Коновал. Том 2

Глава 1

Двенадцать человек выстроились во дворе, стараясь выглядеть так, словно каждому совершенно все равно, кого из них выберут. Получалось по-разному. Кто-то держался спокойно, кто-то расправил плечи. Некоторые то и дело поглядывали на Ивана Ивановича.

Писец приготовился читать записи о каждом, но я остановил его.

— Имена назови. Кто чей сын и где служит, после узнаю.

Иван Иванович посмотрел на меня.

— Совсем ничего знать о них не хочешь?

— Пока мне важнее, что они станут делать. Если скажешь заранее, что у этого отец хороший служилый, сам начну искать в сыне достоинства.

Царевич согласился и отошел к стене вместе со своими людьми. Писец назвал кандидатов. Нескольких я помнил со вчерашнего дня, остальных прежде не встречал.

Я объяснил задачу сразу всем.

— Служба будет при конях и в дороге. Здесь никто скачкой место не заработает. Каждому дадут лошадь. Осмотрите ее и приготовьте к выезду. Конюхи рядом. Если чего не знаете, спрашивайте. Лучше спросить, чем испортить сбрую или коня.

Последнюю фразу кое-кто встретил с таким видом, словно спрашивать как раз и было самым большим позором.

Терех распределил первых лошадей.

Маленький гнедой достался высокому парню по имени Савва. Тот смерил конька взглядом, затем оглядел остальных животных. Все-таки взял повод.

— Подо мной он пойдет? — спросил Савва у Тереха.

— Если не станешь ему мешать, пойдет.

Терех сказал это и занялся следующим человеком.

Савва повел гнедого к свободному месту. Судя по лицу, рассчитывал он на коня посолиднее, правда вслух ничего не сказал.

Высокого серого мерина получил Лука. Его я запомнил еще при построении: крепкий парень лет двадцати трех, двигался уверенно. С поводом обращался уверенно. Серый потянулся к выходу, Лука мягко придержал его. Перехватил повод и повел дальше.

Максиму досталась спокойная старая кобыла. Он несколько минут возился с уздой, пока сам не понял, что ремень подогнан под другую голову. Тянуть кожу через силу не стал, подозвал ближайшего конюха.

— Покажи, как тут переставляете. Я такую застежку давно не видел.

Конюх помог. Максим переставил ремень и продолжил работу.

Один из кандидатов поступил иначе. Получив седло, которое оказалось велико его лошади, он принялся сильнее затягивать подпругу. Конь повел ухом, потом переступил. Парень затянул еще.

Я подошел.

— Почему так делаешь?

— Седло держаться будет.

— До потертости будет, конечно. Возьми другое.

Он хотел объяснить, что конюх дал именно это, но заметил мое недовольство и через минуту уже подбирал подходящее.

Из этого я узнал больше, чем из рассказа о его родне и прежней службе.

Через некоторое время люди поменялись лошадьми. Я заранее никого не предупредил. Кто привык работать только со спокойным мерином, теперь получал молодую кобылу. Те, кому достался удобный конь, пересаживались на серого, который начинал тянуть, когда всадник зажимал руку.

Верхом Лука оказался лучшим.

Он легко сел и сразу подогнал стремена. Уже на первом круге добился от серого ровного шага. На втором провел его между повозками и развернул в тесном месте, после чего вернулся к нам. Конь двигался уверенно, хотя с предыдущим всадником все время торопился.

Иван Иванович внимательно следил за ним.

Лука глянул на царевича и на следующем круге прибавил хода. Развернул мерина резче, потом резко остановил.

Я махнул ему рукой.

— Хватит. Следующего сажай.

Лука спешился. Своей ездой он был явно доволен, и основания у него имелись.

Савва держался в седле похуже, зато перестал стесняться маленького гнедого. Конек нес его исправно, даже на снег ступал уверенно. После круга Савва провел рукой по его шее и уже не поглядывал на остальных лошадей.

Родион ехал средне. Со сбруей обращался привычно, лишнего от коня не требовал. Когда после поездки ему досталось другое седло, он сам нашел надрыв на подпруге.

— Другую дай, — сказал он конюху. — Эту в дорогу ставить опасно, порвется.

Конюх проверил ремень и принес целый. Родион заменил его и продолжил работу.

Я промолчал.

К полудню о каждом можно было сказать очень много. Один молодой дворянин перед каждым действием косился на Ивана Ивановича: правильно ли делает, заметили ли. Другой, ошибившись, первым делом искал виноватого рядом. Максим спокойно просил помощи там, где действительно не знал. Родион работал медленно, зато после него ничего не приходилось переделывать.

Заодно я все чаще ловил себя на привычке Сухого: приглядывался к самим людям. Один, оправдываясь, начинал частить. Другой перед старшим держался иначе, чем с конюхом.

Алешка Шестаков все утро таскал воду и помогал Тереху. Я специально держал его в стороне от кандидатов. Мальчишка хотел учиться — пусть сначала привыкает к обычной работе. Он бегал между сараем и колодцем. По пути относил ремни или подавал щетки и пока ни разу не сунулся с советом. Я поймал себя на мысли, что парень сдружится с Серым, а то тот страдает от недостатка внимания. Щенок пока ютился в конюшне у Елены.

После проверки верхом я стал давать кандидатам обычные поручения. Одного посылал отвести коня в дальний сарай и забрать оттуда другого. Следующего — узнать у старшего конюха, почему одна лошадь сегодня остается в стойле. Кому-то надо было найти подходящую сбрую, кому-то — помочь двум людям вывести животных из прохода. Ничего сложного я от них не требовал.

Савва вернулся из дальнего сарая и сообщил, что дверь заперта.

— А ключ?

— Не знаю.

— Так узнай.

Он ушел. Максим в похожей ситуации сразу нашел человека, который отвечал за сарай, и через несколько минут вернулся вместе с ним. Отдельного указания ему не понадобилось.

Лука продолжал работать быстро и уверенно. Он первым справлялся почти с каждым поручением. Правда, возле лошадей раз за разом делал одно и то же: если животное сопротивлялось, сразу добавлял силы. Пока это работало. Он был опытнее многих и прекрасно чувствовал, когда коня можно принудить.

Только причину сопротивления выяснять не спешил.

Ближе к обеду молодую гнедую кобылу понадобилось переставить в соседний сарай. Она простояла во дворе несколько часов. Вокруг все время ходили люди, хлопали дверями и таскали дрова. Лука взял повод и повел ее через проход между телегой и стеной.

Кобыла остановилась.

Проход был достаточно широк, но справа лежала длинная оглобля, а дальше стояли вплотную пустые бочки. Спокойную лошадь здесь можно было провести легко. Гнедая вытянула шею и отступила.

Лука дал ей секунду, потом потянул вперед.

Она снова подалась назад.

— Обойди через ворота, — сказал я. — Там шире.

Лука посмотрел туда. Чтобы пройти через ворота, надо было вернуться на несколько шагов и сделать круг.

— Здесь пройдет.

Он взял повод покороче и двинулся к ее плечу. Кобыла шагнула боком и прижала его к телеге. Лука успел отступить, но снова попытался развернуть ее голову к проходу.

Я пошел к ним.

— Лука, выйди оттуда.

Гнедая попятилась сильнее. Лука оказался между телегой и ее крупом. Отступит еще на шаг — и места ему почти не останется.

Алешка как раз нес пустые ведра к колодцу. Он подбежал к боковым воротам и снял деревянную закладку. Распахнул одну створку.

— Сюда веди! — крикнул он.

Кобыла повернула голову к широкому выходу.

Я успел перехватить повод ближе к недоуздку и потянул ее в сторону ворот. Она развернулась, и Лука отскочил от телеги. Задней ногой кобыла ударила по снегу там, где только что стоял его сапог.

Через несколько секунд я вывел гнедую за ворота.

Лука оперся ладонью о телегу и переводил дыхание.

Алешка стоял возле распахнутой створки, все еще с деревянной закладкой в руке.

Я отвел кобылу в сторону и передал повод Тереху. Лука стоял у телеги, прижав ладонь к боку. Копытом его не достало. Я ощупал ребра через кафтан и велел посидеть, отдышаться. Он принял это и впервые за все утро ему не хотелось никому ничего доказывать.

Алешка тем временем закрывал боковые ворота. С деревянной закладкой справился только со второй попытки: от дрожи в руках промахнулся мимо проушины. Я подошел и спросил, почему он полез именно к воротам.

— Она туда смотрела, — ответил он. — В проход идти не хотела, а там широко. Я думал, если открыть…

— А когда ногой ударила?

Мальчишка сглотнул.

— Тогда испугался.

Да, после такого удара любой испугался бы у кого с головой порядок.

— Иди к Тереху. Скажи, чтобы поставил кобылу отдельно и пока ее не трогали.

Я проводил Алешку взглядом. Федька тоже все хотел понять…

Я сократил оставшуюся проверку верхом и погнал кандидатов на обычную работу. За два часа уже разобрался, кто как держится в седле. Теперь меня больше занимало, кто проверит, просушен ли потник, кто при незнакомой сбруе позовет конюха. Некоторые тянули ремни, рискуя порвать кожу.

Максим на другом конце двора вел старого мерина. У ворот остановился и подозвал Тереха.

— Он левую заднюю плохо ставит. Так и ходит?

Терех посмотрел на меня. Я подошел и провел мерина несколько шагов. После стояния тот действительно двигался скованно, потом разошелся.

— Утром такой был, — сказал я.

Максим пожал плечами.

— Я лучше спрошу. Потом окажется, что подо мной захромал.

Алешка снова попался мне возле стойл. Я велел взять переднюю ногу у старого мерина и вычистить грязь из копыта. Он подошел правильно, провел рукой по плечу и ниже, к ноге. Все делал привычно. Со второй ногой устроился слишком низко и едва не подставил лицо под колено.

Я переставил его руку выше.

— Так держи. Если дернет, успеешь отойти.

Алешка повторил. На остальных ногах исправлять не пришлось.

Потом он попытался сам унести тяжелое седло. Поднял и сделал несколько шагов, красный от натуги.

— Поставь.

— Донесу.

— И куда?

Он назвал сарай на другом конце двора.

— Позови кого-нибудь и несите вдвоем.

— Я и сам могу.

— Можешь. А коль завтра спина будет болеть пользы от тебя не будет. Если ты конечно собираешься тут каждый день работать.

Алешка уловил суть, обрадовался. Подозвал одного из младших конюхов, и седло унесли вместе.

Пока он возвращался, я успел подумать, что парень годится. С лошадьми знаком, присматривается внимательно. Что объяснишь — помнит. Уверенности временами больше, чем опыта, впрочем как у обычного ученика.

Я подозвал Алешку.

— Если станешь ко мне ходить, одно запомни сразу. Возле меня временами случаются государевы дела. Если что-то случилось, зовешь меня. Нас нет — любого взрослого. Сам один никуда не лезешь.

Алешка настороженно посмотрел на меня.

Было видно что у него море вопросов, но он пообещал сделать все в точности как я и сказал. Полностью верить его обещанию я не мог, но сейчас ничего другого придумать не получилось.

К середине дня я уже выбрал троих. На четвертое место годились сразу несколько человек, в том числе Лука.

Иван Иванович подошел, когда кандидатам дали передохнуть и вынесли хлеб.

— Ну что, выбрал?

— Троих назову сейчас. С четвертым хочу еще посмотреть.

Царевич оглядел людей у сарая и хмыкнул.

Я велел Тереху готовить следующую смену лошадей.

К Ивану подошел старший человек из его московской конюшни. Заговорил вполголоса о вороном жеребце. Я стоял рядом.

— Сегодня все равно решать надо, государь. Люди с ним измучились. Утром опять Илью за рукав прихватил, вчера Семена к стене теснил.

Иван посмотрел в мою сторону.

— Его сюда ведут?

— Велел привести. Хотели сперва тебе показать.

Через несколько минут вороного подвели во двор двое конюхов. Держались они так, будто заранее готовились разбежаться в стороны. Передний шел сбоку, оставляя себе место для отступления, второй следил за задними ногами.

Конь был в отличном состоянии, даже слишком хорошем для животного, которое регулярно работает. Шея мощная, живот не подтянут. Силу ему явно девать было некуда. При виде кобыл у дальней стены он сразу поднял голову и потянул ведущего за собой. Тот уперся и коротко осадил его.

— Часто выводите? — спросил я.

Старший конюх поморщился.

— Раньше чаще. Теперь люди его опасаются. Для случки выводим, да иногда по двору проводят. Под седло давно не ставили.

— Когда хуже стал?

— Недели три как совсем тяжелый. До того тоже норовистый был, только управиться можно.

Иван сказал:

— Посмотри его заодно.

Я обошел жеребца на расстоянии. Тот поворачивал голову то ко мне, то к кобылам. За людьми сзади тоже следил и время от времени теснил ведущего плечом. Конюх отступал еще до того, как жеребец успевал коснуться его.

— Что с ним делать собирались? — спросил я.

Ответил пожилой служилый из конюшни:

— Одни говорят, оставить только на случку и держать отдельно. Другие советуют продать, пока цену дают. Хороших жеребят от него ждут, только людей калечить тоже нельзя. Государь сегодня решение хотел.

Вороной повернул голову к переднему конюху. Мужчина успел отвести локоть, но жеребец все равно прихватил зубами край его рукава и рванул ткань на себя.

Конюх выдернул рукав из зубов и отступил. Вороной проводил его взглядом, затем вскинул голову. Снова потянулся к кобылам у противоположной стены. Из ноздрей вырывался густой пар. За ночь сильно подморозило, снег во дворе укатали до твердой корки. Возле ворот конюхи уже посыпали скользкое место золой.

Старший конюх начал объяснять сам. Жеребца держали отдельно, кормили щедро: хорошее сено, овес три раза в день. От него ждали жеребят и берегли от лишней работы. Раньше иногда ездили верхом, выводили чаще. Потом он укусил одного человека, другого прижал к стене. Несколько раз отбил задом. С тех пор желающих заниматься им становилось все меньше.

— Теперь к кобылам водим да по двору прохаживаем, когда человек найдется, — закончил конюх. — Последние недели совсем тяжелый стал. Увидит лошадь — тащит. В стойле зубами хватает.

Я попросил провести жеребца шагом по двору.

Передний конюх сразу намотал повод на ладонь. Я заставил размотать. Вороной пошел широко, свободно, только все время теснил человека: то плечом подвинет, то ускорится на пару шагов. Конюх заранее ждал очередной выходки и отвечал рывком. После каждого такого рывка жеребец выше поднимал голову и еще сильнее тянул.

Второго человека, шедшего следом, я отправил к стене.

— Он один удержит? — спросил старший.

— Пока конь просто идет. Люди вокруг мельтешат, он на каждого дергается.

Я прошел рядом еще круг, затем попросил остановить вороного на ровном месте, где снег оставался мягче. Осмотр вышел недолгим. Ноги чистые, заметной хромоты нет. Жеребец спокойно давал трогать спину и поясницу, свободно сгибал суставы. Во рту было чем заняться, но при осмотре конь явной боли не выказывал.

Зато стоило отпустить голову, как он снова сунулся зубами к рукаву.

Мне приходилось встречать таких и в раньше. Богатый владелец покупает хорошего жеребца и бережет. Кормит от души, выпускает мало. Через несколько месяцев удивляется, почему тот разносит денник и охотится за людьми. Здесь к этому добавилось еще одно: каждый конюх подходил к вороному, заранее готовясь к драке.

Я попросил показать стойло.

Жеребца держали в отдельном конце сарая. Места хватало, было сухо. Подстилку положили толстую, сено хорошее. В кормушке оставались зерна овса. По моей просьбе старший конюх принес деревянный ковш, которым отмеряли корм.

Порция оказалась щедрой даже для такого крупного коня.

— Так трижды?

— Так заведено. Его на приплод держат, худым быть не должен.

— Худеть ему никто и не предлагает. Сегодня овса дадите немного меньше, сено оставите как обычно. Дальше будем убавлять понемногу, смотря как себя чувствует и сколько работает. И выводить каждый день.

Старший конюх посмотрел на Ивана Ивановича. Жеребец царевичев, дорогой производитель. А я приехал вчера и сразу полез распоряжаться кормом.

Иван сказал:

— Делай, как Сухой велит. Через несколько дней посмотрим.

Ага, значит, в его двору еще не знают мой статус. Видимо, Иван ждет удобного случая. Я попросил назначить жеребцу одного постоянного конюха. Выбрали пожилого Григория. Тот работал с вороным давно и единственный рядом с ним не суетился. Григорий признался, что после укусов тоже стал держать повод короче и все время ждать беды.

— Завтра начнешь с шага. Выведешь за двор, пройдешь хорошим ходом. Послезавтра добавим ему работы. Здесь на льду крутить его не надо. Под конец всякий раз води спокойно, пока не отдышится. В сарай мокрым ставить тоже не станем.

— А коли к кобыле потянет?

— Не тяни повод на себя. Разверни его и пройди широкий круг. Уведешь в другую сторону.

Григорий попробовал взять повод иначе и повел вороного к воротам.

Кандидаты к этому времени побросали поручения и поглядывали на нас.

Савва подошел первым.

— Арсений, дай я с ним пройду. С жеребцами дело имел.

— Сегодня Григорий поведет. Помоги лучше убрать лошадей от ворот.

Савве хотелось именно к вороному, где царевич мог его заметить. Он все же пошел освобождать проход.

Когда проход освободили, Григорий вывел жеребца за ворота.

После этого провели итоговое испытание, в котором они сами выбирали себе коней. Благо никто ни с кем не поругался, хотя заминки были, каждый хотел себе лучшего.

Когда последних лошадей увели в сарай, Иван Иванович подозвал меня к крыльцу. Писец стоял рядом со вчерашним списком.

Троих мы выбрали одинаково. На четвертое место я поставил Степана Клушина.

Иван Иванович перечитал имена, потом посмотрел на людей у сарая. Он хмыкнул и согласился с моим вариантом.

Кандидатов собрали у крыльца. Иван говорил коротко и понятно. Родион, Максим, Данила и Степан Клушин оставались при его дворе. Остальным велел вернуться к прежней службе.

Клушин при своем имени сначала даже не шевельнулся. Сосед ткнул его локтем, и только тогда парень шагнул вперед. Лука выслушал решение спокойно, хотя стиснул челюсти. Перед царевичем никто выяснять отношения не стал.

Когда люди начали расходиться, Лука подошел ко мне.

— Арсений, можно спросить? Скажи, где я провинился. Если снова людей смотреть станут, второй раз на том же месте оступаться не хочу.

Я объяснил, что он слишком полагается на силу. Напомнил про седло и про то, как погнал серого. Лука слушал молча.

— Значит, Клушин лучше?

— Верхом ты сильнее. Но прежде чем тянуть повод, стоит подумать.

Лука покосился на Клушина, который стоял неподалеку и выспрашивал у писца, куда явиться утром.

— Если еще набор будет, приду.

— Приходи.

Он ушел. После такого разговора я даже пожалел, что мест было только четыре.

Степан Шестак ждал у ворот вместе с Алешкой. Мальчишка весь день таскал воду и убирал сбрую. К вечеру выглядел уставшим, зато домой явно не торопился. Я позвал обоих к сараю и объяснил Степану, что могу попробовать взять сына на месяц. Пока работать будет наравне с конюхами: утром приходит вместе со всеми, помогает кормить и чистить лошадей. Вода со сбруей тоже на нем. При лечении стоит рядом только когда позову.

Степан выслушал и повернулся к сыну.

— Слышал? Не думай, что тебя к Сухому привели ножом махать да важным человеком ходить. Навоз велят убрать — уберешь. За водой пошлют — принесешь. Опоздаешь утром, второй раз я тебя сам сюда не поведу.

— Не опоздаю.

— Вот через неделю и скажешь.

Мне оставалось повторить: возле государевых разговоров мальчишке делать нечего. Степан сразу понял почему и пообещал сам еще поговорить с сыном дома. Алешка спорить не стал.

Мы уже собирались расходиться, когда во двор вошел незнакомый монастырский слуга. Двое конюхов вели за ним высокого темно-гнедого жеребца.

Я сразу узнал монастырского производителя, которого несколько недель назад впервые нормально вывел прогуляться.

— А этого вы зачем сюда привели?

Конь узнал мой голос. Поднял голову, повернул ко мне уши и потянулся навстречу.

Монастырский человек поклонился Ивану Ивановичу и передал грамоту его писцу.

— От игумена Евфимия, дар в государев сынов двор. Велено сказать: конь добрый, к приплоду годен. А Сухой его знает и работу ему нашел.

Я посмотрел на жеребца, потом на слугу.

— Евфимий решил от него избавиться?

Тот улыбнулся и покосился на Ивана.

— Игумен велел еще передать благодарность. После твоих разговоров про Федоров долг и записи он приказал другие книги проверить. Нашли еще старые долги, что за людьми после расчета продолжали числить. У нескольких дворов повинности так записали, что потом спорить пришлось бы. Все в книгах поправили, пока люди на месте и свидетели живы.

А этого я не ожидал. Похоже, избавил монастырь от немалых убытков и будущей ругани с беготней.

Слуга продолжил:

— Игумен сказал, жеребца при монастыре все равно больше берегли, чем работать давали. У царевича пригодится. А держать его просил под твоим глазом.

Подарок принимал Иван Иванович, но смотреть за присланным конем Евфимий поручил мне.

Я провел ладонью по шее гнедого. После дороги он выглядел хорошо. Зимней шерстью оброс густо, копыта целы. Конь обнюхал рукав и полез искать угощение.

— Значит, решил, что в Москве мне коней мало.

Монастырский слуга сдержал смешок. Иван тем временем дочитал грамоту.

— Коня беру. Раз Евфимий тебе его поручил, сам и смотри за ним. В мою конюшню поставят.

За день я успел выбрать четырех служилых и взять ученика. Теперь надо разбираться с вороным, да еще прислали знакомого жеребца из монастыря. Кажется, я слишком быстро обрастал хозяйством.

После ужина Иван позвал меня еще раз.

Иван Грозный разрешил ему увеличить собственную конную и разъездную службу. После западной войны часть людей возвращалась, их предстояло заново определять на службу. Ивану нужны были посыльные и сопровождающие. Нужны были люди при сменных лошадях, а со временем — те, кого можно оставлять старшими в дороге.

Сегодняшних двенадцать он нарочно собрал первыми.

— Я хочу понять, можно ли выбирать так, как ты предложил, — объяснил Иван. — Дать человеку коня и поручение, посмотреть, как справится. О родне после расспросить. Четверых мы нашли. Через несколько дней приведут еще людей, около трех десятков. Может оказаться и больше.

Я некоторое время смотрел на него, прикидывая, не шутит ли он.

Иван продолжил:

— В следующий раз сам реши, как их смотреть. Дам тебе двор с конями и людей в помощь. Мне нужен порядок.

Я не знал, что ответить. Если честно я так и не понял что происходит и в какую должность он меня впихнул. Иван расценил мое молчание по-своему и рассмеялся:

— Не зря Богдан говорит: «Сухой делает, Сухой не спрашивает».

Он еще громче рассмеялся.

Глава 2

К вечеру я добрался до своей комнаты при царевичевой конюшне и решил, что на сегодня с меня достаточно. За стеной переступали лошади, из прохода тянуло сеном и навозом. Жилье было простое: кровать с сундуком и стол с лавкой. На стене торчало несколько крюков. Инструменты лежали отдельно, одежда — как придется. Серый свернулся на старом тулупе у печи и даже морду не поднял, когда я стянул сапоги.

В Москве мне большего пока и не требовалось. Свой дом у Сухого оставался в Александровской слободе, рядом с государевым двором. Там он прожил много лет и служил при дворе; у него бывали Иван Васильевич и царевич. В Москве проще было ночевать при конюшне: до лошадей рукой подать, царевичевы люди тоже рядом.

