Кондитерша с морковкиных выселок-2

Глава 1

- Как там было? – спросила меня Ветрувия, когда утром я появилась на террасе, уже привычно и на ходу завязывая тюрбан потуже.

- Где было? – спросила я машинально, думая о том, что произошло на самом деле с настоящей Апо и её мужем, и каким образом из всего этого выпутаться мне.

- В кустах! С красавчиком! – подсказала мне подруга и хихикнула, выставляя на стол хлеб, варёные яйца и нарезанную зелень, политую оливковым маслом.

- Всё нормаль… хорошо, - ответила я, изобразив улыбку. – Мне понравилось.

- А ему? – живо спросила Ветрувия.

- Не знаю, - тут я не смогла соврать и покачала головой.

- Как – не знаешь? А что он сказал-то после всего?

- Пожелал спокойной ночи. И… и ушёл…

Некоторое время Ветрувия молча обдумывала мои слова, а потом авторитетно заявила:

- Ничего, придёт обратно. Все они строят из себя, а потом приходят.

- Наверное, - согласилась я. – Давай есть. Сегодня много работы. У нас куча заказов, не будем заставлять клиентов ждать.

Мы поели, прихватили корзины и вышли на ежедневный сбор урожая, пока солнце не начало ещё нещадно палить.

Но работалось мне в этот день из рук вон плохо. И все мысли были не о варенье, а том, в какую скверную историю я вляпалась, пусть и не по своей воле. Но если Марино ничего не расскажет, то… то может, никто и не узнает, что какая-то девица, похожая на Аполлинарию, покупала мышьяк… А ведь всё получается так просто – настоящая Апо отравила мужа, а потом утопилась, потому что совесть замучила. Но постойте, кто же тогда пытался убить меня, приняв за Апо?

Может, брат понял, кто убил Джианне и решил отомстить? А потом струхнул со мной связываться?..

Главное, чтобы меня оставили в покое все эти доминиканцы, аудиторы и… адвокаты. Да, с услугами Марино Марини придётся, видимо, распрощаться. Вряд ли теперь он захочет со мной связываться, даже если поверит.

Правильно ли я сделала, что рассказала ему правду?

Повздыхав, я решила, что поступила верно. Поверит или нет – его дело. Главное, что я ни в чем не виновата, и когда призналась, тоже сняла камень с души. Как говорится: делай, что должен, и будь что будет.

А мне надо было варить варенье.

За эти дни на виллу «Мармэллата» не нагрянули ни миланские солдаты по приказу герцога, ни монахи святой инквизиции, ни даже просто соседи, вооруженные палками и камнями, и я постепенно успокоилась.

Через три дня была готова новая партия для отправки в «Чучолино» и синьору Занхе, и мы с Ветрувией поехали в Сан-Годенцо.

Признаться, я побаивалась, что теперь всё изменится, но город встретил нас так же, как раньше – шумно, ярко, распевая на каждом углу песенки про варенье и морковки. Ветрувия была в прекрасном настроении, постепенно успокоилась и я.

Марино Марини зря никогда ничего не делает и не говорит. Это уже я поняла на собственном опыте. И если он на прощение назвал меня «синьора Фиоре», значит, дал понять, что выдавать меня не намерен. А миланский аудитор, может, не такой умный, как Марино. Да и мало ли похожих на Апо женщин? Вот, меня с ней перепутали.

Прежде всего мы оставили часть горшков с вареньем в лавке у Занхи, получив расписку от управляющего, а потом поехали в «Чучолино», чтобы заодно и пообедать.

Переехав через мост, мы оказались возле площади, подъехали к остерии, и Ветрувия первая увидела новую вывеску и захохотала, уронив вожжи.

- Ну вы посмотрите, - всплеснула я руками, когда разглядела новое название остерии мастера Зино. – Учится маркетингу прямо на глазах. На лету вишенки ловит!

Над питейным заведением теперь красовалась новая резная вывеска, на которой большими буквами было написано:

«Чучолино э Дольчецца».

В переводе на русский это означало что-то вроде «Пьянчужка и Сладенькая цыпочка».

Обычно остерия была пустой в предполуденное время, поэтому я позволила себе похулиганить. Зашла и прямо с порога крикнула, уперев руки в бока:

- Хозяин! Дольчецца приехала! Разгружай варенье!

Мастер Зино тут же выглянул из кухни и сиял, как начищенная серебряная монетка.

- Хорошо придумано, а? – похвалился он и позвал Пьетро, чтобы тот перетаскал товар из повозки.

- Смотрю, у вас деловая хватка появилась. Хорошая вывеска, - похвалила я хозяина, посмотрела в окно, откуда была видна адвокатская контора, и тут же позабыла про Марино Марини.

Потому что за столиком возле окна сидел миланский аудитор. Медовый кот со сложной фамилией. Перед ним стояли фирменные блюда мастера Зино, и в серебряных розетках – моё варенье трёх сортов. И ломтики сыра, само собой разумеется.

Аудитор смотрел на меня очень благожелательно, даже ласково. Как кот на мышь, которая попалась в мышеловку.

- Добрый день, синьора Фиоре, - первым поздоровался он. – Смотрю, вы в прекрасном настроении?

Глупо получилось.

Я сразу поняла, что глупо.

Безутешная вдова, которая орёт на всю остерию, что она – сладенькая цыпочка. И это в присутствии следователя, который знает, что беднягу Джианне отравили.

Да, Полина, большей глупости не совершишь, даже если постараешься.

И сейчас надо это как-то объяснить. И желательно не так, как Расгулин из десятого «в» объясняет свои выходки.

- Доброе утро, синьор, - ответила я чинно. – Да, настроение прекрасное. Варенье хорошо уварилось – вот и повод для счастья. Нам, маленьким людям, для счастья надо очень мало.

- Мне кажется, только мудрый человек довольствуется малым, - ответил миланский аудитор, аккуратно промокая платочком губы. – Это глупцу всего всегда мало.

Тут я предпочла промолчать. А то ещё обвинит меня в неуёмной жадности из-за торговли.

- Значит, своё заведение достопочтенный мастер Зино назвал в вашу честь? – уточнил синьор Медовый Кот, и я напряглась, почувствовав подвох.

- Думаю, это в честь моего варенья, - сказала я как можно небрежнее. – Отличный деловой подход. К пьянчужке и сладенькой штучке придёт больше народу, чем только к пьянчужке.

- Соглашусь с вами, - аудитор отодвинул стул, поднялся из-за стола и подошёл ко мне, разглядывая с необыкновенной благостью.

