Кому много дано, книга 4

Глава 1. И что, все оказалось так просто?

— Строганов, а ведь ты должен быть на работах по зарядке амулетов! — Карась тычет пальцами в служебный планшет. — Точно, прямо сейчас обязан там быть.

— Да, я в курсе.

— Вместо этого…

— Вместо этого требую встречи с господином Беломестных, начальником нашей колонии.

— Ишь какой, “требую!” Для обращений воспитанников у нас имеется специальный почтовый ящик, висит у столовой; если твое обращение покажется содержательным и требующим решений на уровне высшей администрации, — в чем лично я сомневаюсь, Строганов! — то оно попадет на стол Федору Дормидонтовичу в течение пяти рабочих дней…

Прилагаю колоссальные волевые усилия, чтобы не прописать Карасю по морде, или хотя бы не заорать — в нее же.

Во-первых, не поможет. Только хуже будет. Во-вторых, он же, падла, на это меня и выводит.

Мы стоим на крыльце административного корпуса — ну то есть, это Карась стоит на крыльце, а я — снизу; за плечами у него два охранника, которые тут по уставу всегда караулят вход. Зеркальные визоры закрывают глаза, рот у каждого недовольно перекошен. Не пустят, бараны. Если бы Карась не торчал тут, то еще может быть…

— А пока — минус десятка, Строганов! Смотри, так ты из середняков в двоечники переползешь! Как вы их называете: отрезки? Вот! Сейчас вызову дежурного охранника, чтобы тот тебя препроводил обратно в цех… Эй! Стой! Куда пошел? Строганов! Еще минус десять!

Браслет на запястье противно вибрирует, но мне сейчас не до него. Нужно решать другую проблему.

Я вернулся из Тары вчера вечером. И весь вечер не мог понять, что не так в колонии: вроде бы все как всегда, но невидимая нездоровая тяжесть разлита в воздухе, в корпусе большинство пацанов молчаливые, хмурые.

На следующий день отменилось занятие по магии — оказалось, Немцов сидит в карцере не пойми за что. Вместо этого нас потащили к Шнифту на зарядку амулетов.

В рабочем цехе я поймал Фредерику, и мы вместе устроили дедуктивный анализ: что происходит. Анализ продлился недолго и недвусмысленно показал, что происходит фигня! — и связана эта фигня с тем, что творится на встречах, организуемых для воспитанников благолепным пожилым эльфом с непроизносимым именем. Морготов “Мост взаимопомощи”! Так и знал, что тут какая-то подстава!

Карлос оперативно метнулся в медблок и пообщался с немцовской пассией. Та рассказала, что Макара скрутили в то самое время, когда он (очевидно!) направлялся на встречу “Моста”, чтобы пресечь творящиеся там безобразия.

— Говорит: Сережа, это ужас какой-то! Но теперь вы с Егором здесь — слава Богу! Вы обязательно разберетесь! — пересказал Карлос, помахивая врученным ему контейнером с пирожками. — Я в натуре не понимаю, кто в этой колонии должен проблемы решать: администрация или мы?!

— В натуре вопрос риторический, Серега, — сказал я. — Ставь сюда пирожки, зови Гундрука. И тех, кто на эти встречи ходит, тоже зови. Только по одному.

— Степана тоже звать? — как бы невзначай спросила Фредерика.

— Не надо, без него разберемся.

И мы, ясное дело, разобрались.

Несмотря на шипение Шнифта, прямо во время работ с амулетами провели серию расспросов. Ребята просто подсаживались к нам за стол, а мы с ними беседовали. Кто отвечал честно — получал пирожок. Кто запирался — тому Гундрук обещал устроить индивидуальный зачет по физкультуре.

В итоге картина сложилась быстро, все пирожки разобрали, особый зачет никому не грозит.

Да и не было там ничего такого… личного, что имело бы смысл скрывать. Дерьмом замазали всех.

И мы — я, Карлос, Фредерика или Аглая, да хоть Гундрук! любой из тех, кто не ходил на занятия! — мы могли бы заметить, что там происходит что-то не то. Однако махнули рукой: ерунда, просто розовые сопли для снежинок, нуждающихся в поддержке.

А там…

— Да как эта хрень вообще сработала? — досадливо-изумленно рыкнул Гундрук, расправляя плечи и окидывая взглядом цех.

Пацаны и девчонки молча корпели над амулетами, никто ему ничего не ответил. Еще один риторический вопрос.

— Вываривание лягушки, — сказал я, — и долбаное окно Овертона. Классика. Ну и еще, знаешь: круго-вая порука мажет как копоть…

— Елки, Строгач, ты о чем вообще? Какие копченые лягушки в окне?

— Забей, братан…

Те, кто ходили на встречи “Моста”, вне этих встреч не спешили рассказывать, что там было.

А было вот что: ребят провели по короткой лесенке изменения нормы, и под соусом базовой ритуальной магии подсунули штуку, которая в Государстве Российском называется “магия крови”. И они все повелись. Все! Ну почти.

Уже после того, как Немцов угодил в карцер, у “Моста” прошли еще два занятия.

Оставили они тяжкое впечатление, и все ребята признались нам: “чото уже перебор”, больше никто туда не собирался идти.

Только вот было… поздно? И если да — для чего? В чем вообще состояла цель этих дрянных занятий?

— Магия крови — она вне закона же? — спросил я, отчаянно ругая себя, что не изучил эту сферу нормально в юридическом смысле. — Уголовка, да?

— По обстоятельствам, — буркнул Карлос, — но часто. Гнилая тема, максимально.

— То есть это колоссальный залет для Гнедичей, — пробормотал я, — все ведь под их руководством происходило… Но зачем?!

— Очевидно, эфир, накопленный таким отвратительным образом, будет использован для особого ритуала, — тихо сказала Фредерика. — Или уже использован.

…“Мост взаимопомощи” никуда не делся. Амантиэля Сильмарановича еще вчера видели на территории колонии, и сегодняшняя вечерняя встреча (хотя на нее, по уверениям пацанов и девчонок, никто не пошел бы!) — официально отменена не была. Планировалась!

Шнифт прохаживался между рядами, избегая подходить к нашему столу. Но всех остальных старательно курощал, покрикивая: “Ровнее, ровней эфир заливай!” и “До упора забивай шарик, по'эл?”

— Делать чего будем, мальчики? — спросила кхазадка, постукивая по столу пальцами.

— Уже кое-что сделано, — сообщил Карлос. — У фельдшерицы были контакты каких-то немцовских друзей на воле. Она им раньше письма на почту носила. И щас сама написала — мол, какой-то блудняк происходит, Макарушка в карцере. Имейте в виду, типа.

— Это хорошо, — сказал я, катая по столу шарик. — Только этого мало. Что делать? Бить в колокол, наносить ответный удар. Я сейчас пойду к Дормидонтычу. Думаю, он к этой истории непричастен — сильно грязная.

— Да, Дормидонтыч не стал бы связываться, он у нас известное ссыкло, — кивнул Карлос.

— Именно. Раскрою ему глаза — он охренеет. А дальше по протоколу: пусть сообщает опричникам, пока другие не сообщили. Свидетелей произошедшего — куча. Такого залета Гнедичам не простят.

Я резко встал, стул с грохотом повалился на спинку.

— Куда, Строганов! — заорал Шнифт с той стороны цеха. — А ну, сядь!!!

— Я с тобой схожу, — насупился Карлос.

— Нет, ребята. У вас другая задача.

Быстро, покуда начальник цеха не дал охраннику прямой приказ меня не пускать, выскочил на улицу. Шнифту, впрочем, уже стало не до меня: Карлос, Гундрук и Фредерика затеяли в цехе свою движуху.

А я побежал к административному корпусу.

…Но нарвался на Карася.

Корпус, где сидит Дормидонтыч — самое основательное строение в колонии. Еще, кажись, 19-го века здание, с портиком и пилястрами. Осколок той самой “магической академии”, о которой никто толком ничего не знает, но которая тут была до того, как возникла Тарская исправительная колония. Стены полметра толщиной, окна фигурные, и кованые решетки на них тоже фигурные. Двери двустворчатые, пафосные, а за ними мраморная лестница.

— Строганов, стоять!

Останавливаюсь.

— Вольдемар Гориславович! В рабочем цеху сейчас никто не занимается зарядкой амулетов. Там забастовка! Когда я доберусь до Беломестных — а я до него доберусь! — он узнает, что вы это все прошляпили, а меня к нему не пускали. Счастливо оставаться!

И, больше не обращая внимания на опешившего Карася, скрываюсь за елкой.

Растут близ администрации четыре елки — второй кусок нашего скудного дендрария, наравне с березками за хозкорпусом.

Кстати, про березки…

Я бегу дальше — туда, где живописной античной руиной, обжитой креативными варварами, возвышается на краю колонии дядюшкина “вилла”.

Но по пути заворачиваю к хозкорпусу.

В дупле одной из березок хранится приснопамятный коробок, внутрь которого я в угаре инициации запихал силы ассасина Шурика, агента малопонятных мне Скоморохов. “Четырнадцать лет тренировок!” — “Две куртки замшевые — тысячу рублей деньгами!”

Открывать этот ящичек Пандоры мне страшновато, но и в дупле ему явно не место, так себе нычка. Сунул туда эту штуку, будучи в растрепанных чувствах после ссоры с Немцовым. А потом так и не вытащил, уехал в Тару. Непорядок.

Выворачивая колени, лезу по сдвоенным стволам вверх. Ага, вот и “СМ + ТИ”, кто бы они ни были. Засовываю руку в дупло… пусто!

Пусто, прах тебя побери! Ну как так, а?! Егорка?..

Спрыгиваю вниз. Может, в траве валяется? — конечно, нет.

Усилием воли заставляю себя перестать рыскать под деревом — ничего здесь нету! — и попусту заниматься самобичеванием.

Глупо вышло, да. Но это колония, тут вообще трудно что-то схоронить. Особенно после того, как все узнали про тайные ходы.

…Найдем этот коробок потом! С Тихоном. А пока есть более важная задача.

Вот и вилла. Дядюшка точно здесь, но его не видно — внутри, небось, дрыхнет. Но навстречу мне со складного стула встает Щука. Гром не встает — чего-то цедит из тамблера с непроницаемым видом. Плохой кофе, небось.

— Привет, Щука.

— Здорово, Егор! Откуда идешь?

— С Кудыкиных гор, — не удерживаюсь я. — Ты чего?

— А хоть с Кудыкиных, хоть из самого Гундабада, — скалится кхазад. — Николая Фаддеича нынче не велено беспокоить!

И он загораживает мне вход на виллу, из глубин которой теперь хорошо слышен дядюшкин храп.

Да блин!

— И кто тебе это велел, Щука? Дай-ка я угадаю — не сам дядя Коля! Олимпиада Евграфовна, небось?

Щука только посмеивается в бороду:

— Фирма гарантирует конфиденциальность!

Вздыхаю. Ну вот что делать? Судя по длинному ряду пустых бутылок вдоль уличного стола, дядюшка куролесил всю ночь. Спать он будет до вечера. Орать снаружи? — это бесполезняк, его из пушки сейчас не разбудишь. Начать толкаться с кхазадом? Тоже не вариант, эти двое головорезов меня в баранку скрутят и не вспотеют. Только посмеются. И кофе потом предложат.

