Конфликт: Исток

Глава 1. Электрон

Шли третьи сутки дежурства. Калеб узнал об этом, глядя на потолочные панели. В третий раз с момента последнего пробуждения они меняли цвет: с хирургически белого на нежно-оранжевый. Пройдёт несколько минут и компьютер начнёт постепенно прибавлять цвет, меняя спектр на нежно-алый, который потом перейдёт в приятном глазу жёлто-голубой.

Жёлто-голубой. Очень странный цвет. В уставшем, лишённом сна мозге это противоречие никак не отозвалось. Ну да – бездонный цвет голубого неба в полдень, смешанный с нежным, приятным желтоватым оттенком солнечных лучей. Поживёшь на Станции столько времени, научишься и не такое различать.

Потолочные панели начинали менять цветность каждый день ровно в 6 утра по центральному времени базы. А значит, начался очередной день, когда нужно пытаться удерживать себя в сознании, не давать провалиться в забытье.

Калеб медленно, с хрустом, повернул голову налево и встретился взглядом с Лёней. В его потухших, глубоко запавших глазах всё ещё горели озорные искорки. Этот человек был настоящим дьяволом, волчком безумия, который не шутил только когда спал. Ну или, когда недолго не спал, как сейчас. Вид тяжёлый иссиня-чёрных мешков вокруг глаз, напоминавших трёхдневный фингал, вызвал невольную мысль: «А ведь я сейчас выгляжу ничуть не лучше».

Честно говоря, ещё вчера вечером Калеб хотел наплевать на всё, послать профессора к чёртовой матери, завалиться к себе в спальный отсек, накрыть голову подушкой… да что там, прямо так, в изнеможении, упасть на кровать и захрапеть так сильно, чтобы вся эта проклятущая коробочка слышала – ОН СПИТ!

Но подпись в нижнем углу официального бланка с символом Совета Обитаемых Зон, подтверждённая не одной, не двумя, а аж шестью Членами… да некислый потенциал энергокредитов, начисленный на «Дырку». И уже потраченный, по большей части, на квартплату, дешёвую выпивку и долги за университет. И, конечно же, мама. Бедная старушка, которая уже третий год нуждалась в ежедневных инъекциях после встречи с какой-то дрянью в лесу.

Да, все эти причины не дали Калебу просто так наплевать на эксперимент и покинуть тесную пустую камеру, которую он делил с двумя такими же бедолагами.

Впрочем, это ничуть не мешало рою пакостных мыслей, которые кружились в его голове. Виноваты были все – и профессор, который всё это придумал. Длинный, сухощавый человек, вечно в идеально выглаженном лабораторном халате, до синевы выбритый, с орлиным носом и такими острыми скулами, что о них можно было порезаться.

Вот как ему, эдакой жердине, удаётся всегда выглядеть свежим и довольным? Нет, безусловно, возможность отойти в уборную, плеснуть себе на лицо несколько полных ладоней рециркулированной воды – уже отличное подспорье быть бодрым. А профессор наверняка пьёт кофе, либо цикорий, либо, даже, пожёвывает палочки цаккри надо и не надо.

Он был почти наверняка уверен, что вся эта каша изначально появилась именно в голове профессора – он придумал, описал, набрал добровольцев и теперь мучает Калеба, Леонида и Сати. Ещё вчера – детей, которые оступились и решили заработать хоть немного денег.

Чёрт, он же может даже просто в туалет сходить, посидеть в тишине и полном одиночестве, а не торчать в этой стальной коробке с катетером и пластиковой едой три раза в сутки.

О, еда в лаборатории была отдельным поводом для негодования. Её приносила полная, очень полная, карикатурно полная… женщина среднего возраста и неприметной внешности. Она пыталась быть опрятной – укладывала волосы, похоже, какой-то автоматической системой, старательно наносила на ногти голографические картинки и использовала какие-то очень сладкие духи. От одного их запаха хотелось съесть сладкую булочку с яблоками, или сделать глоток обжигающе-холодной цветочной газировки…

Конечно же, условия лаборатории накладывали на неё свои акценты. Идеально уложенные волосы лоснились от сальной корки, из-под навязчивого цветочного аромата несло давно немытым телом, которое регулярно пребывает в условиях повышенных температур. Голографии на ногтях не могли спрятать следы заусенцев и неровные края – наверняка тётка в отчаянии грызёт их по ночам. А может и днём.

Судя по тому, что на столе перед Калебом появились миски с пластиковой кашей – прошло два часа. Удивительно, как быстро летит время… обычно это время тратится на умывание, лёгкую разминку и один-два круга быстрым бегом по кольцевому коридору станции. Второй час отводился на условно-свободное время.

Он обычно читал и перепроверял вчерашние отчёты, сверял показания вверенных приборов и планировал день. Лёнька всегда этот час досыпал – прямо в тренировочном костюме, валясь поверх застланной кровати, мимо подушки, только ноги в ботинках свисали с чистых простыней. Да, ему сейчас, наверное, приходится сложнее остальных – человек, который искал подушку в любую свободную минутку… Читал ли он экспериментальные протоколы? Почему-то Калеб думал, что нет.

Ложка монотонно опустилась в булькнувшую отвратительным механическим запахом серую жижу. Механическое движение вниз и вверх. Набор витаминов и микроэлементов, микробиота, наверняка какие-то экспериментальные наноботы или споры аномальных грибков.

Калеб поймал себя на мысли, что понятия не имеет, из чего делают порошок в лапшу быстрого приготовления, который придаёт бульону вкус курицы. Ведь наверняка там нет ничего сверхъестественного. Почему тётка с подносами пластиковой каши не добавит 1–2 щепотки этого нектара богов в серую бурду?

Он наяву ощутил на языке вкус курицы гриль и закрыл глаза, смакуя это ощущение. Приятный, пряный аромат, нежные, но плотные волокна лапши, заполняющей рот, горячий солёный и невероятно ароматный бульон. Настоящий гастрономический оргазм. Подумать только, если эта потерянная в веках птица, дошедшая до наших дней лишь в формате крупных кристаллов и гранул из военных рационных пайков, и мерцающих супермаркетов, настолько вкусна в сублимированном виде, каков же был её вкус «при жизни», так сказать.

Вкус бесследно пропал, оставив во рту лишь клейковину пластиковой каши – обволакивающую, отвратительную, с лёгким привкусом то ли жжёной резины, то ли горячего пластика. Пришлось срочно запивать водой, чтобы на контрасте не заблевать весь стол.

Калеб знал, у них такое уже было – начала Сати, которой причудился непередаваемый вкус популярного в их стране блюда… кажется, карри, или что-то на букву «л». Когда наваждение спало, и вместо ароматного риса в соусе рот оказался наполнен безвкусной склизкой отрыжкой, она не выдержала и дала фонтану.

Он держался дольше всех. Бог знает, какие ферменты и элементы добавляли в эту бурду, но рвотные массы не обладали характерным кислым запахом и вообще не были похожи на обычную рвоту… Это была та же пластиковая каша, разве что чуть жиже. Лёня сдался вторым, опустошив желудок на решётку у себя под ногами. Ещё минуты три кашлял и отдувался, как после забега. А Калеб просидел с закрытыми глазами ещё минут десять, прежде чем зеркальные нейроны не сделали свою грязную работу.

Вспоминая сейчас этот приступ слабости, он передёрнулся и залпом допил тёплую дистиллированную воду. Потому что, как утверждал протокол, в этой бурде был полный набор всего необходимого, воду они пили исключительно дистиллированную – пустую, как выражалась Сати.

Обычно приёмы пищи продолжались не больше двадцати минут. К этому моменту они либо доскребали ложками своё неаппетитное варево, либо приходили ко всеобщему мнению, что в этот раз с них хватит. Так случилось и сейчас и опять первым сдался Лёня. Он медленно вытащил изо рта чистую белую ложку и грохнул её в тарелку.

Громко, конечно, сказано, из чего в лаборатории была сделана посуда никто из них точно не знал – какой-то хитрый полимер, достаточно прочный, чтобы не разломаться при экстремальных нагрузках. При этом в меру гибкий и устойчивый к высоким температурам. Иногда, в периоды, когда заняться себя было нечем, они экспериментировали – пытались сделать в ложке карамель из сахарного песка. Получилась страшная вонючая, жжёная дрянь. Как потом выяснилось, полимер при высокой температуре вступил в реакцию с сахаром и дал какую-то токсичную субстанцию. Биохимик в лице Сати несколько дней пыталась понять, что к чему. А ложка устояла – после обычной мойки была как новая.