Я только успел поставить на стол ужин, когда в дверь постучали. Сразу следом дернули щеколду.

— Сухой, открывай. Хватит прятаться.

Я узнал Матвея и отодвинул щеколду.

Он вошел и стряхнул снег с плеч. За ним протиснулись еще двое. Еремея Кошкина из государевой охраны я тоже «вспомнил» по тяжелой походке и старому шраму возле уха. С возрастом он раздобрел и поседел. Второго звали Фролом. Фамилию я так и не вспомнил.

— Вот где ты поселился, — сказал Матвей и оглядел комнату. — Я с утра тебя ищу. У Бельского писаря спросил, потом у царевичевых. Мне говорят: при конюшне живет. Думал, смеются.

— Мне отсюда до работы двадцать шагов.

Он покачал головой. Фрол полез за пазуху и достал деревянные чашки. Еремей развернул полотно с жареным мясом и хлебом. Матвей поставил на стол хлебное вино.

Серый проснулся и принялся обнюхивать сапоги гостей. Обошел всех и остановился возле Еремея. Тот отломил кусочек мяса.

— Ему не давай.

— Я один дам, для знакомства.

Я буркнул нечто невразумительное

Еремей все равно угостил щенка и только после этого сел.

Матвей налил в чаши.

— За то, что вернулся, и за службу при царевиче. Говорят, Государь разрешил Ивану Ивановичу оставить тебя при себе.

Он был искренне рад. Когда-то именно Матвей через Бельского помог устроить Сухого в охрану. Для Матвея я был давним товарищем.

Выпили первую чашу. Матвей спросил:

— Что цедишь? Раньше после дороги две подряд выпивал, потом уже ел. Совсем отвык в монастыре?

— Там с утра до вечера работа была.

Я пожал плечами.

— И правильно, — вмешался Еремей. — А то не работал бы — не остался бы у царевича.

Они принялись спорить, насколько важно было показать себя сыну Грозного. Я понемногу привыкал к их манере. Матвей говорил громко и постоянно перебивал, Еремей поправлял если считал нужным. Фрол любую историю пытался сделать веселее, балагурил.

Потом заговорили о старых знакомых. Одни осели в поместьях, другие погибли на западной службе. Вспомнили и тех, кто успел жениться во второй раз. Половину имен я «помнил», приходилось чаще соглашаться и давать собеседнику договорить, чтобы не выдать своего незнания.

Матвей вспомнил поездку под Каширу. Сначала я только слушал, потом припомнил и зимнюю дорогу, и тесную избу. Под навесом стояли три лошади. Матвей тогда сломал застежку на седле и весь вечер сваливал вину на мастера.

— Не начинай, — сказал он, когда я усмехнулся. — Кожа там старая была.

— Конечно.

Еремей усмехнулся в бороду.

Фрол рассказывал, как один их знакомый когда-то выкрал гуся. Эту историю они явно пересказывали десятки раз и всякий раз спорили о тех же подробностях.

После второй чаши Матвей вдруг спросил:

— К Марье ходил?

Сперва я даже не понял, о ком он. Потом вспомнил девочку с двумя косами, которая стояла возле печи и ругалась на мою грязную обувь. Еще вспомнил летний двор и яблоки в подоле ее рубахи. Сухой дергал сестру за косу, пока та не ударила его деревянной ложкой.

Сестру, стало быть, звали Марьей.

Я сделал вид, что занят хлебом.

— Когда успеть? Недавно приехали, сегодня с утра людей смотрели.

Матвей недовольно прищурился.

— До нее отсюда недалеко.

Еремей вступился за меня:

— Оставь его. У него в Слободе свой дом, здесь бывает наездами. Марья привыкла.

— Брат годами к ней не ходит. Вот и привыкла.

Я спросил:

— Она все в старом дворе?

— А где ей еще быть? — ответил Еремей. — Как отдал его ей, когда замуж выходила, так и живет. После Семена осталась там с детьми.

Про Семена я ничего вспомнить не смог. Пришлось осторожно продолжать.

— Хозяйство тянет?

— Тянет. — Матвей, кажется, понял, что после «лечения посохом» у меня проблемы с памятью, поэтому давал максимально полную информацию. — Ты после Семеновой смерти и людей ей присылал, и серебро давал. Она справляется.

Фрол фыркнул.

— Серебро присылал. Сам сколько раз был?

Еремей посмотрел на него.

— Служба у человека.

— У всех служба. Марья тоже не чужая.

Матвей заговорил серьезнее. Похоже, сестру Сухого он давно знал.

Я вспомнил еще один случай. Марья стояла у окна, а Сухой положил на стол мешочек с деньгами. Он сказал, что этого хватит до весны. Она сердито ответила, но точных слов я вспомнить не смог.

Фрол тем временем добрался до второго кувшина. Матвей забрал его себе и налил всем понемногу.

— Допиваем и идем.

Я посмотрел на него.

— Куда ты собрался?

— К Марье. Я ее недавно видел. Она еще спросила, вернулся ли ты. Я сказал, что не знаю. Теперь знаю.

— Поздно уже.

— Мы ненадолго зайдем, покажешься живым. Посидим немного и уйдем. Завтра тебя опять царевич к себе заберет, потом за конями будешь ходить — и опять тебе некогда.

Еремей тоже поднялся.

— Он прав. Я недалеко живу, все равно по пути. Пойдем.

Фрол завернул остатки мяса обратно в полотно и тоже стал одеваться. Решили, похоже, без меня.

Все, что я помнил о родной сестре, — несколько случаев из детства да ссора у окна. Куда охотнее я остался бы в теплой комнате, но отказываться было странно. Если Сухой просто не любил заходить к Марье, друзья могли поворчать. Если начнет шарахаться от самого ее имени, появятся вопросы.

Я натянул обувь и кафтан. Серый тут же вскочил с тулупа.

— Щенка оставь, — сказал Матвей. — У Марьи свой пес, еще сцепятся.

Я посадил Серого обратно на подстилку и велел лежать. Потом вышел вслед за друзьями Сухого.

На морозе сразу защипало щеки. От конюшенного двора мы вышли на широкую улицу, потом Матвей свернул между заборами. Снег здесь был укатан полозьями и утоптан копытами, в колеях блестел лед. После дневной толчеи на улицах стало тише. За заборами лаяли собаки, где-то запирали ворота. Из труб тянуло дымом. Приходилось смотреть под ноги: под свежим снегом тоже лежал лед.

Матвей хорошо знал дорогу. Фрол с Еремеем шли следом и спорили о каком-то старом проходе, которым когда-то сокращали путь.

— Через Овчинников двор выходили прямо к Сухим, — уверял Фрол.

— Пока хозяин новый забор не поставил. Лет десять там хода нет.

— Какие десять?

— Ты в прошлый раз туда полез и от собаки на сарай забрался.

Фрол начал доказывать, что собака была маленькая, Еремей напомнил, какие у нее были зубы. Я слушал вполуха. За одним из поворотов должен был стоять колодец с низким срубом, и вскоре мы прошли мимо него.

— Отсюда раньше до вашего двора совсем близко было, пока Ларион заднюю калитку не заколотил, — сказал Матвей. — Ты, помнится, все обещал с ним поговорить.

Фрол засмеялся.

— После того раза, когда Матвей через его забор полез?

— Я тогда людей разнимал.

— Так разнимал, что к Марье пришел с разбитой губой и всю ночь есть просил.

Я вспомнил горницу и совсем молодую Марью с лучиной. Матвей сидел на лавке с разбитой губой. Фрол устроился у печи в мокрой одежде и уверял, что сам полез в сугроб, хотя никто его об этом не спрашивал. Сухой отмывал рукав от крови и сердился, потому что утром всем троим опять надо было на службу.

— Марья вас тогда накормила? — спросил Еремей.

— Всех, — ответил Фрол. — Потом еще Сухому досталось что поршни не снял при входе, хотя дом его был.

Матвей покосился на него.

— Тогда еще отцовский.

— Какая разница?

— Отец их тот двор сам ставил, место еще раньше купил. После его смерти все Арсению осталось.

О как, интересно. Еремей добавил:

— А когда Марью за Семена отдавали, Сухой тогда в Слободе больше жил, там у него свой дом был возле государева двора. Зачем ему еще и московский?

Матвей сразу оживился:

— Он ей весь двор отдал, с хлевом и сараем. Огород тоже сестре оставил, серебра еще добавил. Семену тогда идти было некуда: у его отца два сына с семьями под одной крышей сидели.

— Зато потом Семен сам хозяйство поднял, — сказал Еремей.

— Кто спорит? Мужик работящий был.

Я шел рядом и слушал. Болтун — лучшая находка для меня.

Фрол вспомнил свадьбу.

— А еще говорил, что Марья тебя разорит. Одних сундуков сколько было.

Матвей фыркнул.

— Это ты говорил. Сухой вообще почти не разговаривал. Проверил, все ли записали, и пошел с Семеном пить.

— Зато корову потом сам привел.

Я повернул голову.

— Какую корову?

Фрол даже остановился.

— И это ты забыл?

Пришлось пожать плечами.

— Коров за жизнь много видел.

— А эта хорошая была. Ты красную тогда привел, с белым брюхом. Марья на весь двор орала, что сено не запасено, а брат ей еще одну пасть притащил.

Я вспомнил двор с открытыми воротами и молодую корову, которая упиралась и мотала головой. Марья вышла с ведром, сперва решив, что скотину ведут мимо. Потом уставилась на веревку в моей руке. Сухой спокойно заводил корову к хлеву, а сестра уже ругалась, не понимая, чем она будет кормить подарок.

Еремей усмехнулся.

— Через год она той коровой всем хвасталась.

— Через месяц, — поправил Матвей. — Удой хороший оказался.

Потом заговорили о Семене. После свадьбы Сухой еще приезжал часто. Помог перестроить сарай и дал денег на скотину. Один раз привел плотников. Потом все чаще задерживался по государевой службе в Слободе и в разъездах.

Матвей говорил об этом с явным раздражением.

— Первые годы хоть показывался. Потом мог в Москве три дня быть и к Марье не зайти. Зато как нужда — сразу людей пришлет, серебро передаст.

Еремей не согласился:

— Ты говоришь так, будто он ее бросил. После Семеновой смерти кто долги разбирал, с приказчиком лавочника разговаривал? Работников тоже Арсений нашел, когда она одна с детьми осталась.

— Я про другое.

— Помогал он ей, а сам и правда редко заходил.

Матвей несколько шагов молчал.

— Хотя и она могла бы помнить, сколько он для нее сделал.

— Помнит. Потому и денег у него больше не просит.

Фрол на этот раз не вмешивался.

Еремей продолжил:

— В прошлом году Арсений приехал осенью. Вечером зашел, утром ушел. До зимы корм оплатил, с мужиками про крышу договорился. Марья потом у моей жены спрашивала, долго ли брат в Москве пробудет. Та сказала — дня три. Он так больше и не пришел.

Матвей вздохнул.

— Служба.

Да уж, а Сухой-то нормальный мужик был, однако. Даже неловко теперь. Что я этой девчонке теперь скажу? Раскусит, вот ей-Богу, раскусит меня. Или нет?

На следующем перекрестке Матвей свернул вправо. Здесь дворы плотнее стояли. За одним забором мычала корова, возле другого мужчина сгребал снег от калитки.

— Скоро придем, — сказал Матвей. — Марья хозяйство держит крепко. Семена третий год нет, а двор в порядке. Сын помогает, девчонка тоже подросла.

Я едва не спросил имена и вовремя удержался. За вечер вопросов от меня и так хватало.

Фрол снова заговорил про молодость:

— Помнишь, Матвей, как мы здесь перед первой долгой службой собрались? Марья пирогов напекла, Сухой весь вечер сидел мрачный.

— Он всегда мрачный.

— Тогда особенно, отец недавно умер.

Еремей посмотрел на меня.

— Тяжелый год был: сначала отец, следом мать. Хорошо хоть Марью замуж выдали не впопыхах. Семен ее давно сватал.

Я ничего не ответил. О родителях Сухого раньше вспоминал обрывками, и лезть туда и вовсе не хотелось. Уж слишком это личное. Заставляло себя ощущать самозванцем в чужой шкуре.

Матвей наконец показал вперед.

— Вон.

Двор я узнал по высокому забору и широким воротам под навесом. Жилой дом стоял чуть в глубине. Слева был сарай, дальше — хлев. Вдоль стены сложили дрова, дорожку к крыльцу расчистили. Богатства тут не было, зато за хозяйством следили: крыша подлатана, ворота ровно висели. Возле хлева стояли перевернутые ведра.

Матвей подошел к калитке и постучал.

— Марья!

Еремей придержал его за плечо.

— Потише. Детей перебудишь.

Во дворе залаяла собака. Женщина прикрикнула на нее из дома, затем вышла в сени с лучиной.

Я стоял возле ворот и все еще не знал, как зовут Марьиных детей. А войти сюда полагалось как к родным.

За калиткой со скрипом отодвинули щеколду. Хозяйка приоткрыла калитку и подняла лучину повыше. Сначала посмотрела на Матвея, затем на Еремея с Фролом. На меня смотрела дольше.

Я ее «узнал».

Лицо у нее стало худее, у глаз появились мелкие морщинки. Волосы она убрала под платок. Взгляд и линия рта остались прежними; когда Марья сердилась, все так же чуть щурилась.

— Матвей, ты чего на ночь глядя?

— Брата тебе привел. Второй день в Москве, а все делами занят.

Марья снова посмотрела на меня.

— Арсений, что стряслось?

— Ничего, — ответил я. — Матвей решил, что раз я в Москве, то обязан показаться сегодня.

Марья еще несколько секунд смотрела на меня, потом отступила от калитки.

— Заходите уж. Пса стороной обойдите.

Матвей первым прошел во двор. Из-под навеса к нему выбежала собака. Обнюхала сапоги и успокоилась. Еремея тоже знала. Возле меня остановилась и тихо зарычала. На загривке у нее шерсть стояла дыбом.

— Цыган, место.

Пес отошел к крыльцу и все смотрел на меня. Я прошел мимо него.

В сенях Марья вставила лучину в светец и открыла дверь в горницу. Матвей по привычке шагнул следом в обуви. Она молча посмотрела вниз.

— Помню я, — буркнул он и вернулся к порогу разуваться.

Фрол снял поршни заранее.

Я задержался у двери. Справа стояла широкая лавка возле печи, в дальнем углу — старый сундук, окованный железными полосами. На дверном косяке были зарубки. Несколько нижних были Марьиными, верхние — моими.

Отец их мерил, Сухой каждый раз пятку поднимал, чтобы выше казаться.

Я вспомнил себя мальчишкой у этого косяка и Марью, которая кричала отцу, что Арсений опять хитрит.

Она стала выставлять на стол еду. Еремей принес скамью, а Фрол развернул наше мясо. Матвей сразу нашел чаши на полке.

— Частый гость, — сказал я.

Марья посмотрела на него.

— Чаще тебя.

Матвей кашлянул и занялся кувшином.

Первые минуты говорили о дороге и монастыре. Когда я рассказал, что Иван Васильевич разрешил оставить меня при царевиче, Марья перекрестилась.

— Теперь в Москве подольше пробудешь?

— Пока Иван Иванович здесь.

— Хорошо.

Она больше ничего не добавила.

Матвей доел кусок мяса и сказал:

— Вот сидите нормально. А то как чужие.

Еремей перестал жевать.

— Оставь, Матвей.

— Я чего? Арсений ей двор в приданое дал, после Семена помогал. А она встречает его так, что будто чужой пришел.

Марья положила нож рядом с хлебом.

— Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы хоть раз встретила по-родному.

— По-родному? Он сам когда последний раз сюда просто так заходил?

Матвей сразу нашелся:

— У него служба.

Еремей положил ладонь Матвею на рукав.

— Хватит.

Марья покачала головой.

— Пусть говорит. Он де считает, что я брата не ценю.

— Я такого не говорил.

— Жене своей говорил. Она соседке пересказала.

Фрол поперхнулся вином. Матвей уставился в стол, вздохнул и налил себе вина.

Фрол потянулся через стол за хлебом.

— Давайте есть. Я сюда с добрыми намерениями пришел, а вы мне про старые грехи.

Марья посмотрела на него.

— Ты сюда пить пришел.

— Это тоже доброе намерение.

Она рассмеялась, немного нервно. Матвей усмехнулся и подвинул Фролу хлеб.

Потом Марья спросила, надолго ли царевич останется в Москве, рассказала про хозяйство. Осенью чинили крышу над сараем. Дров запасли достаточно, сена тоже должно было хватить. Кроме двух коров с теленком, у нее была старая кобыла. Птицу тоже держала. Старший сын помогал с тяжелой работой.

Матвей сразу вспомнил корову, которую Сухой когда-то привел сестре.

— Та красная сколько у тебя прожила?

— Семь лет.

— Хорошая была.

— Хорошая. Только привел он ее в конце осени, когда сено посчитано. Я тогда думала, чем кормить буду.

— Зато молока хватало.

— Ну конечно, ты половину сметаны у нас съедал.

Фрол оживился и принялся доказывать, что Матвей всегда ел больше остальных. Я помнил что отец держал ножи в узком ящике возле печи, зимой рукавицы сушили на жерди. Мед Марья прятала на верхней полке — в детстве я долго не мог до нее дотянуться.

В соседней горнице кто-то прошел к двери. На пороге появился высокий и худой парень лет пятнадцати. Он сонно оглядел гостей и уставился на меня.

— Дядя Арсений? Ты?

Парень подошел и улыбнулся так открыто, что я сперва растерялся. Он стоял босиком в одной длинной рубахе, и Марья велела ему накинуть зипун.

— Митька, простынешь еще. Иди оденься.

Мальчишка кинулся ко мне обниматься под ворчание матушки. Странное ощущение, какое-то родно что ли.

Значит, племянника звали Дмитрием. Из прежнего я помнил лишь маленького мальчишку на руках у Семена. Пока Митька отстранился и пошел одевался, Матвей успел сообщить, что тот вытянулся за последний год чуть ли не на ладонь. Марья сказала, что растет быстрее, чем она успевает перешивать одежду.

Митька вернулся и сел с краю лавки.

— Мать говорила, ты теперь коней лечишь. А коров тоже умеешь?

— Приходилось.

— Тогда Рябуху бы посмотреть. Она третий день при дойке ногой отбивается. Справа вымя горячее стало, молока меньше. Ест пока хорошо.

Марья отставила чашу.

— Я ему говорила, завтра местного человека позовем. А он весь вечер твердит, что дядя приехал.

— Раз приехал, посмотрю.

Митька поднялся раньше меня.

— Я свет возьму.

— Сядь, — сказала Марья. — Дядя хоть хлеб доест.

Пришлось доесть. Матвей ухмылялся, но в разговор не лез. Через несколько минут Марья сама встала и повязала платок плотнее. Потом достала с полки маленький фонарь.

— Пойдем тогда все трое. В темноте у хлева скользко.

Матвей тоже начал натягивать обувь.

— А тебе зачем? — спросила она.

— Интересно.

— Посиди здесь. Рябуха чужих мужчин и трезвых-то не любит.

Еремей рассмеялся, а Матвей подумал и остался у стола.

Во дворе собака настороженно рыкнула на меня, зато Митьке сунулась под руку. Он почесал ее между ушами и взял лучину у матери и пошел к хлеву. Под сапогами хрустело, возле порога действительно натоптали лед. Марья взялась за косяк и подсказала мне, куда ставить ногу.

В хлеве пахло сеном и теплой скотиной. Две коровы стояли вдоль стены, за перегородкой лежал теленок. Старая гнедая кобыла повернула голову на свет и продолжила жевать.

Митька показал на рыжую корову.

— Вон Рябуха. Я ее утром сам кормил. Сено выбрала почти все.

Он спокойно рассказывал про животное, за которым ходил каждый день.

У Рябухи были чистая шерсть и ясные глаза. Она жевала жвачку и выглядела вполне бодрой. Я пообещал посмотреть на нее завтра, при свете дня. С виду с ней все в порядке. Поэтому наш осмотр ничего пока не дал, мы двинулись назад под рассказы Митьки об устройстве дома. Кажется, в этом возрасте тут уже мужчиной считаются, поэтому его статус тут не оспаривался, а у меня это вызывало некое умиление.

Дома посидели еще немного. Митька держался рядом и слушал, когда мы снова заговорили о старых знакомых. Больше ни о чем не спрашивал, только иногда поглядывал на меня. Дядю он, похоже, знал в основном по рассказам.

Когда мы поднялись, Марья проводила нас до сеней. Я уже натянул кафтан, когда она сказала:

— Через два дня, если в Москве будешь, зайди к вечеру. Я Рябуху попозже подою, сам посмотришь.

— Зайду.

Митька выскочил следом во двор, хотя мать велела ему оставаться в тепле.

— Дядя Арсений!

Я обернулся. Мальчишка вновь полез обниматься. Это было трогательно. Даже черствая натура Сухого наверняка прониклась бы этим. Видимо, Митьке сильно отца не хватает, поэтому Сухой — единственная рролевая модель мужчины на которого он равняется. Я вздохнул, вот уж чего точно не ожидал, обрести «родню» в этом времени.

Марья стояла у крыльца.

— Иди в дом, Митька. Простынешь.

Парень убежал. Я попрощался с сестрой. Она за все это время ни разу не обняла братца. Кажется, между ними что-то большее чем просто ссора. Не могут там отчужденно друг от друга быть брат и сестра.

Глава 3

Наутро голова была тяжелая, во рту пересохло, а после вчерашнего хлебного вина хотелось пить. Матвей, конечно, уверял, что пил я мало. По моим ощущениям, он просто мерил по себе.

До рассвета оставалось еще немного, когда я вышел во двор. Декабрьский мороз за ночь окреп. У ворот снег сбили копытами и полозьями до плотной корки, самые скользкие места конюхи посыпали золой. От лошадей шел пар, ремни задубели. Люди прятали пальцы в рукавицы при каждом удобном случае.

Вороного конюх вывел одним из первых. Жеребец шагал по краю двора, где оставался рыхлый снег. Временами он тянул человека к соседним лошадям, вскидывал голову и пробовал забрать повод. Возни было меньше, чем вчера.

Конюх сам заговорил, когда поравнялся со мной:

— Ночью раза три в дверь зубами бил. Потом угомонился. Утром сеном занялся, пока я его собирал. Руку сегодня ловить не пробовал.

Я обошел жеребца полукругом. Он ставил ноги уверенно и был полон сил. Овса утром дали чуть меньше, сено оставили как есть. Резко менять корм я запретил.

— После обеда еще выведешь, — сказал я конюху. — Только по льду его не крути. Если разогреется, походите потом шагом, обсушишь перед стойлом.

Тот и сам все понимал. Через два стойла стоял жеребец, которого прислал Евфимий. Тут забот оказалось меньше. Он встретил меня обнюхивая рукав, полез носом и быстро потерял интерес, когда ничего съедобного там не оказалось. После монастырской дороги конь выглядел хорошо. Я пока оставил ему привычный порядок кормления и движения, чтобы конюхи сначала разобрались с его нравом и повадками.

Четверо вчерашних избранников пришли еще затемно. Никакого особого начала службы им не устроили. Родион чистил сменных лошадей, Максим вместе с ременником перебирал сбрую, Данилу отправили принимать сено, Клушин попал к старому мерину, который любил навалиться плечом и наступить человеку на сапог.

Я специально развел их по разным работам.

Через несколько дней должны были привести еще людей. Сначала речь шла примерно о трех десятках, утром писец передал, что число может вырасти. При таком количестве я не запомню, кто умеет работать, а кто повторяет за соседом, придется делить людей на небольшие группы и менять задания.

До обеда я успел прикинуть только самое основное. Дальше пошла обычная конюшенная работа. У одной кобылы после выезда появилась короткая хромота. Под копытом набился лед, по краю рога нашлась небольшая трещина. Сначала расчистили копыто и осмотрели подкову. Потом привели мерина с потертостью под подпругой. Затем старший конюх позвал к лошади, которая стала хуже брать левый повод.