- Что вы на меня так смотрите? – спросила я, подумав, не надо ли намекнуть, что между мною и хозяином остерии лишь деловые отношения.

Нет, пожалуй, не надо. Оправдываться – это всегда подозрительно.

- Простите, если смутил, - повинился синьор Медовый Кот, но в глазах у него не было абсолютно никакого сожаления.

Как и у Расгулова из десятого «в».

- А вы смутились, я вижу? – спросил аудитор, участливо заглядывая мне в лицо.

- Нет, - ответила я сдержанно. – Просто удивлена. Как-то неожиданно - встретить вас здесь.

- Почему – неожиданно? – пожал он плечами. – Вы сами презентовали мне это милое место. Расхваливали местную похлёбку и отбивные.

- Надеюсь, вам понравилось, - произнесла я, чувствуя всё большую неловкость.

- Повар готовит отменно, - охотно подхватил синьор Кот. – И отбивные – чудесны. Оказывается, их вымачивают в молодом виноградном вине, потом натирают специями и чесноком… Я даже попросил рецепт, чтобы мой повар приготовил то же самое, когда его светлость осчастливит мой дом визитом.

Вот так, значит. Намекнул, что он с герцогом Миланским на короткой ноге.

- А моё варенье вы не пробовали? – невинно поинтересовалась я. – Возможно, его светлости больше понравятся засахаренные фрукты, чем отбивная?

- Варенье тоже выше всех похвал, - так и просиял аудитор. – Теперь я понимаю, почему из-за него вся округа сходит с ума. Только и слышно – варенье от синьоры Фиоре… Великолепная морковка…

Больше всего я надеялась, что в этот момент не пошла красными пятнами. И ещё понадеялась, что господин Кот слышал только мой вариант морковной песенки, а никак не расширенный, с куплетцами про деревню, где морковка растёт лучше.

- Значит, ваша поездка не прошла даром, - сказала я, принудив себя улыбнуться. – Главное, чтобы его светлость остался доволен.

- Его светлость всегда был доволен моей работой. Надеюсь, не подведу его и в этот раз, - любезно признался мне синьор аудитор.

Надо же. И у него есть надежды. С виду – человек как человек. Может, и обойдётся…

- Но, вообще-то, я ехал к вам, - вдруг сказал аудитор ещё любезнее. – Хотел расспросить, как проехать к вашей вилле, но тут вы сами явились. Так что это – знак судьбы, дорогая синьора.

Мастер Зино как раз выходил из кухни, но, услышав последние слова, благоразумно юркнул обратно. И я осталась один на один с котом, у которого бархатные лапки, а в лапках – острые царапки.

- И… что вам от меня нужно? – спросила я, стараясь выглядеть спокойно и услужливо, как и полагается честной вдове, которая от всей души хочет помочь правосудию найти убийцу мужа.

- Я был у вашего адвоката, - доверительно продолжал синьор Медовый Кот, - уже сообщил ему… Кстати, оказывается, у него скоро свадьба. У синьора Марини. Вы знали об этом?

- Конечно, знала. Он женится на самой красивой девушке нашего города, - сказала я, лихорадочно соображая, что такого решил сообщить мне аудитор, если сам притащился в Сан-Годенцо.

И зачем, собственно, наведывался к Марино, если хотел поговорить со мной. Адрес узнавал? Или собирал информацию? И что, интересно, Мариночка ему наговорил? Учитывая нашу последнюю встречу… в кустах…

- Синьорина Барбьерри считается самой красивой? – уточнил аудитор. – А я слышал, что самой красивой здесь считают вас.

- Вы мне льстите, - сказала я замогильным голосом.

Вот и приехали, ягодки мои сладкие. Не просто так он завёл разговор про свадьбу Козы. Поди, папочка с мамочкой уже нажаловались, что некая развратная вдова соблазняет некого невинного младенца.

- Ничуть не льщу, - заверил меня аудитор. – Только повторил то, что слышал. Я здесь совсем недавно, но уже понял, что вы тут – настоящая легенда.

- Надеюсь, вам это не мой адвокат разболтал? – попыталась я перевести разговор в шутку, а сама нервничала всё сильнее. – Если это он, придётся урезать ему жалование. За разглашение деловой тайны.

- Нет, с синьором Марини мы говорили о другом, - любезно ответил аудитор.

- И… о чём же? – я невольно облизнула пересохшие от волнения губы.

- Я сказал вашему адвокату, что тело вашего мужа будет выдано для похорон. Можете предать его земле завтра. Из-за состояния тела я распорядился, чтобы его отпели в церкви Локарно, так что вам придётся прибыть туда завтра. Вы же приедете на поминальную службу по вашему дорогому супругу?

Он смотрел на меня такими чистыми и честными глазами, с таким искренним сочувствием, но почему-то мне очень хотелось спрятаться от этого взгляда под стол.

- Конечно, приедем, - заверила я аудитора. - И я, и его дорогая матушка, и его брат, и его сёстры. Все мы придём, чтобы проводить дорогого Джианне в последний путь.

- Примите ещё раз мои соболезнования, - сказал аудитор. – Понимаю ваше горе и надеюсь, вы позволите мне оплатить похороны вашего мужа. Господь заповедал помогать сиротам и вдовам. У вас, кстати, детей нет?

- Нет.

- Как печально, что после смерти мужа не остаётся утешения в детях, - скорбно покачал головой синьор Тиберт. – Хорошо, что остались хотя бы деньги и имущество…

- Если вы разговаривали с синьором Марини, - быстро сказала я, - то знаете, что после Джианне мне достались лишь усадьба, приобретенная по дешёвке, и десять монет, которые синьор Марини сразу же забрал в качестве оплаты его услуг. Так что никакого утешения, синьор. Просто никакого утешения. Одно любое горе. И я очень благодарна, что вы расщедрились и помогли бедной вдове оплатить похороны. Вы так добры… В наше время редко встретишь такого доброго человека… - я болтала напропалую, надеясь, что аудитору надоест меня слушать и он вернётся за столик, а ещё лучше – уберётся в свой Милан.

Мой метод сработал, и синьор Банья-Ковалло с улыбкой заверил, что всегда готов прийти на помощь ближнему, а потом милостиво отбыл к своему столику, заказав ещё варенья.

Я постаралась быстренько покончить с деловыми вопросами и изо всех сил сдерживалась, чтобы не смотреть в окошко, в сторону площади, выглядывая Марино Марини. Потому что аудитор хоть и ел варенье, но мне всё казалось, что он не спускает с меня глаз. Совсем как кот, который притаился возле мышиной норки.