При ударе полимерной ложки о такую же полимерную тарелку раздавался лишь едва заметный «тюк» – вся остальная энергия переводилась в нагрев материала и распределялась по всей площади. Профессор иногда шутил, что, если достаточно долго стучать по тарелке, можно второй раз разогреть еду.

Свет снова незаметно изменился. Вот буквально только что мир купался в «рассветных» лучах, а сейчас панели вновь сменили спектр. Незаметно перешли от тёплого и ласкового майского утра к сочному, насыщенному июньскому полудню. Весь мир обрёл чёткость, все объекты буквально светились.

Хотелось взять в руки лопату и отправиться на стройку Жилой Зоны 192, или пойти работать руками в агротехнологический кластер. Хоть сорняки вырывать, хоть землю под посевы вскапывать – прямо голыми руками.

Калеб сощурился, глядя вверх – уж очень необычайно ярким был свет. Ни вчера, ни два дня назад такого не было. Да, технологии лаборатории были настоящим чудом – он такого никогда в своём занюханном жилом модуле, 5 на 4 на 190 не видывал. Поэтому первое время тут для него было полно открытий – от динамического освещения, до дистанционного зондирования объектов и к длинному цилиндру автохирурга.

Но сейчас в свете точно было что-то не так. Взгляд упал на Лёню – о, этот, полный сюрпризов человек к чему-то готовился. На его лице блуждала та самая улыбка, после которой невольно начинаешь оборачиваться, проверять ботинки на наличие кнопок, обыскивать пододеяльник в поисках холодной рыбьей головы или, чего доброго, замороженного безобразца.

Сати проследила за взглядом и, едва заметно мотнула головой – не надо…

Но его было уже не остановить. Из невесть откуда взявшегося кармана Лёня вытащил большого настоящего, живого жука. Как, интересно, он умудрился протащить эту шестиногую тварь через биологический заслон?

Перед тем как попасть в Лабораторию, каждый из них прошёл невероятное количество тяжёлых и изнурительных испытаний. Тут была и физическая форма – бег на выносливость, время пребывания в сознании в разреженной атмосфере – 50% кислорода от нормы, 30%, 10%… Последний упавший в обморок проиграл.

Калеб до сих пор помнил как сначала округлились, а потом остекленели глаза девочки в барокамере, когда он сам с трудом шевелил руками. Нужно было что-то сделать, как-то помочь бедняге, но организм перешёл в «режим сбережения» и категорически отказывался действовать. Девочка, конечно, выжила, а Совет даже оплатил ей психологическую реабилитацию и начислил на дырку компенсацию из энергокредов… Но о её соседях тогда не особо думали.

Потом была биологическая душегубка – восприимчивость к химическим веществам, ядам, токсинам труповика и другой аномальной флоры, которую в избытке добывали Утилизаторы из загрязнённых внешних зон. Его и остальных добровольцев дни на пролёт рвало и несло. «Вертолёты» при перемещении вообще стали нормой. Ну а соревнования по цвету мочи – отдельным развлечением.

Перед самой отправкой в Лабораторию, их загнали на карантин. Процедура, очень похожая на то, что происходило сейчас – маленькая комнатка, правда без катетеров и с экраном, одним на всех. Комнату по очереди накачивали различными веществами – ядовитыми для аномальной флоры, проявляющими аномальную фауну, сигнальными для темпоральных порождений.

Самым, наверное, сложным, был момент, когда пол комнаты постепенно скрылся под тонким, но всё нарастающим слоем жидкости. Она была температуры тела и практически не ощущалась, поэтому изнурённые биологическим заслоном добровольцы заметили подступающую угрозу, только она добралась им до пояса. Оказалось – последний этап. Полное погружение в гидропневматическую жидкость – богатой кислородом, настолько, что альвеолы способны вытягивать его прямо как из воздуха, но чертовски ядовитой для всего живого, что не относится к человеческим существам.

Тонуть было очень страшно и очень неприятно. Но, как оказалось не зря. Из восьми добровольцев успешно справились со всеми испытаниями только трое. Калеб вспомнил как их отделили от группы выкашливающих из лёгких слизь коллег по несчастью и немедленно проводили в «чистую зону». Всё, дальше у них не было никакой возможности получить хоть какие-то собственные вещи, кроме цифровых сигналов.

А Леонид, с хитрым прищуром, держал в крепко сжатых пальцах большого, жирного жука. Его надкрылья переливались яркими турмалиновыми вспышками, лапки нервно подёргивались, пытаясь зацепиться за кожу и оттолкнуть от себя назойливого человека.

Он не спешил отпускать животное, внимательно рассматривая ярко переливающиеся крылья, демонстрируя остальным свою удивительную шалость. Это было настолько удивительно, что и Калеб и Сати смотрели на представление затаив дыхание. После всех бессонных дней, после бесконечных часов в тесной пустой камере с безвкусной едой…

Этот жук был настоящим психоэмоциональным коктейлем. Нежные переливы надкрыльев источали не только свет… и цвет, но и запах и даже вкус! Ноздри обожгло терпким цветочным ароматом – что это, корица? Кардамон? Или нет… кофе! Божественный аромат крепкого, бодрящего напитка. От одного запаха зрачки сузились до размера точки, всё вокруг отошло на второй план.

Сати рядом нежно причмокнула губами. Было похоже, что она сосёт леденец или какую-то другую вкусную конфету, поистине наслаждаясь всей гаммой растекающихся по языку ощущений. Это было невероятно.

Они, такие разные, не всегда дружные, всего две недели назад – полные незнакомцы, сейчас сидели, объятые потусторонним пламенем огромного жука, наверное, голиафа, или носорога, или какие там бывают…

Пальцы Леонида разжались, не в силах больше сдерживать бьющееся животное. Существу хватило этого, чтобы быстро взобраться вверх по предплечью, откинуть в сторону твёрдые чешуйки и развернуть огромные, в два, а то и три раза больше его тела, прозрачные крылья. Они трепетали как паутина в утреннем бризе, от едва ощутимого движения мышц жука, пульсировали перламутровым блеском такой интенсивности, что в глазах зарябило.

А потом резко стало не до смеха. Каждый взмах невесомых крыльев отражался от стен узкой камеры волнами тошнотворной энергии. Калеб чувствовал, как в голове, будто лопались небольшие пузырьки, стоило волне, прямой, либо отражённой, пройти сквозь него. Вскоре одиночные разрывы сложились в гроздья, гроздья расцвели на ветках агонии и пустили корни в самые глубинные структуры мозга.

Они продолжали безотрывно смотреть на жука… нет, на сущность. Агрессивную, дикую, невероятно могучую, которая каким-то образом прорвала защитные барьеры и проникла в одну из самых охраняемых лабораторий научного мира. Дичайшие спазмы в висках ослепляли – перед глазами стоял только образ твари и искры, вырывающиеся из разбитых осветительных панелей.

Уцелевшие светоносы окрасились багрянцем. Калеб не сразу понял, что это хлынувшая носом кровь Сати выплеснулась из неё как газировка из закупоренной бутылки и, обманывая законы физики, вероятности и банальную логику, рванулись вверх, закрасив белые панели густым алым спектром.

Как гром среди ясного неба раздался выстрел. Потом ещё один, и ещё. Он не сразу понял, что это запорный механизм двери – открывался мучительно долго, не желая дать им послабление, отпустить грехи, выключить боль.

Фигура профессора в ослепительном халате возникла в центре их камеры внезапно. Выросла, как огромный айсберг, непоколебимый, непривычный, отвратительный и, одновременно, такой желанный. В его руках сверкнула яркая вспышка… и всё закончилось.

Первые секунды два молодых человека и девушка недоумённо смотрели друг на друга. Это было похоже на внезапно прекратившийся приступ мигрени – только что ты хотел разможжить голову о ближайшую достаточно твёрдую поверхность, и вдруг, всё кончилось. Ощущение, что голова не болит, само по себе было диким, невероятным, удивительно ясным.

В руках профессор сжимал большую банку, скорее всего, взятую с кухни. Ну точно – на дне всё ещё виднелись крошки от печенья. Внутри, злобно жужжа и яростно перебирая лапками, пытаясь пробить стекло, сидел жук. Его тёплый и ароматный перламутр ничуть не угас, но ужасающим крыльям негде было расправиться – как он ни пытался, банка ограничивала движения…

Калеб почувствовал во рту меднистый привкус и, удивлённо уставился на ладонь – она, против воли, прошла пальцами по верхней губе и теперь на пальцах виднелся густой ярко-красный след.