К вечеру я так и не добрался до писца.

К вечеру быстро темнело. Конюхи разводили последних лошадей, таскали сено, убирали проходы. На морозе работа шла медленнее: мокрые рукавицы деревенели, возле водопойных колод образовался лед.

Клушин закончил со старым мерином и подошел ко мне.

— Арсений, у дальнего ряда еще двое возятся со сбруей. Мне к ним идти или коня сдавать?

— Сдавай. Завтра с утра продолжишь.

Он посмотрел на остальных, словно хотел сказать, что работы вокруг еще хватает, потом все же повел мерина к стойлу.

Я задержался у вороного. После второй прогулки тот немного вспотел под гривой. Григорий водил его шагом, потом растер соломой и только после этого собирался ставить под крышу. Жеребец пару раз повел ухом на шум из соседнего двора, один раз попробовал прихватить Григория за рукав, получил окрик и отступил.

Я собирался уходить к себе, когда с дальнего края двора кто-то закричал.

Сначала позвали старшего конюха. Через несколько секунд заорали еще громче:

— Дым! Люди, сюда!

Над старой пристройкой у дальнего крыла конюшни клубился серый дым. Там временно сложили подстилочную солому после недавнего подвоза и часть старой сбруи. Рядом лежали пакля, обрезки ремней и прочая хозяйственная мелочь.

Из двери выскочил молодой работник. На рукаве у него чернела прожженная полоса, лицо было в саже.

— Огонь уронил! Думал, затоптал. А там под соломой тлело, потом занялось!

За его спиной в глубине пристроя показался огонь.

Люди бросились к сараю. Одни схватили ведра и побежали к воде, другие распахнули ближайшее стойло и потянули лошадь наружу. Та дернулась от криков и бегущих людей, попятилась и чуть не села на зад.

Первые мгновения я пытался понять, что именно загорелось и куда поведут животных. Если сейчас открыть все подряд, на темный обледенелый двор вылетит два десятка перепуганных лошадей.

Я поймал старшего конюха за рукав.

— Ближний ряд выводим первым. Вывел коня — сразу веди в дальний двор и там передавай. Здесь лошадей не оставлять. Ворота держи свободными.

Он повторил приказ своим людям.

Родион оказался возле прохода и вместе с двумя конюхами оттащил тележку, которая мешала у дверей. Максим вывел первую лошадь и дальше остался в дальнем дворе принимать следующих. Данила сначала носил ведра, потом перешел к выходу: там не хватало рук. Клушину никто ничего нового не объяснял: он сам стаскивал к стене седельные козлы и связки сбруи и расчищал проход.

Из колодца воду передавали цепочкой. Часть сразу лили на стену пристроя, часть несли внутрь. Пролитая вода схватывалась на морозе, возле сарая быстро стало скользко. Один мужик растянулся с полным ведром, второй едва удержался, когда мерин шарахнулся от дыма.

Сухая солома быстро загорелась. Жар от пристроя доходил через двор, от горелого сена и пакли першило в горле.

Я вошел в конюшню.

Внутри было все еще хуже, чем я мог предполагать, лошади слышали треск за стеной и крики снаружи. Одна била передней ногой в доски, остальные рвали привязи и крутились в стойлах. Под зимней шерстью у некоторых выступил пот.

Старший конюх показал на дальнюю стену:

— Там дым полез.

Между досками тянуло серым. За ними горел пристрой.

Мы принялись освобождать этот ряд.

Первую лошадь вывели. Со второй пришлось повозиться: она уперлась у двери, пока знакомый конюх не взял ее за голову. Третью передали дальше почти сразу.

Следующим стоял вороной.

Григорий протиснулся к нему, проверил повод и отодвинул засов. Я велел убрать людей из прохода и распахнуть наружные двери до конца.

Жеребец тяжело дышал и крутил головой на каждый треск за стеной. Григорий приоткрыл створку стойла.

Снаружи раздался резкий треск — в горящем пристрое обвалилась часть настила.

Вороной рванул вперед и ударил грудью в дверь, потом вскинулся на задние ноги.

Верхняя петля пошла из косяка, гвозди вытянуло наружу почти на палец.

Конюх успел отскочить. Вороной опустился на передние ноги и снова навалился грудью на створку. Верхняя петля держалась плохо: гвозди вышли из дерева, дверь перекосило. Жеребец метался в стойле, бил крупом по перегородке и вскидывал голову на каждый новый треск из пристроя.

К нему полезли сразу двое. Один тащил веревку, второй пытался протиснуться сзади.

— Веревку брось. Все от стойла.

Конюхи отступили. В тесноте от лишних рук пользы все равно не было. Вороной и в спокойный день охотно мерился с человеком силой, а теперь чуял дым и слышал крики вокруг. Возле головы ему хватало одного знакомого человека.

Я вытащил из прохода ведро, ногой отбросил к стене обрывок привязи. Клушин с конюхом убрали седельный козел и связку ремней, которую кто-то бросил прямо у наружных дверей. После этого от стойла до двора оставался чистый проход.

Григорий взял повод ближе к голове и приоткрыл створку.

Вороной сунул морду наружу и шумно втянул воздух. С улицы тянуло гарью. Он отшатнулся, задел боком стену, снова потянулся к двери.

— Держи мягче, — сказал я.

Григорий разжал пальцы, оставив повод длиннее.

Жеребец постоял несколько секунд, переступил с ноги на ногу и выставил в проход переднюю ногу, за ней вторую. Григорий пошел рядом и держал повод свободным. До ворот оставалось шагов пятнадцать.

Снаружи мужики кричали друг другу про воду. Топор бил по доскам горящего пристроя. Вороной вздрагивал, однако двигался.

До выхода оставалось несколько шагов.

За стеной рухнула часть старого навеса. Послышался тяжелый удар, следом полетели искры. Жеребец шарахнулся так резко, что Григория развернуло боком. Повод натянулся, выскользнул из мокрой рукавицы, и вороной сорвался к воротам.

— С дороги!

Родион прижался к стене. Еще один конюх успел отскочить в стойло. Жеребец пронесся между ними, задел косяк крупом и вылетел во двор.

Я побежал следом.

Перед пристроем снег превратился в мокрую кашу. Ведра передавали от колоды цепочкой, половина воды все равно попадала под ноги. Мороз сразу прихватывал ее сверху, и люди скользили даже там, где успели насыпать золы.

Вороной сделал несколько скачков и чуть не лег на повороте. Передние ноги разъехались, он кое-как удержался, резко взял в сторону. Молодой водонос бросил ведро и кинулся прочь, поскользнулся, упал на бок. Жеребец перескочил рядом; заднее копыто ударило в снег возле самого сапога.

Парень рванулся вставать.

— Лежи!

Он прижался к земле. Вороной пронесся дальше.

Впереди были большие ворота на улицу. Справа от них находился широкий проезд в дальний двор, куда уводили выведенных лошадей. За дальним двором находился небольшой загон с высоким тыном. Если жеребец уйдет на улицу, искать его придется между санями, дворами и чужими лошадьми.

У ворот трое работников уже начали сходиться поперек проезда.

— Уберите людей от ворот!

Родион, оказавшийся ближе остальных, схватил одного за рукав и потащил к забору. Второй сообразил сам. Третий замешкался, пока старший конюх не гаркнул на него.

Вороной сбавил ход перед открытым проездом. Головой вертел, ноздри раздувались. На улицу он не решался.

В дальнем дворе держали выведенных коней. Среди них стоял старый серый мерин, которого я утром видел под Клушиным. Спокойный мерин больше интересовался сеном, чем пожаром.

— Серого сюда. Веди к загону, только вороного близко не подпускай.

Вывели мерина из общей кучки. Серый пошел охотно, пару раз оглянулся на конюшню, потом снова сунулся носом к сену, которое нес один из работников.

Вороной отреагировал на стук копыт и повернулся.

Жеребец свернул от улицы и пошел вдоль забора за серым, сперва шагом, потом короткой рысью. Максим держался далеко впереди. Я отправил двух мужиков к загону и велел распахнуть створку до конца.

Один принялся тащить поперек бокового прохода пустые сани, чтобы жеребец не свернул к сараям. Второй помог. Между санями и стеной места для коня оставалось мало, зато путь в загон был свободен.

Серого провели мимо открытой створки.

Вороной пошел следом, заметил впереди мерина и свернул туда же. Работник у ворот загодя ухватился за створку, собираясь захлопнуть ее прямо перед лошадиным крупом.

— Стой! Пока весь не войдет!

Он отдернул руки.

Жеребец прошел внутрь, сделал еще несколько шагов и только тогда повернулся к нам. Створку закрыли, засов заложили снаружи. Вороной сразу прошел вдоль тына, ударил передней ногой по снегу и вскинул голову на серого мерина, которого Максим уже уводил обратно.

— Оставьте его там. Григорий потом заберет.

Григорий подошел, прижал ладонь к груди. Повод содрал кожу под рукавицей, пальцы он сгибал с трудом.

— Рука цела?

— Цела. Обожгло кожей.

— Снегом промой и перевяжи. Потом вернешься.

Он хотел возразить, но за конюшней снова затрещало, и спорить времени не осталось.

Мы побежали назад.

Пожар подобрался к стене основного здания. Мужики сбивали топорами обугленные доски, другие забрасывали огонь снегом. Дым стлался через двор, глаза слезились. В конюшне дышать стало тяжелее. Лошади потели под зимней шерстью, одна ржала так хрипло, что голос почти пропал.

Ближний ряд опустел. В середине оставалось несколько голов, их выводили одну за другой. Данила помогал у дверей, Клушин таскал наружу сбрую, мешавшую проходу. Остальных из четверки я потерял из виду и искать глазами не стал.

Старший конюх выбежал навстречу и закашлялся в рукав.

— Здесь почти все. Две головы остались с дальнего конца.

— Кто при них?

Он оглянулся на людей.

— Никого. Всех вывел.

Клушин, проходивший мимо с охапкой ремней, остановился.

— А Лешка где?

Старший нахмурился.

Один из водоносов поставил пустые ведра.

— Он у меня спрашивал, сколько коней осталось. Я сказал — две головы в дальнем ряду. Потом видел, как он в конюшню полез.

Старший выругался и бросился внутрь.

Я пошел за ним.

До середины прохода еще можно было идти в полный рост. Дальше дым становился гуще, под потолком клубился черный слой. В дальнем ряду одна лошадь била передней ногой в доски, вторая дергала привязь и выворачивала голову к проходу.

Старший сложил ладони у рта:

— Алешка!

Ответа не было.

Он крикнул еще раз.

Из дальнего конца донесся кашель, потом хриплый голос:

— Здесь я!

Мы двинулись вперед. Под сапогами хрустела солома, сверху сыпалась мелкая труха. От стены справа шел жар.

До дальнего ряда оставалось совсем немного, когда наверху резко затрещали доски.

Старший дернул меня назад. В проход посыпались горящие обломки, следом провалилась часть перекрытия между пристроем и конюшней. Доски, жерди и охапка тлеющей соломы завалили проход от стены до стены.

За завалом снова закричал Алеша.

— Арсений! Я здесь!

Алешка.

На мгновение перед глазами возник Федька и его мальчишеское «Сухой». Я отогнал это и наклонился к завалу.

— Алешка, где тебя прижало?

— У последнего стойла. Ногу доской зажало. Я ее вытащить не могу.

Голос звучал испуганно, зато отвечал он связно. Значит, пока держится.

Старший конюх попробовал подцепить одну из горящих досок крюком. Под ней лежали еще жерди и солома, а выше прогорело перекрытие. Отсюда доски разбирать нельзя: все еще сыпалось прямо сверху.

К нам подбежал Клушин, весь в копоти, с мокрыми рукавицами.

— Сзади пройти можно. Я сегодня из дальнего ряда навоз выносил, там дверца есть. Ею редко пользуются, задвижка изнутри.

Этого я утром вообще не видел.

— Веди.

Мы выскочили во двор. Старший пошел с нами. За стеной сарая полыхало сильнее, вода шипела на горячих досках, двое мужиков топорами отбивали загоревшийся край навеса. Мы обогнули конюшню со стороны хлева, где дыма было меньше.

Клушин привел нас к узкой двери в задней стене. Снизу створку прихватило льдом, изнутри ее держал деревянный засов.

Старший ударил плечом. Дверь не поддалась.

Я выхватил у подошедшего работника топор, вогнал лезвие возле засова и выломал кусок косяка. После еще одного удара старший ухватился за край, Клушин помог, и мы оттянули створку настолько, чтобы протиснуться боком.

Изнутри пахнуло горячим дымом.

Я обмотал рот краем влажной тряпицы. Старший сделал то же. Клушин натянул ворот кафтана выше.

— За Алешкой идем. По одному, — сказал я. — Если сверху посыпется, назад.

За дверью тянулся проход вдоль последних стойл. Здесь пока горело мало, зато выше груди уже стоял плотный слой дыма. Внизу дышать было легче, однако глаза защипало почти сразу.

Первая кобыла стояла на привязи у самой двери. От страха вся мокрая, бока ходили часто. Старший подошел первым, взял за узду, отвязал и вывел наружу. Клушин проводил его до двери, потом вернулся.

У последнего стойла лежал Алешка. Ногу ниже колена прижала толстая доска, поверх нее упали две жерди. Рядом металась гнедая кобыла. Привязь она оборвала, загнала себя в угол и теперь била задом всякий раз, когда кто-то приближался.

Я добрался до мальчишки.

— Руками-ногами шевели.

Он поднял обе руки, согнул свободную ногу. Стопой прижатой тоже сумел двинуть.

— Болит сильно?

— Когда тяну — сильно. Дядь Арсений, кобыла там…

— Вижу.

Он попытался приподняться.

— Я ее выводил. Мне велели последнюю взять, тут сверху… Она дернулась, меня сбила…

— Лежи спокойно.

Алешка замолчал. Хорошо хоть не полез объяснять дальше.

Мы с Клушиным сняли верхнюю жердь. Старший подхватил вторую. Доска на ноге осталась. Взяться за нее руками мешала теснота.

Я подсунул обух топора под край.

— Когда поднимем, тащи его за плечи.

Клушин присел возле Алешки.

Мы со старшим налегли на топорище. Доска поднялась на несколько пальцев. Алешка дернул ногу и вскрикнул.

— Еще.

Старший перехватился. Я поднял выше.

— Теперь!

Клушин вытянул мальчишку из-под доски и оттащил к проходу. Алешка сразу попробовал встать, однако правая нога подогнулась.

— Не лезь, — сказал старший. — На мне пойдешь.

Он хотел подхватить его, но Алешка снова показал на кобылу.

— Ее оставлять нельзя. Она там сгорит.

Голос дрожал.

— Сейчас выведем.

Этого ему хватило. Старший посадил его себе на плечо удобнее, Клушин поддержал с другой стороны.

Я подошел к кобыле.

Та развернулась крупом. Пришлось отойти. В углу места едва хватало самой лошади, лезть под задние ноги было глупо.

— Кого она знает лучше? — спросил я.

— Тимофея, — ответил старший. — Он ее кормит.

— Тогда Алешку — Клушину. Сам сюда.

Клушин принял мальчишку. Старший подошел к кобыле сбоку и негромко позвал ее по имени. Та перестала метаться и повернула голову к знакомому голосу.

Он добрался до узды.

— Взял.

Я снял со стены старый потник и прикрыл им кобыле глаза со стороны огня, оставив морду свободной. Старший медленно повел ее к проходу.

С первого раза не получилось. Кобыла уперлась, потом подалась назад. За завалом в другом конце конюшни затрещали доски, и она снова рванула в угол.

Старший удержал голову.

— Еще раз.

Мы развернули ее почти боком. Я встал у плеча, чтобы не дать снова втиснуться к стене. Кобыла наступила мне на носок сапога, потом толкнула так, что я приложился локтем о перегородку.

На третий раз она пошла.

До задней двери оставалось шагов десять, когда оттуда потянуло дымом гуще прежнего.

Клушин первым заметил огонь.

— Дверь!

За открытой створкой горел край навеса. Выход пока оставался свободным, но вести через него мальчишку и лошадь уже было рискованно. Один из горящих обломков упал прямо перед порогом.

Старший выругался.

Я оглянулся на главный проход. Там за завалом тоже горели доски.

Клушин кашлянул и показал на стену соседнего стойла.

— Тут перегородка тонкая. За ней сарайчик, а оттуда дверь во двор.

Вот теперь пригодился топор.

Алешку посадили у стены подальше от кобылы. Клушин встал рядом, пока я рубил первые доски. Дерево было старое, сухое. После нескольких ударов появилась щель.

Старший взял второй топор.

Работали рядом, короткими ударами. Дым мешал видеть, в горле саднило. Один раз я схватился за край доски слишком близко к раскаленной скобе. Ладонь обожгло через мокрую рукавицу, пришлось сразу сменить руку.

Снаружи крикнули:

— Кто там?

— Люди! Убирай с той стороны!

Снаружи подхватили. Через минуту мы пробили перегородку и выломали еще чуток руками.

Сначала протащили Алешку. Клушин пролез следом и принял его с другой стороны.

Потом взялись за кобылу. Проход получился узким. Старший повел ее за голову, я шел у плеча. Она остановилась перед проломом, захрапела, попробовала пятиться. За спиной стало заметно жарче.

Мы дали ей секунду, потом старший тронул вперед. Кобыла сунула голову в проем, зацепила боком доску, рванулась и едва не сбила нас обоих. Снаружи ее перехватили двое конюхов и увели от стены.

Я выбрался последним. На снегу Алешка сидел у сарая, спиной к стене. Клушин держал его за плечо. Штанина ниже колена была порвана, сапог помят. Крови почти не было.

Я быстро ощупал голень. Мальчишка морщился, однако кость под руками оставалась ровной. Стопой двигал.

— Ногу не ставь. Отнесите его в тепло.

Алешка вцепился мне в рукав.

— Кобыла вышла?

Я показал туда, где ее уже уводили в дальний двор.

Он отпустил руку. В этот момент к нам пробежал Максим. Остановился, перевел дыхание.

— Арсений, там конь лег. Во втором дворе. Подняли — опять завалился.

Во втором дворе старый гнедой мерин лежал возле стены, вытянув шею по снегу. Его вывели одним из первых, а у ворот кто-то поторопился, повел через залитое водой место. Мерин поскользнулся и тяжело упал на правый бок.

Я присел возле него. Правая передняя нога ниже запястья была сломана со смещением. Мерин пытался поднять голову, потом снова укладывал ее на снег. По такому перелому надежды оставалось мало даже в мое время, а здесь и обсуждать было нечего.

Старший конюх подошел следом, посмотрел на ногу и снял рукавицу.

— Старик давно у нас. Смирный был.

Он погладил мерина между глаз.

— Найди человека, который умеет быстро, — сказал я. — Мучить смысла нет.

Старший позвал одного из пожилых конюхов. Я остался у головы животного, пока тот готовился. Дальше смотреть не стал. Через минуту все закончилось.

Других лошадей тоже пришлось осмотреть. Серая кобыла кашляла после дыма и выбрасывала из ноздрей слизь с копотью. Дышала свободно и тянулась к сену. Я велел отвести ее под навес подальше от дыма и обсушить. Велел следить за дыханием.

У рыжего мерина обнаружилась длинная ссадина над путовым суставом: кожу распороло, когда его протаскивали через тесный проход. Рану промыли и закрыли чистым полотном.

Вокруг продолжали работать. Пристрой выгорел почти целиком. Мужики разобрали часть кровли возле конюшни и топорами сбивали обгоревшие доски, чтобы пламя не перекинулось дальше. Дальний ряд пострадал сильнее остальных: две перегородки пришлось выбросить, почернела стена, наверху прогорели несколько жердей. Остальная конюшня от пламени уцелела.

Алешку я нашел в теплой кладовой. Его положили на старый войлок и сняли сапог. Голень распухла, под коленом проступал синяк. Клушин сидел рядом на корточках, весь в копоти, с обожженным краем кафтана.

Мальчишка сразу попытался приподняться.

— Ногу покажи и лежи спокойно.

Кость под пальцами оставалась целой, стопой он шевелил, хотя от каждого движения морщился. Похоже на сильный ушиб, связки тоже могли пострадать.

— Несколько дней побережешься. Пока опухоль не уйдет, по двору бегать не будешь.

Алешка посмотрел на меня с таким видом, будто я запретил ему работать до следующей весны.

— А утром?

— Утром посидишь в тепле. Хочешь учиться — будешь смотреть.

Он нехотя согласился и рассказал, как все вышло. Во время эвакуации ему велели помочь у дальнего ряда. Одну кобылу он успел передать конюху, со второй задержался: та рванула назад, сверху посыпались доски, Алешку сбило и прижало. Клушин вместе со старшим потом почти тащили его до пролома.

— Степан меня один бы не вынес, — признался он. — Старший помогал.

Клушин усмехнулся:

— Еще скажи, что ты тяжелый.

Алешка впервые за все время улыбнулся.

Я перевязал собственную ладонь. Под мокрой рукавицей кожу возле большого пальца успело обжечь, на одном месте вздулся пузырь. Ничего серьезного, однако правой рукой ближайшие дни придется осторожнее орудовать.

Вороной жеребец ходил по загону вдоль тына. Шерсть на шее и боках промокла от пота, дыхание постепенно успокаивалось. В соседнем дворе нашлось свободное стойло подальше от шума. Туда его и решили поставить, когда окончательно утихнет. Монастырского жеребца отвели в другой сарай, где уже разместили часть спасенных лошадей.

Я вернулся к конюшне. Открытого огня почти не осталось. Работники снимали обгоревшие доски, разгребали мокрую солому, проверяли кровлю. От дыма саднило горло, одежда пропахла гарью. У многих лица были черные, на мокрых кафтанах местами намерзал лед.

За Иваном Ивановичем послали еще в начале пожара. Он приехал, когда основное пламя сбили и стало ясно, что весь двор не сгорит. Вместе с ним явились несколько служилых и писец.

Царевич сперва прошел к старшему конюху. Тот показал ему выгоревший пристрой и поврежденный ряд, потом рассказал о погибшем мерине и раненых людях. Иван слушал и задавал вопросы только там, где требовалась точность: сколько голов вывели и где теперь стоят. Потом спросил, хватит ли места до утра и нужен ли лес для временной починки.

Про возгорание старший сказал сам.

— Парень огонь уронил. Сам затоптать хотел, людей сразу не позвал.

Иван посмотрел туда, где мальчишка носил снег.

— Со двора его пока не отпускать. Утром еще раз расскажет все от начала. Тогда решу.

После этого царевич подошел ко мне.

Я перечислил, что осталось по лошадям: старого мерина пришлось добить, несколько надышались дымом, одну перевязали из-за пореза. Вороной цел, его ставят в другом месте. Алешка отделался ушибом.

— Мальчишка тот, которого ты при себе оставил?

— Он.

— Как внутри оказался?

Старший конюх объяснил вместо меня.

Иван перевел взгляд на Клушина, который в это время вместе с Родионом тащил к стене обгоревшую жердь и внимания царевича даже не заметил.

— Остальные трое тоже здесь были с начала?

— Все, — ответил старший. — Кто где оказался, там и работал.

Царевич велел прислать плотников с рассветом. До утра спасенных лошадей оставляли по соседним дворам и сараям, утром должны были решить, как разместить их на ближайшие дни. Иван снова прошел вдоль поврежденной стены, поговорил со старшим о лесе и людях. Потом подозвал писца.

Тот напомнил про будущий смотр.

— Через три дня первых людей приведут, государь. Сегодня еще два имени добавили.

Иван посмотрел на разобранный проход и на лошадей, которых пришлось поставить под навесами.

— Приведут в назначенный день. Двор к тому времени расчистить насколько получится.