Нет, надо по-другому.

— Щука, — говорю я, — ну брось, ты же честный наемник! Зачем выполняешь бабкины указания? Они ж во вред твоему патрону, клянусь! Ведь ты меня знаешь?

— Тебя знаю, и Олимпиаду Евграфовну знаю, — смеется кхазад, — оба Николаю Фаддееичу родственники! Но она-то, Егор, просьбу свою подкрепила, ферштейн?

У Грома на его лицевом экранчике — как бы вне связи с разглагольствованиями кхазада — мелькает несколько крупных цифр. Не поскупилась бабуля. У меня столько нету.

Но ведь не все в этом мире измеряется деньгами! Существуют и другие ценности. Подмигиваю:

— Ладно, Щука, как-то мы неправильно начали. Попробуем еще раз?

— Давай!

— Ну, здорово, Щука!

— Здорово, Егор! — показываю ему руками: продолжай, мол.

— Откуда идешь? — повторяет гном.

— С Кудыкиных гор!

— Э-э…

— Скажи: “Как у вас там, Егор, поживают?” — шепотом подсказываю я.

— И как у вас там, Егор, поживают?

— В шарики эфир заливают! — радостно отвечаю я, вытащив из кармана несколько заряженных амулетов: спер из цеха. — В аномалии траву косят! Безглазых — указать путь просят!

Щука ржет, протягивает лапищу. Амулеты перекочевывают к нему.

— Ловко ты! А еще можешь сочинить?

— Утром витает везде, днем селится у кхазада в бороде, — импровизирую я, потому что Щука и вправду ссыпает шарики куда-то в бороду — во внутренний нагрудный карман.

— Саирина! — неожиданно отвечает киборг, глотнув из кружки.

— Хрен тебе в капучино, — сообщаю я, и пока Щука согнулся от смеха, протискиваюсь мимо него внутрь “виллы”.

Гнедич раскинулся на софе, сделанной из паллет, выводит рулады. Тормошу его за ногу:

— Коля, проснись! Дело есть.

Ноль эффекта.

— Николай Фаддеевич! Дядя Коля! Колян!!!

— С ним, Егор, по-другому надо, — замечает Щука, добрых пару минут наблюдая, как я трясу дядюшку за разные части тела.

— Как по-другому?

— Вот ты не знаешь, небось, а твой дядька на границе служил. И не где-нибудь там, а на чжурчжэньской.

— И что это значит?

— Ты только не говори ему, что я тебя научил.

Щука откашливается, зачем-то приглаживает черную бороду, а потом резко и зычно ревет:

— Застава, в ружье-е-о!!! — и сам, гад такой, отступает из комнаты.

Дядя Коля сначала горизонтально взлетает на полметра вверх — как левитирующий факир, — грохается всем телом обратно; потом с ошалелым видом вскакивает вертикально; зачем-то бросается в пустой угол; ничего в этом углу не найдя, волчком поворачивается ко мне и ме-е-едленно фокусирует на моем лице взгляд вытаращенных глаз.

— Что… Где? Егор!!! Это ты орал? Какого лешего?!

Шагаю к дяде вплотную.

— Коля, — говорю ему, не давая очухаться, — скажи, ты знал, что в колонии, вверенной твоему попечению, действовала группа преступников, обманом принудивших юных воспитанников совершать ритуалы магии крови?

— Что? — перхает дядя, — в каком смысле магии крови, что вообще происходит? Егор? Ты шутишь?

— К сожалению, Николай, нет, — чеканю я, — я нисколечко не шучу. Был заговор, связанный с этим вашим “Мостом взаимопомощи”. Они — повторяю! — массово заставляли воспитанников совершать ритуалы магии крови. На территории колонии. Теперь у нас кризис, надо немедленно что-то делать. “Буки” и “Веди” устроили забастовку, отказываются заряжать амулеты. А Карась при этом отказывается пропускать меня к Дормидонтычу. Пошли! По дороге тебе подробно все расскажу.

— Твою дивизию, — убедившись, что я не шучу, бормочет Гнедич; даже античные присказки все позабыл.

Мы выходим из “виллы”. Благо, Николенька спал прямо в костюме, и даже при галстуке — одеваться ему не надо. Только причесаться.

Щука, выудив из-за кирпичей пластиковую баклагу с водой, от души льет Гнедичу в ладони и прямо на склоненную макушку. Тот фыркает, и, добыв из кармана клетчатого пиджака позолоченную складную расческу, сперва приглаживает рыжие вихры, а потом придает лихой вид усам.

— Гром, кофе! — командует Гнедич.

— Уже почти, — гудит киборг.

Я обнаруживаю, что у него на переносной плитке греется турка — видимо, озаботился еще несколько минут назад.

Ловко перелив кофе из турки в фарфоровую чашку, Гром, к моему изумлению, сыплет туда же добрую порцию соли из солонки.

Протягивает Гнедичу.

Дядя, зажмурившись, выхлебывает эту бурду.

— Ну, так вперед же, смелей! Иль на славу кому, иль за славой! — восклицает он, перекривившись несколько раз подряд.

Оклемался, стало быть.

— Пошли, Егор! И давай-ка, рассказывай, что стряслось!

Мы шествуем к администрации.

По пути пересказываю Гнедичу все, что понял сам. Тот хмурит куцые брови, ужасается, негодует. Видно: опять не врет! …Ну или почти не врет! — ох уж это “почти”!

Карася на крыльце административного корпуса больше нету, охранники пропускают меня без проблем — по дядиному слову.

Мраморная лестница, коридор с потемневшим паркетом, высокие дубовые двери… Из-за них доносятся голоса.

Не чинясь, Гнедич распахивает створки и шагает внутрь, я — за ним.

Дормидонтыч, весь красный, со встопорщенными усами, прижав к уху трубку служебного телефона, орет:

— Так точно! Главарь шайки захвачен, то есть задержан! Сбежали мелкие сошки! Эфирные накопители тоже захвачены, ну то есть конфискованы! Вреда преступная группа нанести не успела, мы вовремя разоблачили негодяев! Да! Высылайте уполномоченных! Мой отчет будет! Ждем!

Швыряет трубку на рычаг.

В углу, в кресле, церемонно пьет чаек Олимпиада Евграфовна, за креслом, конечно, Карась: согнулся в поклоне.

— А этого — в изолятор! — рявкает Дормидонтыч, наставив палец мне в грудь. — На самый строгий!

— Еще и следствия не было, не говоря уже о суде, — замечает бабуля, — а вы, Федор Дормидонтович, сразу “на самый строгий”!

— Ничего-ничего! Под мою личную ответственность! Пусть сидит, пока из Омска за ним не прибудут!

Наконец соображаю оглянуться.

Дормидонтыч грозным перстом указывает, конечно, не на меня, а правее: там у входа, за распахнутой дверной створкой, скорчился Амантиэль Сильмаранович. Рядом стоит охранник.

— Объясните, что происходит! — говорю я, удерживая покерфейс.

А Гнедич недоуменно произносит:

— Бабушка?..

— Явился — не запылился! — рявкает бабуля. — Ты, Коленька, в курсе, что у тебя под самым носом орудовала банда, промышлявшая магией крови?!

— Знаю, — бормочет Николенька. — Мне Егор рассказал…

— Егор — молодец, — Олимпиада Евграфовна ставит чашку на блюдце. — Жаль, что уехал в Тару. Иначе еще раньше тревогу бы забил. Кстати, Вольдемар Гориславович! Вы говорите, воспитанники волнуются из-за случившегося? Это абсолютно понятно! Им всем — слышите меня, всем! — необходимо откатить штрафы, полученные вчера и сегодня. Вернуть рейтинг к изначальному состоянию! Никаких — слышите?! — никаких штрафов за эту их “забастовку”. И Егору тоже. Ребята были в своем праве.

— Конечно, — бормочет Карась, — конечно!

Шагаю вперед. В центр кабинета, прямо в красный узор на ковре. Под кованую люстру.

— Федор Дормидонтович. Олимпиада Евграфовна. У меня есть вопросы.

Дормидонтыч сопит, но бабуля деловито кивает мне:

— Задавай. Господин подполковник, право, он должен знать. Мы все все понимаем. Он ведь Строганов. Не простой заключенный.

…Вот даже как, да? Ладно.

— Действительно, я Егор Строганов. Представитель рода, исторически управляющего колонией. Объясните мне, госпожа Гнедич — удачно, что это произойдет в присутствии полковника Беломестных! — так вот, объясните мне, как так вышло, что Гнедичи привезли сюда этот “Мост взаимопомощи”, оказавшийся настоящей бандой? С какой целью те здесь находились? И где сообщники этого… э… этого?

Когда я гляжу на помятого пожилого эльфа с синяком под глазом, язык отчего-то не поворачивается назвать его словом “главарь”.

— Вольдемар Гориславович, голубчик, налейте мне еще чаю… Отвечу, Егор, на твои вопросы с конца. Группа злоумышленников, орудовавших на территории колонии, была обезврежена благодаря бдительности начальника нашего заведения, Беломестных Федора Дормидонтовича, честь и хвала ему!

Дормидонтыч за столом раздувается, будто рыба-еж, бабуля же поясняет дальше:

— Самое главное — сделано это было вовремя! Преступники, хоть и успели внедриться в колонию, не сумели добиться цели. А именно: целью их, очевидно, был запас эфирных накопителей для проведения темного ритуала. Запас этот был изъят, ритуал, каким бы он ни планировался, сорван.

Олимпиада Евграфовна, оттопырив мизинчик, указывает в угол. Там стоит чемодан, доверху наполненный шариками. Цвета они дрянного, багрового, и эманации от этого чемодана… нехорошие. Шестым чувством понимаю, что содержимое чемодана очень дорогостоящее… и особенное.

— Разумеется, вызваны жандармы из Омска — именно им будет передан этот… вещдок, — кивает бабуля. — Ну а что касается “Гнедичи их сюда привезли” — или как ты выразился? — она глядит на меня со змеиной усмешкой. — Тут ты, Егор, неправ. “Мост взаимопомощи” — организация волонтерская, сторонняя. Частная. Не имеющая никакого отношения к нашей семье. Это маленькое НКО, и пусть опричники теперь выясняют, кто стоит за его финансированием. Подозреваю, что Авалон!

Тут Дормидонтыч бросает свирепый взгляд на Амантиэля Сильмарановича, и того аж корежит от испуга.

Олимпиада Евграфовна разводит руками:

— Как они здесь оказались, как сумели внедриться в колонию? — хороший вопрос! Ты ведь знаешь, что пенитенциарным учреждениям положено запускать программы, подобные тем, что предлагал “Мост”?

— Это вы про магию крови?