– Лаборатория, внимание! – неестественно высокий голос профессора звучал как будто через вату, – Эксперимент 62 дельта 12 завершён. Установить на все записи гриф «Повышенной опасности», приготовить к отправке в О.Р.

– Принято, Руководитель, – ответил из скрытых динамиков механический голос нейросети станции.

– Вызови сюда техников, надо замерить параметры искажений. И бригаду медиков, – профессор поставил банку на стол и склонился над Сати, – кажется, наш новый друг вскипятил им мозги. Реабилитация по протоколу 2. Остальное – на усмотрение Джессики.

– Принято.

Он понял, что постепенно отключается. Мышцы не слушались – он был сломанной, разбитой куклой. Не мог пошевелить даже веками. Но глаза не щипало, они не болели от иссушения, они ничего не чувствовали, как и всё остальное тело.

Когда в комнату вбежала бригада медиков станции, они так и сидели, три сломанных куклы со струйками крови, медленно прочерчивающими свой путь от ноздрей, ушей, уголков глаз и Бог знает, каких ещё отверстий. Но самое страшное – несмотря на остекленевший взгляд, на почти угасший пульс… в глубине каждого из них продолжало биться изнеможённое сознание. Не в состояниях уйти в спасительные объятия забытья.

Глава 2. И-1000

День первый.

Меня зовут Семён Гиергиевич Юрский. Мне 192 года и я… бессмертный. Ну почти. Если говорить на чистоту, я сбился сколько уже раз старуха с косой приходила по мою душу, сколько раз я варился в Геенне огненной и тонул в безбрежном ледяном озере.

Во многом поэтому мне пришлось завести дневник. Психиатры Медицинской Зоны в один голос заявили, что в моём случае, обычная терапия, медикаментозная, ударная, инвазивная, да любая, будет полностью бесполезной из-за моих аномальных способностей. Поэтому лучшим выходом может стать завести дневник. Рассказать самому себе, что, как и почему.

Вот.

Никогда таким не занимался, поэтому толком не знаю, с чего начать. Я представился. Написал возраст. Ну. Я сейчас сижу у себя в жилом модуле – небольшая комнатушка, примерно 3 на 4 метра. У меня тут стоит кровать, небольшой письменный стол с лампой и стул – я на нём сижу. В углу – большой стеллаж, забитый книгами. Это – царство моих сокровищ. Я вымениваю их у Утилизаторов.

Каждый раз, когда очередной рейд возвращается из Заброшенных земель или из Зоны, я вымениваю у них литературу. Сейчас вопрос редких произведений литературы стоит не так остро, поэтому моя маленькая слабость уже не выглядит преступлением. Мне не нравятся дисплеи, планшеты, информационные листки и цифровая бумага. Я предпочитаю старые добрые переплёты.

Отдельно в углу стоит тяжёлый свинцовый сейф – в нём лежат «горячие» произведения. Я уж не знаю, почему так происходит, но остросюжетная беллетристика 20-22 веков впитывает в себя радиацию как «губка» и по страшному фонит. Я несколько раз подавал прошение на исследование, но меня гонят обратно в отдел Экзистенциальных задач, потому что эта аномалия не требует мгновенного изучения…

Я отвлёкся, когда у тебя в голове живёт несколько сотен (а говорят, уже перевалило за тысячу) человек, половина из которых навечно замолчала, а добрая четверть бьётся в бесконечно агонии, отвлечься очень легко.

Да, это моя основная проблема – я не один. С тех пор как я поступил добровольцем в Научную Зону 44, я никогда не бываю один. На второй или третий день я потрогал какую-то металлическую хреновину – это был свежий артефакт, доставленный на предприятие из какой-то ВЧ – и до сих пор к нему никто не прикасался, по крайней мере, мне так говорят.

Ну а что до меня. Я с тех пор уже и не помню, какого это было. Помню яркую вспышку, агонию, чувство, что тело распадается на множество фрагментов, как плывёт сознание. А потом очнулся и уже никогда не был прежним.

Чёрт, я даже не знаю, как называется тот артефакт. Он был похож на замершее во времени облако. Я думал, что рука пройдёт насквозь, но она ощутила материю и ухватилась за вязкую, волглую… штуку. Обожгло кончики пальцев и всё.

Ох, с тех пор сменилось 5… 6… может быть, даже, 7 поколений, а я всё такой же. Застывший во времени, одновременно молодой и старый, одновременно тысячу раз мёртвый и живой как никогда. Такова моя история, ничего с этим не поделать. Они называют меня сущностью. Люди от науки считают, что в момент касания артефакта, я перешёл в некое состояние квантовой нестабильности, что сделало меня пленником этой реальности.

Я пытался покончить с собой много раз, сколько точно – не знаю, в отличие от учёных, я попытки не документировал. И вот, после последнего раза меня отправили к мозгоправам. Потому что начали сомневаться в моей адекватности. Ну и правильно делают.

Меня называют «Бессмертником», «Суперсёмой»… ребята, с которыми я работаю давно, уважительно называют Семёном. В официальной документации я записан как Человекоподобная Сущность Альфа-уровня. Степень угрозы – экзистенциальная. Кодовое обозначение «Испытуемый Тысяча».

Ладно, пойду спать. Завтра будет интересно.

День второй.

Сегодня был тяжёлый день. Плюс одна агония в моей коллекции боли, ужаса и чувства собственной ничтожности.

На самом деле, это только кажется страшным и ужасным. Но я к такой жизни привык. Начинаешь и заканчиваешь день – как обычный человек. С утра встаёшь, умываешься холодной водой, кушаешь завтрак из протеиновой каши и какой-то мелкой рубленной вкусненькой ягоды, делаешь зарядку и только потом смотришься в зеркало. Вот тут и начинаются главные отличия.

За 192 года экспериментов, а, если быть откровенным, наверное, в первые 34 года, я с точностью определил момент перехода. Когда моё тело полностью меняется, перемещаясь по оси времени в произвольную точку. Если считать по Гринвичу – в 3 часа, 54 минуты и 11 секунд. Наверняка в миллисекундах там тоже есть какие-то значения, но мне всегда было лень их засекать, не то что считать.

Так вот, каждое утро после зарядки я смотрю, в какую стадию моей многострадальной жизни занесло меня сегодня. Диапазон довольно широкий – где-то от 25 лет и до 80-85. Надо сказать, что «внутри себя», я отличий особо не чувствую. Суставы не ноют, глаза не болят, голова одинаково ясная, мышцы всегда сильные. Но вот со стороны – лицо может мальчишеским, почти детским. А может, наоборот, лысого седого деда. Когда с бородой, похожего на очень постаревшего Льва Толстого с портретов, когда гладко выбритого.

Конечно, возраст можно определить по косвенным признакам – глубине и яркости пятен на коже, и их количеству, кстати, тоже. Но я за столько лет привык «баловать» себя маленьким ежедневным сюрпризом.

Сегодня я проснулся я подошёл к зеркалу в сильном, красивом, тридцатилетнем теле и смотрел на себя чистыми незамутнёнными глазами.

После вчерашнего посещения Медицинской зоны – сегодня на повестке дня снова эксперименты. В очередной раз пришлось умирать и переживать себя, блин, до сих пор руки трясутся, едва могу писать.

Сейчас я нахожусь в долгосрочной, как бы это получше описать, аренде, что ли? У Научной Зоны 44. Как и все научники, они занимаются всем понемножку, но со своей спецификой – в области криогеники: ледяные, замораживающие, артефакты и аномалии «абсолютного ноля».

База устроена очень странно. Мы находимся внутри горного массива, насколько я могу оценить – вертолётная площадка, на которую меня доставили несколько дней назад находилась на небольшом уступе, над которым тяжело нависала груда скальной породы. Я сначала думал, что мы вмажемся в каменную стену и это будет очередной тест моей способности выживать.

Но пилот сделал неуловимый маневр, подкинувший внутренности к горлу, и «нырнул» на узкий карниз, ширины которой едва-едва хватило, чтобы «птичка» не скреблась винтами. Дальше был очень длинный и сложный путь, через систему лифтов, герметичных заслонов, каких-то силовых полей, которых я ранее не видел…

Самым странным, конечно, была термобарическая камера – как будто внутренности огромной духовки. По стенам, как будто обнимая камеру, протянулись десятки стальных труб с крохотными дырочками. Над каждой из них мерно пританцовывал маленький огонёк. Это, как объяснял сопровождающий, последний рубеж, отделяющий склад Хранения сущностей и аномалий от внешнего мира.