Когда мы с Ветрувией ехали обратно, я сообщила ей, что завтра похороны Джианне.

- Скачешь Ческе, хорошо? – попросила я её.

- А сама что? – Ветрувия внимательно посмотрела на меня. – Боишься, что ли? Чего боишься?

- Не боюсь, - покачала я головой. – Просто неспокойно на душе. Ещё аудитор этот…

- Но если он отдал тело, значит, всё хорошо.

- Угу, - промычала я.

Если бы хорошо. Если бы, дорогая Труви.

На следующий день всё наше семейство в полном составе, включая тётушку Эа, с утра пораньше отбыло в Локарно. У меня не было черной траурной одежды, но Ветрувия ссудила мне чёрных кружев, чтобы прикрыть волосы. Мы с тётушкой Эа и Ветрувией ехали в повозке, остальные топали своими ногами. Ческа попыталась качать права, заявляя, что она – убитая горем мать, и у неё нет сил идти, но Ветрувия тут же предложила ей остаться. Стонать Ческа сразу перестала и угрюмо потопала по дороге, а следом за ней потянулись Миммо и Жутти, а за ними – Пинуччо.

Когда мы дотащились до Локарно – уже уставшие, все в пыли и основательно пропотевшие на жарком солнце, нам ещё пришлось выдержать долгую службу, пока священник перечитал над гробом с десяток длиннейших молитв. Хоть в гроб насыпали колотого льда, и закрыли крышку, но запах всё равно стоял такой, что мы с Ветрувией закрывали лица фартуками.

Остальные тоже прикрывались – кто платками, кто просто рукавом. С одной стороны, это было очень удобно – можно было изображать безутешное горе. Ческа с дочерьми стонали и выли, причитая на разные лады, отчего священник то и дело сбивался, и прощание с Джианне всё затягивалось.

Людей было немного, кроме нашей семьи – двое или трое незнакомых мне старушек. Аудитора не было, и я с облегчением выдохнула. Может, Труви права. Покрутился тут и уедет, сообщив, что кондитера прикончили неизвестные.

Ага. Мышьяком…

Наконец, неприятное дело было окончено, гроб перенесли в церковную ограду, опустили в могилу, и все мы бросили по горсти земли.

Священник прочитал ещё одну молитву – слава Богу, короткую, и мы, отправив Джианне в последний путь, с чистой совестью приготовились отправиться в обратный.

- Синьора Фиоре! – окликнул вдруг меня священник. – Задержитесь, прошу вас. Мне надо с вами поговорить.

- Ну что ещё… - заворчала Ветрувия.

- Наедине, - строго заявил священник, и моей подруге ничего не оставалось, как отбыть с остальным семейством в сторону лошади.

А мне ничего другого не оставалось, как встать перед святым отцом с видом смиренной овечки и приготовиться слушать.

- Вы уже давно живёте в нашем приходе, - священник смерил меня неодобрительным взглядом, - а я ни разу не видел вас в церкви. Поступило прошение от миланского аудитора синьора Банья-Ковалло.

Я чуть не закатила глаза, услышав это. Всё-таки выполнил своё обещание. Позаботился о душе бедной вдовы. Лучше бы помог материально.

- Синьор Банья-Ковалло просит, - важно продолжал священник, - помочь вам найти духовника. Приход решил назначить вам отца Бартеломью. Он уже ждёт вас исповедальне.

- Сейчас?! – переполошилась я. – Но… у меня такой день… Мужа похоронили… Дайте хоть в себя прийти… И у меня престарелая тётушка, ей надо поскорее домой…

- Все дела подождут, если речь идёт о спасении души, - назидательно произнёс священник и для пущей убедительности вскинул к небу указательный палец. – Исповедь облегчает любое горе. Именно потому, что в вашей жизни случилась такая потеря, вам и надо поскорее исповедоваться. Облегчить груз греха, очистить душу. Прошу вас, синьора, - и он приглашающее повёл рукой в сторону церкви. – Если так беспокоитесь за престарелую тётушку, то расскажите поскорее о своих грехах и отбывайте с миром.

Мне ничего другого не оставалось, как вернуться в церковь, где пахло ладаном, цветами и… гниющей плотью.

Я постаралась не дышать, пока священник проводил меня в исповедальню – маленькую комнатку в уголке церкви, в стороне от скамеек, на которых сидели прихожане.

Комнатка была без двери, просто занавешена плотной тёмной тканью. Рядом была ещё такая же занавеска, и я догадалась, что там будет находиться исповедник.

Внутри стояла маленькая скамеечка, я села на неё, занавеска на входе опустилась, стало полутемно и очень тихо.

Но, по крайней мере, здесь пахло только воском. От свечки, горевшей на полочке справа от меня.

И что теперь делать? Начинать каяться?

Я глубоко вздохнула, не зная, с чего начать, но тут справа от меня скрипнуло, пламя свечи колыхнулось, и открылось зарешеченное окошечко. По ту сторону решетки было темно, тем более что рядом со мной горела свеча, она мешала что-либо рассмотреть.

Понятно, всё сделано, чтобы было видно меня, а не чтобы видела я.

За решёткой кто-то был. Я услышала шорох и дыхание, а потом низкий мужской голос слегка гнусаво произнёс:

– Слушаю вас, дочь моя.

– Простите мне мои грехи, – тут же зачастила я, стараясь поскорее покончить с этим делом. – Я часто сердилась, иногда ругалась, злилась, говорила неправду…

– Подождите, дочь моя, – перебил меня священник. – Это исповедь, а не забег с сырыми яйцами на ярмарке. Давайте по порядку. На кого вы сердились?

Я подавила тяжёлый вздох. Всё ясно. Быстрой исповеди не получится. Отец Бартеломью оказался основательным занудой и решил, по-видимому, исполнять просьбу (или приказ) миланского аудитора со всем рвением божественной души.

– Так на кого же? – повторил священник.

– На многих, – обречённо заговорила я. – На покупателей, когда они торгуются, на родственников, когда они говорят глупости. Ещё я сердилась на нашу лошадь, потому что она не слушается меня, когда надо срочно куда-то поехать…

Когда я перешла к сороке, которая капнула помётом на мою рубашку, священник мягко остановил меня и предложил перейти к греху словесной брани.