— Ну что-о ты! Нет, конечно. Я про те декларации, которыми негодяи прикрывались. Но, видишь ли, прикрытие было сделано грамотно! Убедительно. Профессионально. А хорошо сделанные программы не так просто найти. Равно как и организации, обладающие достаточным опытом, с которыми не стыдно сотрудничать. Поэтому нет ничего удивительного, что наш уважаемый Федор Дормидонтович обманулся — лишь поначалу! — и доверился этим мошенникам. Главное, что он вовремя распознал ошибку, не допустил беды! Семейство Гнедичей — будучи попечителями колонии — не имеет к вам, господин Беломестных, никаких претензий. Напротив, намерены ходатайствовать о вашем награждении. В конце концов, вами была обезврежена преступная группа и захвачен ее главарь — председатель этой вражеской НКО! Вот он перед нами.

— Да выведите его уже наконец! — рявкает Беломестных. — В карцер! В изолятор! В холодную!

— А этого, как его, Немцова — верните оттуда, — добавляет бабуля. — Во-первых он, получается, пытался предотвратить преступление. Во-вторых, ему тоже жандармам из Омска показания давать.

— Но сильно не торопитесь возвращать, — бухтит Дормидонтыч.

Нам с Николенькой приходится отступить — охранник выталкивает в дверь поникшего и шатающегося Амантиэля Сильмарановича. При взгляде на эльфа отчего-то приходит в голову слово “зицпредседатель”.

— А теперь, Николай, может быть, ты все-таки сядешь, и… Господи, Вольдемар Гориславович, принесите ему что-нибудь — хоть печеньку, хоть шоколадку! А лучше кофейных зерен, пусть разгрызет. Коля, от тебя перегаром разит!.. Хорошо, что пока здесь только свои. Но скоро жандармы приедут! А ты, Егор, получил ответы на свои вопросы? Если да, думаю, тебе пора возвращаться в группу. Донеси до воспитанников, что причин для забастовки больше нет, будь любезен.

— Да, — выдыхаю я, — получил. Действительно, мне пора… к своим.

…И что, все оказалось так просто?

Глава 2. Дорога под землю

— Немедленно положите руки поверх одеяла! — лязгает из угла, а потом следует задушенный вопль Аверки.

Не менее чем с десятка кроватей доносится глухое ворчание и стоны. Я тоже скрежещу зубами и ворочаюсь: что за гадская ночь, получится, наконец, нормально заснуть или нет?

Отвыкли мы от этого элемента подростковой антиутопии. Я про ржавое ведро, которое ночью катается в проходе между кроватями и бубнит сентенции в духе “нарушать закон плохо — понятненько?” Еще у ведра есть манипуляторы с электродами — и возможность кольнуть электричеством “нарушителей порядка”. Ну а что, здоровые лбы, всем по восемнадцать с плюсом!

В общем, понятно, зачем эта штука была придумана — чтобы ночной дежурный имел возможность вздремнуть, а воспитанники не творили бы по ночам всякие непотребства. Наверное, это было актуально. Раньше. Хотя, помнится, когда меня в первые дни в колонии собирались учить жизни наши “отличники”, робот тут же куда-то делся и не отсвечивал.

В общем, бесящая бесполезная хренотень. Немцов говорит, такого плана байду сюда списывают опричники в целях освоения бюджета.

И первым делом, когда я стал наводить в казарме порядок — добился, чтобы это ведро убрали.

Но этой ночью робот вернулся! И спасибо мы все должны сказать вот кому: Эдику Гортолчуку. Бледному!

…Эльф исчез. Обнаружилось это после “забастовки”, когда Карлос и Гундрук отправились искать Бледного, чтобы поговорить насчет дел, которые у того были с “Мостом”. Ведь это же Бледный поставлял уродам насекомых и крыс, явно. Зарядку амулетов Эдик, поскольку скатился в отрезки, игнорировал, в цеху его не было.

Только вот эльф не нашелся ни в одном из мест, где вообще можно прятаться: ни в подвале отрезков, ни в бойлерной, ни на “танцполе”... Нигде, короче! Мы пытались, конечно, что-то вытянуть из Бугрова: может знает, куда друган подевался? — куда там, глухо.

К вечеру поднялась тревога, забегали опричные охранники. Нас начали выдергивать на допросы: “что знаете? когда в последний раз видели?”, Бугрова вообще засунули в карцер — видать, на допросе начал хамить.

В корпусе появилась деловитая дама-кинолог с такой же деловитой собачкой шоколадного цвета, похожей на помесь лайки с шакалом. Они повертелись у койки Бледного, потом исчезли. Потом мелькали где-то на территории. Как я понял, к успеху это тоже не привело.

И все это — за два дня до общего выезда на рыбалку, который я долго согласовывал с администрацией с одной стороны и главой Тарской рыболовной артели Калугиным с другой. Наизнанку вывернулся, чтоб его продавить — а теперь все отменится скорее всего, спасибо вольнолюбивому эльфу Эдичке…

Короче, отбой вышел скомканным, съехал на полтора часа позже, ну и в придачу нам вернули говорящее ведро. В целом понятно, зачем: иначе взбудораженные “буки” сами полночи бы обсуждали невероятное: побег! Самый настоящий побег, судя по всему! И не в ходе вылазки в аномалию, а побег из самой колонии — подвиг и прецедент!

Потому что у нас тут, с одной стороны, бардак, но с другой — охранные периметры никто не отменял, и как не единожды объяснял мне Немцов, выбраться за них крайне затруднительно. Особенно учитывая браслеты!

“Труд на благо всего общества является одновременно и целью, и средством, и мерилом исправления…” — льется механический бубнеж.

Ближе, наверное, к трем часам ночи, наконец, засыпаю. Чтобы проснуться в пять!

В казарме снова опричники: две рослых фигуры в зеркальных визорах, сопровождаемые мятым и сонным дежурным воспитателем.

На этот раз у кровати Тихона, трясут того за плечо:

— Увалов, подъем! Ты нужен.

Понять, для чего им Тихон, нетрудно. Спускаю ноги с кровати:

— Я вам тоже нужен! Мы с Уваловым работаем в паре: он ищейка, я батарейка.

— На кой ляд нам живая батарейка, если накопители есть? — недоумевает незнакомый мне опричник.

— У нас с Уваловым сонастройка, — вру я, — вы не знаете, что ли? Мы три дня назад из Тары вернулись, там дело расследовали — тоже вместе.

Тихон поспешно кивает:

— Со Строгановым будет лучше, ага.

— А-а, ты и есть Строганов… — тянет глава поисковой группы. — Ладно, одевайся тоже. Насчет тебя Беломестных поймет, я думаю. Если что.

Торопливо просовываю руки в рукава куртки, обуваю ботинки.

Мы с Тихоном и пятеркой опричников выходим из корпуса в серую утреннюю хмарь.

— Ты же сам уже пробовал след взять, Увалов? — спрашивает командир группы, выколупывая сигарету из пачки. — Не ври, не верю, что не пробовал.

— Не вру: пытался, — хмурится Тихон. — Интересно же!

— И че, как успехи?

— Так себе. Запутанный след.

— Запутанный? Это значит?

— Это значит, что по всей нашей территории Эдик потом всякую живность гонял: мух, крыс. Они все тут… перечеркали, понимаете? Весь эфир. Теперь не разобраться.

— Потом — это после того, как сам исчез?

— Наверное. А может, в процессе. Понять трудно… Господин капитан! А можно вас попросить не курить, а?

— Тебе че, мешает? — удивляется опричник. — Ты вроде эфирный след чуешь, а не запахи?

— Мешает, — упирается Тихон. — Во-первых, у нас для курения специальные беседки стоят, а вы смолите прямо у крыльца. Тут и урны нет! Во-вторых, ну это… Зачем нам все время внушать, что курить — вредно, если вы сами игнорируете?

Капитан опричников тяжко вздыхает.

— Сознательные какие воспитанники пошли, а… Раньше бы стрельнуть пытались… Строганов, твое влияние?

Пожимаю плечами:

— Может, и мое. Но вообще, у нас тут каждый — личность и свое мнение способен иметь. А курить и вправду вредно, все знают.

— Так-то оно, конечно, так…

Помрачнев еще больше, опричник гасит недокуренную сигарету и уносит ее к беседке — в урну. Потом возвращается.

— Меньше всего этим утром ждал, что меня малолетки за сижки критиковать стануть, ну ладно… Стало быть, говоришь, перечеркано все?

— Да. Концы найти трудно.

— А если я тебе штуку дам, которая у него прям до последнего при себе была?

— Можно попробовать. Без гарантии.

Крякнув, опричник разблокирует планшет.

— Тогда вот здесь распишитесь оба — о неразглашении. Все равно растреплете, конечно, но порядок есть порядок!

— Чего сразу растреплем, — обижается Тихон, — мы понимаем, если дело серьезное.

Чертим пальцем росписи в планшете. У Тихона та, оказывается, с вензелями… купеческая!

— Ладно, Вова, покажи им. Руками не трогать!

По приказу старшего еще один опричник отщелкивает застежки на металлическом чемоданчике, который принес.

Внутри — браслет. Такой же, как у меня или у Тихона. Только с красным огоньком. И весь грязный.

— Это Гортолчука, — поясняет нам капитан. — В болоте нашли, в нескольких километрах к югу. Подробности хотите знать?

Киваем. Конечно, хотим! Словоохотливостью и добротой начальства надо пользоваться.

Опричник снова открывает планшет, показывает нам фото. Это что же…

— Ворона, — кивает опричник, — дохлая ворона. Браслет у нее в лапе был. По всему выходит — птица эту штуку схватила, тащила сколько смогла, ну а потом… потом ее током убило.

Интересно…

— Вы говорите — в нескольких километрах нашли, — уточняю я. — Но ведь электрический разряд должен был сразу жахнуть, едва браслет оказался за периметром?

Капитан машет рукой:

— Не знаю! Может, там несколько ворон было. Может, они поначалу браслет этот несли на палочке, как ту лягушку в сказке. Вороны — твари умные! А может, его Гортолчук снял уже там… на болотах.

— Но как его Эдик снял-то?! — восклицает Тихон. — Браслеты, они же это самое… Только если вместе с рукой!

Опричник цыкает зубом:

— Загадка. Но это ладно пока. Вот: есть браслет. Ты мне сказал, Увалов, концов не хватает. Вот тебе конец. Сможешь за него зацепиться?

Тихон сосредоточено простирает руку над чемоданчиком. Пыхтит, сопит. Старается минут пять.

Потом виновато глядит на опричника:

— Не-а. Не выходит. Говорю, он тут специально мышей и насекомых гонял… чтобы след запутать. Прямо вкладывал ману и гонял. Все, в натуре, перечеркано. Где, когда, как он еще браслет снял — непонятно.

Капитан испытующе смотрит на Тихона:

— Точно? Может, получше вчитаешься? Эфира у Строганова черпани, раз уж он твоя батарейка.

Тихон машет рукой:

— Не. Точно. Иначе я бы вцепился. Мне же самому, ска, интересно!

Опричник, досадливо выругавшись, прячет планшет, его напарник захлопывает чемоданчик.

— Вот и кинолог то же самое говорит: запутан след! Готовился к побегу, гад! Ладно, парни, идите в казарму — досыпать. Увалов, зайдешь в административный корпус в обед — официально все это изложишь. Под запись. А мы будем дальше ковыряться… Далеко-то он не мог уйти, по-любому!