Они называли комнату легко и просто «Зажигалка» - если кто-то из особо агрессивных подопечных решит сбежать и умудрится пройти все предыдущие защитные рубежи, его встретит стена огня. По словам паренька в форме охранника, температура воздуха после выхода на «рабочий режим» достигает температуры Солнечной короны. Держится рабочий режим, правда, всего несколько секунд, потому что, по прогнозам их системщиков, дальше начинается плавление породы, обрушение свода и прочие интересные приключения.

Вся зона собрана по принципу луковицы – самый внешний слой – защитный. Попробуй пробиться через земную кору – без инструментов ничего толком не получится. Дальше – стандартная для таких баз, армированная бетонная подушка в несколько метров. Потом, судя по заверениям безопасника, двухсторонний полый коридор, сплошь засаженный Зелёной Тянучкой – популярной аномальной растительностью, которая останавливает всякое аномальное и поглощает почти всё известное излучение.

Самый внешний слой представляет собой зону технических помещений, зоны хранения к макушке и дну и жилые модули, опоясывающие сфероид базы по условному экватору. Сколько тут всего персонала – информация засекреченная, но я пока, за исключением известных мне лабораторий, не встретил дважды ни одного человека. А это что-то да значит.

Что происходит во внутренних помещениях – настоящая конструкторская магия. Иногда у меня ощущение, что сидящий в золотом яйце центра базы Руководитель, по желанию меняет конфигурацию помещений, переставляя лаборатории, экспериментальные установки и прочее оборудование по своему усмотрению.

У меня среди книг есть замечательный роман про очень похожее научное учреждение. Если не понимать принцип работы навигации и не знать, куда точно тебе нужно попасть – по местным коридорами можно блуждать, буквально, вечно.

Сегодня меня ожидали в «Лаборатории кинетических снарядов». Тут я ещё не был, поэтому выхватил из ящика стола браслет-навигатор, активировал метку и вышел в общий коридор. База дышала жизнью. Везде вокруг бегали люди, так глубоко погружённые в свои заботы, что ударь ты его в лоб, он заметит это только завтра, если вообще заметит…

Сеть переходов, два вакуумных кессона, один лифт и навигатор переключился в «жёлтое» положение – стоят тут, ждать. Этот коридор был шире обычных, сразу бросалась в глаза необычная геометрия, не прямые металлические коридоры, столь знакомые по геометрии Обитаемых Зон, а плавные, естественные, странные.

Это была натуральная карстовая пещера, когда-то миллионы лет назад тут текла река, а сегодня люди сделали её частью своей базы. Карт подъехал через 10 минут. За рулём сидел очень тихий, очень спокойный молодой человек, который жестом пригласил садиться рядом.

Дорога широкой спиралью спускалась вниз. Настолько, что даже уши немного заложило, прежде чем карт въехал в просторный широкий колодец – судя по всему, пещера опоясывала это пространство. Потолочные светильники терялись где-то далеко лёгкой дымке. Уже от одного вида этого титанического помещения захватывало дух. Что уж говорить о том, что это был лишь кусочек внутреннего помещения горы с наросшими на него слоями лабораторий, жилых помещений, разной другой дряни.

В центре помещения диаметром метров пятьдесят, стояло два стола – один для записей, второй с четырьмя кругляшками. Больше всего, они напоминали крупные семена какого-то неизвестного дерева. Цвет – синеватый, ощущается ореол холода.

Человек у письменного стола – профессор Бартон, представился и описал Протокол Эксперимента. Сначала – скучный и рутинный замер параметров организма, тест на патогены, проверка на Допеля (они и сюда как-то умудряются протиснутся???). Ознакомление с правилами поведения и краткая инструкция по безопасности – я каждый раз в этот момент начинаю хохотать. Учёные головы сначала смотрят на меня недоумённо, а когда до них доходит, что единственная причина мне тут быть – это смерть, начинают краснеть, извиняться и быстро сворачивать свои писульки в трубочку.

Шарики на столе действительно оказались семенами. То ли изменённая флора, то ли аномальное растение, тут с полпинка не разберёшься, а классификация ещё до конца для этой штуки не утверждена. Но, если в двух словах – паразитическое растение, которое проникает в организм оператора, незаметно захватывает до чего может дотянуться и стремительно прорастает, создавая вокруг себя малую экосферу холода.

Первое семя интегрировалось в ногу – симулировалась ситуация похода, когда оператор наступает в ботинке на злосчастное растение и получает поражение конечности. Надо сказать, не самое противное было ощущение. Я сначала даже ничего не понял – как будто камушек в ботинок закатился и чуть-чуть зачесалась стопа.

Бартон включил оборудование и начал фиксировать изменения. Я диктовал. Первые 15 минут очень скучно: «Ничего не происходит» - 50 метров от одного конца пещеры к другому, «Ничего не происходит» - вперёд в обратный путь! На 30 шаге резко обернулся с расширившимися глазами, профессор аж вместе со стулом подпрыгнул – «Нет, простите, показалось» - и дальше в путь.

А потом стало не сладко. Первые симптомы – покалывание и онемение в том месте, где семечко проникло в организм. Потом по ноге разбежалось ощущение «мишуры», как будто резко встал с унитаза и кровь омыла «уснувшие» нервные окончания. С каждой минутой ощущения становились всё более неприятными. От прикосновений холодного воздуха до обжигающей боли, которая ростками взбиралась вверх по венам.

Штанов на мне, естественно, не было – только ботинок. Но к этому моменту я и его скинул, демонстрируя в камеру стремительно синеющую и, даже, чернеющую, ступню. Вены и правда наливались синевой и были холодными на ощупь. С каждым ударом сердца в груди росло это отвратительное чувство близкого конца.

А потом случилось «событие» - кожа в месте интеграции семени раскрылась подобно бутону. Внутренних тканей, привычных для человеческого тела там уж не было, только переплетение тяжей, жгутов и какой-то невероятной мешанины. Из этого месива, разворачивая пушистые ветви, поднималось растение. Нет. РАСТЕНИЕ!

Я не знаю, откуда все эти штуки берут материю для роста – точно не из моего тела, но эта штука за четыре минуты агонии выросла метров на 11. В воздухе звенел мороз, было видно как влажность воздуха собирается в крошечные корпускулы и выпадает мелкими иголочками колючего снега.

От тела к тому моменту остался практически вся верхняя половина – ноги и таз ушли в «переработку», сердце замедлило бег до 3-4 ударов в минуту, в голове – морозная каша, руки не слушаются, только инстинктивно скребут пол и делают широкие размашистые движения. Рот что-то неразборчиво бормочет – я до конца пытаюсь выполнить свою миссию, рассказываю, какие в организме ощущения. Где болит, что под контролем. Но, судя по звукам – я потом слушал свои предсмертные хрипы в записи, речевой центр отрубился где-то на второй минуте. Примерно тогда же, когда руки начали описывать крупные круги.

И в момент, когда стало совсем невыносимо, как всегда, я оказался рядом с профессором. Я не знаю как это получается – я никогда не контролировал и не могу контролировать эту свою «особенность». Вот я валялся на полу, распятый неизвестным паразитическим криорастением, а вот я стою за плечом у профессора, полностью невредимый и настолько же полностью голый. В том же теле и самочувствии, что с утра.

От неожиданности (видимо, Бартона не предупредили, как это у меня бывает), профессор вздрогнул, задев локтем выпуклую красную кнопку, полусферой торчащую из стола. В эту же секунду из стен показались десятки чёрные сопла. Какую-то долю секунды они ориентировались в пространстве, а потом кааааак… выпустили иссиня-фиолетовый поток плазмы в сторону растения, окружив его водоворотом очищающего огня.

Криофауна сопротивлялась на удивление долго. Место контакта ледяных метёлок с плазмой пело на высокой ноте, в воздухе пахло озоном, жжёным пластиком и чем-то неуловимым… природным, как будто жжёной берёзовой корой и свежей еловой хвоей.

А я сидел голым задом на стуле и слушал ещё один тонкий голосок, присоединившийся к сонму агонии в сознании. Ещё один «Я» отправился в чистилище вечного страдания и непрекращающейся агонии. Я посмотрел на него внутренним взором. Прости, Сёма, теперь ты будешь жить тут. Ну, зато в отличной компании. Я буду периодически заходить, навещать, посматривать из объективной реальности.

Усилием воли я заглушил крик и отстранился от болевых ощущений – они холодной аурой расходились по внутренним органам, отдаваясь в заиндевевших членах и задубевших пальцах. Сжал и разжал кулак наблюдая как белеют и вновь краснеют костяшки.

Этот Семён закончился. Да здравствует Семён.