– И тут со многими согрешила, – призналась я, постаравшись, чтобы голос звучал как можно жалостливее. – С синьором Зино ругалась – когда при нашем знакомстве принял меня за… за недостойную женщину. С его помощником ругалась – потому что он меня терпеть не может и всё время подначивает синьора Зино прекратить деловое сотрудничество со мной. С горшечником ругалась! Он поставки товара отменил без предупреждения! А синьор Зино? Этот, вообще, устроил на меня настоящую травлю, в суд подавал…

В течение минут пяти священник выслушивал мои жалобы, и когда я перешла к лошади синьора Луиджи, поинтересовался о грехе лжи.

– Ой, и тут согрешишь, святой отец, – призналась я, как на духу. – Вот сами подумайте. Приходит до двадцати заказчиков в день. Всем надо сварить варенье, и всем это надо срочно. Но у меня очередь на месяц вперёд. У меня рабочих рук не хватает. И приходится нагло врать. Мне так стыдно за это, но что поедлать? Говорю, что у нас заказ для герцога Миланского. Во-первых, это и уровень заказов повышает – вот, мол, смотрите, вдова Фиоре варит варенье для самого герцога! Значит, хорошее варенье, надо брать. А во-вторых, не скажешь «сварите сейчас варенье для меня, а герцог подождёт». Вот так и вру, грешница…

– Думаю, Господь Милосердный охотно простит вам этот грех, дочь моя, – сказал отец Бартеломью, и мне почему-то показалось, что он улыбается.

Я понадеялась, что смогла достаточно убедительно сыграть провинциальную торговку сладостями, но тут последовал новый вопрос:

– А что скажете насчёт греха вожделения и блуда, дочь моя? Вы одинокая женщина, сегодня предали земле вашего супруга, но вы ещё достаточно молоды, чтобы жить одной.

– Пока даже думать об этом не могу, – ответила я быстро. – У меня ещё так болит сердце по моему мужу, да и дел столько, что не до личной жизни. У меня семья, её прокормить надо…

– Вы – молодая, обеспеченная женщина, в самом расцвете сил, – продолжал священник. – Даже до Локарно доходят слухи, что вы смутили покой мужчин целого города Сан-Годенцо.

– Уверяю вас, слухи весьма преувеличены, – заверила я его горячо. – Просто по роду моей работы приходится общаться с мужчинами. А мужчины, знаете, существа такие – говоришь «нет», а им слышится «может быть, если проявите настойчивость». В наше время так трудно оставаться добропорядочной женщиной, святой отец, но я прилагаю к этому все усилия. Даже палку с собой вожу. Для особо непонятливых.

– Понимаю вас, – посочувствовал отец Бартеломью. – Но тут главное, чтобы ваше сердце оставалось чистым. Чтобы вы не пускали в душу соблазн. Тело немощно, оно всегда откликается на горячие волны плотского искуса.

– Не волнуйтесь, отец мой, – заверила я его от всего моего чистого сердца, – это в мои планы точно не входит. Сейчас вызреет смородина – вот тут пойдёт горячая пора, я вас уверяю. Не до плотских искусов! Тут главное побыстрее собирать, да варить.

– Похвальное рвение. Как говорится в притче Соломоновой: мудрая жена устроит дом свой. Это хорошо, что вы так стараетесь о благе своей семьи. Но к нам пришла жалоба, что вы соблазнили и вступили в греховную связь с неким юношей, адвокатом из Сан-Годенцо…

– Наглая ложь! – воскликнула я, так и подскочив на лавочке. – Жалоба от Барбьерри, я полагаю? Так тут всё просто! Я сотрудничаю с остерией, которая конкурирует с остерией, что принадлежит синьору Барбьерри. Отсюда и ноги растут у всех этих жалоб!

– То есть у жалобы нет оснований? – уточнил священник. – Может быть, вас что-то связывает с этим юношей?

– Абсолютно ничего! – горячо ответила я. – Только деловой контракт! Чтобы вы знали, синьор Марини – благородный молодой человек. В нём прекрасная внешность соединилась с прекрасной душой и благородным сердцем. Редко такое встретишь. И у него есть невеста, и он верен ей… – тут я осеклась.

Какие-то странные вопросы задаёт этот священник.

Священник ли?!.

Я подорвалась со скамейки пулей, выскочила из исповедальни и в одно мгновение отдёрнула занавеску, открывая соседнюю комнатку.

Так и есть. Там на скамеечке, вытянув длинные ноги, сидел миланский аудитор – синьор Банья-Ковалло, и зажимал нос, чтобы говорить гнусаво.

Глава 2

– Вы что за представление устроили? – начала я свистящим шёпотом, потому что была возмущена до глубины души.

Аудитор ничуть не смутился, а опустил руку, освобождая свой нос, и приветливо мне кивнул.

– Доброго дня, синьора Фиоре, – сказал синьор Медовый кот и поднялся с лавочки, одёргивая куртку.

– Как вы посмели? – напустилась я на него. – Это тайна исповеди, вообще-то!

– Это было ради установления правды, – ответил он таким тоном, что ещё больше разозлил меня.

Но злиться на приближённого герцога – занятие неблагодарное.

– Господь накажет вас за обман! – сказала я, не зная, чем ещё можно припугнуть особу, приближённую к герцогской короне.

Но на аудитора и это не произвело ни малейшего впечатления.

– С Господом я сам договорюсь, – заверил он меня. – А вот вы не боитесь кары небесной? Это ведь вы залезли в мой кабинет и в дом судьи в Локарно. Что искали? Документы о смерти мужа?

Весь мой бойцовский пыл разом угас. Я оглянулась, убедившись, что в церкви никого нет, и ответила, благоразумно понизив голос:

– Это всё неправда!

– Не надо врать, синьора. Я же не ваша глупая лошадь, – усмехнулся аудитор. – На окне в судебном здании – лоскут от вашей юбки. Оставленный в доме судьи фонарь – тут не надо быть гением мысли, чтобы обо всем догадаться.

– Фонарь-то тут при чём?! – перепугалась я не на шутку. – Фонарь вы мне не пришьёте, а юбку я порвала в вашем кабинете, когда была у вас на аудиенции. Подходила к окну и зацепилась. Да мало ли похожих юбок на свете!

