф со своей медной флягой. «Дэни...» — мысленно повторила она своё обращение к другу. Только сейчас Лизетт осознала, как сильно ей повезло, что он оказался рядом. Без его молчаливой, надёжной поддержки она бы точно сошла с ума ещё там, на крыльце тринадцатой городской.

Дорога до дома заняла не больше пятнадцати минут, но для Лизетт они растянулись в вечность. Машина мягко затормозила у её родного подъезда. Того самого, где горел всё тот же единственный тусклый фонарь.

Лизетт подняла глаза и посмотрела на окна своей квартиры на третьем этаже. Света внутри не было, но от этого становилось только страшнее. Там, за тёмными стёклами, притаилось её прошлое.

Денис заглушил мотор, но фары гасить не стал. Он повернулся к ней, внимательно вглядываясь в её бледное лицо.

— Лиза, — его голос прозвучал мягко, но твёрдо. — Я поднимусь с тобой. — Нет, Дэни, я сама. Спасибо за всё, — сказала Лизетт и спешно покинула машину Дениса.

Лизетт вышла из машины, и сырой ночной воздух сразу ударил в лицо, заставив её сильнее натянуть мокрое пальто. Дэверь захлопнулась, отрезав её от уютного шуршания печки и запаха мятной жвачки. На секунду ей показалось, что она падает в ту самую тёмную бездну склепа, о которой рассуждала Джульетта. Но Лизетт заставила себя сделать шаг.

Денис остался сидеть за рулём. Фары его машины продолжали упрямо подсвечивать её спину, провожая до самого крыльца, словно единственный софит на опустевшей сцене. Он не стал спорить — знал, что в этот момент Лизетт нужно было вернуть себе хотя бы какой-то контроль над собственной жизнью.

Шаги гулко отдавались в пустом подъезде. Поднимаясь на третий этаж, Лиза чувствовала, как с каждым пролётом болезненный узел в глубине горла завязывался всё сильнее, мешать свободно дышать. Пока Лизетт поднималась по лестнице, предвкушая встречу с женщиной, которая родила её 18 лет назад, она поймала себя на мысли, что почти не помнит, как выглядит её собственная мать. Как она пахнет? Какой у неё голос? Были только отрывки детских воспоминаний, все они смешались в её голове в папочку с названием «детство». А может, Лизетт и вовсе не хотела вспоминать?

Вот и её этаж. Родная дерматиновая дверь. Из-под щели не пробивалось ни лучика света — в прихожей было темно.

Поворот. Ещё один. Щелчок. Дверь медленно поддалась и открылась внутрь тёмного коридора.

Лизетт сделала шаг за порог и замерла, вжимаясь спиной в косяк двери, будто в ожидании невидимого удара. Рука судорожно нащупала холодный пластик выключателя на стене. Щелчок — и тусклая лампочка в прихожей залила коридор блёклым, дрожащим светом.

Никого.

Тишина. Родная квартира встретила её абсолютным безмолвием. Лизетт шумно выдохнула. Но что-то всё же было не так. Было видно, что кто-то тут наводил свои порядки в отсутствие хозяев. И Лизетт знала кто.

Лиза медленно прошла вглубь коридора, не снимая мокрого пальто. Ошибиться было невозможно: старая прихожая, всегда пахнувшая дешёвыми сигаретами отца и сохнущей у порога обувью, теперь была намертво выжжена совершенно чужим, густым ароматом. Это был горьковато-сладкий шлейф дорогих французских духов с тяжёлыми нотками мускуса. Этот запах сделался Лизетт вмиг отвратителен, став грязным пятном в их уютной квартире.

Она зашла на кухню и включила свет. На кухонном столе, идеальным холодным пятном, выделялся прямоугольный кусок плотного белоснежного картона с золотым тиснением — визитка. Мать положила её ровно посередине, прямо поверх той самой скомканной бумажной салфетки, которую Лизетт в порыве юношеского бунта бросила папеньке утром. Она словно нарочно придавила этим дорогим куском пластика её утренний глупый каприз. А рядом с визиткой лежала большая плитка дорогого горького шоколада в изящной обёртке.

Лизетт посмотрела на неё, и к горлу снова подкатил удушающий комок. Она терпеть не могла шоколад. Особенно горький.

Лиза подошла ближе и взяла визитку. На гладкой поверхности изящным каллиграфическим почерком было выведено имя, от которого сердце Лизетт пропустило удар: «Элеонора Бреттон. Арт-директор». А ниже, от руки, размашистыми чернилами было небрежно приписано: «Жду тебя завтра в 10:00 в "Гранд Отеле". Нам нужно обсудить твоё будущее. Падчерице нужен хороший репетитор по актёрскому мастерству, а тебе — настоящая сцена. Не опаздывай, Лизонька».