Я прикинул свободное место. Три десятка сюда еще можно впихнуть, если очень захотеть. Работать с ними одновременно было бессмысленно. Но, с другой стороны, можно же все перестроить более правильно и удобно. У меня возникла отличная идея как сделать все грамотно.

Я даже не сдержал свою улыбку. Именно в этот момент я заметил хмурый взгляд Бельского, который уставился на меня.

Глава 4

Бельский подошел, когда я еще смотрел на почерневший дальний ряд и прикидывал, что здесь можно изменить, раз все равно придется разбирать половину стены.

— Весело тебе, Сухой?

— Мысли интересные посетили, Богдан Яковлевич.

— Да? Улыбаешься так, будто обрадовался пожару.

Я показал на обгоревшие стойла.

— Это все заново ставить. Если вновь все построить как раньше было, в следующий раз люди опять полезут к дальним лошадям через один проход.

Бельский посмотрел на дальний ряд. Ночью он и сам здесь был, так что объяснять про Алешку и завал не пришлось.

— Переделывать государево хозяйство многие любят, пока за лес и работников платит кто-то другой. Утром придут плотники. Сначала послушай, сколько твое удобство будет стоить, потом иди к царевичу.

Что интересно, он не насмехался, скорее предупреждал: подумай, куда собираешься сунуть голову.

— Послушаю.

— Вот и хорошо. А сейчас хотя бы умойся. На тебя смотреть страшно.

Он ушел к людям Ивана Ивановича, а я только тогда вспомнил, что со вчерашнего вечера несколько раз размазывал сажу по лицу мокрым рукавом.

Плотники появились с рассветом. К тому времени работники растащили большую часть обгоревших деревянных конструкций и освободили проход к поврежденному крылу. Старший мастер, Федор Нечай, долго осматривал нижние бревна и пробовал их топором. Потом велел натянуть веревку вдоль стены. Его люди отбирали то, что еще годилось, и складывали целые материалы отдельно от обугленных.

Старший конюх торопил их. Часть царевичевых лошадей со вчерашней ночи стояла по соседним дворам, две — в сарае, где обычно держали телеги. Оставшихся пришлось поставить теснее обычного.

Федор объяснил ему, как собирается работать:

— Нижние венцы тут крепкие. Снимем горелое, стену поднимем на них. Стойла вернем, какие были. Крышу заведем от целой части. К концу четвертого дня, если лес сегодня дадут, коней сюда поставить можно будет. Пристрой потом восстановим, когда основное закроем.

Я подошел как раз к последним словам.

— Пристрой на прежнем месте пока не ставь. И эту стену до вечера оставь разобранной. Займитесь балками и крышей, в целой части тоже работы хватает.

Федор повернулся ко мне. Он явно был недоволен, что я влезаю в его дело, благо, он видел, что я из свиты Ивана Ивановича, поэтому не послал к лешему.

— Мне старое велено поправить. Если стену поведем иначе, леса уйдет больше и срок другой будет.

— Поэтому и прошу со стеной до вечера подождать. Остальное делайте.

Старший конюх вмешался. Ему мои затеи со стройкой нравились все меньше.

— Арсений, у меня сейчас семь голов стоят не там, где должны. Чем дольше тут возимся, тем больше людей приходится гонять по чужим дворам.

— Я и не предлагаю всю конюшню ломать. Дальний ряд все равно разобран. Вот его обратно один в один ставить глупо.

Мы прошли к месту, где ночью обвалом завалило главный проход. На полу еще чернели следы сгоревшей соломы.

Я показал Федору заднюю дверцу.

— Сюда лошадь вчера едва протиснули. Здесь нужен выход пошире: чтобы конь прошел и человек рядом не терся о косяк.

Плотник шагами промерил стену, потом натянул веревку от угла.

— Сделать можно. Только крайнее стойло станет уже. Если дверь брать шире, лучше вообще одно стойло убрать и там проход оставить.

Старший конюх сразу нахмурился.

— Одно место потеряем.

— Потеряем, — сказал я. — Зато с дальнего конца сделаем второй выход.

Он посмотрел туда, где прошлой ночью лежал завал.

С пристроем оказалось сложнее. Федор предлагал вернуть его туда же: основание частично уцелело, навес удобно примыкал к стене. Да и солому на подстилку близко носить.

— А если вынести за сарай? — спросил я.

Мы вышли во двор и прошли к свободному месту у дальней ограды. Федор промерил расстояние, прикинул, как будут подъезжать на санях.

— Поставить можно. Шесть столбов под кровлю, сзади стенку от ветра зашьем. Леса уйдет больше.

У старшего конюха была своя забота:

— И подстилку отсюда каждый день таскать, зимой через весь двор.

— Таскать придется, — согласился я. — Зато солома будет отдельно от конюшенной стены. Масло с паклей туда складывать не станем. Старые ремни тоже пусть в другом месте держат.

Он проворчал что-то про лишние руки, но с местом согласился. Теперь спорили о том, сколько людей понадобится.

Дальше я предложил оставить в восстановленном ряду несколько стойл для больных животных. Тут старший конюх уперся.

— Второй выход я понимаю. Сарай подальше — тоже дело разумное. А четыре места для больных я тебе сейчас откуда возьму? У меня здоровых ставить некуда.

Мы остановились прямо в разобранном ряду. Я хотел четыре стойла, старший соглашался максимум на два.

— Два займут первый же кашляющий конь и второй после дороги, — сказал я. — Потом раненого опять поставишь среди здоровых.

— У меня каждый месяц десятки не болеют.

— Вот четырех и хватит. Два крайних оставим под тех, кто кашляет или только пришел неизвестно откуда. В соседние поставим хромых и раненых, которым надо спокойно стоять.

Старший подумал и показал на одно из мест.

— Это стойло оставь обычным. Оно большое, там хорошего жеребца ставить можно. Три тебе дам, четвертое только если царевич сам велит.

Три было хуже четырех, зато лучше прежнего порядка, когда больную лошадь куда попало.

— Хорошо, пока возьму три. Место под четвертое оставим так, чтобы потом можно было перегородку поставить.

Федор усмехнулся:

— Вот теперь понятно. А то я думал, вы до обеда весь двор заново придумаете.

Про отдельную кладовую для инструментов и крытую площадку для осмотра я пока промолчал. Кое-что еще тоже пришлось отложить. Лес требовался на стену и кровлю, потом надо было ставить новый сарай. После вчерашнего пожара лошадей и так держали в тесноте.

К Ивану Ивановичу пошли втроем. Я взял с собой старшего конюха и Федора, чтобы каждый сам объяснил, чего потребует переделка.

Царевич выслушал плотника. Федор объяснил, что основной ряд за четыре-пять дней можно закрыть, если сперва заняться кровлей и стеной. Со вторым выходом работы прибавится. Новый сарай для соломы потребует отдельного леса, зато его можно поставить позже, не задерживая возвращение лошадей.

Старший конюх пожаловался на три выделенных стойла, которые хотел бы вернуть здоровым коням.

Иван посмотрел на меня.

— Ты хочешь больных отдельно держать и второй выход сделать. Еще солому от конюшни убрать. Что из этого нужно сейчас, а что может подождать?

— Выход и три стойла — сразу, пока стена разобрана. Солому с сегодняшнего дня держать в стороне, даже если новый сарай поставят через неделю. Все остальное можно делать после того, как лошадей вернут под крышу.

Федор подтвердил, что так в срок уложится.

Иван прошел с нами к поврежденному крылу. Сам посмотрел на узкую заднюю дверцу, потом на место, где ночью пришлось ломать перегородку.

— Алешку твоего отсюда вытаскивали?

— Через стену рядом. У этой двери к тому времени уже все горело.

Он постоял немного, затем обратился к плотнику:

— Основной ряд закрой в первую очередь. Второй выход делай сразу, раз стену все равно разобрали. Три стойла Сухому оставь. Сарай под солому вынесите туда, где он показал, только после кровли. Лишних работников пока не дам.

Потом посмотрел на меня.

— Сгоревшую часть ставь по своему разумению, раз уж взялся. Через неделю лошадей должны вернуть под крышу. Леса зря не переводи.

После его ухода Федор снова натянул веревку вдоль разобранной стены и переставил один из колышков. Потом подозвал меня.

— Если дверь здесь ставить, крайнее стойло сдвинем на полсажени. А если взять левее, проход выйдет прямее. Как тебе надо?

— Левее бери, — сказал я Федору. — Тогда из дальних стойл к выходу можно будет вести прямо.

Плотник переставил колышек и натянул шнур от уцелевшего венца до будущего косяка. Прошел вдоль него, отсчитывая шаги. С каждым новым колышком под стойла оставалось все меньше места, и старший конюх хмурился сильнее.

— Еще на локоть сдвинешь — крайнюю лошадь сюда совсем не поставишь, — сказал он Федору. — У меня семь голов по чужим дворам стоят, а вы тут простором разбрасываетесь.

Федор воткнул топор в бревно и обернулся ко мне.

— Если вести стену отсюда, выйдет прямее. Только крайнее стойло придется укоротить. И дверь такую широкую надо делать крепко: косяки толще, железа на петли больше.

Терех пришел как раз в этот момент. Он прошел по размеченному ряду и заглянул в дальний угол. Наружу вышел через ту самую узкую дверцу, которой пользовались до пожара.

— Через новую дверь и лошадь проведешь, и навоз вывезешь, — сказал он. — А перед ней место оставь. Сейчас больного коня смотреть негде: то у ворот крутишь, то всех из прохода гоняешь.

Я тоже хотел небольшую крытую площадку у выхода, чтобы зимой спокойно расчистить копыто или промыть рану. И хромую лошадь там осматривать удобнее: сейчас приходилось искать свободный угол между санями и колодой.

Федор выслушал и сразу ткнул топорищем в кучу сложенных бревен.

— На конюшню леса хватит. На твой навес сейчас не обещаю. Там еще кровлю перекрывать и новые косяки ставить. А после сарай под солому выносить. Хочешь площадку — место оставлю. Крышу потом пристроим.

Так и записали мелом на обгорелой доске: место оставить, столбы пока не ставить.

С больными лошадьми пришлось вернуться к прежнему спору. Три стойла царевич велел оставить за мной, но я все еще рассчитывал на четвертое. Старший конюх сразу ощетинился.

— Арсений… Царевич людей набирает, весной коней для посыльных прибавится. Если еще одно место сейчас отгородим, через месяц сам придешь спрашивать, куда здорового жеребца поставить.

Терех промерил ряд шагами, потом показал на дальнюю часть возле нового выхода.

— Четыре можно выгородить: два совсем с краю, еще два ближе к проходу. Остальные стойла останутся обычные.

Старший покачал головой.

Мы прошли к дальним стойлам и прямо там разметили будущие перегородки. Два крайних, у наружной двери, решили отгородить плотнее. Через основной проход туда лишний раз ходить не станут. Для воды выделим свои ведра, скребницы с тряпками тоже будем держать отдельно. Конюх сперва работает со здоровыми, после идет к этим. Два соседних стойла отведем хромым и раненым, которым нужен покой.

— Четвертое оставлю только пока больные есть. Если ряд пустой и прикажут поставить туда служебного коня, держать место не стану.

— Пустое стойло мне тоже ни к чему. Главное, чтобы при нужде его можно было освободить.

На том и сошлись.

Навоз из дальнего ряда Федор предложил возить через новый выход. Перестанут растаскивать на колесах грязь по всей конюшне, что при больных лошадях особенно полезно. Старший конюх подумал о лишней уборке во дворе, Терех — о том, что проход станет свободнее, и оба согласились.

С инструментом вышло проще. Я хотел отдельное сухое помещение для ножей и клещей. Веревки с тряпками тоже держал бы там, а лекарства убрал подальше от обычной сбруи. Федор повел меня в уцелевший сарай, ткнул пальцем в дальний угол.

— Здесь сухо. Отгородим тесинами, дверь навесим. Поставишь полку или сундук, как тебе удобнее. Ради ножей новый сруб никто сейчас ставить не станет.

Угол оказался вполне годным. Главное, чтобы после гнойной раны нож не бросали рядом с чистым ремнем, а мокрые тряпки не валялись поверх лекарств. Для этого действительно хватало перегородки с дверью. Осталось приучить людей складывать вещи на место.

К вечеру мы уже могли пройти между колышками вдоль будущего ряда. По линии стены натянули шнуры, новый выход и четыре особых стойла отметили кольями. Возле дальнего сарая Федор отвел место под навес для сена и соломы. Площадку перед больным рядом пока оставили пустой. Терех мелом пометил, где поставить кормушки и куда вынести колоду, чтобы к больным не таскать воду через всю конюшню.

Старший конюх в это время пытался навести порядок в хозяйстве после пожара. Тут и выяснилось, насколько люди запутались за одну ночь.

Он отправил мальчишку за вороным жеребцом. Тот вернулся минут через десять и сказал, что вороного в указанном сарае нет. Григорий после пожара отвел его в другой двор, потому что там было тише. Потом понадобилась серая кобыла, которая надышалась дымом. Один конюх уверял, что она стоит под навесом возле кухни, другой видел ее утром у санного сарая. Когда пошли проверять, у кухни нашли другую серую.

Писец, пришедший за сведениями о лесе и работниках, выслушал это и сам пожаловался:

— С утра рыжего мерина искал. Мне один говорит: в дальнем дворе, другой посылает к телегам. Пошел туда, так мне еще один клянется, что мерина ночью увели. Пока сам по дворам не прошел, ничего не понял.

Я попросил его принести записи о лошадях.

Он вернулся с хозяйственными книгами и несколькими столбцами. Учет вели вполне серьезно: записывали выдачу овса и расходы на подковное железо. При покупке коня указывали продавца и цену, потом отмечали, кому передали животное. Если лошадь долго болела и требовала расходов, это тоже могли записать.

Только мне требовалось другое. Для начала я выбрал того самого вороного жеребца. Ему сейчас как раз меняли корм и работу, поэтому хотелось узнать, как его содержали прежде.

— Когда его сюда привели?

Писец нашел запись довольно быстро: жеребца купили несколько лет назад, цену указали рядом.

— Кто за ним тогда ходил?

Старший вспомнил имя прежнего конюха. Потом за жеребцом ходил еще один, после него появился Григорий.

— Овса сколько ему давали в первый год? — спросил я.

Писец полистал книгу.

— Здесь по двору общая выдача. По каждой голове отдельно не писали.

Старший конюх сказал:

— Ему всегда давали хорошую меру. Жеребец дорогой, на приплод держали.

— Давно столько даете?

Тут они начали вспоминать втроем. Старший считал, что нынешнюю меру стали давать года три назад. Терех уверял, что видел тот же ковш раньше. Писец нашел старую запись о дополнительном овсе для жеребцов на приплод, но сколько получал каждый, там не указали.

Потом взяли гнедого мерина, которого прежде часто гоняли с посыльными. Последние два года он почти не ходил дальше города, а овес получал по прежнему порядку. Старший конюх признал, что никто меру не пересматривал: конь ел, не худел, вот и оставляли как заведено.

Я попросил писца найти еще пару дорогих лошадей.

Про одну знали, откуда ее привезли и сколько заплатили, зато возраст называли разный. По другой аккуратно записывали расходы на ковку, а про старую хромоту помнил только Терех — прежний конюх давно служил в другом месте.

Писец закрыл одну книгу и потер пальцы, перепачканные чернилами.

— Если про каждую голову все писать, мне отдельную книгу заводить придется.

Я посмотрел на вороного, которого Григорий как раз вел через двор к новому месту.

— Значит, заведем.

Через три дня людей привели больше, чем обещали. Писец насчитал тридцать пять, причем последние пятеро появились уже после того, как первые успели расседлать лошадей у ворот. Пускать сюда всех разом было нельзя. Плотники тесали косяк для второго выхода, возле стены лежали бревна. Часть коней все еще держали по соседним дворам, а через середину с утра возили подстилку.

Людей отвели в соседний двор и разбили по пятеро. Первым дали лошадей, вторых старший конюх забрал к сбруе и сену. Следующую пятерку послали на соседний государев двор с запиской от писца и велели привести оттуда двух сменных меринов. Остальные ждали своей очереди под навесом.

Старший конюх проводил взглядом пятерых, которым достались корзины с ремнями.

— Родня потом скажет, что сыновей к царевичу на службу привели, а здесь их заставляют подстилку таскать.

— В дороге им самим коней кормить. И подпругу за них никто не поправит, если рядом один товарищ.

Он усмехнулся.

— Это ты их отцам объясняй.

Старший отправил следующую пятерку чистить освободившийся ряд.

Я не стал устраивать каждому отдельный смотр. Люди менялись работой: после езды разбирали сбрую, потом могли отправиться с поручением. Плотники продолжали работать рядом, конюхи водили своих лошадей. Из соседнего двора возвращали спасенных после пожара. Дела хватало и без придуманных испытаний.

Алешка сидел возле стены на низкой колоде. После пожара я разрешал ему ходить понемногу: к вечеру нога все еще распухала.

— Могу за ней утром посмотреть, — сказал он. — Все равно раньше конюхов прихожу.

— Кормить будет тот, кому ее поручат. Ты только глянь, съела ли сено и пила ли. Если будет кашлять, запомни, часто или нет. Потом мне расскажешь. Ногу береги, по двору лишний раз не мотайся.

Мальчишка согласился.

К середине дня люди привыкли, что после езды их могли отправить к сену. Разберешь сбрую — пошлют с поручением в соседний двор, а вернешься — дадут незнакомую лошадь. Кто-то спрашивал, если не знал, кто-то пытался незаметно поменяться работой с товарищем. Несколько человек одинаково спокойно делали все, что выпадало. Плотники дважды просили освободить проход. Люди вместе с конюхами отводили лошадей и переносили жерди, после чего возвращались к своим делам.

Писцу пришлось завести отдельный лист. Возле имен я диктовал: «ездит крепко», «с конем тих». У кого-то отмечали, что знает сбрую, у другого — что торопится.

Иван Иванович пришел, когда последняя пятерка возвращалась с улицы. Он постоял у крыльца, пока люди расседлывали коней, потом подозвал меня и писца.

— Сколько из них еще смотреть будешь?

— Около пятнадцати. С остальными за сегодня разобрался.

Иван просмотрел записи. На имени Егора задержался, потом вернул лист.

— Весной мне придется посылать людей дальше Москвы. По двое или по трое, иногда и одного с запасной лошадью. Хорошего коневала к каждому не приставишь, а коней загонять я не дам. Отбери среди этих тех, кто сумеет понять хотя бы простое: натер конь спину под седлом или начал ногу беречь. И когда его пора менять, потому что дальше гнать опасно. Научишь сам, пока они здесь.

Писец посмотрел на меня и приготовился записывать.

Я снова взял список и пробежал первые пятнадцать имен.

Через несколько дней плотники закрыли кровлю и восстановили обгоревшую стену. В четырех крайних стойлах поставили перегородки, у нового выхода еще пахло свежей стружкой. За оградой, подальше от конюшенной стены, работники складывали под навесом сено и подстилочную солому. Возле главных дверей теперь держали ведра с баграми, там же положили два топора. Рядом насыпали золу и песок, чтобы посыпать обледеневший двор.

Ножи с клещами я перенес в сухой угол уцелевшего сарая, туда же убрал веревки. Федор отгородил угол тесинами и навесил простую дверь. Внутри прибил несколько полок. Терех сам распределил скребницы и ведра для дальнего ряда, а потом долго ругался на молодого конюха, который успел унести одно из них к здоровым лошадям.

— Я же тебе вчера показывал, — объяснял он уже второй раз. — Это ведро от крайнего стойла, там и оставляй. Хочешь воды другому коню — бери другое.

Парень оправдывался, что ведро было ближе. Терех велел отнести его обратно и промыть. После этого на ручке сделали заметную зарубку.

Федор отмерял ширину по обычной рабочей лошади, и две спокойные кобылы прошли свободно. Потом Григорий повел вороного.

У косяка жеребец шарахнулся от людей снаружи и задел дерево плечом. Отскочил, со второй попытки протиснулся, зато крупом снес оставленное у стены ведро. Григорий отвел его, сделал круг и попробовал еще раз. Конь снова напрягся у двери.

Федор долго смотрел, потом сам прошел между косяками, раскинув локти.

— Тесно вышло. Я по смирной мерил. Этому еще человек рядом нужен, да он сам боком ходит, когда пугается. Один косяк переставим.

Старший конюх поморщился: для этого пришлось бы снова трогать перегородку крайнего стойла. Федор позвал двух плотников, они сняли свежие бревна и к вечеру расширили выход примерно на локоть. Утром Григорий провел вороного еще раз. Жеребец насторожился, но плечом дерево не цеплял.

Кашляющая кобыла оставалась в крайнем стойле. Алешка каждый день приходил к ней докладывал, что сено за ночь почти все съела, воду выпила и из носа меньше течет.

На этом его обязанности пока и заканчивались. Корм задавал взрослый конюх, воду носил тоже он. Мальчишка присматривался к кобыле и учился замечать, что изменилось со вчерашнего дня.

Старший конюх поначалу ворчал из-за лишней беготни, затем сам начал одергивать людей, когда кто-нибудь пытался срезать путь через больной ряд.

С книгой пришлось повозиться.

Писец принес из хозяйственных запасов новую книгу, еще чистую, с простой кожаной обложкой. Положил передо мной и сразу предупредил:

— Скажи толком, что туда записывать. Если каждую охапку сена и каждый чих, мне при твоей конюшне жить придется.

Я позвал Григория с Терехом, подошел и старший конюх. Начали с вороного, которому за последнюю неделю изменили и корм, и работу.

Писец записал масть и приметы. Следом указал примерный возраст, добавил, откуда жеребца привели и кто сейчас за ним ходит. Потом дошли до кормления. Вот здесь опять разошлись во мнениях.

Старший конюх помнил, что хорошую меру овса жеребцу давали давно, еще при прежнем человеке. Терех считал, что столько начали давать после одной тяжелой зимы. Григорий вообще получил коня, когда его уже так кормили, и никогда меру не менял.

В старых хозяйственных книгах нашли общую выдачу овса и отдельную прибавку жеребцам на приплод. Сколько доставалось именно вороному, никто тогда не записывал.

— Значит, сюда пиши только перемены, — сказал я писцу. — Когда убавили овес, когда стали больше гонять. Сменится конюх — отметь. Если укусил человека или начал хромать — тоже. Каждый день переписывать одно и то же не надо.

Григорий вспомнил, что в последние дни жеребец действительно стал спокойнее.

— Раньше рукав почти всякий день ловил, особенно утром. После пожара два раза только полез, потом перестал. Вчера мимо кобыл вел — потянул, но руки не выдрал.

Старший конюх считал, что жеребец присмирел раньше. Писец перебрал прежние записи: последнюю попытку прихватить человека зубами отметили три дня назад. До этого жеребец кусался чаще.

Терех попросил следом записать старого гнедого, который каждую зиму начинал прихрамывать после крепких морозов.

— А то весной забудем, — сказал он писцу. — Потом опять будем вспоминать…

К концу недели в книгу внесли меньше двух десятков лошадей. Писец ворчал, зато сам стал допытываться у конюхов, с какого дня лошадь захромала и кто это видел. Про лечение тоже расспрашивал. Записывал вполне понятно.

Иван Иванович приехал посмотреть двор, когда плотники заканчивали перегородку у дальнего ряда. Я не устраивал ему обход с объяснениями. Через новый выход как раз вели хромого мерина, и двое конюхов прошли рядом, не разворачивая лошадь боком. Иван остановился у крайних стойл, где отдельно стояла кашляющая кобыла.

Старший конюх рассказал, как теперь распределяют животных и куда вынесли солому. Он же первым признал, что навоз из дальнего ряда удобнее вывозить через новый выход, а в основном проходе стало свободнее.

До книги добрались в последнюю очередь.

