Коноха но Цунодзё. 1. Маленькими шагами.

Встреча.

Сакумо возвращается с миссии. Не триумфально — просто бредёт. Он мог бы бежать по деревьям, но идёт пешком, потому что бежать незачем. Домой? Какаши снова смотрит на него как на пустое место. В отчёт? Хокаге кивает, но в глазах — застывший упрёк за прошлый провал.

Он слышит запах гари раньше, чем видит дым. Пахнет не костром — пахнет мясом, волосами, тряпьём. Запах, который он знает с войны. Ноги сами меняют маршрут. Не потому что он герой. Просто если пройти мимо — придётся возвращаться домой, а дома он не выносит.

Он выходит из леса на край поселения, даже не скрываясь. Зачем? Если там враг — пусть убьют. Быстрая смерть лучше медленной.

Но там тихо. Мёртвая тишина. Пепел оседает на листья. Несколько домов горят, но не с грохотом — устало, будто огонь тоже обессилел.

Он видит тела. Взрослые. Разорванные. Не порезанные кунаем — вывернутые, будто огромная рука сжала и раскрутила. Кровь успела впитаться в землю, стала бурой. Значит, всё случилось час или два назад. Он не напрягается. Опускает руку на рукоять танто — по привычке, не по необходимости. Взгляд скользит по трупам, ища выживших. Выживших нет.

Потом он замечает её.

Она сидит не в центре, а с краю, у поваленного забора. Не стоит над телами, как ты писал раньше — это было бы слишком театрально. Она прижалась спиной к доскам, колени подтянуты, руки лежат на земле ладонями вверх. Пальцы в крови, но раны на ладонях — от её же ногтей, она сжимала кулаки до мяса.

Хвост лежит в пыли, безвольный, как дохлая змея. Рожки кажутся нелепыми на фоне испачканного платья.

Она не плачет. Просто сидит и смотрит на свои руки. И дрожит.

Он не спрашивает «ты в порядке?» Он видит ответ.

Он подходит не спереди — сбоку, чтобы она заметила его боковым зрением. Идёт не на цыпочках, шаги обычные, тяжёлые. Садится рядом с ней, но не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. Не смотрит на неё. Смотрит на горящий дом напротив, будто они просто двое уставших путников остановились передохнуть.

Долго молчит.

Потом снимает с пояса флягу, откручивает крышку, протягивает ей. Не поворачивая головы.

Она не берёт. Он не настаивает. Ставит флягу между ними, на землю. Достаёт из подсумка платок — не чистый, но сухой — и кладёт рядом.

Он не говорит: «Ты в безопасности». Он не врёт. Вместо этого, негромко и буднично:

— Вода. Не холодная, но чистая.

Это первая фраза. Не вопрос. Не приказ. Просто факт.

Она наконец переводит взгляд с рук на флягу. Потом на него. Глаза огромные, как у совы, но пустые — как у человека, который видел дно.

Она открывает рот. Губы двигаются, но выходит не язык Конохи. Что-то чужое, мягкое, с обилием шипящих и голос который не может принадлежать человеку. Он не знает, что это такое. Но по интонации слышит — она не молит о помощи. Она то ли оправдывается, то ли признаётся. Или просто называет своё имя.

Он кивает. Медленно. Как будто понял. На самом деле нет. Но сейчас это неважно. Важно, что она наконец смотрит на него, а не в пустоту.

Она сидит. Лицо в крови. Чужой. Одета она в какое-то рваное тряпье. Маленькая, белая, вся белая. Худая, ребра обтянутые кожей видны через прорехи ткани. Одежда когда-то была приличной, с вышивкой. Таких узоров не делают в этих местах. И рожки. И длинный хвост.

Она не похожа на людей из Конохи или близлежащих окрестностей. Ни лицом, ни внешним видом. Она отличается от людей вообще.

По всем законам он должен ее убить. Стоит только посмотреть, что здесь случилось.

Или отвести в деревню и сдать Хокаге.

Он знает, что там с ней сделают. Данзо тут же зашепчет Хокаге на ухо. Сенсоры захотят изучить. Учёные — вскрыть. Совет — казнить. Он сам прошёл через суд общественного мнения. Знает, каково это — когда на тебя смотрят и видят не человека, а ошибку.

Он встаёт, отряхивает колени. Смотрит на неё сверху вниз. Протягивает руку — не ладонью кверху, а просто раскрытую.

-Пойдем.

Она смотрит на него. Её взгляд проходит по его форме. Касается меча на поясе. Подсумков.

Она сжимается как зверек и отползает на шаг. Движения неловкие, пальцы дрожат и не двигаются, как обожженные культи. Но из ран на ней только глубокие следы от ногтей на ладонях. Хвост волочится за ней, как мертвый.

Он подождёт. Торопиться некуда.

Он сел обратно, не смотрит на дрожащую девочку.

-Ты можешь остаться здесь, - как можно более мягким голосом говорит он, - Но я не последний, кто сюда придет.

Она не поняла. Но дрожать перестала. Только оглядывалась на трупы. Особенно на растерзанный труп ребенка посреди деревенской улицы. Его, как будто, рвал зверь. Сакумо видел такое.

Чудовище? Она? Может быть.

Но она не нападала. Просто смотрела огромными круглыми глазами. Розовыми. Села на расстоянии вытянутой руки.

Через какое-то время он снова встал. Девочка снова попыталась отползти, вжимая голову в плечи.

-Пойдем, - он сделал медленный жест, зовя ее с собой.

Она встала, припадая на обе ноги, прижимая руки к тощей груди.

Сакумо пошел. За его спиной раздались неуверенные, как у мыши ночью, шаги. Хорошо.

— Здесь тихо. Еды немного, но голодной не останешься. Я приду через три дня. Если не приду — иди на север, к реке, и не оглядывайся.

Девочку трясло, она дышала прерывисто, пошатываясь едва шагнула на крыльцо старого охотничьего дома. Ещё его отец поставил его за северной стеной Конохи, чуть за рекой.

Она даже не обернулась. Вряд ли поняла, что он сказал. Просто опустилась на колени, доползла до развернутого Сакумо старого футона. Хвост всё так же волочился пыльной змеей. Упала и расслабилась. Взгляд ее остановился на стене. Больше никакой реакции не было.

Сакумо встал и вышел из домика. Закурил.

Еды он оставил. Вода тоже была.

В худшем случае он вернется к маленькому трупу. Но шанс это уже что-то.