– Встречаются, – согласился аудитор. – Но самое интересно, что обрывки этой юбки – разорванной почти по всем швам – я нашёл на постоялом дворе в Локарно. В той комнате, где заночевали вы. А устроил вас туда некий молодой синьор. Как сказал хозяин – ангельски красивый. Но это тоже не факт… Мало ли красивых людей на свете? Но вот ведь какая интересная вещь… – он нарочито задумчиво возвёл глаза к церковному своду и потёр подбородок, – Фонарь сделан не в Пьемонте. На нём клеймо кузнеца из Болоньи… И я подумал – у кого из жителей этого края и каким образом может оказаться такой фонарь? Если только какой-то житель Болоньи переехал сюда… Или кто-то учился в Болонье… Наверное, какой-то юноша, бывший студент. Фонарь-то совсем новый…

Так. Марино попался. Это очевидно. А он был уверен, что на фонарь к лицу не пришьёшь! Наивный!

– Это мой фонарь! – сказала я отчаянно. – Я была актрисой в передвижном театре, мы много путешествовали с труппой, были и в Болонье, там я купила этот фонарь. Клянусь, что не замышляла ничего плохого, и была совершенно одна.

– Да, он мне то же самое сказал… – задумчиво заметил аудитор

– Кто? – выдохнула я.

– Ваш адвокат, синьор Марини, – медленно произнёс аудитор. – Он сказал то же самое – что фонарь принадлежит ему, что он залез в здание суда и в дом судьи, чтобы посмотреть заключение по смерти Джианне Фиоре. Разумеется, не замышлял ничего дурного и был совершенно один.

Это был провал. Полнейший и бездарнейший провал нашей с Марино деятельности в роли взломщиков-домушников.

– Что вы предпримете? – спросила я напрямик.

Некоторое время аудитор внимательно смотрел на меня, чуть улыбаясь уголками губ. Я затаила дыхание.

– Пока не предприму ничего, – ответил синьор Медовый кот, только что поймавший двух глупых мышат в мышеловку. – Пока я выясняю, что тут происходит. Пока ваша исповедь принята, грехи отпущены, можете идти. Но если задумаете в чём-то признаться…

Я вылетела из церкви, даже не попрощавшись.

Ветрувия и тётушка Эа ждали меня в повозке, остальные Фиоре потопали домой, не дожидаясь нас.

– Ну как? Отпустили тебе грехи? ­– спросила Ветрувия, лениво потягиваясь и подбирая вожжи.

– Да, – коротко ответила я, забираясь в повозку. – Поехали.

– Ага, поехали, – согласилась Ветрувия. – И так полдня потеряли. Придётся сегодня в самый солнцепёк поработать.

– Не придётся, у меня дела, – сказала я, лихорадочно обдумывая, что делать, и кто в этом во всём виноват. – Сейчас отвозим тётушку Эа домой, потом едем в Сан-Годенцо. И это надо сделать как можно быстрее. Труви, постарайся, пожалуйста.

– Что за дела? – удивилась я.

– В качестве покаяния мне велели поставить три свечки в остерии мастера Зино и помолиться святому Амвросию, – я снова начала грести грехи, сознательно солгав.

– Они там спятили, что ли? – хихикнула Ветрувия, погоняя лошадь. – Какое-то странное покаяние.

– И не говори, – согласилась я.

– Ладно, уважим Господа Бога и его слуг, – моя подруга ловко развернула лошадь, направляя её с площади в переулок. – Хоть бедолагу Джианне похоронили, и то хорошо. А то помер не по-человечески, да ещё столько времени провалялся в леднике, как кусок протухшей рыбы.

Меня замутило, после её слов. И снова я почувствовала тот противный запах гнили. Наверное, мои волосы и одежда пропитались этим запахом. Но вымыться я уже не успею. Потому что надо срочно, прямо очень срочно поговорить с Марино Марини. Даже если он будет визжать и отбиваться.

Добросив тётушку Эа домой, мы с Ветрувией дали немного отдохнуть лошади, и сразу поехали в Сан-Годенцо. Я даже не стала придумывать предлог – варенье, там, отвезти, купить что-то на виллу...

По дороге я молчала, обдумывая ситуацию с аудитором, и Ветрувия это заметила, конечно же.

– Ты чего такая хмурая? – спросила она шутливо. – Тебе не все грехи, что ли, отпустили? Парочку оставили?

– Нет, всё простили, – ответила я ей в тон. – Они бы лучше так долги прощали, как грехи.

Моя подруга весело посмеялась, но я только и смогла, что выдавить улыбку.

Повозка протащилась по дороге ещё с полчаса, Ветрувия успела спеть все куплетцы из песенки про сладкую морковку, а потом опять спросила:

– Да что с тобой? Из-за Джианне, что ли, распереживалась? Брось! Другого найдёшь.

– Ты права, – согласилась я, только чтобы она отвязалась от меня и дала подумать.

В Сан-Годенцо мы сразу отправились к маэстро Зино, я оставила там Ветрувию с повозкой и лошадью, а сама перебежала площадь и зашла в здание адвокатской конторы.

Мне повезло – Марино был здесь, но как раз собирался уходить, я поймала его на пороге. Адвокат снова был в чёрной долгополой накидке и чёрной шапочке. Я уже знала, что так он одевается, если предстоит выступать в судебном заседании.

– Надо поговорить, – я без обиняков толкнула его в грудь, отправляя обратно в кабинет, выставила вон обалдевшего от такого обращения Пеппино и закрыла за ним дверь.

– У меня нет времени, синьора, – произнёс адвокат довольно холодно, усердно отводя при этом глаза.

– А придётся найти, – сказала я, взяла его за кружавчики на груди и заставила сделать несколько шагов назад, чтобы отошёл к противоположной стене.

– Вы что себе позволяете… – произнёс Марино весьма неуверенным тоном.

Зато посмотрел на меня.

Прямо на мои губы.

– В глаза смотри! – зашипела я на него, стараясь говорить потише, чтобы Пеппино, обожавший подслушивать под дверью, ничего не разобрал.

Бесстрашный воин против германцев, уличных хулиганов и колдовских деревьев медленно поднял взгляд.

– Фокус сюда, – велела я ему, указав правой рукой себе в правый глаз. – Ты что наболтал миланскому аудитору? Ты почему мне ничего не рассказал? Если решил взять вину на себя, то хоть как-то бы сообщил! Письмишко бы написал! Ты понимаешь, что мы себя выдали этому миланскому коту с потрохами?! Как ты адвокатом работаешь, если так легко попадаешься?

Некоторое время он молчал, хмуря брови, а потом усмехнулся.

Я готова была укусить его за эту ухмылочку! Нашёл время ухмыляться!

Он откинул голову, прислонившись затылком к стене, а я продолжала держать его за манишку – или что там у них носили в это время.

– Ну? – грозно потребовала я, потому что молчание затягивалось.

– А ты что сказала? – спросил он, по-прежнему глядя в потолок.