Писец открыл ее на записи о вороном и объяснил, что именно туда вносят. Про каждую лошадь указывали, откуда она и какую работу несет. Отмечали перемены в кормлении и содержании, отдельно записывали болезни и ковку. Иван полистал несколько страниц, потом вернулся к жеребцу.

— Кобыл, к которым его водили, тоже сюда пишете?

Писец посмотрел на меня.

— Пока отдельно не писали.

Иван продолжил:

— Тогда и жеребят надо записывать: от какой кобылы, от какого жеребца. Потом отмечайте, куда отдали.

Я сказал, что так и стоит делать, только толк от таких записей появится еще нескоро. Через несколько лет можно будет сравнить приплод: какие жеребята чаще вырастают крепкими и лучше выдерживают дальнюю езду. Заодно разберемся, у каких кобыл меньше трудных жереблений. Станет понятнее и то, от каких жеребцов идут слабые ноги или дурной нрав. Одного происхождения тоже мало — придется помнить, как молодняк кормили и когда начали приучать к работе.

Иван молча листал книгу. Потом спросил у старшего конюха, сколько жеребят от вороного получили за последние годы. Тот назвал число примерно, а куда разошлись все, сразу вспомнить не смог.

Писец записал вопрос на полях.

Перед отъездом Иван еще раз прошел через восстановленный ряд и остановился у нового выхода.

— До весны здесь ничего больше крупного не ломай. Пусть поработают так. Посмотрим, проще ли стало больных отдельно держать и есть ли толк от книги. За кормом тоже следи, чтобы по старой памяти не задавали. Тогда и решим, что дальше.

Он помолчал и добавил уже мне:

— В Александровской слободе конюшни больше этих, и лошадей там куда больше. Весной поедешь со мной. Пройдешь все хозяйство и скажешь, что там стоит поменять.

Глава 5

Впервые за несколько дней я вернулся к себе засветло. Плотники разошлись. Старший конюх занялся вечерней раздачей корма, а Терех увел двух помощников смотреть старого мерина, которому опять натирала подпруга. До утра в конюшне можно было обойтись без меня, и к этому я уже успел отвыкнуть.

Я снял рукавицы и осмотрел ладонь. Ожог после пожара заживал: кожа возле большого пальца оставалась розовой и чувствительной, зато можно было свободно работать рукой. Гораздо хуже обстояло дело с одеждой. Кафтан и рубаха до сих пор отдавали гарью. Пропахли даже волосы, хотя лицо и руки я тщательно мыл.

На запах первым пожаловался Матвей.

Он пришел вместе с товарищем, едва я успел поставить на стол свечу. Оба были в теплых кафтанах, на плечах еще лежали мелкие крупинки снега.

— Арсений, ты так и ходишь после пожара? — Матвей остановился у двери и посмотрел на меня с таким эмоциональным выражением, что я даже удивился. — От тебя гарью несет. У Рудакова нынче мыльню топили, Фрол нас во дворе ждет. Собирайся, пока хозяин своих людей туда не пустил.

— Руки и лицо я мыл.

— Руки он мыл, — Матвей вздохнул и повернулся к Еремею. — Еще скажи, что рубаху снегом протер.

Еремей прошел к лавке и снял рукавицы.

— Спорить с ним смысла нет. Если человеку несколько дней некогда вымыться, значит, его надо просто отвести.

Они оба говорили так, словно решение приняли до прихода ко мне. Возражать я особо и не собирался. После нескольких дней среди золы и сырого дерева хотелось наконец смыть с себя всю грязь. Навозом и лошадиным потом я успел пропахнуть не меньше, чем гарью, так что в баньку действительно надо сходить.

Пока надевал кафтан, вспомнил Марью.

Я обещал заглянуть и посмотреть Рябуху, а я каждый вечер занимался то плотниками, то новыми людьми. Потом еще записи писца… Про сестру и не вспомнил.

— Мне еще к Марье надо. Обещал же корову посмотреть.

Еремей посмотрел на маленькое окно: за ним уже смеркалось.

— До ее двора отсюда близко. После мыльни решишь. Если поздно станет, с утра зайдешь.

Я затянул пояс и пошел с ними. Взял с собой котомку чистых вещей.

Фрол ждал под навесом, переминаясь с ноги на ногу. При нашем появлении сразу направился к воротам.

— Я уж думал, Сухого в конюшне привязали. Еще немного — борода инеем возьмется.

— Меньше языком работай, быстрее дойдем, — ответил Матвей.

Фрол послушался примерно на полминуты.

На улице темнело быстро. За день снег под ногами утоптали до твердой корки, возле колодцев и водовозных бочек попадался лед. У одного двора женщина несла два ведра, и мне пришлось пропустить ее на узком месте между санями и забором. Под навесом стояла гнедая лошадь после работы. Ее растерли соломой и накрыли, вторая стояла рядом.

Я засмотрелся на них. Профдеформация никуда не делась. В XXI веке я точно так же мог посреди разговора перестать слушать человека, если за его спиной собака вела себя неестественно. Здесь животных было столько, что я постоянно присматривался к их ногам и дыханию. Заодно проверял, как подогнана сбруя, что лежит в кормушках.

Фрол окликнул меня:

— Опять коня разглядываешь. Ты теперь мимо лошади спокойно пройти можешь?

— Могу-могу… если с ней все хорошо.

Матвей усмехнулся. Мы свернули на более узкую улицу, где за высокими заборами стояли богатые дворы. Мужики заносили дрова под навесы и убирали сани от ворот. Кто-то заталкивал в сарай телегу, оставшуюся с осени. Зимой с работой во дворе приходилось торопиться: что не успел при свете, то либо делай с лучиной, либо откладывай до утра.

Двор Фомы Рудакова оказался просторным, с хорошим жилым домом и двумя сараями. Мыльню, как здесь называли баню, поставили в глубине, подальше от остальных построек. Матвей вошел уверенно, как человек, который бывал здесь много раз. Хозяин на глаза не попался; нас встретил пожилой дворовый. Он принял несколько монет и предупредил, что через час придут люди самого Фомы.

Фрол оглядел мыльню и сразу вспомнил старую историю.

— Вот здесь тебя однажды и оставили спать.

Я посмотрел на него. Такое ощущение, что мои «друзья» пытаются пробиться к памяти Сухого, видимо Матвей много чего наплел про тот удар Грозного.

— Меня?

— Кого же еще. Вернулись тогда от литовского рубежа, ты трое суток почти глаз не смыкал. Зашел мыться, да в сенях и уснул. Матвей тебя растолкал, а ты только про коня спросил.

Матвей стаскивал сапоги.

— Здесь он уснул, на лавке, когда помылся. И про коня велел, чтобы утром ноги посмотрели. Жеребец тогда о камень подошву набил.

Фрол махнул рукой.

— Один черт, поднять тебя никто не смог. Тулупом накрыли и ушли. Хозяину, правда, заплатить пришлось. К обедне сам объявился.

Еремей тихо рассмеялся.

— Зато коня первым делом проверил.

Я этого случая совершенно не «помнил». Дорога с жеребцом были мне так же незнакомы, как сам Рудаков. Расспрашивать дальше не стал: для них это была старая смешная история, одна из многих, которые с человеком случаются за жизнь. Запомнил еще кое-что о прежнем Арсении: тот, похоже, доводил себя службой до состояния загнанной лошади, а потом первым делом волновался о своем коне.

В сенях было прохладнее, чем в самой мыльне. Мы оставили там верхнюю одежду и сапоги, взяли чистые убрусы. За дверью было жарко, пахло мокрым деревом. Щелок тоже приготовили.

Внутри все оказалось просто. В углу стояла печь, над ней грели камни. Вдоль стен — широкие лавки, возле них — кадки с горячей и холодной водой. Фрол первым взял веник и проверил листья.

— Хозяин нынче веников не пожалел.

Матвей налил в деревянный ковш воды и предупредил:

— На камни сразу много не лей. После тебя дышать нечем.

— Стареешь.

— А ты ума не набрался.

Еремей усмехнулся и принялся развязывать рубаху. Я тоже разделся и положил одежду на край лавки. Руку вдруг задержал на левом боку.

При боковом свете лучины старый рубец был виден гораздо лучше. От нижних ребер до живота кожа заросла неровной широкой полосой, по краям ее стянуло. Такое ножом вскользь не оставишь. Ударили глубоко, и человеку, которому принадлежало это тело, тогда сильно повезло. Раньше не обращал внимания, по быстрому сполоснулся, обтерся и оделся. А тут…

Я провел пальцами рядом со шрамом, прикинул направление старой раны.

Матвей развязывал пояс.

— Это под Торопцом тебя достали.

— Давно это было?

Он сел на нижнюю лавку и зачерпнул из кадки немного воды. Матвей с какой-то грустью посмотрел на меня, будто сдерживая себя от досады на мою память.

— Года четыре назад, может, пять. Одного служилого искали. Людей государевых порезал, потом двоих своих прихватил и в лес ушел. Велено было живым взять. Ты первым к нему в избу полез, там и получил. Ножом под ребра он тебя достал, прежде чем мы его скрутили.

— Много крови было?

— Хватало. Ты все твердил, что сам доедешь. Доехал, только лекарь потом тебя на лавку уложил и два дня вставать не давал.

Фрол усмехнулся.

— А Матвей ругался, что тебя проще связать, чем заставить лежать.

— Ругался, — отозвался тот. — Человеку живот распороли, а он лошадь требует седлать.

Судя по направлению рубца, удар пришелся вдоль брюшной стенки; полосни тот служилый чуть глубже, прежний хозяин этого тела мог до Торопца и не добраться. На правом плече тоже виднелся старый след, широкий и неровный, только расспрашивать обо всех отметинах подряд мне не хотелось.

Еремей вспомнил еще один случай.

— Под Коломной Осипа тогда стрелой зацепило, а у его кобылы ногу об воз рассекло. Вот тут Сухой совсем Осипа обидел.

Матвей засмеялся.

— Точно. Осип потом полгода ему это припоминал.

— А что случилось? — спросил я.

Еремей устроился пониже, где жар переносился легче.

— Осип лежит возле дороги со стрелой в бедре, орет на весь обоз. Кобыла рядом кровью исходит и на ногу почти не встает. Мы думали, ты к Осипу кинешься, а ты сперва к ней полез. Перетянул выше раны и тряпку наложил. Меня держать заставил. Осип с земли матерится: мол, совсем одурел, человек рядом лежит. А ты ему и говоришь: «Раз ругаться силы есть, минуту потерпишь. У кобылы кровь ручьем идет».

Фрол хохотнул:

— Осип после этого еще громче орать стал.

— Зато дождался, — сказал Еремей. — И кобылу довели. Потом ты уже ему смотрел раны.

История мне понравилась.

Фрол тем временем добрался до ковша и плеснул на камни столько воды, что дышать стало тяжело. Матвей прикрыл лицо ладонью.

— Фрол, меру знай. Нам еще отсюда своими ногами выходить.

— Так мыльня для того и топится.

— Ага. Шкуру-то свою здесь оставлять не надо.

Фрол поворчал и поставил на место ковш. Какое-то время мы просто мылись. Еремей растирал плечи щелоком, Матвей парил ноги. Я осторожно прошелся веником по спине и бокам, поберег обожженную ладонь. Наконец отмыл с себя гарь, к запаху которой за последние дни почти привык.

Когда сели передохнуть, Матвей заговорил про знакомого с другого конца Москвы.

— У Гришки Коптева мерина забрали под государеву службу. Рыжий такой, в теле. Хороший конь был, ходкий. Брат его весной собирался на нем пахать, своего коня у них на всю работу не хватает. Теперь либо у соседа просить, либо другого искать, а за хорошего коня нынче такую цену ломят, что Гришка только руками развел.

Еремей выжал воду из убруса и добавил:

— У моего шурина двое с обозом ушли. Осенью один конь вернулся на трех ногах, второго там оставили. Тоже теперь думают, чем весной землю поднимать.

Фрол на этот раз промолчал. Я тоже ничего не сказал.

В царевичевой конюшне вместо потерянного мерина просто привели бы другого из соседнего ряда. У Гришки Коптева на том же мерине собирались весной пахать, потом возить дрова и зерно. Если коня не станет, работу все равно придется делать, только уже на чужой лошади, за которую тоже надо платить.

Матвей спросил:

— А у тебя теперь сколько людей при конях?

— После отбора еще смотрим. Нескольких Иван Иванович хочет весной посылать с поручениями дальше Москвы. Мне велено научить их хотя бы коня в дороге не загонять.

Еремей покосился на меня.

— Это полезно. На подводной службе такого насмотрелся. Один торопится, седло за день ни разу толком не снимет. К вечеру спина сбита до мяса, а он удивляется, чего конь под седло идти не хочет.

— И дальше едет?

— Если приказано — едет. Потом уже ищут другого коня.

Матвей тоже вспомнил:

— Был у нас один. После перехода коня мокрого под навес поставил, сам пошел есть. Ночью подморозило, утром тот кашляет. Мужик еще сердился, что лошадь подвела.

Я прикидывал, чему из этого можно научить за несколько дней. Коновала из служилого не сделать, да это и не надо было. Пусть утром осмотрит ноги и спину, после перехода даст животному отдышаться и высохнуть. Подпругу проверять тоже надо, иначе натрет до крови. А если конь захромал или закашлял, это нельзя оставлять без внимания. Для таких привычек не нужен особый дар, коня сбережешь и на хитрые лекарства тратиться не придется.

Еремей, похоже, понял, о чем я думаю.

— Если учить будешь, сперва заставь их седло каждый раз снимать и спину смотреть. Молодой думает, раз конь идет, значит, все ладно. А потом снимает седло — там живого места нет.

— Начну с этого, да.

Матвей усмехнулся.

— Вот и хорошо. А то опять всех коновалами сделать захочешь.

— Мне одного Тереха пока хватает.

Фрол тут же протянул руку к ковшу, но Матвей успел перехватить его за запястье.

— Хватит. И так жару через край.

— Камни остывают.

— Пусть остывают. Нам еще одеваться.

На этот раз Фрол не стал спорить. Мы смыли щелок и облились прохладной водой. В сенях быстро одевались, рубаха после мыльни казалась ледяной, да и сапоги на холоде успели выстыть.

Матвей затянул пояс.

— Ты к Марье собирался. Если корову обещал посмотреть, иди сейчас. До ее двора близко, люди еще не спят. Утром тебя опять при конюшне прихватят.

Я выглянул наружу. Во дворе было темно, в доме Рудакова еще жгли огни.

— Схожу.

Еремей надел шапку и поправил ворот.

— Тогда здесь разойдемся. Мы к Яузе пойдем, тебе в другую сторону.

У ворот они свернули к своей улице, а я пошел знакомым переулком к Марьиному двору. За высоким забором впереди еще светили в маленьком окне.

Добрался быстро, после мыльни на улице было особенно холодно: лицо стянуло, на бороде выступила изморозь. В переулке почти никого не осталось, только у одного двора мужик затаскивал под навес сани, да дальше по улице кто-то колол дрова при свете из раскрытой двери.

Собака выскочила из-под сарая и гавкнула пару раз. Потом подошла ближе, долго обнюхивала сапоги. В прошлый приход она держалась настороженно и не подпускала меня к крыльцу, сейчас постояла рядом и отошла к стене.

Марья сама открыла ворота.

— Дошел-таки.

Сказала и сразу повернула к хлеву.

— Рябухе получше. Митька с ней возится, я вечером додаиваю. Сам увидишь.

В хлеву светили лучиной. Митька сидел возле коровы на низкой скамейке и выбирал из подстилки мокрую солому. При моем появлении поднялся и отставил вилы к стене. Он поздоровался, пожирая меня глазами.

— Дядь Арсений, глянь ее. Ест хорошо, жвачку жует. И молока побольше стало. Только когда эту сторону дою, под конец ногой переступает.

Рябуха стояла у яслей и спокойно тянула сено. Я подошел сбоку, провел рукой по шее и дальше по боку. Шкура теплая, дыхание ровное. Пока я осматривал корову, Митька продолжал рассказывать:

— Утром она почти всю воду выпивает, вечером меньше. Навоз обычный. Вымя сперва было твердое, теперь мягче. Я выдаиваю, пока стоит спокойно, а как хвостом начинает хлестать и ногой переступать, перестаю. Мать потом еще подходит.

— Часто подходишь?

— С утра и днем, потом вечером. Иногда еще перед сном.

Марья стояла у прохода.

— Жалко ему ее. Я велю сдаивать дальше, а он боится, что больнее сделает.

— Может и больно, — сказал я. — Только если молоко там оставлять, вымя сильнее распирает. Подходи чаще, сдаивай понемногу. Дернулась — дай постоять, погладь ее. Потом продолжишь. Через силу за один раз все вытягивать тоже ни к чему.

Я прощупал вымя, ничего страшного вроде нет. Рябуха все это время жевала, лишь пару раз переступила задней ногой. Ела она хорошо, вымя стало мягче. Пока поводов тревожиться я не находил.

Пеструха в соседнем стойле потянулась ко мне и обнюхала рукав. Потом попыталась достать губами край пояса. Молодая, крепкая корова, шерсть ровная, на аппетит тоже жаловаться не приходилось. Раз уж пришел, я осмотрел и ее. Провел рукой по спине, проверил ноги. Вымя и слизистые тоже были в порядке.

— С этой ничего делать не надо, — сказал я.

Митька заметно обрадовался.

— Я говорил матери, что Пеструха здорова.

— Давай ей сено и воду, подстилку меняй.

Марья подошла к молодой корове и поправила сено в яслях.

Спустя десять минут мы вышли из хлева. После тепла во дворе сразу стало зябко. Собака поднялась у крыльца и подошла ко мне. Понюхала руку и больше интереса не проявила.

Марья задержалась у двери.

— Ты ел после полудня?

Кроме пары кусков хлеба перед мыльней, я сегодня больше ничего не ел.

— Толком нет.

— Тогда заходи. Щи остались, каша есть. Раз уж добрался, поешь по-человечески.

В доме было тепло. Митька первым снял тулуп и сел за стол. Марья достала из печи горшок, поставила передо мной миску. Я успел съесть несколько ложек.

Говорили о хозяйстве. Митька рассказал, сколько сена осталось. Марья спросила про Пеструху; я объяснил, что весной переводить корову с зимнего корма на молодую траву лучше постепенно. Потом она вспомнила прохудившуюся крышу над хлевом и решила до оттепели позвать плотника.

Когда я поднялся, Марья достала из-под чистого полотна кусок пирога. Завернула его и сунула мне в руки.

— Возьми на утро. Опять уйдешь к коням голодный.

— Я сейчас две миски съел.

— Это ты сейчас сыт, а утром опять есть захочешь.

Пирог я забрал. Во дворе Митька напомнил, что с Рябухой сделает все как велено, и получил от матери приказ сперва выспаться. Пес проводил меня глазами от крыльца, головы с лап даже не поднял.

До царевичева двора я добрался поздно. Возле ворот меня окликнул молодой служилый, которого я встречал у Ивана Ивановича.

— Арсений Сухой? Царевич велел передать: утром будь у конюшни пораньше. Тех людей, которых оставили после смотра, начнут готовить к весенним разъездам. С кого начать и кого чему учить при лошадях — разберешь сам.

— Понял-понял.

Парень ушел к караульным, а я задержался возле ворот. Несколько недель назад Бельский распоряжался мной почти как своей вещью. Потом Иван Иванович выпросил меня к себе. Теперь я выбирал ему людей и менял порядок его конюшни. Записи завел, а весной должен был присматривать за большим хозяйством в Александровской слободе. Завтра еще надо бы порешать, чему учить служилых, которых потом пошлют с поручениями царевича.

Для коновала получалось многовато.

В прошлой жизни я счел бы это удачной карьерой: свои подчиненные, право что-то менять. Тут я служил наследнику престола, а над ним был отец, который мог сегодня приблизить человека, а завтра счесть ту же близость угрозой. Достаточно кому-нибудь вовремя сказать, что Сухой набирает своих людей при царевиче. Уже и во дворе хозяйничает, и служилых его учит.

Я вспомнил, как хмуро смотрел Бельский у сгоревшей конюшни. Он мог тогда думать о чем угодно, только теперь стоило внимательнее следить за тем, как он держится со мной.

Отказываться от доверия Ивана Ивановича было глупо, но и полагаться на одно его расположение я не мог. Нужны были чин и земля. Еще деньги, связи среди служилых — пусть хоть нескольким людям будет выгодно, чтобы Сухой оставался жив. До боярства мне было далеко, да и боярский чин от гнева Государя не спасал. И все же без него сложнее, чем с ним.

Я сунул пирог поглубже под кафтан и прошел через ворота. Наутро надо заняться людьми царевича, а если попадется Матвей надо расспросить его о том, кого Иван Васильевич в последние годы жаловал в бояре и за что. Думаю, найду полезные сведения.

Глава 6

Декабрь 1581 г., Москва

В переходе тянуло холодом от каждого оконца, и Аксинья старалась держаться ближе к внутренней стене. Елена шла впереди, придерживая меховую накидку у горла, а она несла за хозяйкой сверток белья, которое надо было отдать в починку. До дальней палаты оставалось совсем немного, когда внизу заговорил Сухой.

Аксинья непроизвольно повернула голову. Он стоял возле конюшни.

Пятеро молодых служилых занимались лошадьми. Один снимал седло с гнедого мерина, другой ощупывал спину. Рядом еще один парень возился с подпругой. Арсений ходил между ними в своем старом темном кафтане, с рукавицами за поясом. После пожара он наконец выглядел человеком, которого отмыли. От сажи на лице ничего не осталось; волосы он тоже вымыл и подровнял бороду. На левой ладони кожа после ожога была еще розовой, она даже отсюда разглядела, переживала за это.

Один из парней что-то сказал ему про седло. Арсений подошел и выслушал. Сам сунул пальцы под край потника, после чего подозвал Григория. Пока тот объяснял служилому, как поставить седло иначе, Сухой придерживал мерина у головы и время от времени чесал его под челюстью.

Аксинья задержалась у оконца.

Она слишком хорошо помнила другого Сухого. Тот являлся к Елене один и останавливался возле двери. Отвечал рублено, а едва заканчивал дело, уходил. Его и прежде знали при дворе, но рядом с ним редко кто крутился просто так.

Теперь один человек еще не успевал отойти, а следующий уже ждал разговора.

Старший конюх привел серого мерина и показал место за передней ногой, где ремнем шерсть сбили. Арсений провел ладонью по боку и попросил ослабить подпругу. Потом что-то сказал одному из учеников, и тот подошел ближе. Пока они разбирались, у стены остановился писец с книгой под мышкой. Он обождал, потом перехватил Сухого, когда старший конюх увел мерина. В раскрытой книге показал нужную строку.

Сухой ответил, писец отошел писать. Тут же подошел Клюшин с какой-то пряжкой в руке.

Аксинья перевела взгляд с одного на другого. Арсений ни за кем не посылал. Люди сами находили его во дворе и ждали, пока он освободится.

— Ты чего отстала?

Елена стояла в нескольких шагах и смотрела на нее.

— Там у конюшни люди занимаются, — Аксинья встрепенулась.

— Вижу.

Хозяйка вернулась к окну и тоже посмотрела вниз. Арсений как раз согнул ремень, который подал Клюшин, проверил кожу у пряжки и вернул ему.

— Сухоевы опять здесь, — сказала Елена.

Аксинья повернулась к ней.

— Какие еще Сухоевы?

— Те самые, которых он учит. Вчера возле кухни двое так и сказали: «Сухоевы с утра при лошадях». Я сперва думала, речь про родню какую.

— Они царевичевы люди. Арсений только отбирал их для службы.

— Я знаю.

— Тогда отчего же Сухоевы?

Елена пожала плечами.

— Людям так короче говорить. Тех, кого Сухой смотрел, Сухоевыми и зовут. Может, через неделю другое имя придумают.