Глава 3. Конвой

Снаряд с шипением рассёк воздух, оставив после себя чернильную полосу и жирную растекающуюся кляксу тьмы в стене, о которую разбился. Странный эффект, необычный. Перед глазами побежал классификатор вооружений – в правом столбце конвенциональные, в левом – аномальные. Левый был несколько раз длиннее.

В голове сержанта, который пытался всем телом срастись с каменной крошкой на разбитом асфальте, со скоростью мысли, проходил анализ. Скорость движения снаряда – не высокая, точно медленнее порохового кинетического заряда, не говоря уж о лазерном, плазменном или гравитационном. Но при этом значительно выше биологического. Метров 150, может 200 в секунду.

По траектории полёта снаряд оставил хорошо фиксируемый след в самой ткани пространства. Объективная реальность медленно стягивала рваные края, секунда, две, три – три-сорок, или около того. Так, что дальше?

Пока снаряд летел мимо, в груди ощутимо ныло, причём у ощущения был чёткий вектор от точки под сердцем в сторону «центра» снаряда. Оно ощущалось во всём теле, как будто вой баншьи, пролетел, оставив внутри пустоту. Хорошо, что не попал.

- Кто-нибудь понял, что это было? – через вой помех в голове прорезался голос лейтенанта. Атака на конвой застала старого вояку в «башне» - крупном ориентире, обзорном пункте. Когда-то на его месте торчала свечка высотного здания. Сейчас – кусок фасада и лестничная клетка, чудом инженерной мысли пережившая столетия непогоды и радиации местного котла.

- Не… поддаётся… классификации, - через шелест и шипение статики откликнулся Весь. Сержант видел его полупрозрачный зелёный силуэт только благодаря прицельной сетке, обхватившей человека в бронекостюме «Каракатица» меткой «свой». Он полулежал, выгнувшись в неестественной позе. Подробностей было не видно – даже с увеличением в визуальном и ик-спектрах на позиции разведчика различался только строительный мусор и какие-то древние камни.

- Подтверждаю, - буркнул в эфир сержант, - не проходит по стандартному классификатору, схожие эффекты наблюдаю минимум у четырёх аномальных оружий, но ни у одного из них всего комплекса. Что-то новенькое.

Глухой бульк в канале был похож одновременно на уважительное хмыканье и смешок. Лейтенант Федорин был настоящим завсегдатаем пустошей Конфликта. Он ходил сюда уже больше сорока лет – больше, чем две трети отряда вообще жили на свете. По данным библиотеки ВЧ-44 на его счету было более тысячи успешных операций, причём как в составе спецподразделений, так и в обычной армейской службе.

Федорин был человеком с ангелом-хранителем. Не аномальной сущностью, но кто-то сверху явно приглядывал за ветераном. Даже сейчас, несмотря на аномальную угрозу, но широкополосную глушилку и неизвестное оружие его силуэт легко просматривался на фоне сизых туч. Да, он почти сливался с башней, но противник, вооружённый любым средством наведения сложнее бинокля, разглядит и попадёт в него без проблем.

- Толик, по моей команде, пускай фантома, на северо-северо-запад, полный спектр, - его голос звучал даже слишком спокойно, как отец, наставляющий ребёнка перед первым походом в баню, мол, сынок, будет жарко, страшно, но я рядом и всё будет хорошо, - Как отойдёт метров на 6, тебе нужно будет бросить адреналинку по вектору, который я посылаю тебе… сейчас.

Навигационная система пискнула, принимая сообщение по командному каналу. Координационная сетка в нижнем-левом углу отметила стрелочкой нужное направление и тонким импульсом запросила разрешение отрисовать направление на центральной части экрана. Сержант бессознательным движением пальца отклонил запрос – он и так прекрасно понимал направление.

- Как можно сильнее и дальше. Даже если не попадёшь в гадов, хоть вызовем у них лёгкую панику. Принял?

- Принял, - Толик уже крутил в руках небольшой диск с фантомом, совмещая грани для определения направления движения и выставляя с помощью встроенного в доспех вычислителя спектр. Как только поступит приказ, он будет готов.

- Отлично. Скитер, Джаб, надо вытаскивать Веся. Вы видите его показатели?

- Да, сэр, - Джаб, главный медик отряда, вместе с рядовым Скитером сейчас лежали в укрытии на расстоянии около двух сотен метров от разведчика. Им повезло больше остальных – прямо перед атакой они зашли в полуподвальное помещение и оглушивший всех акустический удар прошёл мимо, лишь немного обсыпав парочку бетонной пылью и крошевом. – У Веся всё не слава Богу. Судя по мониторинговым показателям Каракатицы, левая нога держится только на морально волевых и изолирующей пене. Правая нога сломана в трёх местах. Таз будем собирать как паззл в 5000 кусочков.

- Отставить шуточки, - прикрикнул Федорин, - как только адреналинка запылит, бегом к нему. Я думаю, времени на бросок у вас хватит, но, на всякий случай, примите по коктейлю. Не геройствуйте, не отстреливайтесь. Вытаскиваем пазл из-под обстрела, а там будем думать, что делать.

- Принято, - в голосе Джаба слышалась улыбка.

- Готов, - отрапортовал сержант, когда вычислитель отобразил статус фантома зелёным цветом.

- Жди, - над полем боя повисла тишина. Противник тоже был не дурак – он отлично знал тактические приёмы сорок-четвёртой и, судя по всему, лейтенанта. После первой оглушительной волны и прицельного огня из аномального и стандартного оружия, нападающие затихли. Только где-то вдалеке, едва различимо, слышалось стаккато какого-то тяжёлого калибра и эхом отдавались глухие разрывы.

Скорее всего, это авангард их отряда, с боем, продвигался прочь от точки соприкосновения. Интересно, выжил ли кто-нибудь из учёных? Совет Обитаемых Зон отправил контингент ВЧ-44 на миссию по сопровождению группы учёных, вместе с каким-то очень странным и редким артефактом.

Анатолий в голове пролистнул файл с подробностями и описанием миссии – да, он ещё тогда, на брифинге, задавал себе вопрос – зачем так много солдат, офицеров и снабжения на самую обычную миссию по сопровождению яйцеголовых? Ну кто сегодня нападает на учёных, перевозящих опаснейшие из известных артефактов?

Оказывается Совет, как всегда, знал всё лучше остальных. Они успели проделать лишь треть пути от точки обнаружения к Научной Зоне, когда чудовищный удар разорвал колонну автомобилей на две части – передовой отряд дал по газам, а они – остались отвлекать огонь на себя. Судя по отзвукам выстрелов, получилось у них так себе.

Доспех начал нагреваться в области левой ноги – сержант вызвал меню диагностики. Все моторы и механизмы оставались в полном порядке, а вот медицинская система из ярко-зелёной начала медленно желтеть, особенно это было заметно в области ноги. Видимо, та шрапнель, которой их обдало сразу после акустического удара, была не просто каменной крошкой, а чем-то посерьёзнее. Он потянулся запустить сканирование крови на токсины, но голос в рации был совсем другого мнения.

- Толя, вперёд!

Он поступил на службу уже добрых двадцать лет назад. С тех пор сменил четыре Военных Части, принял участие в шести войнах корпораций, усел получить две медали за особые заслуги… а сколько раз он гулял под пулями, прикрывая мягкие места учёных, гражданских и иных, не приспособленных к условиям агрессивной среды, и не сосчитать.

Занятие по автомоторике тела было одним из самых первых навыков, которым обучали кадетов. Когда ты формируешь в голове последовательность операций и «триггер», который их запускает. Работает просто и понятно – как программа внутри компьютера. Судя по исторической хронике таких техник во временя до событий Конфликта не было. Почему – хороший вопрос. Но сейчас, сжимая в руках диск Фантома, едва услышав команду от Федорина, тело само пришло в движение.

Указательный палец обхватывает диск по ребру, большой – моментально срывает защитный колпачок и вдавливает активатор, средний щелчком откидывает динамо и вся рука приходит в движение, описав низкую дугу отправляет механизм в «добрый путь». Почему в боевых подразделениях так называли запуск фантома до сих пор оставалось загадкой. Кто-то говорил, что это «потому что отправляешь самого себя под все снаряды, которые есть у противника». Анатолий не знал.

Металлический диск, чуть меньше ладони, запрыгал на ребре по мелким камушкам, поднял фонтанчик пыли и упал плашмя.

Один.