– Разумеется, взяла всю вину на себя, – огрызнулась я. – Сказала, что ты ни при чём. Только вряд ли он поверил.

– Вряд ли, – согласился Марино.

– Так что за дела, Мариночка?! Что теперь предлагаешь делать? Он сказал, что пока разбирается в ситуации, но ситуация-то у нас – ой-ё-ёй и ай-я-яй! – я старалась говорить шёпотом, но получалось плохо.

– Начнём с того… – сказал адвокат тоже тихо и теперь посмотрел мне прямо в глаза.

С ухмылочкой.

– Начнём с того, – продолжал Марино, – что я даже не понимаю, о чем ты говоришь. Я не брал на себя никакую вину, и когда недавно разговаривал с синьором Банья-Ковалло, он не упоминал о том, что кто-то лазал в его дом и в здание суда.

– Но фонарь… – тут я растерялась. – Он сказал, что прижал тебя к стенке фонарём из Болоньи…

– Пока меня прижала только ты, – сказал Марино так же тихо. – И продолжаешь прижимать. Может, местами поменяемся?

В одну секунду меня словно подхватило вихрем и прижало спиной к стенке.

Я всё ещё держала адвоката за кружавчики, но теперь уже он требовал от меня ответа, поставив одну руку на стену, рядом с моей головой, и почти касаясь лбом моего лба.

– То есть ты пришла мне сказать, что синьор аудитор обманул тебя, как ребёнка, и ты призналась ему, что мы с тобой просматривали его документы? Так? – голос Марино звучал обманчиво сладко, и у меня задрожали коленки.

Но вовсе не от любовного волнения.

– То есть… – пробормотала я.

– Почему ты не сказала, что будешь отвечать на вопросы только в присутствии твоего адвоката? – продолжал он с напором. – Тебя пытали? Тебе угрожали?

– Нет, – мрачно ответила я, понимая, какого дурака сваляла. – Не пытали и не угрожали. Я просто испугалась за тебя.

– А за меня не надо пугаться! За себя бойся! – вдруг рыкнул он, пристукнув ладонью по стене, так что я с перепугу отпустила его воротничок и втянула голову в плечи.

Стало тихо, только слышно было, как голуби ворковали за окном.

Марино отступил от меня, бросил документы на стол, стянул с головы шапочку и отправил туда же, а потом с тяжёлым вздохом взъерошил волосы и потёр ладонями лицо.

– Я считал тебя самой разумной женщиной в этом городе. Пожалуй, даже на всём свете, – заговорил он, снова приближаясь ко мне почти вплотную и поставив на стену уже обе ладони, справа и слева от моей головы. – А ты вот так легко и глупо выболтала Медовому коту всё и сразу? Вас опять не поменяли местами с настоящей кондитершей?

– Прости, – пробормотала я покаянно. – У меня в голове что-то разладилось, когда он сказал, что ты признался…

– Запомни, будь добра, – продолжал Марино тихо, почти вкрадчиво, – во всём я признаюсь, только когда предстану перед престолом Господа Бога. До этого трижды подумаю, прежде чем говорить.

– Прости… – протянула я ещё жалобнее и посмотрела на него, уже чуть не плача.

– Свалилась ты на мою голову… – произнёс он внезапно охрипшим голосом и перевёл взгляд на мои губы.

Неужели, будет целоваться? Я мгновенно забыла про миланского аудитора, про свою глупость, про Ветрувию, ждавшую меня в остерии «Чучолино и Дольчецца». Поцелует после всего, что я ему наговорила там, в саду? И после того, что наговорила аудитору? И вообще… Пеппино под дверями подслушивает…

Примириться поцелуем мы не успели, потому что дверь в кабинет внезапно распахнулась, и на пороге появилась синьорина Коза.

Ей хватило одной секунды, чтобы понять, что происходит.

Собственно, ничего не происходило, и не известно, произошло бы что-то, но я прекрасно понимала, как девица видит всё со стороны. Я прижата к стеночке, Мариночка прижимает, мы почти клювик к клювику, как воркующие голубки… И, положа руку на сердце, не так уж и не права была Козима в своих подозрениях.

Из-за её плеча высунулась виноватая физиономия Пеппино.

Ещё один нежелательный свидетель.

Марино медленно оторвался от стены, и лицо у него было такое, что на месте Козочки я бы поостереглась, но Козочка уже помчалась вскачь по горам и по долам.

– Мать моя! – прошипела она, заходя в кабинет. – Что видят мои глаза?!. Эта девка всё никак не уймётся? А ты, кариссимо, – тут она язвительно улыбнулась жениху, – ты с ней, наверное, про варенье говорил? Только дела? Только работа, так?

– Ты всё неправильно поняла, – сказал Марино сдержанно. – И разве не знаешь, что я не люблю, когда ко мне врываются без стука?

– Конечно, не любишь! – дала волю голосу Козима. – А то вдруг помешают говорить о варенье!

– Синьорина, – посчитала я нужным объясниться, – всё, действительно, выглядит странно, но уверяю вас, что ваш жених вне подозрений…

– А ты замолчи! – она посмотрела на меня с ненавистью, и сдобное личико так и перекосило. – В тебе нет ни капли гордости, ведёшь себя, как уличная девка…

– Козима! – одёрнул её адвокат.

– Что – Козима? – она обернулась к нему. – Ты мне сердце разбиваешь, жестокий! Говорил мне о любви, о наших будущих детях, а сам?.. Марино, милый, любимый, дорогой… – она бросилась ему на шею, уже захлёбываясь слезами. – За что ты со мной так? Ведь я лучше её! Она вдова! Все знают, что она крутит с каждым мужчиной в этом городе! А я…

– Успокойся, иди домой, потом поговорим, – Марино расцепил её руки, взял под локоть и выпроводил вон. – Пеппино! – раздалось из коридора. – Проводишь синьорину. Потом придёшь в суд. Я и так опаздываю.

– Милый! – взвизгнула Коза, и в коридоре послышалась какая-то возня.

– Поговорим дома, – снова услышала я голос адвоката. – У нас скоро свадьба. Не давай повода для сплетен. Милая, – а потом раздался звук поцелуя.

Тут ошибиться было невозможно.

Меня передёрнуло, как от удара током.

Милая. Поцелуйчики.

А кто совсем недавно валял честную вдову по травке?!. А сейчас в кабинете что было, скажите пожалуйста, синьор адвокат?