Аксинья снова посмотрела вниз. Название ей не нравилось: будто Сухой набирал людей для себя.

— Он их себе не собирал. Иван Иванович приказал выбрать годных, а теперь хочет, чтобы они умели с лошадьми в дороге обращаться.

Елена грустно улыбнулась. Внизу молодой служилый выводил мерина из ряда, а Сухой шел рядом и поправлял ему руку на поводе.

— Утром Прасковья рассказывала, что царевич всю конюшню Сухому отдал. К обеду другая женщина прибавила, что весной его в Слободу повезут государевы конюшни перестраивать.

— Конюшню ему никто не отдавал. После пожара сгоревшую часть поставили иначе, и все. А про Слободу Иван Иванович действительно говорил — велел посмотреть хозяйство.

Елена повернулась к ней.

— Ты, оказывается, все знаешь.

Аксинья раскраснелась оттого, что сказала.

— Здесь один двор. Кто где был и что делал, все равно услышишь.

— При мне тоже много говорят. Только многие думают, что я внимания не обращаю.

Елена говорила без насмешки. Она пошла было дальше, но внизу заспорили, и обе задержались.

Один из молодых показывал Арсению на седло и быстро говорил, размахивая рукой. Сухой дал ему договорить. Потом подозвал Григория и передал ему повод. Парень переставил седло и опять затянул подпругу. Когда он закончил, Арсений сам проверил спину мерина и сказал что-то.

Сухой стоял к окну боком, но привычки у него были все те же. Когда слушал, чуть склонял голову. Если руки нужны были свободными, совал рукавицы за пояс, а потом мог полчаса ходить по морозу и вспоминал о них только когда пальцы мерзли. Вот и сейчас пошел к другому коню с голыми руками.

— Все сам лезет, — сказала Аксинья.

— Что?

— Можно было Григорию отдать и идти дальше. Нет, будет стоять, пока сам не проверит.

— Так было и раньше?

— Еще хуже. Ему скажешь: позови человека, пусть поможет. Вернется через час с разбитыми руками и в рваном кафтане, зато все сделал. Потом сидит и удивляется, чего на него сердятся.

Елена посмотрела на нее.

— Ты прежнего Сухого хорошо помнишь.

— Давно знакомы.

Аксинья не стала больше ничего добавлять.

Внизу к Арсению подошел человек от царевичевых хором и сказал несколько слов. Сухой сразу передал повод Григорию. Клюшину оставил какое-то поручение и направился к крыльцу.

По двору шел тот же Арсений, которого Аксинья видела сотни раз, в старом кафтане и простой шапке. Рукавицы так и торчали за поясом. Только теперь у крыльца его ждал человек Ивана Ивановича.

Елена проводила его взглядом.

— Осенью его все человеком Бельского называли.

— Он и служил через Бельского.

— А теперь Иван сам за ним посылает.

Аксинья поправила сверток в руках.

— Служба такая.

Елена хмыкнула и пошла дальше по переходу. Аксинья двинулась следом, но перед поворотом все-таки еще раз посмотрела вниз.

Сухой успел скрыться в царевичевых хоромах. Писец остался возле конюшни с раскрытой книгой. Рядом с ним стоял Клюшин, а чуть поодаль ждали еще двое из тех молодых людей, которых Арсений отбирал для службы. Никто из них расходиться не собирался.

В комнате у Елены было тепло, пахло воском. На большом столе лежали ткани, принесенные утром от торгового человека, рядом женщины разбирали свежевыстиранное белье. Где-то надо было подштопать рукав или сменить завязки; часть вещей уже можно было убрать до весны. Аксинья положила свой сверток на край стола и сразу взялась за работу.

Елена перебирала шерстяные отрезы для дороги.

— Этот оставим на Слободу. Тонковат, зато под теплый кафтан годится.

Аксинья проверила край расправленной ткани и отложила ее отдельно.

— Подкладку к нему лучше другую взять. Эту быстро протрешь на локтях.

Разговор у окна пока не продолжали. В комнату то и дело кто-нибудь входил: одна девушка приносила чистые убрусы, другая уносила рубахи в починку. Потом пришла Прасковья с ключами от кладовой. Она доложила, что взяли два полотна и мех на воротник. Уже у двери задержалась и добавила:

— Девки опять языками мелют. Теперь говорят, Сухому за царевича серебра столько дали, что двоим не унести.

Елена даже не обернулась.

— Кто видел?

— Никто, потому и говорят.

Прасковья усмехнулась и ушла.

Аксинья продолжила распарывать старый шов. Про деньги Арсений ей ничего не рассказывал. Впрочем, почему должен был? Она ему ни жена, ни сестра, да и считать его пожалования ей никто не поручал.

Елена провела ладонью по ткани и вдруг спросила:

— А для себя он вообще чего-нибудь просил?

Аксинья сперва решила, что речь все еще о деньгах.

— Просил много чего. Когда Иван Иванович болел, все требовал чистого полотна и воды. Посуду велел отдельную дать. Потом людей при конюшне просил, плотников. Еще писец ему понадобился, а после пожара — место под сарай…

Елена посмотрела на нее поверх сложенного отреза.

— Это все для дела. Себе-то что?

Аксинья перестала распарывать шов и задумалась.

— Ни земли, ни денег, насколько знаю, не просил. А родню к Ивану Ивановичу ему и тащить незачем: племянник дома при матери, ему конюшенная служба и даром не нужна.

— Другой бы все равно попробовал.

Елена отложила ткань и взялась за рубаху с разошедшимся плечевым швом.

— Человек хорошо послужил — старается, чтобы и своим польза была. Одному земли прибавить надо, другому сына или брата куда пристроить. Семью всем кормить надо.

Аксинья снова взялась за иглу.

— Арсений и раньше так жил. Сделает, что просили, и уйдет.

— А как давно ты его знаешь?

— Давно.

— И тогда ничего не выгадывал?

Аксинья усмехнулась.

— С делом у него все быстро. Приедет, найдет людей крышу поправить. Денег оставит, а потом ищи его. Иногда это сердило.

Елена чуть повернула голову.

— Почему?

— Потому что дело он закончит, а потом его не дождешься.

Аксинья осеклась: слишком откровенно вышло. К счастью, в комнату вошла девушка с корзиной белья. Разговор пришлось отложить. Они пересчитали полотенца и решили, что убрать в сундук, а что оставить к дороге.

Когда девушка ушла, Елена вернулась к тканям.

— При дворе такие люди в прежнем чине не задерживаются. Если Иван и дальше будет ему поручать людей и хозяйство, Сухого придется выше ставить.

Аксинья сразу возразила:

— Ему чин не надобен.

— Откуда знаешь?

Она хотела ответить, но сказать было нечего. Про службу они с Арсением говорили мало. Он рассказывал, что ему поручили, жаловался на дурацкие приказы. Мог полчаса объяснять, почему жеребца нельзя кормить по старой мере, а о том, чего хочет сам, почти не говорил.

Елена не стала дожидаться ответа.

— Сейчас он при царевиче служит, а чин у него прежний. Пока это никому не мешает. Дальше посмотрим.

Аксинья сильно затянула нитку и пришлось ослабить стежок.

— Да закончится эта конюшенная возня. Весной съездит в Слободу посмотреть лошадей, потом ему другое дело поручат.

— У него каждое следующее дело больше прежнего. Сперва возле царевича оказался, потом Иван его при себе оставил. Теперь велит людей смотреть, и они Сухого уже слушают. А весной еще в Слободу ехать.

— Все это ему сверху дали.

— Так я про то и говорю.

На несколько минут обе замолчали. Аксинья занималась рукавом, Елена проверяла мех на дорожной накидке. В соседней комнате кто-то спорил из-за сундука, потом хлопнули дверью и затихли.

Елена вновь заговорила:

— А если его и правда поднимут, к нему быстро потянутся.

— Просители?

— И они тоже. Старые знакомые вспомнят, что когда-то рядом стояли, родня объявится. Кто-нибудь приведет сына, кто-нибудь дочь покажет.

Аксинья подняла глаза. В них явно просматривалось жгучее недовольство.

Елена спокойно рассматривала шов на воротнике.

— Хороший служилый человек при царевиче, с землей и чином, долго один не останется. Найдутся те, кому родство пригодится.

— Арсений про женитьбу ничего не говорил.

Аксинья выпалила это прежде, чем успела прикусить язык. Елена медленно опустила воротник на стол.

У Аксиньи загорелись уши, и она тут же занялась иглой.

— Я к тому, что он сам решит.

— Конечно сам.

Елена не улыбалась.

— Только вокруг него к тому времени уже будут и вдовые сестры, и дочери на выданье. А кто еще и приданое хорошее даст, с тем с большей охотой породнятся.

Аксинья знала это. При дворе женились с оглядкой на службу и достаток будущей родни. Пока Сухой оставался просто Сухим, никто особенно не считал, с кем он разговаривает и к кому заходит. Стоит подняться выше — и за ним начнут следить в оба глаза.

Елена взяла следующий отрез и спросила:

— Этот на подкладку пойдет?

Аксинья потрогала ткань.

— Пойдет. Только у края надо плотнее подшить.

Они еще некоторое время занимались делом. О Сухом не говорили, и Аксинья даже успела немного успокоиться.

Потом Елена стала откладывать вещи. Пересчитала свертки и вдруг сказала:

— Сухого, все-таки, придется ставить выше.

Аксинья промолчала. Елена взяла последний отрез и посмотрела на Аксинью.

— А тебя тогда куда девать?

— Меня-то зачем куда-то девать?

Вместо ответа Елена протянула ей ткань.

К вечеру в комнатах стало не так шумно. Девушек Елена разослала по делам, Прасковья ушла проверять кладовую. Возле окна осталась одна швея с воротником на коленях. Аксинья складывала приготовленные вещи и старалась сосчитать, сколько полотна понадобится. О последнем вопросе хозяйки думать было некогда.

Елена пока оставила ее в покое. Сама перебрала меховые накидки и отложила одну в починку. Потом позвала девушку и велела принести из малого сундука запасные рукавицы. Когда та ушла, Елена проверила лежавшую на столе связку ключей и вдруг протянула ее Аксинье.

— Возьми.

Та приняла ключи.

— Зачем?

— С завтрашнего дня полотно из малой кладовой выдаешь сама. Дорожные сундуки тоже на тебе. Если девкам что нужно для починки, сперва идут к тебе. Нечего им за Прасковьей по всему двору бегать.

Аксинья посмотрела на ключи. Два она узнала сразу: от сундука с хорошим полотном и от кладовой, где держали зимнюю одежду. Третий был меньше, с подпиленной бородкой.

— А этот?

— От ларя с мехом. Там внимательнее счет веди. Соболей мало, куницы побольше. Что взяла — вечером скажешь мне или велишь записать.

— Прасковья что сказала?

— Что давно пора. Только когда ключи отдавала, все равно ворчала.

Аксинья невольно усмехнулась. Это на Прасковью было похоже.

— Она завтра передумает.

Елена улыбнулась и вернулась к столу, словно все решила. Аксинья покрутила связку в ладони. Ничего нового ей, в сущности, не поручили: полотно она и раньше считала, девушек гоняла за плохую работу. Дорожные сундуки тоже собирала вместе с Прасковьей. Теперь хоть не придется по каждой мелочи спрашивать разрешения.

— Государыня, мне помощница понадобится, если вещей прибавится.

— Выбери одну из младших. Только такую, чтобы считать умела и чужие тряпки по углам не растаскивала.

— Маврушу возьму. Она быстрая и руки чистые.

— Бери.

При имени Мавруши швея у окна подняла глаза, потом снова занялась воротником. Аксинья повесила ключи на пояс. Елена все еще смотрела на нее.

— Что?

— Ничего. Сухого, глядишь, тоже скоро выше поставят. Придется всему двору расти.

Аксинья сразу нахмурилась.

— Опять он.

— А я про тебя говорю. Ты эти ключи своей работой заслужила.

Аксинья взяла со стола свернутую рубаху и пошла к сундуку. Елена дала ей спокойно убрать вещи, потом сама подошла ближе.

— Только про другое я днем тоже не шутила. Пока Сухой чином невысок, всем все равно, с кем он говорит и к кому ходит. Если Иван даст ему землю или чин, начнут смотреть внимательнее.

Аксинья закрыла сундук и проверила замок новым ключом.

— Он сам разберется.

— Конечно. Да советчиков хватит.

Елена взяла со стула накидку и провела пальцами по разошедшемуся шву.

— Никто его за руку к венцу тащить не станет, а разговоров будет достаточно.

Аксинья пожала плечами.

Сухой годами жил так, что сегодня мог оказаться в Москве, через неделю в Слободе. А с Бельским порой исчезал на несколько месяцев. Какая женщина в здравом уме стала бы заводить с ним хозяйство, если мужа в доме почти не бывает?

Теперь он оставался рядом. Успевал зайти к сестре, возился с щенком. После споров с конюхами еще и Аксинью сам находил, хотя дела вполне можно было передать через другого человека.

Елена выбрала две полосы на воротник.

— Завтра скорняка найди.

Дальше говорили уже о хозяйстве. Аксинья показала швее, где распороть старую подкладку. Когда пересчитала оставшиеся полотна, отправила Маврушу за чистыми завязками. Девушка вернулась вместе со Степанидой, которая служила в соседней части двора и принесла небольшой сверток меха.

— Вот, государыня, что осталось после детской шубы. Сказали принести сюда, вдруг пригодится.

Елена развернула куски и выбрала два получше.

— Кто резал?

Степанида назвала скорняка и пожаловалась, что тот оставил слишком широкую кромку. Потом вспомнила еще что-то и повернулась к Аксинье.

— Тебя Марфа сегодня искала.

— Зачем?

— Про Сухого спрашивали.

Аксинья отложила полотно.

— Кто спрашивал?

Степанида пожала плечами.

— Какая-то женщина с соседнего двора. Марфа ее знает. Интересовалась, вдовец ли Арсений Сухой и много ли за ним земли.

В комнате никто ничего не сказал. Швея продолжала работать у окна. Мавруша разбирала завязки, хотя делала это теперь заметно медленнее.

— С какого соседнего двора? — спросила Аксинья.

— Марфа знает. Мне не сказала. Я думала, так, бабьи разговоры.

Елена внимательно осмотрела кусок меха, будто ничего интересного рядом не происходило.

— А еще что спрашивали?

— Правда ли, что он теперь при царевиче. Больше я не слышала.

— Понятно, — сказала Елена. — Мех оставь здесь.

Степанида поклонилась и пошла к двери. Аксинья дала ей отойти ровно на два шага.

— Степанида.

Та обернулась.

— Марфа сейчас где?

— На кухне была. Может, в свой двор ушла.

— Если встретишь, скажи, чтобы завтра утром ко мне зашла.

Степанида посмотрела на Елену и вышла лишь после ее разрешения.

Аксинья развернула оставшийся сверток. Тот самый, который только что складывала. Она взялась за край ткани, а Елена по-прежнему молчала. Лучше бы уж насмехалась.

— Мне просто надо знать, кто по двору такие вопросы задает, — объяснила Аксинья.

— Конечно.

— Государыня.

— Что?

— Ты опять начинаешь.

— Я мех разбираю.

Елена действительно разбирала мех и смотрела только на него.

Аксинья сердито свернула ткань обратно. В этот момент Мавруша подошла спросить, куда убрать оставшиеся завязки. Аксинья велела отнести их в малую кладовую. Потом вспомнила о новых ключах и сама пошла отпирать, краем глаза заметив улыбку Елены.

К ее возвращению Государыня закончила с мехом.

— На сегодня хватит. Остальное доделаем утром.

Швея собрала работу, Мавруша унесла корзину. Аксинья тоже стала складывать свои вещи и получив разрешение, вышла в коридор. Через несколько шагов остановила Маврушу, которая как раз спускалась к кухне.

— Если Марфу сегодня увидишь, сразу ко мне пришли.

Девушка удивилась, но спорить не стала.

— Хорошо.

Аксинья пошла дальше, позвякивая новыми ключами у пояса.

На следующий день Аксинья снова шла через переход. Елена велела отнести в дальние комнаты список вещей и проверить, что из зимней одежды успели починить. К тяжести новых ключей на поясе она еще не привыкла, как и к звону при каждом шаге.

Во дворе было людно. Возле конюшни занимались вчерашние служилые, плотники у дальнего крыла что-то доделывали. Через ворота заводили двух лошадей. Аксинья сперва прошла мимо оконца, но внизу заговорил Сухой, и она все-таки глянула.

Он стоял рядом с молодым служилым, который держал рыжего мерина. Парень что-то объяснял, показывая на переднюю ногу. Арсений выслушал его и осмотрел копыто. Потом велел провести коня туда и обратно. Пока мерина водили, старший конюх подошел с другим вопросом, а писец остановился рядом с книгой.

Вчера Аксинью удивило, сколько людей собралось вокруг Сухого, а сегодня один из молодых уже закончил с лошадью, но все равно остался ждать Арсения, хотя Григорий был рядом. Старший конюх тоже ждал, пока Сухой освободится, — сам решать не брался. Когда через узкое место между санями и стеной понесли доски, двое работников сперва пропустили его, потом продолжили работу.

Никто перед ним не суетился и особой почтительности не показывал. Аксинью это тревожило. Она давно знала здешних людей: кого-то они терпели по приказу, кого-то слушались из страха. К Арсению шли сами, потому что он мог помочь.

Елена подошла со стороны жилых комнат с небольшой книгой под мышкой. Аксинья отступила от оконца.

— Смотрела, что там с людьми, — будто оправдываясь заявила Аксинья.

— Полезное занятие.

В голосе хозяйки ничего веселого не было.

Они отошли от окна, чтобы не стоять у самого проема. Елена заговорила:

— Утром при мне двое спорили о Сухом. Один сказал, что он людей для царевича отбирает. Второй ответил: «Отбирал для царевича, а ходят теперь за Сухим».

Аксинья нахмурилась.

— И что с того? Им велено учиться.

— Само по себе — ничего. Только дальше прибавили, что Сухой при Иване своих людей ставит.

Аксинье это не понравилось.

— Каких своих? Клюшина царевич сам оставил. Остальных Арсений только проверял. Он их домой к себе не повел.

— Я знаю. Они, возможно, тоже знают. А все равно говорят.

Аксинья снова посмотрела вниз. Один из учеников держал повод, второй снимал седло. Арсений стоял рядом с писцом и пальцем показывал что-то в книге. Они занимались обычным делом, но каждый из этих людей потом пойдет служить Ивану Ивановичу.

Елена поправила рукав.

— Государь сам разрешил Сухому остаться при Иване. Тут все чисто. Только если ему донесут, что Сухой возле царевича людей к себе привязывает, Иван Васильевич спросит, откуда такой разговор взялся. С самого Сухого и спросит.

Аксинья хотела возразить, что Арсений ничего для себя не берет, и вспомнила вчерашний разговор. Ни земли, ни денег он не выпрашивал. Родичей к царевичу тоже не пристраивал, но разве этим оправдаешься, если начнут винить совсем в другом?

— У кого сын смотра не прошел, тот мог обидеться, — сказала она.

— Мог. А при конюшне привыкли вести дела по-своему. Теперь Сухой все в книгу записывает, кому это понравится?

Аксинья это понимала лучше разговоров о тайных недругах. Люди могли возненавидеть человека просто за то, что при нем стало труднее воровать или пристраивать родню. Да и лениться он им мешал.

Со стороны главных палат во двор вышел Бельский. Он был один и направился прямо к Сухому. Арсений закончил разговор с писцом и остался ждать.

Аксинья невольно придвинулась к оконцу.

Бельский что-то говорил. Отсюда слов было не разобрать, но Богдан несколько раз указал на молодых служилых возле конюшни. Потом спросил что-то у Сухого. Тот ответил и показал на дальний ряд.

Бельский посмотрел туда, затем снова на людей. Вчера он к ним не подходил.

— Богдан тоже про них спрашивает, — сказала Аксинья.

Елена подошла ближе.

— Может, про лошадей, может, про людей. Отсюда не слышно.

Бельский постоял еще немного, потом подозвал писца. Тот подошел с книгой. На вопрос Богдана ответил и указал в сторону конюшенной пристройки. Сухой при этом молчал.

Через минуту Бельский ушел к палатам. Писец обменялся с Арсением несколькими словами, после чего они разошлись: Сухой вернулся к ученикам, писец направился в другое крыло.

Аксинья посмотрела на Елену.

— Я ему скажу.

— Что именно?

— Что по двору считают, будто он своих людей собирает.

Елена подумала и согласилась:

— Скажи, когда застанешь его одного и можно будет спокойно поговорить. Только имена не собирай и каждый слух ему не тащи. Он поймет.

— Если захочет.

— Поймет. Сухой глупым не выглядит.

Аксинья отступила от окна. Теперь ей хотелось увидеть Арсения, хотя от разговора она охотно бы избавилась. Скажешь слишком мало — отмахнется. Скажешь много — начнет выяснять, кто говорил, и еще сам даст повод для новых пересудов.

Они дошли почти до конца перехода, когда Аксинья все-таки обернулась и поймала на себе вгзгляд Арсения. Он слегка поклонился и, кажется, даже подмигнул, стервец. Аксинья резко отвернулась, надеясь, что тот не заметил оттуда ее раскрасневшегося лица.

За своей спиной она расслышала смех Арсения, заставивший ее еще больше покраснеть.

Глава 7

Я сидел в передней на узкой лавке и ждал Бельского. Утром он велел принести записи о лошадях, которых прислали с западной дороги. На трех ямах за декабрь пало одиннадцать голов, еще семнадцать пришли с натертыми спинами и опухшими путовыми суставами. Я рассчитывал показать записи и выпросить лучше овса, а потом уйти к конюшням. Бельский скрылся в государевой палате, а мне приказал ждать.

За дверью Иван Иванович требовал у отца войско. Ладони у меня сразу стали мокрыми, в прошлый раз именно после такого разговора отец нанес ему злосчастный удар.

У двери стояли два рынды, эдакие телохранители и личная охрана великого князя. Один держал бердыш у бедра, второй время от времени посматривал на мои сапоги, с которых на доски натекала талая вода. Рядом устроился пожилой подьячий с бумагами за пазухой. Он втянул голову в плечи и старался дышать тише. Видимо, он тоже расслышал про Псков.

— Я месяц над отписками сижу, — все громче говорил царевич, через толстую дверь каждое слово было отчетливо слышно. — Люди там гибнут от голода и ядер. Дай мне полк. Я доведу корм и порох либо стану с ратными людьми у города.

Отец ответил, через дверь было слышно лишь «полка не дам» и «Киверова Горка».

Я уже однажды отвел беду. Лечил разбитый висок, по ночам слушал дыхание. А если я только отсрочил его смерть? Они опять спорили о Пскове, и царь стоял там явно с посохом.

Я непроизвольно встал и подошел к двери. Ближний рында передвинул бердыш поперек прохода.

— Государь звал? — спросил он.

— Там царевич. Ему горячиться нельзя, — все что получилось на ходу придумать.

— Лекаря позовут, когда Государь велит. Сядь, коневал.

Рында смотрел безэмоционально и бердыш не отвел. Толкни я его, получил бы древком под ребра и закончил день в подклете, а у двери все равно оставался второй караульный. В палате тем временем вновь заговорили.

— На Киверовой Горке послы сойдутся тринадцатого дня, — сказал Иван Васильевич. — Князь Дмитрий Елецкий там старший. С ним Роман Алферьев. Дьяк Верещагин с подьячим Свиязевым тоже там. У каждого наказ и свое место. Их порядок ты менять не станешь.

— Тогда зачем мне ехать?

— Повезешь мой новый наказ. На съезде сядешь, когда дойдет до моего слова. Гляди, как литовские послы держатся с Поссевино и где тянут время. Чего Елецкий грамоте доверить не сможет, скажет тебе. Мне сам передашь.