В этот же момент, не замедляя движения, сохраняя момент инерции и не давая диску полностью остановиться, сержант Громкий Анатолий Смитович, согнувшись в три погибели, подхватил приспособление и, вышибая из-под металлических сапог гальку, радиоактивную пыль и разный мусор, что есть силы побежал в сторону, прочь от распластавшегося на асфальте человека.

Два.

Фантом был настолько реалистичным, что разум каждый раз начинал бунтовать. Как так, ты же вот, тут, валяешься с болью в ноге, пытаешься собраться с мыслями и не сдохнуть и, тут же, бежишь прочь, только пятки сверкают. Удивительное чудо техники. Поступило на вооружение лет двенадцать назад, но всё ещё было очень редким. В их подразделении обучено работать с ними было лишь четыре человека, включая самого Толика. Как оно работало – никто внутри не знал. Ходили только слухи, что использовался какой-то дикий сплав феромонов био-активной сущности, сканирующих технологий чужаков и нашей техники. Ну, по сути, всё теперь было нашей техникой, просто собранной из осколков, работающих на иных принципах.

Главное, что было понятно и важно – фантом создавал полную копию оператора в момент активации, включая одежду, доспехи, температуру тела и даже содержимое желудка. Анатолий наблюдал как у фантома на ноге распускается едва заметный зеленоватый «бутон» - скорее всего, это и была та штука, которая жгла икру даже сквозь изолирующий доспех…

Три.

Воздух разорвали десятки снарядов. Из брони вышибло сноп искр, потом ещё один, несколько пуль пролетели перед лицевым щитком, одна попала в бедро, оставив на рыжем защитном покрытии уродливую пороховую кляксу.

Система анализа, пока, не радовала ничем необычным – обычные пороховые патроны, судя по силе ударов, винтовочные. Калибр, конечно, крупный, но и такие не смогут пробить полимерные плиты из керамики, тянучки и стали, срощенных в единое целое проклятой магией учёных из Научных Зон.

Медленно, по сравнению с пулями, по воздуху проплыл снаряд. Он, как и раньше, злобно шипел – Толик только сейчас понял, что система брони не улавливает шипения в акустическом диапазоне. Это шипение было той же природы, что и высасывающие душу ощущение пустоты, которое было направлено от сердца к снаряду.

Рваные грани реальности колыхались, пытаясь вновь поймать друг друга в объятия, стать единым целым, пока снаряд не соприкоснулся с рукой фантома, оттянутой назад – фигура всё ещё пыталась поймать равновесие после глубокого приседа, в котором она подхватила диск.

Четыре.

Такой яркой вспышки сержант не видел с момента активации водородной бомбы вблизи одного сибирских оборонных бункеров, ИИ которого сошёл с ума и начал пытаться бомбить всё вокруг ядерными зарядами. Тогда одна из боеголовок стартовала быстрее, чем защитный кожух успел отъехать в сторону (кажется, виной тому была одна из гравитационных аномалий, поселившихся на кожухе).

Кажется… даже тогда было не так ярко, как сейчас. Автоматика брони немедленно затемнила стекло, но даже той микросекунды хватило, чтобы оставить в глазах яркие зайчики вместо изображения. Сейчас щиток был не просто затемнённым, а полностью непрозрачным, однако жар чувствовался всем лицом.

Любопытно, что в первый раз, разряд оставил растекающуюся тьмой кляксу ничего, которая зажила лишь спустя несколько минут. А сейчас вон чего. Система пискнула, аналитическая система предупреждала, что целостность фантома нарушена, но он не уничтожен. Ничего себе, какой крепкий…

Пять.

Зрение никак не хотело возвращаться. Перед глазами плясала сплошная стена огня и остаточные фосфены. Но сколько сержант не моргал, ничего нового разглядеть не мог. Придётся кидать «на ощупь».

Адреналинка, нежное прозвище зловещему артефакту Культа Творца, используемое практически во всех ВЧ Обитаемых Зон – мягкий мешочек буквально из живой кожи, уже лежала в ладони. На ощупь – мошонка мошонкой… разве что яичек внутри не два, а целая гроздь, маленьких, неровных и слишком твёрдых для человеческой плоти. С одной стороны считается неэтической для использования на территории Обитаемых Зон, с другой – один из лучших биологических метательных снарядов, которые, странным стечением обстоятельств, оказались в руках у людей.

Шесть.

Тело рванулось вверх, моментально скручиваясь для компенсации замаха. Взвыли сервоприводы доспеха, захрустели сухожилия. Он был хорошим солдатом, он отлично знал вектор атаки и прекрасно понимал, откуда в них стреляли, особенно после атаки на его фантома.

Адреналиновая граната оторвалась от пальцев и унеслась вдаль. Тело продолжило движение перекатом, гася инерцию. И, если бы зрение было в порядке, упало бы куда удачнее. В радио раздался голос Федорина:

- Глаза обожгло?

- Так заметно? – ответил сержант, пытаясь слиться с асфальтом.

- Ты на полкорпуса точишь из-за укрытия, - в голосе не было усмешки или раздражения, он был спокоен и собран, - быстро, толкайся руками от себя.

Легко сказать. Сразу после падения сержант почувствовал, что-то не так – правая рука, которая приняла на себя весь вес его тела, онемела и отяжелела. Про себя он надеялся на сильный ушиб, но знал, что, скорее всего, перелом. А, с учётом тяжести, похоже, что вместе с бронёй. Чёрт, как всё это невовремя, конечно.

- Как парни? – он, вытянулся в струну на земле и, как жук, подобрал под себя ноги, пытаясь мысками стальных ботинок зацепиться за землю. Одновременно левой рукой пытался найти опору, чтобы толкнуться посильнее.

- Пока нормально. Судя по всему, скитер схватил радиоактивного жука, но жить будет. Веся из-под пуль вытащили. Он в шоковом состоянии, но жить будет. Должен.

- Отлично, - сквозь зубы процедил сержант. Он понимал, что, с точки зрения противника, если такой, конечно, остался в живых и адекватным после аэрозоля гранаты, выглядит как нельзя более по-дурацки. От этого было одновременно смешно и досадно. Он вновь распластался, пытаясь спрятать голову от потенциальной пули за плечевым щитком.

- Толик, - крик в рации был одновременно отчаянным и полным боли.

Сержант сразу понял, что сейчас будет очень больно. Мысль о сыне и жене, которые сейчас находились в Жилой Зоне 14 всплыла сама собой. Она было очень стремительной, настолько, что рассудок успел удивиться, откуда она вылезла? Как прокралась через все мнемонические техники? Через сеанс гипноподготовки перед миссией?

А потом мир вокруг расцвёл невероятно ясным, бесконечно красивым цветком всеобъемлющей боли.

Глава 4. Лес

Лес под ногами медленно дышал тяжёлым, пряным смрадом разложения. Медленно, нехотя перегнивали старые деревья, упавшие тут ещё до событий Конфликта. Стоило стабильной зоне чуть-чуть навалиться, как невесть откуда брался сфагнум, грибки и прочие организмы, которые принимались усердно пережёвывать древесину.

Тимофей прятался за старым дубом. Мальчик не знал, как давно тут стояло это дерево, да ему, в сущности, было всё равно. Сейчас главным было укрыться, спрятаться, слиться с корой, чтобы преследующее его по пятам прошло мимо, не почувствовало запаха, страха.

Тень медленно приближалась со стороны посёлка, постепенно закрывая собой сигнальные огни. Звонко ломались сучья — несмотря на местную трясину, эти всегда оставались сухими, и бродить по подлеску в тишине было просто физически невозможно.

Дуб обнимал Тимофея в ответ, пытался помочь, как умел. Мальчик слышал его медленные мысли, откликающиеся на его собственные. Чувствовал, как собственный страх передаётся старому великану, слишком неповоротливому, тугому, да ещё в придачу слепому и глухому, чтобы реагировать на что-то, кроме солнечного тепла.

Жалко, что ствол дерева был слишком прямым и невыразительным. Древесная колонна начинала раздаваться могучими ветвями, за которые можно было бы зацепиться, подтянуться, вскарабкаться, спастись! Нет, кора слишком хрупкая — просто так по ней взобраться не выйдет, да и шума он поднимет столько, что сюда сбегутся все окрестные сущности…

Послышалось тяжёлое дыхание, ещё немного — и воздух вокруг наполнится мускусными испарениями, полностью вытеснив естественный запах лесного перегноя. Мальчик нервно поёжился, почувствовав «мысль» древа: смещайся влево. Он аккуратно пополз вдоль ствола, стараясь делать как можно меньше движений, чтобы рваные шорты не цеплялись за низкий кустарник с листиками, подозрительно похожими на человеческие пальцы…

Маленький шаг, второй, третий — уже не такой уверенный. Крапива, как местные называли низкую, сплошь покрытую шипами траву, больно уколола лодыжку, и зубы непроизвольно клацнули друг о друга, сдерживая рвущийся наружу крик.