Когда спустя полминуты Марино Марини вернулся в кабинет, я кипела почище его милой Козочки. Но сказать я ничего не успела, потому что Марино выглянул в окно, посмотрев на часы на башне ратуши, надел шапочку, сунул под мышку документы и сказал, как приказал:

– Быстро в суд. От меня ни на шаг. После суда поговорим.

Из здания адвокатской конторы мы выскочили почти бегом и бросились через площадь, к зданию суда.

– Мне ждать снаружи? – уточнила я, еле поспевая за ним.

– Нет, заходи в зал. Там будет много народу, постоишь с ними. Процесс быстро закончится. Думаю, за полчаса управимся. Даже быстрее.

– Ого, быстро, – сказала я и не удержалась, спросила с сарказмом: – Я так понимаю, подсудимого уже приговорили?

– Судья хочет его казнить, но думаю, мы обойдёмся штрафом, – спокойно ответил Марино.

– Ого, – теперь я изумилась совершенно искренне. – А что он натворил.

– Убил жену, – будничным тоном ответил адвокат.

– Убил жену?! И ты хочешь добиться штрафа?

– Рассчитываю на это, – он скупо усмехнулся.

Мы влетели в двухэтажный каменный дом на другом конце площади, взбежали по лестнице и зашли в зал, где было столько народу, что я сперва растерялась.

Что тут происходит? Процесс века? Может, убийца – какой-то важный человек? Почему столько зрителей? Причём, стояли тут и школяры, и мужчины в таких же накидках и шапочках, как Марино, но ещё больше было женщин разных возрастов и сословий. В первых рядах на скамеечках сидели разнаряженные дамы с веерами, у стены толпились дамы, одетые попроще, но державшиеся с не меньшим достоинством.

При появлении Марино Марини, всех просто залихорадило. Многие захлопали в ладоши, кто-то желал адвокату успеха в этом безнадёжном деле.

Он взглядом велел мне остаться, а сам прошёл к столу возле окна, разложил документы.

Напротив входа, на возвышении, стояло большое кресло. Для судьи, догадалась я, и вскоре появился сам судья – важный, с красным, лоснящимся лицом, в черной накидке, но с толстой золотой цепью на мощной груди.

Когда он уселся в кресло, ввели обвиняемого – в кандалах, под охраной двух вооружённых мужчин.

Обвиняемый не производил впечатления важного человека или жестокого убийцы. Да и, вообще, впечатления не производил. Был тощий, с тощим измождённым лицом, узкоплечий, сутулый…

– Слушается дело Дуранте Азинелли, – важно сказал судья. – Обвинитель, вчера мы слушали показания свидетелей, сегодня кратко огласите обвинение.

От стола, стоявшего напротив стола Марини, подошёл человек в такой же накидке, как у адвоката, только в красной шапочке, а не в чёрной.

– Синьор судья! Синьоры присутствующие! – начал «красная шапочка» с полупоклоном в сторону судьи.

– И синьорины! – крикнули басом из зала, и народ жизнерадостно покатился со смеху.

Судья благодушно хохотнул, обвинитель, которого перебили, покривился, а на лице Марино не появилось и тени улыбки. Как и на лице обвиняемого.

Я пристроилась у стены, то и дело поднимаясь на цыпочки, чтобы лучше видеть.

Мне впервые предстояло присутствовать на средневековом суде, и впервые я должна была увидеть Марино Марини в деле. До этого я как-то всё время забывала, что его работа – это не только мои контракты и переговоры с Занхой.

– Увидите, Марини раскатает Обелини, как колесо коровью лепёшку, – негромко сказал мужчина рядом со мной своему соседу.

– Не в этот раз, – возразил сосед. – Доказательства против обвиняемого, свидетели всё видели, да он и сам признал вину.

– Спорим на двадцать сольдо?

– По рукам!

Мужчины обменялись рукопожатием.

Судя по шепотку в зале, многие заключали пари. Похоже, маэстро Зино был прав – каждое судебное заседание с участием адвоката Марино Марини само по себе было представлением.

Речь обвинителя заняла минут двадцать. Было видно, что он очень старался и заучил её наизусть – делал выверенные драматические паузы, как хороший актёр то повышал голос, то говорил чуть ли не трагическим шёпотом. А уж какие жесты!.. Какая мимика!.. Когда он горячо и с экспрессией обличал подсудимого в убийстве слабой женщины, с которой тот прожил тридцать лет, у меня мурашки по спине пробежали. Вот бы такого актёра в наш школьный драматический театр…

Тут я мысленно одёрнула себя. Вообще-то, серьёзные дела решаются, да и у меня проблемы посерьёзнее, чем драмтеатр, в который я могу никогда не попасть, если синьор Банья-Ковалло примется за дело с таким же рвением, как синьор Обелини.

По речи обвинителя выходило, что средь бела дня, когда убийца починял изгородь, к нему подошла жена и заговорила, и тут на глазах у соседей синьор Азинелли толкнул синьору Азинелли, в девичестве синьорину Пуччи, отчего она упала, ударилась затылком о камень и сразу умерла.

– Несмотря на смягчающие обстоятельства в виде признания вины, – закончил своё эффектное выступление обвинитель, – я, как представитель семьи Пуччи требую для убийцы самого справедливого наказания. Как говорит Писание – око за око, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу! А я добавлю ещё – жизнь за жизнь! Ибо это и называется справедливостью!

По окончании речи многие прослезились, некоторые даже поаплодировали, а две дамы возле стены заплакали, заламывая руки, и умоляя судью о справедливом возмездии – то есть о виселице.

– Сестра и мать карги, – вполголоса сказал стоявший возле меня мужчина своему соседу. – Прямо убиваются.

– Обелини уже выиграл, – ухмыльнулся тот. – Так что двадцать сольдо мои.

Закончив речь, обвинитель раскланялся на все стороны и удалился гордой походкой к своему столу.

Я посмотрела на убийцу. Тщедушный, заморенный жизнью мужичонка. Толкнул жену. Она упала. Вряд ли он хотел ее убивать. Судя по лицу, он уже смирился с казнью и просто ждал конца этому балагану. А то, что тут устроили настоящий балаган – у меня сомнений не было. Марино Марини правильно говорил, что женщине не надо соваться в суд. Стоило только представить, что я вот так же могу сидеть на скамеечке, в кандалах, а вокруг будет толпа зевак, и все будут хихикать, хлопать в ладоши и биться об заклад – признают меня ведьмой или убийцей, или нет… А если ещё и пытать будут на потеху толпе…

У меня снова по спине пробежали ледяные мураши, и я зябко передёрнула плечами, хотя в зале было жарко и душно.