Царевич ответил после короткой паузы:

— Для того гонца довольно.

— Гонцу королевский посол ответит грамотой. При тебе станет следит за тем что говорит и будет оглядываться на Москву.

— Чтобы они увидели, что я жив?

— И для того, — произнес Грозный. — Пускай увидят тебя своими глазами и перестанут верить слухам. Еще затем, что дело там государево. От их речей зависит, сколько земли и людей мы удержим. Саблей ныне всего не добудешь.

— Я понимаю. Дай людей провести обозы к Пскову, после поеду к Елецкому. Дорогу знаю, воеводы меня примут. Я в городе нужнее, чем за посольским столом.

— Ты совсем недавно с постели встать не мог.

— Теперь-то могу.

— Сам ходишь и ешь, за то Господа благодари. В седле держишься — хорошо. Только полк повести труднее, чем на охоту съездить. Воевода за тысячи людей отвечает. Об этом думай, прежде чем славы искать.

Да, Иван окреп, но после тяжелой хвори сила возвращается, но с выносливостью другая история.

— Ты сам велел мне читать псковские отписки, — сказал царевич. — Я знаю, сколько там осталось пороху и кто из воевод просит людей. Знаю, на каких дорогах Литва берет языков. Для чего ты дал мне это дело, если дальше стола дороги нет?

— Чтобы учился обо всем царстве думать. Ты за один полк ухватился.

— Учиться мне до седых волос? Я не отрок. Люди глядят, чего я стою, а я перевожу твои грамоты из одной палаты в другую.

Подьячий рядом со мной опустил глаза. Такие слова при свидетелях могли дорого обойтись каждому, кто их запомнил. Я снова направился к двери, и рында упер конец древка мне в грудь.

— Назад.

В палате кто-то резко отодвинул кресло. Следом царь, похоже, один раз тяжело стукнул посохом в пол или во что-то еще, через дверь я понять не мог. У меня свело живот, и я схватился за древко бердыша.

— Руки убрал, — предупредил рында и развернулся ко мне всем корпусом.

Если я закричу, меня свяжут раньше, чем царь поднимет посох второй раз. Если промолчу, за дверью может повториться то, о что так старательно менял — саму историю. Я убрал руку. В палате несколько секунд никто не говорил.

— Войска тебе пока не дам, — отчетливо произнес Иван Васильевич. — В Киверову Горку поедешь при посольстве и повезешь мое слово. Елецкий останется старшим. Условия сам менять не станешь. Запомни, что скажут, и мне передай. Исполнишь службу как следует — после решу, что поручить тебе под Псковом.

— Ты и после решишь за меня.

— Я — Государь и твой отец. Кому же решать?

— Как велишь, государь, — еле слышно ответил царевич.

К двери подошли изнутри. Рында отвел бердыш, а я отступил к лавке. Слуга открыл створку. Вышел Иван Иванович. Он задержал на мне взгляд, потом посмотрел на записи о лошадях у меня в руке. Спрашивать, что я здесь услышал, царевич не стал.

Следом появился Бельский. Он оглядел нас обоих и велел:

— Арсений, ступай к конюшням. О ямских лошадях скажешь после.

Царевич пошел по переходу к выходу. Придворные уступали ему дорогу, прижимаясь к стенам. Я держался шагах в десяти, Бельский послал меня тем же путем. У крыльца молодой спальник подал ему меховую шапку. Царевич надел ее и спустился во двор.

За ночь похолодало. Конюхи вели от водопоя трех лошадей, возле саней двое слуг перетягивали веревкой дорожный сундук. Иван остановился посреди двора и подозвал ближнего слугу.

— Василия Зюзина сыщите. Пускай идет сюда и кафтан снимет, если боится порвать. Принесите две сабли, те, что для учения.

Слуга поспешил к переходам. Один из оружейных слуг направился к кладовой и вскоре вернулся вместе с товарищем. Они несли две сабли в ножнах.

Зюзин вошел во двор следом за оружейными слугами. При виде сабель и царевича посреди расчищенного снега он сбавил шаг. В монастырской поездке Василий Григорьевич отвечал за дорогу и охрану, поэтому нрав Ивана достаточно хорошо изучил.

— Государь царевич, велишь войлоки постелить? — спросил Зюзин. — На снегу поскользнуться можно.

— Войлоков не надо. Снимай верхнее платье и саблю бери.

Зюзин снял верхний кафтан и передал шапку слуге. Под кафтаном был темный зипун. Из двух сабель он выбрал ту, что была тяжелее. Оружейник заранее притупил лезвия, но такой саблей все еще можно было рассечь кожу или сломать палец. А удар в висок и вовсе мог оказаться смертельным.

Я остался у крыльца вместе с конюхами и дворянами из свиты. Люди разошлись вдоль стены, освободив середину двора. Зюзин несколько раз повернул кисть и предложил царевичу начать.

Поначалу Василий Григорьевич держался осторожно, оставлял царевичу место для отхода. Иван сделал два спокойных шага, заставил его поднять оружие, ударил снизу и сам остановил саблю возле локтя.

— Достал, государь, — признал Василий Григорьевич.

— Продолжай.

Теперь Зюзин был осторожнее, он попробовал теснить Ивана, пользуясь своими габаритами и почти вытолкнул его к рыхлому снегу. Царевич позволил ему подойти, показал удар к плечу, ушел в сторону и коснулся притупленным концом чужого пояса.

Во втором сходе Зюзин сам пошел вперед. На обманные движения он уже не поддавался и старался отрезать Ивану путь для отхода. Царевич сбивал ему темп, вынуждая менять стойку. Дважды Зюзину пришлось повернуться спиной к саням.

С навыками Сухого я уже разбирался в рубке. Иван следил за ногами и плечами противника, угадывал направление удара. Он легко сближался с Зюзиным и так же быстро отходил.

Третий сход длился дольше. Зюзин достал Ивана по рукаву, но после ответного удара у самого воротника отступил. Возле саней слуга слишком медленно отводил лошадь. Царевич опустил оружие. Когда слуга увел лошадь, Иван снова повернулся к противнику.

После разговора с отцом Иван все еще хмурился. Несколько раз удачно ударив, он немного успокоился, затем снова начал рубить жестче. Саблю он всякий раз направлял в Зюзина, готового встретить удар. Стоявший рядом оружейник один раз замешкался с ножнами. Иван прошел мимо него, даже не повернув головы.

Василий Григорьевич принял несколько тяжелых ударов и ответил. Один раз заставил царевича отступить, затем едва не выбил оружие из его руки. Иван вернул саблю в прежнее положение и сразу пошел вперед.

— Довольно на первый раз, Государь, — сказал Зюзин, когда они разошлись.

— Я сам скажу, когда довольно.

Василий Григорьевич провел пальцем по воротнику зипуна, который Иван успел зацепить, и приготовился продолжать.

До этой минуты я смотрел на царевича как на бойца. Он оказался лучше, чем я ожидал: двигался быстро, а противника вынуждал держаться на удобном ему расстоянии. Следующий удар готовил заранее. Еще два месяца назад я счел бы его опасным противником и постарался держаться подальше. Только я слишком хорошо помнил, как недавно он лежал на постели и после каждого глотка воды его рвало.

После первых схваток Иван быстро отдышался. Затем передышек стало меньше. На виске выступил пот, хотя у Зюзина от мороза побелели усы. Царевич начал дышать через рот. Перед новым нападением он расправил пальцы правой руки, один за другим, и крепче обхватил рукоять.

В обычный день я мог бы пропустить эти мелочи. За годы работы привык судить о состоянии животного по тому, как оно ставит ногу или держит голову. После нагрузки я всегда следил за дыханием. Иван тоже старался двигаться так, чтобы скрыть усталость.

Он снова напал. Зюзин отвел удар саблей и шагнул вправо. Царевич двинулся следом, но правую ногу переставил с заминкой всего на долю секунды. Иван тут же прикрыл ее новым ударом, таким быстрым, что дворяне у стены ничего не заметили.

Зюзин успел направить саблю к открытому плечу царевича, но в последний миг отвернул кисть. Следующий удар Ивана он принял возле крестовины.

Иван прижал его оружие своим и спросил:

— Видел плечо?

— Видел, государь.

— Отчего не взял?

— И тупым клинком кость сломать можно.

— Я позвал тебя рубиться. Бей в полную силу.

— Понял твою волю.

Зюзин освободил саблю и отступил на два шага. Вновь подняв оружие, он сам пошел вперед. Ивану пришлось защищаться и уступить середину двора. Василий Григорьевич дважды прижал его саблю возле рукояти и едва не выбил из руки. Голову он по-прежнему берег, зато при каждом удобном случае бил по рукаву или корпусу.

На короткую схватку у Ивана хватало сил. В долгой рубке он выдохся бы, особенно в доспехе, по снегу. А если еще и в давке? По одним движениям диагноз не поставишь. После тяжелой болезни прошло всего ничего. Ах, да, была еще старая хворь, которую годами лечили ртутью. Вот только сейчас насколько я знаю, он не принимает такие лекарства.

Стоило дыханию чуть выровняться, как царевич торопил Зюзина и снова нападал.

После очередного удара Иван едва удержал рукоять в ладони. Он перехватил ее покрепче и напал, заставив Зюзина отступить. Прежней легкости в ногах больше не было. Василий Григорьевич ушел от двух ударов, третий принял на саблю и отвел в сторону.

Когда они разошлись, Иван поднял оружие.

— Еще.

Зюзин недовольно покачал головой, но выполнил приказ.

Последний сход начался медленнее. Царевич заставил Зюзина закрыть бок, затем шагнул ближе с ударом к плечу. Замысел я понял лишь тогда, когда Василий Григорьевич потерял опору и выставил ногу назад. В начале схватки Иван успел бы этим воспользоваться. Теперь он опоздал, и Зюзин успел выправиться.

Василий Григорьевич ответил двумя ударами. Первый царевич отвел, второй встретил возле рукояти. Оба отступили. Зюзин опустил саблю, оставляя решение за Иваном.

Царевич несколько секунд стоял напротив него. Пот стекал от виска по щеке, грудь часто поднималась. Иван разжал пальцы и снова обхватил рукоять. Зюзин стоял перед ним и ждал.

Тогда Иван опустил саблю и оглядел двор. Я все еще считал его вдохи, загибая пальцы под краем рукава, когда он посмотрел прямо на меня.

Царевич отдал оружие подбежавшему слуге и направился ко мне. По пути он успел немного успокоить дыхание. Возле крыльца остановился и посмотрел сперва на мое лицо, затем на руку.

Зюзин стоял рядом в одном зипуне. За кафтаном он пока не потянулся, хотя усы покрылись инеем. Конюхи и дворяне вдоль стены тоже уставились на меня.

Иван убрал ладонь и спросил:

— Что скажешь, Сухой? Долго еще так будет?

Кажется, он про свою слабую выносливость.

— По одной рубке не скажешь. Месяц назад ты лежал в горячке, потом едва на ногах стоял. Может, через неделю станет легче, а может, и больше времени понадобится.

— Ты говоришь будто страшно ошибиться.

— Так мне и есть страшно ошибиться. Ляпну чего в угоду, а отвечать-то мне.

Царевич принял эти слова спокойно, хотя возле рта обозначились прежние складки. Он оглянулся на Зюзина.

— Василий Григорьевич, долго я сейчас продержался бы против тебя?

Зюзин расправил ворот зипуна, прежде чем ответить:

— В начале мне пришлось тяжело. Ты бы еще два схода выдержал. Дальше ты бы медленнее бил, государь царевич.

— Сговорились?

— Сухой со мной об этом не говорил.

Иван снова посмотрел на меня.

— Отец спросит, годен ли я к войне. Ему то же скажешь?

Вопрос был плохой. И свидетелей много. Иван ждал.

— Скажу, что дорогу дальнюю ты выдержишь и в седле удержишься. Если придется целый день ехать, а после самому идти в рубку, сил может не хватить. Ни тебе, ни Государю я другого не скажу.

Царевич отвел взгляд. Может, счел мои слова дерзостью, а может, решил, что я угождаю его отцу. Оставалось ждать ответа.

— К послам, значит, годен, — тихо произнес Иван. — Войско вести могу. Рубиться весь день ты мне не советуешь.

— Ты спросил, что я увидел, я о том и говорю.

Иван подозвал слугу, чтобы забрать саблю и вложить ее в ножны. Возле устья пришлось помочь второй рукой. Когда он справился, передал оружие обратно и спросил:

— В монастырь ты же со мной ездил, верно…

— Ездил, государь.

— Коневалом при царевичевых лошадях, — напомнил Зюзин.

— Значит, за моими конями в дороге смотреть сможет.

Царевич повернулся ко мне.

— Со мной поедешь.

Я поднял глаза на Ивана.

— Государь царевич…

— В дороге будешь при моих верховых.

Василий Григорьевич взял у слуги кафтан и остался стоять с ним в руках.

— В поездку взять можно по государеву слову. В царевичевы люди его поверстать без государева указу нельзя.

— Я боярства ему не жалую, — ответил Иван. — При конях его ставлю. Пусть перед дорогой сам смотрит моего коня и всю сбрую, а в пути держится рядом.

— При стремени?

— При стремени.

Зюзин надел кафтан и затянул пояс.

— Тогда надо просить Государя поверстать Сухого в царевичевы стремянные конюхи.

Иван посмотрел на меня.

— Так и проси. В дороге Сухой будет при мне.

До этой минуты я оставался человеком, которого приставили к лошадям. Теперь мне предстояло отвечать перед наследником за каждого коня, которого ему подведут.

Я знал Богдана Яковлевича достаточно, чтобы ждать тяжелого разговора. Царю он перечить не станет, зато со мной поговорит вволю.

— Передай отцу сегодня, — продолжил царевич. — Скажи, что в дорогу Сухого беру при своих лошадях, а в стремянные прошу поверстать государевым указом.

Зюзин поклонился.

— Исполню.

Иван подозвал дворянина из свиты.

— Сколько людей готово к дороге?

— Роспись у дьяка, государь царевич. К вечеру подадут.

— Пусть подаст раньше. Посольские грамоты уложить отдельно, верховых и сменных коней показать Сухому. Он скажет, кого брать.

Дворянин внимательно посмотрел на меня и поклонился царевичу.

Иван направился к переходам, по дороге спрашивая, где стоят сани для грамот и отправили ли вперед людей на ямы. Возле крыльца он обернулся.

— Арсений, к вечеру назовешь мне первого коня и смены до Горки. Нарядных оставь во дворе. Мне нужны крепкие.

— Сделаю, государь царевич.

Царевич ушел во дворец вместе со свитой. Зюзин задержался, застегивая кафтан.

— Государь своего слова еще не дал, Сухой. До той поры ты не стремянной конюх.

— Помню.

— Хорошо, если помнишь.

Он пошел следом за царевичем, а я направился к конюшням. Там мне показали царевичевых верховых и дорожных лошадей. Начал я с гнедого жеребца, на котором Иван выезжал чаще всего. Осмотрел ноги и провел ладонью по спине, затем проверил подпругу и потертые места на седле. Потом велел провести его по двору шагом и рысью.

На втором круге жеребец задней ногой чуть укоротил шаг. Конюх повел его дальше, а я велел остановиться и снять седло. Под войлоком был свалявшийся комок шерсти. С таким под седлом жеребец натер бы спину в первый же день.

Когда я осматривал третьего коня, у входа появился один из людей Бельского. Он прошел между стойлами и остановился рядом.

— Арсений Сухой, Богдан Яковлевич требует тебя к себе сейчас же.

Человек Бельского привел меня в малую палату возле государевых конюшен. Богдан Яковлевич сидел у стола, а дьяк заносил в приказную книгу государевы слова. Когда тот дописал последнюю строку, Бельский отпустил его и указал мне на лавку.

— Садись. Государь просьбу сына утвердил. Велел поверстать тебя в царевичевы стремянные конюхи.

Я сел на край лавки и приготовился слушать.

— С какого дня?

— С нынешнего. Дьяк запись сделал, конюшенным людям скажут до вечера.

Бельский взял со стола песочницу и присыпал запись с моим именем.

— Конюший ведает всем Конюшенным приказом и сидит среди бояр, — сказал Богдан Яковлевич. — Твоя служба — у царевичева стремени. Смотри за его верховыми и отвечай за них головой.

— Что мне дозволено?

— В дороге царевичевых коней смотришь ты. Велишь заменить коня — конюшенные исполнят. Седло с уздой тоже на твоем попечении. Путь и охрана за Зюзиным. На Горке посольское дело ведет князь Елецкий. Держись своих коней.

Он некоторое время рассматривал меня.

— Еще вчера я мог отправить тебя с письмом куда требовалось, дать коня, но сначала пришлось бы просить царевича. Вот чего мне стоит твое повышение.

— Я его не просил.

— Знаю.

Бельский оперся ладонями о стол.

— При мне загубишь коня — заплатишь за коня. Плохо затянешь царевичу подпругу или вовремя сменного коня не подведешь — Государь спросит с тебя. Сляжет Иван Иванович после дороги — тоже ответишь. Зюзин ответит за людей, ты — за коней. С лекаря за здоровье царевича тоже спросят, только первым перед Государем окажешься ты.

— Если царевич сам потребует продолжать путь?

— Скажешь ему, что видишь. Потом сообщишь Зюзину. Силой государева сына не удержишь.

— Это я понимаю.

— Хорошо. Еще пойми: моих поручений ты уже не исполняешь. Если мне понадобишься, сперва спрошу у царевича. Ранне ты был моим человеком. Теперь служишь ему.

Богдан Яковлевич открыл дверь и позвал дьяка.

В царевичевой конюшне приказчик встретил меня настороженно. Государев приказ ему уже передали на словах. Он позвал двух конюхов, велел показать верховых, а затем седла с дорожным припасом.

— На ямах дадут свежих, — сказал приказчик. — Своих тоже поведем. Государь царевич любит менять коня по охоте.

— Сегодня смены назначу я.

Первым вывели вороного жеребца. Сложен он был хорошо, но под конюхом шел боком и бил хвостом по крупу. Повод конюху пришлось подобрать. Я попросил проехать вдоль двора и обратно. На обратном пути вороной попытался понести возле ворот.

— Царевич его любит, — повторил приказчик.

— Вороного поведем запасным. Если Иван Иванович захочет въехать на нем к послам, получит свежего коня перед самой Горкой.

Приказчик велел увести вороного. Следом вывели гнедого. Он шел ровно и спокойно слушался повода. Для первого перехода я выбрал его, на следующую смену поставил серого мерина. Велел готовить еще двух запасных.

До темноты я проверил уздечки, запасные подковы, гвозди и инструмент. У одного серого обнаружил припухлость возле путового сустава и отвел его в сторону. Вместо него приказчик привел невысокого гнедого мерина с крепкой спиной и спокойным шагом.

Мы закончили после наступления темноты. Я ненадолго прилег возле конюшни, а до рассвета снова вышел во двор. При свете факелов конюхи выводили лошадей, а слуги увязывали сундуки. Охрана собиралась возле ворот. Грамоты уложили в крытые сани. Для царевича подали санный возок с меховой полостью.

Иван вышел в меховой шапке, в шубе поверх дорожного кафтана. Царевич посмотрел на возок и направился к гнедому.

— Верхом поеду.

— До первой смены путь короче, — сообщил Зюзин. — Возок повезем рядом.

Иван перевел взгляд с возка на дорогу. Я проверил подпругу и взял гнедого за повод.

— Вороного отчего не подали? — спросил царевич.

— Он рвется с повода и устанет. Поведем свежим до Горки.

— Значит, моего любимого коня мне оставили напоследок.

— К Горке он подойдет свежим. Если пойдет снег, останется запасным.

Иван положил ладонь на шею гнедого и осмотрел седло.

Царевич провел рукой под передней лукой, проверяя работу.

— Теперь и моими седлами распоряжаешься?

— Мне за коня отвечать, государь. С такой подушкой он бы спину натер.

Иван посмотрел на меня, потом поставил левую ногу в поданное стремя.

— Держи повод, стремянной.

Я придержал гнедого, пока он садился. Царевич устроился в седле. Проверил длину стремян и велел трогаться.

Впереди двинулась охрана. За ней слуги повезли крытые сани с грамотами. Конюхи вели запасных лошадей. Я сел на своего коня и занял место справа, немного позади Ивана. Зюзин ехал слева. На переходе, сзади я заметил две женские фигурки, уверен одна из них — Аксинья.

Когда вывезли последние сани, слуги закрыли ворота за нами. Мы выехали на дорогу.

Глава 8

Царевич велел подвести сменного, а сам держался за седло. Конюх потянул гнедого к навесу, и Ивану пришлось сделать за ним два шага. Он отпустил луку, поправил пояс и оглядел двор. Я успел перехватить повод.

— Погоди здесь. Седло после снимем.

Конюх остановился. С утра мы ехали довольно споро, и Иван все время держался возле авангарда. Поначалу он выглядел бодро, но сейчас переступал с ноги на ногу, стараясь расправить затекшую поясницу, а пальцы правой руки разгибал по одному. Вчера Зюзин хорошо прошелся ему по рукаву учебной саблей. Добавить к этому несколько часов в седле — я бы и здоровому посоветовал прилечь.

Василий Григорьевич командовал возле саней. Я подошел к нему и попросил задержаться на этом дворе, пока царевич поест. Мы еще перед выездом договорились о коротких переходах. Иван соглашался менять лошадей, затем садился на свежую и торопил охрану.

— Здесь для него приготовили? — спросил я. — До следующего двора лучше отдохнуть немного.

— Приготовить-то велено. Только он нынче хочет дальше пройти, вчера сам роспись смотрел.

Зюзин говорил вполголоса, поглядывая на Ивана. Я предложил послать вперед человека, чтобы к нашему приезду сразу подали горячее и вывели сменных. На следующем дворе сбережем время, здесь дадим царевичу посидеть. Василий Григорьевич потер щеку рукавицей и подозвал одного из своих.

Царевич тем временем подошел к крыльцу. Он поставил ногу на ступеньку и взялся за косяк. Я поднялся следом, предложив снять шубу в избе.

— Опять как за болезным смотришь, Сухой?

— Горячее готово, государь царевич. Пока поешь, седло переставят. Дальше тоже велено приготовить, меньше ждать придется.

Он потянул тесемку у ворота, затянул туже узел и протянул ее мне. Пришлось снять рукавицы и повозиться. Иван стоял, только спросил, сколько осталось до ночлега. Из сеней вышел Зюзин и ответил за меня: засветло поспеем, если дорога будет свободной.

Внутри для царевича отвели место у стола. Хозяин кланялся, придерживая на груди распахнутый ворот, пока слуга проверял принесенную посуду. Я снял с Ивана шубу и отошел к двери. Он сел, вытянул ноги под лавкой и некоторое время держал ладони над горячей миской. Потом принялся за щи. На улице мне казалось, что он совсем выдохся, но здесь, в тепле, даже заговорил с Василием Григорьевичем о завтрашнем переходе.

Свою миску я получил в сенях. Ел стоя, прислонившись плечом к стене, и обжег язык первой же ложкой. Хозяин бранился на конюхов, занявших проход седлами. Я помог убрать одно на лавку. Под ним обнаружился его собственный тулуп, и хозяин успокоился.

За работу мне бывало платили и деньгами, и мешком картошки, и обещанием занести после получки. Но нынешняя служба как-то не баловала. Я дважды получил какие-то незначительные суммы, но тратить-то мне особо некуда, да и незачем. Был бы у меня свой двор, кони и усадьба — мигом все деньги уплыли бы. Пока коплю, авось, получится боярином стать. Как ни крути, сейчас-то я стремянной уже.

Горячие щи я счел приятной прибавкой. Доел их и вышел проверить серого мерина, которого приготовили на смену.