— Какое там “досыпать”, у нас подъем в шесть утра, — ворчит Тихон. — И в обед — обед! Бледный, вот зараза! Почему от тебя вечно одни проблемы?

***

— Никто не следит, Егор. Зуб даю!

— Это глазами сейчас никто не следит. А через браслеты? Сидит капитан и на мониторе видит, как мы двое поперлись в дальнюю часть колонии. Ваще без палева, да!

— И чо делать, Строгач? Может, один схожу? Для этой, для конспирации?

— Ага, щас. Веди давай, Шерлок.

Тихон, сопя, увлекает меня в темноту.

Вообще-то здесь, в старых подвальных туннелях, теперь уже имеется электричество. Его провела та же бригада орков-снага, которая отремонтировала купальни. Но, во-первых, щиток находится в защищенном месте, где дежурит охранник. Во-вторых, мы с Тихоном и так чуть мозги не сломали, покуда шкерились от персонала и охраны по территории, пробираясь ко входу в туннели. Было бы сильно проще, если бы оставалась доступной дверь, ведущая сюда из кладовки. Но увы — спасибо, Степан.

Едва объявили подъем и мы с Тихоном вторично вылезли из кроватей, он немедленно объявил мне, что на самом деле след есть. Просто Тихон не стал говорить об этом опричникам.

Для меня это значило дилемму. С одной стороны, было очевидно, что надо пойти и сказать опричникам про след. По-взрослому и как законопослушный гражданин.

С другой… Что-то в моей душе стало намертво, как осел посреди дороги: нельзя никого сдавать охране. Вот нельзя, и все. Даже Бледного! Пусть сами ищут. Такой вот внутренний отрезок неожиданно во мне обнаружился.

Даже нашел этому рациональное объяснение: ведь я же тут сторонников собираю. А если ребята решат, что их я тоже сдать могу, случись что? Нет, никак этого делать нельзя. Не по понятиям.

Но дело было не в рациональном объяснении, а именно во внутреннем нежелании. Арестантский, блин, категорический императив, золотое правило здешней нравственности. Не мы такие, бабка, жизнь такая.

А вот самим поглядеть, куда Тихона приведет след — этого, конечно, никак нельзя было не сделать. И, невзирая на то, что внутри колонии начал действовать какой-то там особый режим, астрологи провозгласили неделю безопасности и количество охраны увеличилось вдвое, мы сбежали с занятия по истории и короткими перебежками добрались до знакомых мне катакомб. Тут теперь тоже имелся патруль, но нам повезло — проскочили.

Проскочили и оказались непосредственно в туннелях: налево — купальни, готовые ко вводу в эксплуатацию, направо — просто подвальные лабиринты, где-то среди которых зал Мены, а за залом — владения князя Ялпоса, известного также как Сопля. И, нужно сказать, лабиринт лабиринтом, но на самом деле проход к залу с жертвенной чашей здесь только один. Я-то точно знаю.

Тихон уверенно тащит меня именно в эту сторону. Что же, выходит, наш повелитель мух к Сопле в гости отправился? Любопытно.

…Однако дорогу Тихону вскоре преграждает решетка. Крепкая решетка с дверцей, открывающейся вовнутрь — в нашу сторону, то бишь. Концы прутьев вмурованы в потолок, пол и стены туннеля. Основательно вмурованы, на совесть. На дверце — мощный запор, и не навесной замок, а специальный, сложный. По потолку тянутся провода: кроме света, теперь тут наверняка еще и сигнашка есть.

Очень плохо. И Бледный тут ни при чем! Решетку поставили здесь недавно, однако явно до его побега. И значит, мне перекрыли единственный путь к залу Мены и единственную дорогу к Сопле, который, как ни крути, союзник. И я как раз собирался к нему отправиться… Плохо!

Тихон, не обращая внимания на решетку, тянет меня в боковой проход.

— Там тупик, — бурчу я, — и ничего нет. Точно знаю.

— Тихо! — шепчет напарник. — Егор, я, ска, работаю! Доверься мне!

Затыкаюсь. Идем, освещая дорогу полудохлым эфирным шариком.

И…

В самом деле, это тупик.

И на самом деле ничего нет.

Или…

Тихон уверенно направляется к дальней стене маленькой комнатушки — самой обычной подвальной комнатки, даже без потайной двери — как та, в которую Шурик телепортировал похищенных воспитанников.

Опускается в углу на колени.

— Смотри!

— Да что здесь такого-то?

Тихон горстью зачерпывает с пола черную землю, ладонь даже немного заходит под стену.

— Земля мягкая, короче. Рыхлая совсем!

Мы с ним в полутьме глядим друг на друга и одновременно произносим:

— Крысы!!!

— То есть… — говорит Тихон.

— Он как-то сумел снять браслет и отдал его вороне… — продолжаю я.

На самом деле, я на 99 процентов уверен, как именно Бледный снял браслет, но Тихону знать об этом незачем. И пропавший спичечный коробок мы, пожалуй, искать не станем. Поздно!

— Чтобы ворона его утащила подальше, сбив со следа охрану, — кивает Тихон.

— А в это время крысы рыли подкоп, совсем в другом месте!

— И мало того, что вырыли. Они потом этот ход обратно засыпали, как смогли. Вот это план, а, Строгач?

— Зерг-раш на воронах и крысах. Ай да Бледный, ай да сукин сын. Но если бы он не смог снять браслет, все равно не сработало бы.

— А оно, может, и сейчас не сработало, — говорит Тихон, задумчиво выгребая из лаза еще горсть земли. — Он же, выходит, не за периметр ускользнул. А просто вглубь этих катакомб. Раньше, пока охраны с решеткой не было, для этого даже подкоп не требовался. А там же внизу все равно выхода наружу нету, как ты рассказывал. Там просто гиблые подземелья. Кусок аномалии!

— Выхода, может, и нету, — возражаю я, — но ему же крысы с кротами могут дальше копать. Это во-первых. Во-вторых, там один йар-хасут живет — Сопля, помнишь? — и Эдик с ним может сторговаться… не знаю, на что, но может! Сторговаться о помощи. Поэтому план не такой плохой. Может, и лучший план, чем бежать на болота. На болотах точно поймают. А тут можно отсидеться, и потом…

Внезапно решившись, я пихаю Тихона кулаком в плечо.

— Вот что! Двигай, камрад, обратно. Расскажи все Карлосу. Ваша задача — до вечера меня прикрывать. Типа, я не пропал, а где-то рядом, на территории.

— А ты? — удивляется Тихон.

Киваю на засыпанный землей лаз:

— Я — туда. Земля рыхлая, ее за десять минут отгрести несложно, особенно если какую-нибудь доску найду…

— Сдурел, Строгач! — кипишует Тихон. — Мы же не знаем, чо там! Может, там армия крыс тебя ждет! А еще наверху ведь особый, бляха, режим! Как это “прикрывать”? Они по браслету вычислят, где ты, едва поймут, что исчез!

Слегка его встряхиваю.

— Тс-с! Тихо, Тихон! Во-первых, я знаю, что там. Я там не один раз бывал. Во-вторых, чтобы меня не начали искать по браслету, я вас с Карлосом и прошу подсуетиться. Уверен, если четко сработаете, до вечера никто не заметит. Ну разве что Дормидонтыч проведет перекличку, но вряд ли! — ему сейчас не до развлечений. Ну а в-третьих… Понимаешь, Тихон, Гнедичи меня обходят! Шкурой чую. Вот уже и эту дорожку перекрыли. Может, это моя последняя возможность с Соплей пообщаться! А у меня к нему много вопросов.

Про Соплю я Тихону рассказывал. Должен понимать важность.

Увалов мнется.

— Не блин, Строгач, ну если ты уверен… Ну я не знаю… Может, тогда я, короче, с тобой пойду?

— Нельзя. Если мы вдвоем до вечера пропадем — точно спалят. Иди наверх и прикрывай меня. По возможности! Тебе в обед же еще к опричникам — не забыл?

Вздох.

— Ладно… Ты только давай там, Строгач, того… поаккуратнее будь.

— Это в моих интересах. А ты, Тихон, смотри, что подписываешь и думай, что говоришь. Прямым текстом не ври им, а то залетишь. Если что, смело рассказывай про нашу находку и куда я делся. Главное, у меня фора есть!

Выталкиваю обескураженного Тихона из комнаты и начинаю копать. Земля пахнет плесенью и еще, кажется, крысиным пометом. Лаз узкий. Изгваздаю форму как пить дать, то есть самое позднее завтра начальство в любом случае узнает, что я лазил в катакомбы.

Но фора у меня есть.

Где тут князь Ялпос проживает?

Земли оказывается не слишком много — просто декоративная “пробка”. Вскоре я уже ползу по крысиному лазу вслед за Бледным. Лучше не думать, что будет, если я столкнусь с Эдиком, перепуганным и отчаявшимся, раньше, чем встречу Соплю. Тихон, конечно, прав — опасно это, реакция эльфа непредсказуема. У него ведь не только слуги-крысы, а и умения Скомороха. Что там бормотал Шурик, когда я их отнял? “Чжурчжэньские техники, пястные кости специально ломал и сращивал!” Не знаю, чему конкретно научился Эдик, открыв чертов коробок, но… Браслет он снял.

Вооружен и особо опасен, зараза ушастая! Но приходится рисковать…

Глава 3. Повелитель мух, жара, июль

Лаз оказывается куда длиннее, чем мне хотелось бы. Местами приходится ползти почти на карачках, земляная крошка сыплется за шиворот. Световой шарик выглядит красиво и функцию свою выполняет, однако эфир тянет, зараза, будто он не скромная лампочка для подземелий, а межпланетная сигнальная система, и это как минимум.

Вываливаюсь наконец в хорошо знакомый зал с барельефами и с облегчением гашу светильник. Отряхиваюсь, прислушиваюсь.

— Сопля! — зову вполголоса. — Князь Ялпос! Выходи, это Строганов.

Сначала ничего не происходит. Потом воздух в центре зала дрожит, и из ниоткуда, как всегда у йар-хасут, проявляется фигура.

Сопля принарядился от души. На нем что-то вроде камзола — темного, с блестящими пуговицами. Приглядываюсь: пуговицы все разные, от деревянных до латунных, пришиты сикось-накось, но с явным старанием. На плечах вместо эполет — какие-то засушенные цветы, перевитые суровой ниткой. Голову венчает ободок из мишуры — любая принцесса на детсадовском утреннике таким гордилась бы.

У покойного Чугая, при всех его недостатках, был стиль, а новый князь… чересчур рьяно старается соответствовать.

— Егор Парфенович! — Сопля поправляет съехавшую набок корону. — Рад приветствовать тебя. Прошу. Я подготовил прием.

Я часто моргаю, изо всех сил пытаясь не заржать:

— Сопля… то есть Ялпос… ты чего это?

— А как иначе-то? — йар-хасут несколько смущается, но куража не теряет. — Я теперь князь, мне фасон держать надобно.

Мы проходим в аппендикс пещеры. Сопля явно поработал над обстановкой. Под потолком плавают светящиеся грибы, и если приглядеться, стены кое-где затянуты кусками старой ткани, должно быть, изображающей гобелены.