– Обвинение закончило, прощу защиту, – произнёс судья, обмахиваясь ладонью.

Марино Марини коротко поклонился и вышел на середину зала.

Зрители притихли и замерли. Я тоже уставилась на адвоката. Сейчас он как толкнёт встречную речь… Как растрогает всех до рыданий…

А он, к тому же, был красивый, как с картинки. Стройный, широкоплечий, и с чёрными длинными кудрями… Ленский какой-то, честное слово. Так и ждёшь, что сейчас начнёт читать стихи нараспев.

– Достопочтенный судья! Уважаемые signore e signori (дамы и господа)! – начал Марино, и в зале стало тихо-тихо.

По-моему, мы все даже дышать перестали.

Марино Марини обвел нас взглядом, прошла секунда, другая, третья, но он почему-то молчал.

Голуби за окном громко ворковали, откуда-то издалека донёсся молодой задорный голос, распевавший песенку про сладкую морковку…

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа! – снова повторил Марино, и, кажется, мы все одновременно вздохнули, выдохнули и снова затаили дыхание.

Секунда, вторая, третья…

Почему Марино молчит? Забыл свою речь? Или заволновался?

Я перепугалась почти так же сильно, как когда поняла, что Медовый кот обманул меня, словно первоклассницу.

Не надо было мне рассказывать про аудитора перед судебным заседанием! Но я же не знала… Фу ты! Полиночка, у тебя одна отговорка глупее другой!

– Мы слушаем вас, – пришёл на помощь судья. – Продолжайте, синьор Марини.

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа! – начал адвокат в третий раз и снова замолчал, глядя на нас всех серьёзными, почти суровыми глазами.

Обвинитель первый зашевелился и кашлянул в кулак.

Кто-то в толпе зрителей неуверенно хихикнул.

Мы ждали продолжения.

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа! – произнёс Марино Марини в четвёртый раз и… опять замолчал.

– Простите, ваше знаменитое красноречие решило сегодня подремать? – язвительно осведомился синьор Обелини.

Кто-то среди зрителей с готовностью засмеялся.

– Достопочтенный судья, уважаемые дамы и господа, – снова начал адвокат и замолчал.

– С вами всё хорошо, синьор Марини? – осведомился судья. – Вы уже нас поприветствовали. Переходите к делу, будьте добры. Не тяните время.

Марино Марини кивнул и торжественно сказал:

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа!

– Да он издевается над нами! – крикнул господин Обелини. – Я бы расценил это, как неуважение к суду!

– Подумываю над этим, – произнёс судья с плохо скрытым раздражением. – Синьор Марини! У вас есть что сказать по делу?

Зрители зашумели, обсуждая то непонятное, что сейчас происходило.

Марино кивнул, и опять стало тихо. Мы ждали.

– Достопочтенный судья, уважаемые дамы и господа, – произнёс он, как будто его заело на этой фразе.

Хохот грянул такой, что мимо окна пролетели стрелой испуганные голуби. Обелини что-то кричал, грозно потрясая указательным пальцем, судья стал совсем красным.

– Мои двадцать сольдо! – заорал совершенно не понижая голос мужчина-спорщик. – Ну что там насчёт раздавленной коровьей лепёшки? Гоните денежки, синьор! Похоже, у хвалёного адвоката ось поломалась!

В зале словно сошли с ума. Все кричали, размахивали руками, Обелини то гомерически хохотал, то грозил кулаком, а судья хмурился всё сильнее.

В этом безумии один лишь Марино оставался спокойным и безучастным. Некоторое время он стоял, будто не слыша насмешек и оскорблений, а потом вдруг улыбнулся и поднял руку, призывая всех к вниманию.

Тут же стало тихо, и даже синьор Обелини застыл с раскрытым ртом.

– Достопочтенный суд, уважаемые дамы и господа, – сказал Марино и широко улыбнулся, показав белые и ровные, как очищенный миндаль, зубы. – Прошло не более четверти часа, и вы меня уже все убить были готовы. Хотя я всего лишь несколько раз повторил одну и ту же фразу. А представьте, этот несчастный, – он указал в сторону подсудимого, – тридцать лет терпел синьору Азинелли, которую мы все знали под прозвищем Ржавая Пила.

Хохот грянул такой оглушительный, что я вздрогнула от неожиданности. Хохотал даже судья, вытирая глаза кружевным платочком. Даже конвой смеялся, позабыв, что следует охранять подсудимого. Некоторые так ослабели от смеха, что прислонились к стене или повисли на плече у рядом стоящих. Обелини, заржав, как жеребец, рухнул на стул, сдёрнув красную шапочку и обмахиваясь рукой. Не смеялись только обвиняемый и сам виновник судебного беспорядка – синьор адвокат.

Еле выговаривая слова и постоянно прыская, судья огласил вердикт:

– Подсудимый Дуранте Азинелли приговаривается к штрафу в пользу казны и в пользу семьи покойной синьоры Ржа… Азинелли! Судебное рассмотрение закончено! – он поднялся из кресла и удалился, всё ещё покатываясь от смеха.

Марино сделал в сторону обвинителя полупоклон, синьор Обелини ответил таким же коротким поклоном, натянул красную шапочку почти до ушей, подхватил свои бумаги и ушёл, сопровождаемый шутками и смехом.

Все смотрели на уходившего посрамлённого обвинителя, но я смотрела на Марино Марини. Он подошёл к убийце, похлопал его по плечу, и пока снимали кандалы, лицо у синьора Азинелли сморщилось, как печёное яблоко, и он… заплакал. Тихо, отворачиваясь, чтобы не заметили слёз. Марино сразу заслонил его собой, оставаясь таким же восхитительно спокойным и невозмутимым. Когда кандалы были сняты, осужденного отпустили. Он неуверенно шагнул к выходу, и его встретили дружескими тычками и поздравлениями.

Родственники покойной синьоры Азинелли тоже, кстати, выглядели не слишком огорченными. Они прошли мимо меня, горячо обсуждая, кому из них какая часть штрафа полагается.

Но, конечно же, главные овации заслужил синьор адвокат. Когда он направился к выходу, его проводили такими восторженными воплями и визгами, что впору было затыкать уши.

Проходя мимо меня, Марино взглядом велел мне идти следом.

Я выскользнула из зала суда вместе с толпой, и догнала адвоката на середине площади.

– Идём в «Чучолино», там можно поговорить без свидетелей, – коротко произнёс он и ускорил шаг, а я засеменила следом, на некотором расстоянии.