Иван появился во дворе спустя добрых полчаса. Теперь он сам поправил стремя и сел, опираясь на мою руку. На дороге царевич велел Зюзину назвать оставшиеся переходы, выслушал и спросил, на каком дворе нас опять покормят. Узнав, что вперед отправлен человек, оставил охрану ехать прежним шагом.

К вечеру у меня меньше болела шея, наверное из-за того, что я перестал каждую минуту поворачиваться к нему. На ночлеге Иван опять расспрашивал приказчика о дороге, пока я принимал лошадей. Наутро надо было подать серого. Я объяснил, что мерину нужна смена, и подвел гнедого. Царевич осмотрел коня, затем сел, оставив выбор за мной.

В следующие дни я приноровился к своей новой должности. После болезни запас сил у Ивана был невелик, зато желания ехать хватало на весь отряд. У коня усталость заметишь по шагу, по тому, как он опускает голову. Я выбирал для остановок дворы с теплой избой и после отдыха сажал царевича на сменного.

Ближе к месту съезда с трудом доставали корм. На одном дворе овес принесли в залатанных мешках, собирали по горсти у нескольких хозяев. На другом приказчик спорил со старостой из-за сена, а тот водил его к пустому сеннику и показывал следы полозьев. Чьи люди вывезли запас, староста отвечал уклончиво. Староста только повторял, что люди были вооружены и сена им пришлось дать.

По дороге тянулись погорелые дворы. Возле уцелевшей печи двое мужчин вытаскивали из снега доски; на одной еще держалась оконная рама. Иван придержал коня и долго смотрел, как они относят добытое к сараю. Потом подозвал Зюзина и спросил, кто здесь осенью стоял. Василий Григорьевич знал только, что по этим местам проходили неприятельские разъезды.

Перед самым съездом встретились сани с людьми из обоза. Зюзин расспросил ехавшего впереди служилого и подвел его к царевичу. У человека была перевязана рука, на овчинном рукаве засохла кровь. Он говорил торопливо, все оглядываясь на оставшиеся позади сани, их оттеснили к рыхлому снегу, и возница тщетно понукал лошадь.

Хлеб везли для подвоза к Пскову. На дороге наткнулись на неприятеля, часть саней бросили, сами свернули в лес. Теперь искали обходной путь. Иван расспросил, где именно их встретили и сколько людей пропало. Одно название он переспросил дважды, затем напомнил Зюзину, что об этой дороге было в воеводской отписке.

— В городе когда был? — спросил царевич.

— Сам в городе с осени не бывал, государь царевич. Мы до условного места возим, дальше другие проводят. Кому нынче наш хлеб достался, Господь ведает.

Иван подозвал слугу, велел дать встречным хлеба и помочь вытащить сани. Я держал раненому повод, пока тот садился. Он поблагодарил меня, неловко коснувшись рукава левой рукой, и сразу стал уговаривать возницу ехать быстрей. До ночлега им надо было снова искать дорогу.

В Киверовой Горе нас ждали. Зюзин послал человека вперед, и к нашему приезду для лошадей освободили навес, а для царевича приготовили избу. Елецкий встретил Ивана у крыльца. Он был в богатом посольском облачении — тяжелом, парчовом кафтане, отороченном дорогам мехом, с высокой горлатной шапкой.

Я проводил его внутрь, снял шубу и собирался выйти, когда царевич велел остаться, после разговора пойдем смотреть, куда поставили коней.

Князь выслушал рассказ о разоренном обозе и попросил Зюзина назвать место нападения подьячему. Сам придвинулся к Ивану, положив ладонь на край стола.

— Завтра к послам поедем, государь. О чем отец велел говорить, перед съездом мне скажи. И коли что обидное услышишь, дай сперва мне ответить. Здесь каждое слово записывают, дабы государям отсылать.

— Отец велел быть при тебе. Условий сам менять я не стану. Что же обо мне говорили?

Елецкий помедлил, посмотрел на нас с Зюзиным и понизил голос:

— Будто после ссоры с государем ты умер. Антоний, папин посол, сам спрашивал, правда ли отец тебя убил.

Да уж, «весело» тут будет. Мы с царевичем переглянулись.

Утром Иван долго выбирал, что надеть поверх кафтана. Слуга держал перед ним шубу, он отсылал его за другой, потом велел принести первую. Я ждал у двери с рукавицами и шапкой. Когда слуга в третий раз потянулся поправить ворот, Иван убрал его руку и сам расправил мех возле шрама.

— Пусть видят, коли рассматривать станут. Сухой, конь готов?

Гнедого я подвел к самому крыльцу. Съезжая изба стояла в той же деревне, однако Елецкий просил прибыть верхом, со свитой, а идти пешком по чужим дворам оставил слугам. Я помог Ивану сесть и поехал за ним, придерживая коня перед санями с грамотами.

У ворот нас встретили люди в незнакомых шапках. Смотрели все: из сеней, от коновязи, через плечи встречавших. Царевич спустился, отдал мне рукавицы и пошел за князем. Я передал коня нашему конюху и поспешил следом, чтобы забрать верхнее платье.

Изба оказалась тесной для такого сборища. Вдоль стола сидели послы, возле окна устроились писцы, у двери оставили место для сопровождавших. У печи выступала низкая кладка, на которой слуги грели кувшин с водой. Чтобы пропустить Ивана, я отступил к ней и задел каблуком край. Шубу пришлось прижать к груди: мех почти касался горячего кирпича.

Елецкий объявил о приезде государева сына, передавшего отцовское слово. Иван поклонился собравшимся, сообразно его статусу. В ответ поднялись несколько человек; один, широкоплечий, с короткой бородой, произнес приветствие по-русски, другой заговорил через толмача. Алферьева я знал по княжескому двору — козельский воевода и печатник, человек крутого царского нрава, он даже в посольском шатре сидел, словно в седле, крепко сжав челюсти. Литовского писаря Гарабурду запомнил потому, что тот несколько раз подходил к нашему дьяку Верещагину — шептались они тихо, по-деловому, и Гарабурда то и дело поправлял узкий западный воротник своего кунтуша. Остальных пока различал по лицам.

Поссевино вышел из-за стола последним. В черном платье, с коротко остриженной бородой, он показался мне человеком лет под пятьдесят. Пока толмач говорил, Антоний рассматривал лицо Ивана, затем спросил о дороге. Голос у него был мягкий, даже заботливый, вопрос он сопровождал движением руки, предлагая царевичу сесть ближе к печи.

— Отец Антоний радуется, что государь царевич оправился от тяжкой болезни, — перевел стоявший рядом человек. — До него доходили вести, которым он боялся поверить. Святой отец желает здравия всему государеву дому.

Иван поблагодарил за пожелание и сел на указанное место. Я стоял за его плечом, все еще держа шубу: слуга у двери показывал на нее, предлагая забрать, а царевич оставил руку на меховом рукаве. По дороге он так придерживал одежду, когда опасался, что далеко отнесут и придется звать. Возможно, это просто непроизвольно выходило.

Антоний спросил еще что-то, на этот раз длиннее. Толмач выслушал до конца, перевел сперва про горячку, потом про рану. Царевич ответил, что болел и теперь поправился. Поссевино продолжал смотреть на красную полоску возле виска, даже когда Елецкий заговорил о государевой грамоте.

— Говорили, болезнь была столь тяжела, что следовало опасаться худшего, — произнес толмач. — Отец Антоний благодарит Господа за благополучный исход.

— Теперь он сам меня видит, — ответил Иван. — Передай, что я благодарен за доброе пожелание.

Елецкий подал знак дьяку, и тот развернул грамоту. Я по распоряжению царевича отнес шубу в сени, где ее принял наш слуга, и вышел к коням. Вернувшись, я услышал из открытой двери голос чтеца: перечисляли титулы Государя. Иван вышел лишь через несколько часов.

До своего двора он доехал молча. Когда я принял повод, спросил, велеть ли греть еду, и получил согласие. За столом царевич потребовал у Елецкого записи прежних бесед. После дороги ему следовало бы полежать, однако князь принес бумаги, и Иван просидел над ними до свечей. Меня отпустили к лошадям, я успел сам поесть и велел конюхам напоить сменных, пока на дворе оставался свет.

Так прошли несколько дней. Утром я подавал коня, у съезжей избы забирал одежду, потом ждал либо во дворе, либо в сенях. О ходе дела узнавал обрывками. Послы приезжали сердитые, уезжали еще сердитее. Елецкий снова шел к царевичу с записями. Ливонские города уступали, русские требовали вернуть. Сколько их, где стоят и кто нынче держит, я путался. Иван узнавал названия с полуслова и однажды поправил писца, пропустившего город при чтении.

На четвертый день царевич велел мне оставаться поблизости: от долгого сидения у него начинало ломить спину, и после съезда он хотел пройтись до своего двора. Я устроился в сенях рядом с нашим слугой. Через некоторое время дверь открыли, чтобы вынести кувшин, и Иван подозвал меня. Я принес шубу, решив, что он собирается уходить. Он взял только рукавицы, положил их на колени и показал мне место у двери.

За столом обсуждали вывод людей из возвращаемых городов. Королевский посол говорил, перечисляя, что нужно вывезти: пушки, запасы, больных. Для этого понадобятся сани и лошади. Наш дьяк попросил повторить, от какого дня считать срок. Ему ответили про зимнюю дорогу, затем снова заговорили о подводах. Поссевино выслушивал обе стороны и через толмача уговаривал скорее окончить эту статью.

Иван повернулся к Елецкому и указал пальцем на лежавший перед ним лист. Князь выслушал его, потом обратился к королевским послам. Пошел новый обмен речами, в котором я опять потерял половину смысла. Наконец царевич заговорил сам:

— Людей с подводами послать можно. К какому дню им быть? Воевода должен знать, когда город принимать, чтобы ему под стенами со своими людьми не стоять.

Толмач передал вопрос Антонию. Королевский посол ответил, что все исполнится по соглашению, и Елецкий попросил прочесть место о сроках еще раз. Дьяк прочел. Теперь я тоже услышал: срок называли, а с какого дня его считать — оставалось неясно. Князь потребовал дописать, как условились прежде. Спорили еще долго, в конце концов писец обмакнул перо и внес слова, которые Елецкий заставил прочесть вслух.

Пока он сверял запись, Иван потянулся к шубе у меня на руке. Я помог ему подняться и одеться. У него затекла правая нога, и первые шаги он делал осторожно. Поссевино проводил его до двери. Сначала сказал что-то о здоровье, затем удержал возле себя толмача и обратился к князю.

— Отец Антоний полагает, что государю царевичу тяжело проводить столько времени за делами, которые поручены послам, — перевел тот. — Для скорого окончания лучше впредь совещаться тем, у кого есть государев наказ.

Иван остановился, пока я завязывал ему ворот. На словах о государевом наказе он взглянул на Елецкого. Князь ответил, что государев сын прибыл по отцовскому наказу и будет присутствовать там, где сочтет нужным. Поссевино заговорил снова, жестче. Толмач повторил просьбу оставить дальнейшее обсуждение уполномоченным послам.

Царевич убрал мою руку от тесемки и закончил узел сам. На крыльце он задержался, поджидая Елецкого, и спросил достаточно тихо, чтобы слышали только мы:

— Князь, завтра меня позови. Я хочу знать, что они запишут.

На следующий съезд Иван приказал раньше Елецкого собираться. Я застал его за столом, подьячий читал запись вчерашнего разговора, царевич слушал, держа пальцы на краю листа. Возле локтя стояла нетронутая миска каши. Слуга предложил подогреть, получил согласие и унес ее, Иван заметил это только тогда, когда потянулся за ложкой.

Я подал ему кафтан, пока подьячий сворачивал бумаги. Иван спросил, кто сегодня поедет с ним. Услышав, что Зюзин остается при охране, сказал мне держаться возле съезжей избы. После вчерашнего разговора с Антонием я предпочел бы заняться самым строптивым конем из нашего обоза, уж слишком напряженно там у них.

Елецкий пришел, когда царевич доедал кашу. При мне они говорили только о порядке встречи. Князь просил дать ему окончить спор о государевом титуле, а если понадобится отцовское слово, он сам обратится к Ивану. Царевич согласился.

У съезжей избы в этот день оказалось больше людей. В сенях сидел чужой писец с футляром для перьев, возле крыльца стояли двое с саблями. Наших пропустили после разговора со Зюзиным. Я снял с Ивана шубу и повесил на вбитый в стену деревянный крюк, а сам остался возле двери, по жесту царевича. Василий Григорьевич вышел распоряжаться во двор, оставив со мной одного служилого.

Первые речи слышались отчетливо, затем дверь прикрыли. Из-за нее доносились имена, названия городов и голос толмача. Чужой писец поднялся и вошел с чистыми листами. Через некоторое время вынесли кувшин, потом кто-то потребовал новую свечу. Мы со служилым по очереди отступали к стене, освобождая проход.

Меня позвали, когда царевич захотел накинуть шубу на плечи. Я внес ее, накинул ему на плечи и остался за лавкой. Иван успел согреться в дороге, потом долго сидел возле окна. Я собирался выйти, однако он велел подождать, дескать скоро закончим. Место у двери занял человек с бумагами, и мне пришлось отойти к печи, туда, где в первый день я задел ногой кладку.

За столом спорили о том, как именовать Государя в грамотах. Елецкий говорил размеренно, повторяя один и тот же довод. Гарабурда отвечал ему по-русски, обращаясь то к князю, то к дьяку. Поссевино вмешивался через толмача.

В конце концов князь отодвинул один лист и велел читать следующий. Алферьев развернул грамоту, выровнял ее на столе и начал с городов. Пока перечислял, я переминался у печи. Иван слушал внимательно и лишь изредка проводил ладонью по пояснице. На словах об уступке Ливонии Поссевино перебил чтение. Алферьев умолк, оставив палец на строке.

Толмач заговорил о городах, которыми король владеет по праву завоевания. Елецкий ответил, что в грамоте речь идет о государевой уступке. Я поначалу решил, что снова спорят о названии. Потом Гарабурда перечислил места, занятые королевскими людьми, и пояснил, что царь может уступить только то, что еще держит. Остальное король взял силой и принимать в дар от Москвы отказывается.

Князь попросил подать вчерашнюю запись. Дьяк перебрал несколько листов и нашел нужный, пока он читал, Поссевино дважды прерывал толмача. Антоний говорил все громче и наконец встал, уперев ладони в стол. По тому, как вслед за ним поднялся один из его людей, я понял, что речь снова идет об отъезде.

— Отец Антоний спрашивает, для чего вновь возвращаться к решенному, — перевел толмач. — Если московские послы отступают от своего согласия, продолжать съезд бесполезно. Королевские послы могут отправиться к государю с известием, что соглашение отвергнуто.

Елецкий попросил показать, где записано согласие на такую формулировку. Гарабурда потянулся к бумагам, и Иван, до того молчавший, обратился к нему:

— Найди, что вчера читали. Князь это и просит. Ему перед отцом за каждое слово отвечать.

Толмач начал переводить. Поссевино ответил прежде, чем тот закончил, и несколько раз указал на Елецкого. Иван положил руки на колени. Пальцем он потер зажившую ссадину на ладони.

— Отец Антоний говорил об этом прежде, — произнес толмач. — Дело поручено князю и его товарищам. Им дан государев наказ. Пусть они и отвечают.

— Я к тебе с государевым сыном приехал, — сказал Елецкий, обращаясь прямо к Поссевино. — О его приезде грамоту подал. Она у тебя лежит.

Антоний отодвинул бумаги, что-то сказал Гарабурде и опять повернулся к толмачу. Тот выслушал, открыл рот, затем переспросил. Поссевино повторил, отчетливо произнеся имя Ивана. Я перестал греть ладони у печи. Толмач посмотрел на царевича и заговорил, выбирая слова осторожнее прежнего.

— До отца Антония дошли известия, что государев сын погиб после ссоры с отцом. Ему сообщали, что государь собственноручно убил царевича. А сюда привезли какого-то человека и требуют принять его речи как речи наследника. Возможно, вместо умершего прислан другой. Отец Антоний желает знать, кто это подтвердит.

Елецкий поднялся. Алферьев придержал край грамоты, которую князь задел рукавом, и дьяк отодвинул чернильницу. Иван сидел прямо, обе руки оставались на коленях. Я ждал, что он тоже встанет, и прикидывал, как подойти к нему мимо человека с бумагами. Тот все еще стоял у выхода, прижимая листы к груди.

— Запиши сказанное, — велел Елецкий дьяку. — И ответ мой запиши. Я Дмитрий Елецкий, государев посол, передо мной его сын Иван Иванович. Кто сказал Антонию о подмене, пусть будет назван.

Гарабурда заговорил с Поссевино вполголоса. Другой королевский посол, сидевший напротив князя, поднял ладонь и попросил вернуться к грамоте. Антоний выслушал обоих стоя. Затем ответил толмачу. Тот перевел: слух пришел от людей, заслуживающих доверия, и вопрос еще требует объяснения.

— Спроси его, — сказал Иван, — он отца моего в убийстве обвиняет или чужую молву пересказывает?

Голос у царевича был безэмоциональный, но зная его нрав, это было еще хуже. На последнем слове он повернул голову, и возле виска показался шрам. Антоний смотрел прямо на него. Пока толмач повторял вопрос, я обошел конец лавки и остановился у Иванова плеча. Царевич поднялся, протянул мне руку для рукава и обратился к Елецкому:

— Пойдем, князь. Когда скажет, от кого слышал, тогда и отвечу.

Я расправил на нем шубу, которая сползла с плеча, и потянулся к вороту. Елецкий велел Алферьеву забрать грамоту. Тот свернул нижний край, собираясь поднять лист, и Поссевино вдруг протянул руку через стол. Бумагу они несколько мгновений держали вдвоем, Алферьев отпустил, чтобы сохранить ее целой. Антоний бросил лист к двери и резко заговорил, указывая на порог.

Князь обошел лавку. Поссевино шагнул ему наперерез, схватил за ворот шубы и дернул к себе. Елецкий уперся ладонью в стол. Иван отвел мою руку от своего ворота и повернулся к князю.

Царевич взял Поссевино за запястье и отвел его руку от княжеского ворота. Елецкий выпрямился, держась за край стола, на шее у него осталась красная полоса. Царевич что-то сказал Антонию, я расслышал только обращение. Между нами протиснулся толмач и вытянул руки, пытаясь удержать обоих на расстоянии.

Я пошел вслед за Иваном. Проход возле лавки был узкий, человек с бумагами подался к стене, все еще прижимая их к груди. Поссевино стряхнул руку царевича, и громко заговорил. Иван повернулся к Елецкому, пропуская князя к выходу. В этот миг Антоний ухватил его за шубу возле плеча и потянул.

Царевич остановился вполоборота. Толмач встал между ним и столом, а с другой стороны придвинулся один из людей Поссевино. Иван попытался высвободиться, сделал шаг назад и задел сапогом ножку лавки. Я видел, как он слишком поздно нашел опору. Шубу перетянуло у горла, голова запрокинулась. Он ухватился за чужое предплечье, стараясь ослабить ворот.

До меня оставалось два шага. Я успел представить его затылок на краю стола и протиснулся мимо толмача. Под пальцами оказалась рука Поссевино: теплая кожа, жесткий шов рукава. Я отвел ее в сторону, освобождая мех, и оттолкнул Антония от Ивана. Хотел убрать его подальше, чтобы он опять кого-нибудь не схватил. Вложил в толчок все, даже шагнул следом.

Поссевино попятился к печи. Антоний попытался развернуться, нога скользнула по доске. Он упал боком, и я услышал удар головы о кладку. Кувшин разбился следом, по полу потекла вода, а человек возле печи отскочил, оберегая сапоги.

Я бросился к Поссевино, прежде чем кто-нибудь успел подойти. Он лежал на боку, щекой к доскам, одна рука подогнулась под живот. Я окликнул его, опустился на колени и коснулся шеи. Под пальцами еще чувствовался пульс. Антоний судорожно втянул воздух, и я поспешил расстегнуть ему ворот.

— Людей отведите. Лекаря сюда, скорее. Кто с ним приехал, пусть зовет!

Толмач присел возле меня, хотел взять Поссевино за плечо. Я попросил его держать голову, пока сам освобождал лежавшую под телом руку. В волосах возле уха было мокро. На полу у кладки осталось темное пятно, и от него к моей ладони тянулась тонкая полоса крови. Я прижал к ране сложенный платок, стараясь понять, дышит ли он после того единственного вдоха.

Мне схватили руку выше локтя и потянули назад. Какой-то человек кричал что-то прямо над ухом, пальцы впились через кафтан. Отпустили меня только после голоса Ивана. Царевич стоял у стола, держась за край стола, и велел отойти. Наш служилый встал между мной и человеком, который тянул за рукав.

— Дай ему помочь, — сказал Иван толмачу. — Передай всем, чтобы отошли. За лекарем послали?

Толмач выкрикнул несколько слов. У дверей затопали, кто-то задел лавку, и я на мгновение потерял пульс под пальцами. Нашел опять, слабый и частый. Поссевино сделал еще один неровный вдох, после которого я долго ждал следующего. Рот у него приоткрылся, нижняя губа дрогнула. Я расстегнул ворот и попросил толмача подать чистое полотно. Тот вытащил из-за пазухи платок и развернул его.

— Сюда давай. Держи вот здесь, только голову держи бережно.

Он прижал ткань к волосам, пока я проверял дыхание. Пальцы у толмача тряслись, и он все время переводил взгляд с раны на мое лицо.

У порога появился Зюзин, пробрался мимо чужих слуг и остановился возле царевича.

Кто-то за моей спиной громко запротестовал. Я продолжал, считая про себя, потом снова наклонился к лицу Поссевино. Толмач держал полотно у его головы и мешал мне локтем; пришлось попросить отодвинуться. Он послушался.

Пришел человек с сумкой. Присел с другой стороны, протянул руку к запястью Антония и долго держал пальцы на нем. Я попросил толмача объяснить, что случилось. Тот заговорил, сбиваясь, показывал на печь, потом на меня. Пришедший заглянул Поссевино в глаза, осторожно убрал окровавленное полотно. Человек приложил пальцы к шее лежавшего, затем взял меня за предплечье.

Я стряхнул его руку. Пока грудь поднималась от моего вдоха, мне хотелось считать это признаком жизни. Я понимал, что сам вдуваю воздух, и все равно каждый раз ждал, что следующий вдох Антоний сделает сам. Спина взмокла, руки начинали дрожать от усилия.

Наконец Зюзин опустился рядом и придержал меня за плечо.

Человек с сумкой тихо заговорил с толмачом.

— Отец Антоний умер, — перевел тот.

Я убрал руки и сел на пятки. Платок, которым прижимал рану, лежал возле колена; на нем остались мои грязные следы. Я поднял его, собираясь опять приложить к голове, и остановился. Человек с сумкой взял полотно у меня из пальцев.

Первым заговорил один из спутников Поссевино. Он указал на меня, потом на лежавшего, и шагнул вперед. Наш служилый загородил ему дорогу. У двери теснились люди, которых я прежде видел во дворе; двое держались за рукояти сабель. Зюзин встал рядом со мной и велел русским освободить место возле царевича. Иван оставался у стола, в распахнутой шубе, с разорванной тесемкой у ворота.

Королевский посол поднялся со своего места. Он говорил по-русски, поэтому ждать толмача мне больше не пришлось.

— Этот человек убил папского посланника. Его надо взять сейчас, при всех. Пусть отойдет от тела и отдаст оружие.

Я посмотрел на собственный пояс. Сабля все еще была в ножнах, прижатая к бедру. Я попробовал встать, опираясь на лавку. Зюзин стоял между мной и требовавшим ареста послом. Елецкий сделал шаг к Ивану, остановился возле конца лавки. В проходе за его спиной лежала брошенная грамота, на нижнем крае которой отпечаталась мокрая подошва.

Посол повернулся к царевичу и указал на меня открытой ладонью.

— Его привел ты, государь царевич. Он по твоему велению убил отца Антония?