В центре стоит стол, накрытый почти чистой холстиной. Вместо тарелок — плоские камни, на каждом аккуратно разложено по нескольку ягод брусники и кусочков сушеного гриба. А еще нарезанные свежие огурцы — да, именно такие в колонию поставляют из Евгашинского хозяйства, и как раз вчера на ужине их не хватило на всех, причем прямо на раздаче это выяснилось. Вместо бокалов — щербатые кружки, но почти одинаковые, расставлены ровно.

— Все как полагается, — бормочет Сопля, поглядывая на меня с надеждой. — Угощение, посуда… Ты садись, Егор Парфенович.

— Сопля, — говорю я как можно мягче, — все очень… достойно. Видно, что ты старался.

— Ах, оставьте, Егор Парфеныч…

Сопля аж плывет от удовольствия и щелкает пальцами. Над столом загораются зеленые огоньки — наособицу над каждым огрызком огурца. Наша старая договоренность — огоньки обозначают, что подарок отдарка не потребует.

— Да ладно, — смеюсь, — зачем уж так-то? Хватило бы одного маркера на весь стол. Мы же свои в доску, я тебе доверяю, Сопля!

А настой в чашках, как всегда, на вид ужасный, на вкус еще хуже, зато саирину восстанавливает на славу.

— А зря… — тихо бормочет карлик, как бы себе под нос. — Плохая это идея — доверять йар-хасут, Егор Парфеныч. Порода наша паскудная… Я тут по своим княжеским каналам проведал кое-что. Про твои дела, Строгановские… Или уже не твои, тут ведь как посмотреть.

И пальцы карлика как бы сами собой складываются в характерный такой жест — большой палец над указательным и средним кружок чертит.

Я все еще улыбаюсь, хотя уже чую неладное:

— Понял, понял, не дурак. Сколько ты хочешь, чего?

Йар-хасут — они вот вроде и разные, характер у каждого свой, способны и на эмоции, и на симпатии-антипатии… А при всем этом каждый из них — функция. Что-то вроде даже не банковского клерка даже — любой клерк может за взятку или там из жалости, а то и просто по ошибке нарушить правила — а своего рода терминала некоей большой платежной системы. Дружба дружбой, а выплату внести изволь.

У этого народца и могущество весьма своеобразное. Защищая то, что принадлежит им по праву, они способны практически на все, даже самый крутой маг и волшебник ничегошеньки им не сделает. А вот по своей инициативе, без законного повода йар-хасут насилие не применяют, просто физически не могут. И сами не воруют и даже вроде как прямым текстом не врут, хотя обвести вокруг пальца — это за милую душу. Мелкий шрифт в договоре — наше все.

— Дорого стоят такие сведения, Егор Парфеныч, — вздыхает Сопля. — Это не сплетни болотные, не слухи мимолетные, а от самых Нижних Чертогов надежные известия пришли. Не стань я Срединным и Князем — не удостоился бы. И касается это тебя напрямую, Егор Парфеныч. Так что я много затребую, ты уж не обессудь. Свойство важное или память о том, что в крепко в душу запало.

Что ж, мне многое в этом мире надо, и я многое готов отдать. А то и правда забросил я нижние дела, сконцентрировался на верхних… И то сказать, уехал в Тару детей в пансионате выручать — прошляпил паскудную деятельность “Моста взаимопомощи” в колонии. Тут за всем глаз за глаз нужен, хоть разорвись на дюжину Егоров Строгановых…

Но платить памятью — дело гиблое. Тут же не в том дело, что сами события обязательно забываешь — бывает и нет, память как информация никуда не девается, хотя блекнет; то, что произошло с тобой, становится чем-то вроде сюжета книги, прочитанной давно и без особого интереса. Но главное — ты теряешь то, как забытое на тебя повлияло. Я вот помню еще, что в детстве в приставку и играл и машинка у меня в гонках была красненькая — а радость, которую мне на всю жизнь подарила та машинка, из меня ушла, словно бы одну из свечек в канделябре сквозняк погасил.

Так что воспоминания из прошлой жизни — табу, они в фундаменте моей личности лежат. Так недолго и в зомби превратиться, как бывший попечитель и бывший человек Фаддей Михайлович. А в этот мир я уже сложившейся личностью попал.

— Только то, что случилось после попадания в колонию. Что тебе любо, Соп… Ялпос?

По счастью, оглашать весь список необходимости нет. Я недавно только просек, что у йар-хасут зрение навроде моего магического, они разумных изнутри видят, и это у них по умолчанию. Наоборот, им наше обычное, наружнее зрение дается через силу, не привыкли они смотреть на мир глазами... да и глаз как таковых у них нет. Оттого, наверное, и одеваются так причудливо.

— Я многим тебе обязан, Егор Парфеныч, — Сопля качает головой. — Долго кумекал, как бы нам эту сделку эдак провернуть, чтобы обоим в накладе не остаться. Помнится, ты мне рассказывал, что такое игра с ненулевой суммой… И вот что я решил тебе предложить. Есть у тебя кручина, Егор Парфеныч. Даже теперь, когда ты на делах сосредоточен, она тебя тяготит исподволь.

Подбираюсь:

— Ты о чем? Говори уже прямо.

Сопля склоняет набок морщинистую лысую голову:

— Я о зазнобе твоей, Егор Парфеныч. О девушке из народа снага-хай. Вернее, о твоей памяти. Сама-то девица теперь далеко от Васюганья, у нее давно уже новая жизнь. Но в сердце тебе она крепко запала, ты и хочешь ее позабыть, а не можешь…

Прикусываю губу. Может, если б я сам не умел смотреть внутрь, то стал бы отпираться, отнекиваться, очень эмоционально доказывать, что Вектра мне теперь совершенно безразлична… Кого бы я пытался обмануть? Но я знаю, что йар-хасут видит меня насквозь и что у него нет причин врать.

— Ты ведь — хозяин Васюганья, Егор Парфеныч, — продолжает Сопля. — По существу уже почти им стал, хоть верхним законом это пока и не признано. Если не позволишь врагам перейти тебе дорогу… но о том после оплаты расскажу, теперь о другом. Сам ведь понимаешь — нельзя хозяину без хозяйки, без доброй помощницы и матери наследника. А как ты приведешь хозяйку в дом, если сердцем и мыслями до сих пор принадлежишь той, которую сам же и отослал прочь?

Да, наверняка сведения у Сопли ценные, но дело не только и не столько в этом. То, что он предлагает… звучит здраво. Время идет, а моя тоска по Вектре только усиливается. Народная мудрость “с глаз долой — из сердца вон” не сработала. Чуть ослаблю контроль над мыслями — и сразу против воли начинаю вспоминать, что на этой скамейке мы говорили в первый раз, а этот компьютер я установил для нее, а в купальнях… вряд ли я захочу теперь посещать те купальни. Я не могу забыть, как забавно Вектра поводила длинным ухом, как сдувала краешком губ падающую на лицо прядь, как двигались мышцы под нежно-зеленой кожей, когда она смеялась, запрокинув голову. А потом я вспоминаю, что сам устроил так, что Вектры здесь больше нет. И мысли о ее новой свободной и счастливой жизни не утешают.

Действительно, если от этих воспоминаний избавиться, жить станет легче.

Вот только легкий путь — не всегда правильный. Кем я стану, если просто отмахнусь от цены, в которую встало мое решение?

Тем более что есть еще кое-кто некогда значимый, и вот им я пожертвую куда охотнее. Уже пожертвовал, на самом-то деле, и повторение этого решения на уровне воспоминаний ничего особо не изменит.

А вспомнить-то есть о чем!

Я качаю головой и подмигиваю Сопле:

— Могу предложить кое-что поинтереснее.

Прикрываю глаза и вызываю в памяти сцену. Мы вываливаемся из портала — и я вижу лезвоящера. Трехметровая туша, утыканная черными зазубренными лезвиями. При каждом движении они скрежещут, будто кто-то ломает рельсы. Хвост с шипастым шаром рассекает воздух.

Гундрук один вертится вокруг с черенком лопаты — палка против живого танка. Он уклоняется, бьет, но я вижу: шансов нет, ящер целехонек, а орк уже на пределе. Карлос валяется в луже собственной крови, мечет ледяные стрелы — они рассыпаются в пыль. Бледный сбежал.

И тут Гундрук поскальзывается и падает. Ящер заносит лапу — черенок лопаты прогибается. Еще секунда — и орка расплющит.

Во мне срывает предохранитель. Ноги несут вперед, я ору, сам не понимая, что. Воздух становится плотным, послушным. Собираю его в бич и хлещу по глазам твари. Ящер взвывает, слепнет — Гундрук вскакивает.

Мы работаем синхронно, без слов. Я бью плетями, он — в сухожилия, в стыки пластин. Ящер пятится, мы наседаем. Эфир заканчивается, голова идет кругом. Морда монстра — кровавое месиво.

Гундрук с победным криком бросается добивать — и хвост с шипастым шаром бьет его в грудь. Орка складывает пополам, отбрасывает в кусты. Он замирает и не шевелится.

Я остаюсь один.

Чудовище прет на меня — уже слепое, но чует. Ставлю воздушный щит — это отсрочка на секунду. Плеть не соберу, резерв пуст. Сейчас монстр просто раздавит меня...

И ящер рушится замертво.

За ним стоит Степка — красный, потный, сияющий.

— Ты прикинь, Строгач, у него три позвоночника, три! Я сломал его, когда он выгнулся!

Я смотрю на гору мертвой плоти, на неподвижного Гундрука в кустах, на Карлоса в луже крови. Меня трясет. От адреналина, от задним числом накатившего страха, от облегчения. Мы живы. Мы, черт возьми, живы.

Степка весь так и светится. Он герой, победитель чудовища… спаситель всех.

Что ж, долг за спасенную жизнь я отдал, и память мне теперь ни к чему.

— Вопрос жизни и смерти, — сам чувствую в голосе такие… продающие интонации.

Сопля несколько секунд колеблется, потом выносит вердикт:

— Равновесно. Плата предложена и принята. Слушай, Егор Парфеныч… — он барабанит когтистыми пальцами по столу. — Ты ведь во Дворец собираешься.

— Собираюсь однажды. Когда все подготовлю.

— Так вот… Про дары тебе рассказали уже, Кыштыган рассказал… Поэтому скажу про другое. В Изгное, Егор Парфеныч, Владыка проснулся.

— Я думал, их там несколько.

— Двое, Егор Парфеныч, двое их. Владыка и Владычица. И вот, стало быть, уже больше полувека спал он. А тут проснулся.

— И что это значит? — Сопля речет очень пафосно и весьма интересные вещи притом; но мне бы понимать инструментальный аспект.

— Что значит? Ну вот то и значит, проснулся.

— Сопля, блин! Последствия от этого будут какие? Почему проснулся? Чем вообще Владыка от Владычицы отличается? Ну кроме, гхм, очевидных вещей.

— Тише, тише, Егор Парфеныч, имей уважение! Отличие вот какое: в роде Мены, которую они производят.

— А конкретней?