Ситуация в лесу резко переменилась — он заметил это сразу: едва разжал зубы, едва ноющая боль в ноге чуть-чуть отпустила. Лес молчал, он знал, что грядёт, и притаился, наблюдая за маленьким грязным мальчуганом, загнанным в угол. Дуб тоже молчал, медленно вращая внутри себя мысль-прощание — грустную и неумолимую.

Сначала пришёл страх — он всегда приходил первым. В бой вступили рефлексы «бей или беги»: организм подобрался, мышцы перекатились, готовые дать отпор неизвестному врагу. Он понимал, с какой стороны скрывается оно, и знал, что единственный путь к спасению — ломануться со всех ног прочь, к цепучему кустарнику, раскинувшему крупные чашеобразные листья, сплошь усыпанные тонкими светлыми волосками.

Тело развернулось, с трудом оторвалось от частично обнявшего его дуба и ринулось вперёд, обходя ствол… Но он опоздал.

Руки врезались во что-то мягкое, голова ударилась о что-то твёрдое, в ушах раздался оглушительный вой, и мир вокруг покатился кубарем. Несколько раз земля и небо поменялись местами, что-то несколько раз больно ударило в пах, рёбра, куда-то в район голени.

Он не остался в долгу, молотя руками, как мельница, стараясь продать свою жизнь подороже. А потом беспощадная инерция остановила движение среди листьев и оборванных веток лесной подстилки. Тимофей тяжело отдувался, пытаясь выковырять из ноздри непонятно как забившийся туда листок микроста.

— Два — один, — прозвучал откуда-то слева-снизу тонкий девичий голосок. Голос прерывался мелкими, частыми вздохами, и было ощущение, что девочка одновременно плачет и смеётся.

— Ты играешь нечестно! — отозвался Тимофей, переворачиваясь на спину. Он раскинул руки, пытаясь привести дыхание в порядок. Над ними вновь оживший лес качал кронами высоченных деревьев, изредка пропуская вниз одинокие, тонкие лучи солнечного света. Он слышал, как кроны хихикают над его неудачей.

— Это как же понимать — нечестно? — девочка уже сидела, смотря на него немигающими жёлтыми глазами. Эта необычная мутация всегда немного пугала Тимофея, хотя он пытался засунуть страх как можно глубже в себя, чтобы это не стало причиной их ссоры или недопонимания.

— Ты меня пугала… — буркнул мальчик, резко выдохнул и сел. При этом болотистая почва мерзко хлюпнула, выпустив из себя пузырьки зловонного запаха, которые тут же лопнули, заполнив всё вокруг неприятным серным привкусом. — Я чувствовал, что ты меня пугала с того самого момента, как из ворот вышел.

— А ты опять с деревьями говоришь, — подруга уже стояла на ногах и отряхивала жёлтый сарафан от налипших на него сучков, сухих листьев и мелкой пыли. — Думаешь, я не видела, как весь лес замер, стоило мне подойти к тебе поближе? Ты сам себя выдаёшь похлеще, чем все мои пугалки вместе взятые.

Она была права. Но Тимофей не мог ничего с этим поделать — общаться с деревьями было так же естественно, как дышать. Ты просто идёшь и слышишь мысли. Запутанные, внезапные и очень короткие — у кустарника. Величественные, тяжеловесные — у деревьев покрупнее. И медленные, тягучие — у стариков, типа дуба, который бессознательно пытался обнять его и окорябал все плечи.

Деревья тоже реагировали на него — так же естественно. Они ощущали эмоциональный фон, наверное, радовались вместе с ним, замирали, предчувствуя беду, плакали его слезами. Можно было, конечно, приостановить это — как «задержать дыхание» или ходить с вечно поднятой рукой. Но как только расслабляешься — их мысли опять перемешивались, и уже просто так не разлепить.

— Мои разговоры влияют только на меня, — он почесал ужаленную лодыжку. В месте укола она слегка опухла и приобрела нездоровый желтушный оттенок. Неприятно, пару дней будет болеть, но потом пройдёт. У него всегда проходит. Неприятная была трава, злая. Он не любил её мысли, поэтому старался, по возможности, не сталкиваться с ней. — А твои не просто влияют, а ещё и бесят жутко.

— Да я такая, — ручейком засмеялась девчушка, выбросила вверх золотые кудри и прокрутилась вокруг своей оси на одних пятках. — Хватит валяться, побежали к речке, Бёрн, Салли и Вартан там уже минимум два часа без присмотра. Кто знает, что они могли натворить с бедной речкой!

— В могилу ты меня сведёшь, Катька… — Тимофей, кряхтя, поднялся на ноги, делая вид, что годы давят на него неподъёмной тяжестью. — В могилууууу.

Девочка опять громко расхохоталась и, шлёпая босыми ногами по вязкой болотной жиже, побежала в сторону речки. Гора воображаемых лет свалилась с Тимофея так же быстро, как выросла, и он, басовито гогоча, большими скачками помчался вслед.

Ребята отлично знали местность, они выросли в этом лесу — небольшом клочке стабильности, который стал им домом. Они бежали вдоль высокого забора, сколоченного из старых гофрированных листов, остовов автомобилей, железнодорожных рельсов и даже, кое-где, из целых кусков машин.

В некоторых местах краска ещё покрывала гнилые корпуса, которые жители Поселения тщательно стаскивали сюда со всей округи сколько себя помнили. Забор выглядел… как всегда. Тут и там виднелись дыры размером со взрослого человека. Тимофей, который бегал по этому маршруту чуть ли не каждый день, подмечал все прорехи — нужно будет потом сообщить о них Дэвиду, чтобы заделали.

Некоторые дырочки были новыми. Вот корпус какой-то старинной чудовищной машины сместился, погрузившись ещё на несколько сантиметров в вонючую жижу болота, открыв всем потенциальным тварям меньше человеческой головы путь ко второй линии обороны. Вот на куске металлического забора, вытащенного с древней заправочной станции (на одном из столбов горделиво стоял человек с заправочным шлангом), появился огромный ржавый след. Скорее всего, плевака ночью опять подходила на расстояние… плевка. Если в ближайшую пару дней не обработать место попадания мощным щелочным раствором, ржавый след можно будет просто пальцем проткнуть.

И так везде — дикая природа пытается их покорить, а они сражаются, сопротивляются, заделывают дырки, спят спокойно, а на следующий день — всё по новой.

Меж тем болотистый лес сменился посевной, и они уже бежали по пояс в густой, ароматной соргосе. Отсюда до реки было рукой подать, и откос, обозначавший границу русла, был прямо за невысоким холмом впереди.

Над головой промелькнула тень — Тимофей не сбавил шаг, но почувствовал, как вздрогнули мысли окружающих трав. Он поднял голову, но ничего не увидел — палящее солнце, звенящий воздух. Где-то в двух километрах к западу, на границе стабильности, висело над землёй какое-то невнятное чёрное облако. То ли туманник, то ли Рой — отсюда не разглядеть.

Тень промелькнула ближе. Колосья встрепенулись — на этот раз настолько, что заметила бежавшая впереди Катя. Она обернулась, посмотрела ему в глаза — он лишь повёл плечом, насколько это можно было сделать на бегу. Что бы ни кружило рядом с ними, оно было невидимым. Либо теневая тварь, либо… нет, эти к стабильности не лезут.

На вышке, в нескольких километрах за их спинами, мигнул прицельный комплекс, расчерчивая территорию рамкой и выделяя на ней детей, группу просителей у входа и быстро рассекающее пространство существо. Оно было похоже на серп без ручки, летело выпуклой стороной вперёд. Судя по всему, перемещалось в ткани пространства, избегая обнаружения. Если бы не специальный кристалл перед оптическим сенсором, человек на вышке тоже ничего бы не разглядел.

Палец уже лёг на спусковой крючок, когда стрелок ощутил на плече тяжёлую и горячую ладонь. Даже через композитный многослойный щиток чувствовалась сила, исходящая от человека. Голос его при этом был нежным и бархатистым. В него хотелось закутаться, как в тёплое одеяло:

— Подожди. У ребят ещё есть время, — он повёл руками, как будто пытаясь обнять луг перед вышкой. — Пройдёт каких-то десять, двадцать лет — и всё это будет их владениями. А ты хочешь лишить их умения приспосабливаться? Они не простые дети. Давай… посмотрим.