— Владычица — она в основном малым и средним менам покровительствует, притом добровольным. Тем, когда ты из себя мену меришь и из себя поменянное отдаешь. Вот договор Строгановых — он такой.

— Очень интересно. А можно, выходит, и по-другому?

— По-всякому можно, Егор Парфеныч. Можно принудить к мене. Можно себе наменять таких сил, что аж небо треснет! Тоже путь, однако. Путь Владыки. Строгановы — они завсегда за строгую меру были, за ее соблюдение. Поэтому и Договор ваш гласит: один Рядник, одна мера у него, все прочие серьезные мены — только через специальные соглашения, то бишь опять через Строганова. Упорядочили сделки. Но это, Егор Парфеныч, не всем нравилось. Даже тут, в Васюганье. Опять же, традиции тут разные имелись… с давних времен. Не только Строгановская.

— Ну ты напустил туману! И отчего этот Владыка проснулся?

— Либо от большой мены в его манере, либо от подготовки оной.

— Ну отлично. И кто эту мену готовит… или уже совершил? И как?

— Этого я, Егор Парфеныч, не могу сказать. Что имел право — рассказал.

— Ну в смы-ы-ысле!

Еще минут десять я терзаю Соплю наводящими вопросами, однако действительно важных подробностей он не сообщает.

— Я ведь, Егор Парфеныч, простой Вышний!

— Так уж и простой. Мне казалось, Ялпос, ты почти в Срединные выбился. Это же ваша общая Великая Йар-хасутская Мечта: из Вышних — в Срединные, а оттуда — в Нижние! Верно?

Сопля слегка мнется:

— Оно, в целом, конечно, так… Чем ты ниже — тем больше силы, все наши этого желают… Только вот есть и тонкости. Я тут, на окраине Изгноя сидючи, много всего передумал… Но это мои дела. А тебе, Егор Парфеныч, пора — покуда тебя не хватились. Ты уж верь.

— Ла-а-адно…

Пытаюсь сформировать светящийся шарик. Вот вроде только что восстановил резерв, а все равно тяжеловато… Странное это дело — стать снова пустоцветом после того, как распробовал, пусть и на несколько часов всего, могущество мага второй ступени.

Сопля небрежно поводит рукой:

— Подарок. Проводит до… ваших территорий.

В воздухе вспыхивает светильник — в разы более мощный, чем тот, что я пытался создать.

Рядом с ним — зеленый огонек: никакого второго дна.

***

Я уже почти частично дохожу, частично доползаю до лаза, когда под ноги мне кидается что-то мокрое, скользкое, с кулак величиной. Крыса. Здоровенная, с горящими красными глазами. Я инстинктивно дергаюсь назад — и в этот момент сзади, из темноты, доносится тихий смешок.

Крыс уже две-три, потом десяток, потом — сотни. И прочая шелупонь подтягивается. Шорох лап по камню, шелест жестких крыльев, мерзкое поскрипывание каких-то еще тварей, затаившихся в темноте. Звуки множатся, приближаются, замыкают кольцо. В воздухе висит тяжелый запах мокрой шерсти и гнили.

И над всей этой мерзостью разносится голос Бледного:

— Зачем ты преследуешь меня, Строганов?

— Преследую? — усмехаюсь, честно говоря, немного нервно. — Прикинь, мир не вертится вокруг тебя, Эдичка, неуловимый ты наш Джо. У меня здесь свои дела были. И я уже ухожу.

— Никуда ты не уходишь! — шипит Бледный. — Ты нашел мое убежище! Я не могу тебя теперь просто так взять и отпустить…

— Что, настолько соскучился по роскоши человеческого общения? Не дай бог так оголодать… Да не выдам я тебя, не выдам. Сам подумай — зачем мне это? Без тебя с твоими, хм, подданными в колонии воздух чище. А прослыть стукачом мне ни к чему.

Здесь проход довольно широкий. Бледный хоть и стоит на месте, шагах в десяти от меня, но непрерывно покачивается и слегка шевелится — словно персонаж компьютерной игры. В каждом его движении сквозят сила и своеобразная смертоносная грация — словно у изготовившейся к прыжку пантеры. Припоминаю, что гоблин Шурик, который эти украденные Эдиком способности наращивал годами, так не палился. Ему сила нужна была не затем, чтоб рисоваться.

— Ни черта я не верю тебе, Строганов! — вопит Бледный, распаляя себя. — Ты сотрудничаешь с администрацией, ты любого сдашь, как стеклотару! Поэтому-то ты на каникулы катаешься чуть не каждый месяц! Особенный воспитанник, золотой мальчик, хозяин Васюганья! А ну стоять! Уйдешь, когда я разрешу! А я вряд ли разрешу, ты у меня попляшешь! Я могу приказать крысам сожрать тебя заживо. Медленно. Начиная с ног.

Зеваю. В теории, ситуация так себе: у Бледного есть и сила скомороха, и власть над мелкими, но довольно опасными тварями, а у меня — только база пустоцвета и особые способности, которые действуют исключительно при согласии объекта воздействия. Но не страшно мне не потому, что я такой невероятно храбрый, а потому, что очень видно — и снаружи, и изнутри: хоть Эдичка и пытается себя накрутить, а кишка у него тонка всерьез мне навредить. То есть он может меня избить или приказать своим крысам атаковать, но тогда я просто доберусь до лазарета в чрезвычайно скверном настроении и вряд ли буду расположен его покрывать. По существу выбор у Бледного простой: либо отпустить меня восвояси, либо убить. А эльфяра — не убийца, и сам понимает это.

А еще беглого душегуба будут разыскивать куда основательнее, чем беглого мошенника в сфере кредитования. Это Эдичка тоже понимает. Он у нас кто угодно, но только не дурак.

Однако ситуацию надо как-то разруливать, а то наверху меня могут уже хватиться. И так из-за побега Бледного выезд на рыбалку под угрозой, не хватало только мне дисциплинарное взыскание отхватить.

— Хорошо, Эдичка, давай поговорим о тебе. Ты ведь так на себе зациклен, а никого больше эта тема не интересует особо… Обидно, да? Вот ты украл чужие способности, снял браслет и сбежал в катакомбы. Молодец. Кстати, с воронами остроумно придумано, я оценил. Но дальше-то что, а, Эдичка? Так и будешь сидеть в подземелье до старости? Допустим, жратву твои подданные доставят, если тебе не противно после них… фу, мне даже думать об этом противно. Но есть у тебя еще какой-нибудь план?

— Я выберусь, — Бледный упрямо вскидывает острый подбородок.

— Допустим, это возможно. Правда, дорого встанет, тут территория йар-хасут, а они бесплатно даже не пукнут. Помаринуют тебя, чтоб проникся как следует своим положением, а потом заломят цену за выход.

— Я за ценой не постою, — Бледный, похоже, сам понимает, что изрекает какие-то пафосные штампы, но сказать ему больше нечего. — Свобода стоит всего.

— Х-ха, на то йар-хасут и рассчитывают! Видел же попечителя прошлого? Он тоже любил сделки всякие заключать. Ну допустим, что-то от тебя останется после того, как ты выход отсюда оплатишь по специальному тарифу для особо нуждающихся. А дальше-то что? Даже если тебе удастся выбраться из страны и куда-то пристроиться, не загремев в рабство, по сравнению с которым наша колония курортом покажется. Главную-то свою проблему ты унесешь с собой, Эдичка! Ты у себя останешься тот же самый.

Бледный прикусывает губу и отворачивается. Замечаю, что крысы и прочая мелкая дрянь как будто сомлели. Наверное, эльф не способен долго удерживать такую прорву тварей под контролем в активном состоянии.

Продолжаю давить:

— Я вот что заметил. Все знают, что эльфы — воплощение красоты и сексуальности вроде как. Вас тут в колонии двое. Так на Гланьку все парни слюной капают, а на тебя ни одна девчонка даже не смотрит. Баб не проведешь, они сердцем чуют, Эдичка. Проблема не в том, что все кругом помнят, как ты кинул товарищей на съедение лезвоящеру. В том проблема, что в тебе чувствуется — только на это ты и способен, потому что ни до кого, кроме себя-любимого, тебе нет дела. А Бугров, между прочим, в карцер загремел, прикрывая тебя. Но это только потому, что Никита у нас дурачок.

— Думаешь, ты мне сейчас что-то новое сообщаешь, Строгач? — Бледный уже не рисуется. — Типа глаза мне раскрыл, мессия хренов? А я с этим девятнадцать лет живу на свете! Думаешь, меня самого от себя не тошнит? Но я такой, и все тут! Мне психолог из этого морготова “Моста взаимопомощи” каких только диагнозов не налепил… Нарциссическое расстройство, говорит, и патологическая неспособность к эмпатии. А еще, — эльф сплевывает, — "компенсаторное самоутверждение за счет существ, заведомо более слабых". Красиво, да? Вот только лечения от такого считай что нет.

Ага. То, о чем Бледный говорит, внутри него видно довольно четко. Вообще-то эгоизм — штука здоровая и правильная, просто у этого парня он слишком разросся и явственно мешает развиваться другим структурам. Вот интеллект — дай бог каждому, поэтому все про себя Эдик понимает. А там, где должно быть умение воспринимать других, привязанности, простраивание социальных связей — глухо. Эмоций при этом много, но они кипят внутри, не имея возможности выплеснуться в общении. Все возможные выходы заблокированы эгоизмом.

Совсем его забирать не нужно, только обрезать в паре мест — и эта внутренняя конструкция сможет дышать…

— Вот кому угодно было бы одиноко здесь, — признается Бледный. — А мне… так же, как в колонии. И везде будет так же. Это навсегда, таким я родился. Да я бы что угодно отдал, чтоб только стать… как все.

— Не такая уж нерешаемая проблема, — ободряюще улыбаюсь. — Мне даже “что угодно” не нужно от тебя. Просто не мешай мне заниматься делами здесь. Будешь жить свою жизнь, а я — свою. В параллельных, так сказать, пространствах. Идет? Или ты хочешь вечно прятаться по углам с крысами?

Эдик смотрит на меня с сомнением, но оно быстро вытесняется отчаянием:

— А ты правда можешь что-то с этим сделать, да? Я слышал, но… это правда?

Так, нужен материальный носитель. Сую руку в карман и достаю случайно завалявшийся там огрызок карандаша.

— Мена, Эдуард. Я помогаю тебе вложить то, от чего ты хочешь избавиться, в этот предмет. А ты не мешаешь мне заниматься моими делами.

Бледный становится еще бледнее, чем обычно, но отвечает твердо:

— Моргот с тобой, Строгач, делай, что можешь! Хуже, чем есть, все равно не будет…

Глава 4. Особенности локальной рыбалки

Честно говоря, после всех этих событий я уже считал само собой разумеющимся, что выезд на рыбалку отменят. Но шухер по поводу побега Бледного улегся удивительно быстро — сгинул Максим, и… других забот хватает. Расследование деятельности “Моста взаимопомощи” тоже продвигалось довольно вяло. К нам откомандировали тучного жандармского следователя — ему явно перевалило за пятьдесят, однако он состоял в чине поручика. Воспитанников, участвовавших в деятельности кружка, время от времени вызывали в административный корпус для дачи показаний. Но все это походило скорее на некую имитацию следственной деятельности.

А еще то, что дружище Сопля наболтал мне про Хтонь... По всей видимости, пришло время явиться наконец к Нижним Владыкам и лично вмешаться в происходящее, но я не представлял, как подступиться к этой задаче. Фамильный портал, выглядящий как черный камень, был украден из кабинета в усадьбе — да так, что Домна не сохранила записей об этом. Наверняка работа Гнедичей, но… зачем? Портал активируется только строгановской, то есть моей, кровью.

Обычно я попадал в Нижний мир во время выходов в Хтонь — мой статус наследника Договора каким-то образом провоцирует открытие нерукотворных порталов. Но сейчас даже плановые работы в аномалии были отменены, а чтобы каким-то образом настоять на отправке в Хтонь хотя бы лично меня, мне не хватало понимания, что я там буду делать.

Еще я заметил катастрофическое падение морали в нашем молодежном коллективе. Годовые контрольные остались позади — впрочем, год не выпускной, так что они были скорее формальностью и ни на что особо не влияли. Уроки закончились, кроме факультативов по магии, которые все посещали безо всякого принуждения — даже упертый Бургов понимал, что его будущее связано с умением пользоваться своим даром. Казалось бы, жить да жить. Но ребята и девчонки ходили как в воду опущенные. Даже площадка для лапты, за которую недавно все ругались до хрипоты и чуть ли не дрались, поросла травой. Кажется, многие действительно успели возложить какие-то надежды на “Мост взаимопомощи” и горько разочаровались, когда оказалось, что им в очередной раз соврали, будто кому-то есть до них дело, а в действительности просто тянули ману для мутных делишек.

В общем, рыбалка на Таре выглядела хорошим предлогом выбраться на денек из осточертевший колонии. Встряхнуться, посмотреть на траву, на реку, на небо без колючей проволоки по краям. Подышать свежим воздухом, наконец, а не вечной смесью хлорки, казенного мыла и подгоревшей каши. Однако я ожидал, что администрация перестрахуется и не решится выпустить воспитанников на природу — хотя опричные технологии позволяли настроить для браслетов любую территорию. Но, к моему изумлению, согласование мероприятия прошло без сучка, без задоринки. Были заказаны автобусы и заключен контракт с главой местной рыболовной артели Калугиным. Он предоставил снаряжение, а в обмен получил бесплатную рабочую силу.

Честно говоря, не думаю, что Калугин мог озолотиться на этой сделке — все понимали, что воспитанники колонии больше попортят оборудования, чем принесут пользы. Полагаю, сыграло роль то, что Арина, которая вела переговоры, сообщила, что выезд организуется по инициативе Строганова.

Надеюсь, ребята и девчонки обрадовались возможности сменить обстановку — по крайней мере, подъем в четыре утра и холодная вчерашняя гречка на завтрак были встречены без особого ропота. Наскоро поев, мы погрузились в автобусы.

Рассвет только занимается, над Тарой висит густой туман. У старого причала нас ждет дед Калугин — в телогрейке, резиновых сапогах и с прилипшей к нижней губе папиросой. Ему лет под семьдесят, но спина прямая, взгляд цепкий.

Он жестом останавливает галдеж и открывает видавший виды ящик со снастями.

— Значит так. Река суеты не любит. Кто много кипишует — тот без рыбы останется. Начнешь дергаться, снасти путать, удочки ломать — и сам не поймаешь, и другим помешаешь. Это первое.

Дед раздает удочки по рукам, прикидывая на глаз, кому какая:

— Тебе, девица, спиннинг, леска две четверки, заброс дальний, рыба сама подсечется. Тебе, парень, донка, грузило ко дну, язь там сейчас стоит. А ты городской, да? Сразу видать… Вот, возьми закидушку, наживлять умеешь? Авось управишься. Тебе, Увалов, старая, дедовская — не подведет. А тебе, молодой Строганов, свою отдам. Забайкальский графит, пять колец, катушка безынерционная — сам собирал. Береги.

Раздав инвентарь, дед указывает рукой вдоль берега:

— Там коса песчаная — щука. Там коряжник — судак. Туда, — кивает на противоположный берег, где туман гуще, — не соваться. Омут, дна нет, затянет.

Затягивается папиросой, щурится:

— Ведра для улова разбирайте. Наживка вот, в бидоне. Червя на всех хватит, не жадничайте. Только насаживать с головы учитесь, чтоб не болтался на полшестого. Рыбу дергать не надо, подсекай плавно. Клюнула — тащи. Не вытащил — бывает. Не суетись, это не последняя рыба в реке.

Докуривает папиросу, прячет окурок в специально припасенную жестянку:

— Солнце встанет — туман сойдет, начинайте. Я тут, на лодке. Если что — орите, услышу. И чтоб без безобразий мне тут!

Садится, достает книгу в потрепанном переплете, надевает очки. "Kapital", том первый. Хм, раз на Тверди был Пушкин, то должен быть и Карл Маркс… Хотя и не похоже, что идеи объединения пролетариев всех стран владеют массами.

Ребята и девчонки разбредаются по берегу — администрация расщедрилась на трехкилометровую разрешенную зону, так что сидеть друг у друга на головах не придется. Замечаю краем глаза замечаю, что Гланька с Карлосом незамедлительно направляются к густому ивняку и еще не выйдя из поля зрения всех, берутся за руки. Даже наживку брать не стали… Мысленно желаю им удачной рыбалки, главное — чтоб удочки не потеряли, хотя могли бы, на самом-то деле, с тем же успехом оставить их у автобуса.

Тихон наблюдает мою возню со снастью минуты три, потом не выдерживает:

— Короче, давай сюда.

Поправляет леску, насаживает червя — все за полминуты. Возвращает.

— Главное — не дергайся, когда клюнет.

— Знаю.

— Знает он, — Тихон хмыкает и закидывает свою удочку. — Вон туда кидай, к мысу. Может, окунь возьмет.

Забрасываю криво, но далеко. Тихон одобрительно мычит.

Вдруг его поплавок оживает.

— Мелочь, — определяет Тихон. — Но подсекать надо, короче, а то червя сожрут на халяву и спасибо не скажут.

Подсекает — и вытаскивает окунька размером с ладонь.

— Во. На уху сойдет.

Я смотрю на свой поплавок — и тут он резко уходит в сторону.

— Давай! — командует Тихон.

Подсекаю. Что-то трепыхается на том конце, но явно не щука. Вытаскиваю — плотва. Граммов на триста, не больше.

— Нормуль для начала, — Тихон кидает окунька в мятое ведро. — С первым уловом!

Я смотрю на плотву, на реку, на солнце над лесом. Тихон улыбается, кидает окунька в ведро и снова закидывает удочку.

— Как семья? — спрашиваю.

Тихон пожимает плечами, глядя на воду:

— Да нормально. Батя с Бельскими замирился, уже артели их водит. Он в натуре мужик упертый, но когда надо — умеет договариваться. Тем более Калмыковы подсобили. Ну, Арина твоя, короче.

— Она не моя, — поправляю машинально. — Она своя собственная Арина.

— Ну да, ну да, — усмехается Тихон. — В общем, батя доволен. Говорит, теперь тропы снова работают, Бельские от души повинились подарками и долю с хабара отстегивают. Всем хорошо.

— Всем хорошо, говоришь? — с меня враз слетает благостное настроение. — А тебе как, Тихон? Тоже хорошо?

— В смысле, мне? Я-то тут при чем?

— И действительно, при чем тут ты, Тихон? — начинаю закипать. — Ты всего-то навсего мотаешь срок из-за того, что твой батя посрался с Бельскими. А теперь он с ними замирился. Всем хорошо! У тебя собственная позиция бывает вообще? Хоть по какому-нибудь вопросу? Ты о себе иногда думаешь? Или просто делаешь то, от чего хорошо другим? Батя сказал, что в интересах семьи, чтоб ты в тюрячку сел — ты и сел. Бугор сказал идти на рывок — ты пошел. Ты сам хотя бы при чем-нибудь в собственной жизни?!

— Не ори, Строгач, рыбу распугаешь…

И действительно. Так себе из меня сегодня рыбак…

— Ты когда-нибудь пробовал сам за себя решать? — не унимаюсь я. — Ну, хоть что-нибудь. Не потому что батя сказал, или Бугор, или еще какой чертик из табакерки — а потому что понял свои интересы и решил действовать, исходя из них?

Тихон морщится, будто я задал задачку по высшей математике.

— Не, ну... когда с тобой пошел тогда в катакомбы. Это я сам. Ну, то есть ты попросил, а я пошел. Сам решил… мда.

Поплавок Тихона снова дергается, он машинально подсекает и вытаскивает окунька. Смотрит на него, на воду, на меня.

— Да я сам все понимаю, — негромко говорит Тихон после долгой паузы. — Просто… я же в большой семье рос. Поначалу так видел, что о себе думать — это, короче, плохо, надо всегда о других. А теперь… уже не могу просто. Башка не поворачивается в эту сторону.

Смотрю на Тихона изнутри. Ладное у него внутреннее строение, крепкое. Вот только... там, где у других "я хочу", "я не хочу", "мне надо" — пустота.

Как там сказал его отец? “Тихон силен, а вот самости ему не хватает, чужим умом привык жить”.

— Слышь, Строгач, — говорит вдруг Тихон. — А ты можешь... ну, короче, как с Моськой? Чтоб я сам для себя, ска, стал хотеть?

Прикидываю — тут, конечно, посложнее, чем с Моськой. Там достаточно было убрать, а здесь настраивать надо.

Рука сама нашаривает в кармане куртки огрызок карандаша. Бледный его не потребовал, вот я и оставил себе.

— Могу, — отвечаю честно. — Но это ты должен попросить. И подумать сначала как следует. Потому что это дорога в один конец. Может, и лучше для тебя будет оставаться всем удобным таким.

— Ну уж нет, — говорит Тихон с несвойственной ему решительностью. — Я все для себя понял. Давно уже. Просто не знал, что можно… починиться. Я прошу, Строгач. Должен буду, это уж как водится.

— Давай-ка в колонии после отбоя поговорим еще.

— Давай-ка без давай-ка! — Тихон вскидывается. — Тут Моргот знает что творится, никто не знает, что будет к вечеру… может, твари из аномалии вылезут и нас всех пережрут. Я сейчас решил и сейчас хочу. Ты же можешь? Рыбалка все равно не задалась так-то.

Я могу, почему нет… Встроить в разумного чужой эгоизм — сложная задачка, но тем интереснее.

В памяти почему-то всплывают слова Немцова: “Понимаю, Егор, тебе тоже хочется применять свою силу”. Вот уж некстати! При чем тут это? Тихон же сам просит. Что я должен, отказывать другу в помощи, чтобы какой-то душнила во мне не разочаровался? Его биографию я знаю в общих чертах, и не уверен, что сам-то Немцов хоть кому-нибудь за свою жизнь сумел помочь.

Смотрю на Тихона серьезно:

— Если ты уверен, что готов — я помогу.