Снайпер кивнул и отодвинул палец. Несмотря на мягкий тон, несмотря на доброту в голосе, его спину заливал ледяной пот. Никто. Никогда. Не спорил с Гибилом…

Тимофей почувствовал, как напряглись вокруг него колосья, и резко нырнул вбок — как раз вовремя. Там, где он только что бежал, несколько неудачных травинок было срезано, и их мохнатые шапки провалились куда-то за грань бытия, рассыпаясь зыбкими тенями.

Рассматривать было некогда — оттолкнувшись от пыльной земли, мальчик выбросил тело вперёд, пробежал несколько шагов по-собачьи, на всех четырёх, пытаясь поймать равновесие, и, быстрее прежнего, побежал по дуге. Если добраться до оврага — будет проще. Там вода, там Вартан, в конце концов, можно залезть между корней или укрыться в солнечных зайчиках.

Ещё одно пике — на этот раз невидимая тварь промахнулась, прочертив туманную полосу в каких-то сантиметрах от левой руки. Растения, которых она коснулась, начинали увядать — те части, что не утонули в теневом слое.

Сущность может взаимодействовать с материей. Значит, её можно ранить. Чем? Он не видел тварь, но, глядя на оставленные в соргосе прорехи, примерно смог прикинуть форму и размер. Будет, конечно, очень непросто. Он попал в карман не сразу — несколько раз мазанул пыльной рукой по штанине и только потом нащупал внутри прохладный металл перочинного ножа.

Старенький складной нож с бакелитовой рукоятью, на которой горделиво пузырилась звезда в кольце. Они сделали его вместе с отцом — оригинальная рукоятка сгорела, оставив только металлический скелет. Несколько дней они возились со старым механизмом, разбирая его, смазывая, делая форму из подручных материалов. Кажется, звезда была снята копией с какого-то из отцовских пистолетов.

Он сжал оружие, выхватил его из кармана и высвободил лезвие. Крутанул головой — злаки боялись, они не могли подсказать, где сущность, пока та не приближалась на расстояние нескольких метров. А она не приближалась.

И тут организм сказал Тимофею, что больше не намерен терпеть издевательств. Закололо в боку, в горло ворвался кашель. Он затормозил, опёрся руками о колени и зашёлся в хриплом, тугом кашле. Вокруг стояла тишина — только ветер тихо посвистывал в колосьях, да от оврага звучал весёлый смех.

А ещё он был один. Стоял, отдуваясь посреди поля, и озирался, пытаясь понять, куда делась Катька и откуда может напасть эта летучая дрянь. Мальчик схватил ножик двумя руками, выставил перед собой и медленно поворачивался вокруг своей оси, крутя головой во все стороны, чтобы не упустить угрозу.

Но ничего не происходило. Над далёкой городской стеной, на смотровой башне, что-то поблёскивало в солнечном свете. Снайпер, понял Тимофей, — смотрит в поле. Это хорошо, значит, он видит его. Почему не стреляет?

Словно в ответ на его невысказанный вопрос, в десяти метрах слева колосья начали распадаться в тень, стремительно приближаясь к нему. Откуда-то из глубины поднялся и выскочил крик — сдавленный, правда, получился он каким-то неуклюжим, больше похожим на скрип старой кухонной двери в их домике.

Выставив перед собой нож, мальчик зажмурился, прощаясь в голове с мамой, папой, стариком Дэвидом, Катькой, Гибилом — всеми, кого лихорадочно пытался вспомнить. Но имена летали пустым множеством, не выскакивая в сознание…

Волна страха накатила настолько неожиданно, что, прежде чем испугаться, он успел удивиться. Только что он смирился с гибелью и нисколько не боялся теневой сущности. А тут — страх… паника… Они обняли его, как старые друзья, и пригласили: «Поорём?»

Затряслись колени, перед глазами возникла алая пелена. Этот страх — внезапный, отключающий все чувства и эмоции — был ему хорошо знаком. Заваливаясь на подкошенных ногах, он бросил взгляд в сторону и увидел Катьку. Ну конечно — его просто задело. Не он был целью твари. Но у способности — коническая зона воздействия…

Тварь завизжала и вывалилась в реальность. Это был сочащийся чёрным гноем, вонючий, скользкий кусок… чего-то — какой-то невероятной плоти, обтянувшей бритвенно острый полумесяц, то ли кости, то ли металла. Так просто не рассмотреть. Её прямой полёт сбился: она сначала завалилась на бок, пропахивая землю своим телом, а потом взвилась вверх, оставляя за собой чернильный след.

Конус ушёл в сторону — и ноги снова принадлежали Тимофею. Он вскочил и примерился. Тварь достигла экстремума и теперь падала, как осенний лист, медленно раскачиваясь и планируя к земле. Когда она оказалась достаточно низко, он сделал несколько коротких колющих ударов. Таких сущностей он раньше никогда не видел, но принцип всегда был примерно одинаков — бей по глазам, ушам, голове. Если таких нет — подойдут любые мягкие ткани.

Сущности — хоть и странные, страшные — в большинстве своём подчиняются обычным для животных законам: если им больно — они отступают.

Так вышло и сейчас — тварь, истекая ихором, качаясь, медленно поплыла в сторону границы стабильной зоны — в свой родной ареал.

— Ну вот, видишь, — в голосе слышалась улыбка. Гибил смотрел, как малыши отряхиваются, приводят себя в порядок, а потом долго стоят, обнявшись. Они никак не могли выпустить друг друга из объятий. Девочка, кажется, плакала. Мальчик гладил её по золотым кудрям, бережно пытался отстранить — но не тут-то было. — Они молодые, сильные. Если научатся жить с этими штуками — будут готовы к выходу в свет.

— Я могу снять эту дрянь? — прицельный комплекс вёл неуверенно качающийся серп твари, прогнозируя траекторию полёта пули, скорость, учитывая ветер, солнечную радиацию, теневые течения и тысячи других параметров. Сущность скрылась от ребят за холмом.

— Да, на здоровье. Надо будет потолковать с нашими учёными, может быть, наберу Совет. Не нравится мне, как часто стала эта живность заходить в стабильную зону. Не к добру.

Последнее слово утонуло в глухом ухающем звуке, похожем на выдох великана. Снайпер выпустил тяжёлую пулю, которой предстояло преодолеть несколько километров менее чем за три секунды. В момент попадания тело твари покрылось едва заметной сеткой морщин и раскололось, взметнув в воздух облачко тёмной взвеси.

— Хороший выстрел, — Гибил хлопнул снайпера по шлему и направился к спуску с башни.

Тимофей наворачивал вторую тарелку макарон из соргоса с белым соусом, взахлёб пересказывая родителям их дневные приключения: про игры в «салочки» в болотном лесу, про невероятную тварь на поле, которую они с Катькой побороли — честно-честно, сами! Про то, как Салли вызвал к берегу из речных глубин какую-то невероятную рыбу-не-рыбу, и они несколько часов к ряду тыкали в неё палкой и прыгали на раздутом брюхе.

Мать принесла в кровать тёплое какао и, пока мальчик сдувал с поверхности горячий пар, обработала его царапины спиртовым раствором. Потом охнула, увидев раздутую в полтора раза лодыжку, и взяла с полочки крапивное противоядие. Кожа из жёлтой стала тёмно-синей и пульсировала в такт биению сердца. Как ни странно — хороший знак.

Мальчик крутился, пока ногу обрабатывали щипучим раствором, но тут силы его покинули. Мать бережно поцеловала его в макушку и прикрыла одеялом. Ночь обещала быть прохладной. Киангши в верхнем углу комнаты слегка пульсировал алым светом.

«Надо будет как-нибудь от него избавиться, — подумала мать. — Этот ещё маленький, но скоро может вырасти и начнёт питаться на Тимке». Оставив в голове заметку поговорить с мужем, она медленно встала, когда в дверь постучали.

На пороге стоял глава поселения, скромно сложив руки лодочкой на животе. Он поднял сияющие пламенем глаза, улыбнулся во весь рот и заполнил весь дом своим рокочущим басом:

— Извините, что побеспокоил в столь поздний час. Я хотел поговорить про Тимофея и Екатерину из четырнадцатого дома.

— Конечно, Гибил, мы вам всегда рады! Проходите! Грибной чай будете? Может, что-нибудь покушать хотите?

Дверь в ночь тихо затворилась. Над независимым Поселением, в пыльном ночном небе разносилось далёкое уханье ночных существ, а далеко над горизонтом медленно распускался едва заметный стационарный маяк.