— Да уверен, уверен я! Давай, не тяни резину, действуй уже.

***

Возле короба со снаряжением на корточках сидит Фредерика. В руках у нее спиннинг, только сейчас он выглядит как-то... неправильно. Верхнее кольцо болтается на честном слове, леска запуталась в какой-то немыслимый узел прямо у катушки.

— Да чтоб тебе пусто было, — рычит Фредерика, дергая кольцо. — Только пару раз рыбу вытянула — и на тебе…

И тут я вижу, что рядом с кхазадкой маячит… Степка. Уши торчат, глаза горят азартом.

— Дай посмотрю!

— Чего смотреть? Сломано — значит, сломано.

— Ну дай, говорю.

Степка тянет руки к удочке, и Фредерика нехотя отдает. Он вертит спиннинг в руках, щупает кольцо, прикрывает глаза на секунду — видно, как шевелит губами, будто считает про себя. Потом лезет в карман штанов и достает оттуда моток тонкой проволоки и рулон изоленты.

— Ты с этим везде ходишь? — удивляется Фредерика.

— А ты нет? — Степка ухмыляется, принимаясь за дело. — Инструмент всегда должен быть под рукой.

Он быстро, почти не глядя, прикрепляет проволокой кольцо к основанию, пару раз обматывает изолентой для верности, потом распутывает леску — пальцы мелькают так, что не уследить. Минута — и удочка выглядит почти как новая.

— Держи, — протягивает Фредерике.

Та берет, крутит в руках, проверяет. Кольцо держится надежно, и леска ложится ровно.

— Молодчина, Степан, — говорит кхазадка. — Шаришь ты в этом.

— Крашер, — Степка пожимает плечами, но довольная улыбка прячется в уголках губ. — Механизмы — это мое.

Я громко откашливаюсь. Степка бросает на меня быстрый взгляд и тут же сигает в кусты. А Фредерика поворачивается медленно, упирает руки в могучие бока.

— Ну и что это было? — говорю я, кивая в сторону кустов, где затих Степка.

— А то ты не понял, — фыркает кхазадка. — Достал уже давить, Строганов. Помню я, помню, что Степан запомоился. Память у меня еще есть, хвала Основам. Но что теперь, уже и удочку починить нельзя? И вообще, дело-то давнее. Раз он тебе мозоль оттоптал, так теперь все должны сквозь него смотреть, будто он из стекла?

Ссориться с Фредерикой не хочется. И не только потому, что она староста девчонок и авторитет у них — да и у многих парней — имеет немалый. Хотя кхазадке, как и всем здесь, девятнадцать, я то и дело ловлю себя на том, что мысленно называю ее теткой. Есть в ней что-то взрослое, основательное.

— Фредерика, ну подумай сама, — говорю я самым рассудительным тоном. — Если поступки не будут вызывать последствий — где мы все окажемся?

Кхазадка прищуривается. Глаза у нее маленькие, но цепкие.

— Ой, не надо мне тут про последствия, — отмахивается она. — Особенно про последствия тех поступков, которые лично тебя ущемили, да, Егор? А насчет "где мы все окажемся"... Ты все время занят своими ужасно важными строгановскими делами, а что под самым носом у тебя творится — не видишь в упор.

Да, самое время сменить тему. Кхазадка не дура, чтоб эскалировать конфликт.

— Ты о чем? Чего я не вижу в упор?

— Я о "Мосте" этом морготовом, — Фредерика понижает голос, хотя вокруг никого, кроме нас. — Вернее, о тех, кто в него впутался.

— Но ведь это все уже в прошлом? Организаторов повязали, дело закрыто...

Фредерика смотрит на меня как на несмышленого ребенка.

— "Это все", Егорушка, только начинается! Ты понимаешь, что все, кто на эти ритуалы ходил, теперь замазаны в магии крови? А то, что арестовали тех двух деятелей — это еще ни о чем, ну!

— Так этот опричный поручик — он что, под наших ребят копает?

— Опричник тот, — Фредерика машет рукой, — он так, для мебели больше. Для отчетности. Тюрьма — не самое страшное, что может случиться разумным. Мы, между прочим, уже в тюрьме, и ничего — рыбку ловим, слава Илюватару.

— А что тогда страшного происходит?

Она оглядывается по сторонам, хотя вокруг по-прежнему ни души.

— Послушай, мне тоже никто не рассказывает прямым текстом. Но я кое-что вижу своими глазами, и слышу то, что не мне говорится... Похоже, что записи всего этого шабаша — они остались. Там всюду камеры стояли. Только не казенные, а частные. И остались эти записи... у Гнедичей. — Она делает паузу, дает мне переварить. — Кажется, Гнедичи чего-то от ребят теперь требуют. Большего не знаю. Знала бы — сразу сказала бы. У самой душа не на месте.

Фредерику кто-то зовет от костра — кажется, Таня-Ваня. Кхазадка вздыхает, закатывает глаза, но идет. А я бездумно смотрю на пару удочек, оставшихся невостребованными. Пройдусь-ка вдоль берега, проветрю голову…

А я-то, дурак, радовался, что ситуация с “Мостом” разрешилась так просто, будто бы без последствий — вон даже выезд на рыбалку не отменили. А у нас и здесь проблемы наслаиваются одна на другую, и в Нижнем мире неладно…

Останавливаюсь, смотрю на воду. В темной глубине мелькает что-то серебристое. Сосны на том берегу стоят ровно, как солдаты. Где-то над лесом кукует кукушка. Пахнет тиной, нагретой хвоей и — от костра — ухой.

Издалека доносятся голоса — ребята друг друга подначивают, переругиваются, шутят. Всплеск и восторженный гул — кажется, кто-то все-таки вытащил крупную рыбу. Гомон, смех. Жизнь.

А я, похоже, совершил классическую ошибку начинающего стратега — недооценил противника. Безобидный раздолбай Коля меня постоянно сбивал с толку, но ведь он — просто говорящая голова и, при необходимости, разменная карта. А мозговой центр — Олимпиада Евграфовна… Но ее я тоже не воспринимал всерьез. Сложно, блин, видеть в пожилой даме опасного врага. Даже старец еще может быть грозным, а бабуля в нашей культуре — что-то плюшевое, безобидное, ну максимум — капризное и склочное…

Вот я и не просчитал ее действия, и в итоге она опережает меня на ход. Ладно, работу над ошибками потом проведу, сейчас надо спланировать ответные шаги.

Тишина вокруг странно меняется. Не сразу понимаю — кукушка замолкла. И голоса ребят вдруг стихли, будто их отрезало. Только вода все так же плещется у ног.

Дергаюсь. Слишком поздно!

Заклинание паралича обрушивается сверху — и мир схлопывается в точку. Река, сосны, небо — все смазывается в серую муть. Пытаюсь развернуться, но тело уже не слушается. Собираю эфир… его нет, вылил все в ритуале обмена. Ноги подкашиваются, и я валюсь лицом вниз, на отмель. Холодная вода лижет щеку.

Последнее, что успеваю заметить краем глаза — чьи-то ноги в ботинках. Наши ботинки, казенные, на мне самом точно такие же!

Провал.

Глава 5. Магия, которая работала и на Земле

Мне восемнадцать, мы у Коляна на даче, и вчера я впервые в жизни надербанился до поросячьего визга. Что же мы пили? У нас были баклаги с пивом, портвейн с тонкими нотками ацетона, коктейли из водки с приторным персиковым соком или теплой колой, на выбор. И настойка “Рябина на коньяке”. Нет ничего более беспомощного, безответственного и испорченного, чем “Рябина на коньяке”. Я знал, что рано или поздно мы перейдем и на эту дрянь.

Господи, зачем?..

Язык огромный, сухой, едва ворочается во рту. Пить хочется до боли, до спазмов — но встать не могу. Даже голову повернуть — целое дело. С отвращением открываю глаза — мир вертится тошнотворной каруселью. Тело пронзает рвотный позыв, но я пуст, как брошенная на солнце банановая кожура.

Кто-то подносит к моим губам кружку, и я самозабвенно пью. Вода сладкая и солоноватая одновременно. Странное дело, сколько бы я ни пил, жажда не угасает, только чуть притупляется. Но в целом становится немного легче. Я со стоном приподнимаюсь в постели.

Соображаю, что дача Коляна осталась в другом мире. Я в до боли родном медблоке Тарской колонии — многие приключения уже приводили меня сюда. К обеим рукам тянутся трубки капельниц, по ним стекает красное. Рядом сидит Немцов, который забирает у меня кружку:

— Пока хватит, а то стошнит еще.

— Ч-что… что случилось, Макар Ильич? Я ранен?

— Не совсем. Тебя привезли с рыбалки в бессознательном состоянии. Было эфирное воздействие, но не травматичное. Зато ты потерял много крови.

— В смысле — потерял кровь? Из-за чего? Что… случилось?

Шевелюсь и прислушиваюсь к себе — руки-ноги целы, ни в каком конкретном месте не болит. Просто слабость невыносимая. Тугие бинты на запястьях. И снова хочется пить.

— Ты не ранен, Егор. Просто обескровлен. Потерял литра полтора-два, примерно три стандартные донорские дозы. Кто-то вскрыл тебе вены на обеих руках, а потом заклеил кровоостанавливающим пластырем. Пластырь стандартный, здесь в медблоке его полно, и в любой аптеке продается, даже в земской. Но предназначен именно для ранений с сильной кровопотерей, такой никто не будет носить в кармане на случай мозоли или царапины. Напавшие не имели цели причинить тебе необратимый вред, наоборот, подготовились к оказанию первой помощи.

Пытаюсь собрать в кучу разбегающиеся, как тараканы на свету, мысли:

— Бред какой-то… Раз нанесли раны, то зачем сразу заклеили их? Вырубить человека проще магией, безо всех этих… самопальных медицинских манипуляций. А можно воды еще?

Немцов наполняет кружку из пластиковой бутылки и подает мне. Снова с жадностью пью.

— По всей видимости, нападающие ставили целью именно пустить тебе кровь, — задумчиво говорит Немцов. — Надрезы сделаны неумело, но так, чтобы не задеть сухожилия. Какой в этом может быть смысл? Например, такой, что даже если ты заявишь о нападении в жандармерию, расследовать это дело всерьез никто не станет. Вот, переливание крови закончилось, сейчас сниму капельницы… — Немцов принимается возиться с аппаратурой. — Через несколько часов всего вреда твоему здоровью останется — два небольших пореза. Если влить сырого эфира, то и раньше, но это не рекомендуется вне чрезвычайных ситуаций.

Сажусь в постели. Голова кружится, но уже вполне терпимо.

— У нас достаточно чрезвычайная ситуация. Надо действовать… вернее, сначала все обдумать, а потом действовать. Но быстро. Если можете, влейте эфир, Макар Ильич. Должен буду.

— Я в эти ваши дурацкие игры не играю, — хмурится Немцов, однако эфиром делится щедро. Для мага второй степени это не должно быть особенной проблемой. Я резко чувствую себя лучше, и в голове проясняется.

Немцов отсоединяет от меня капельницы и выходит в коридор с пустыми пакетами. Слышно, как он беседует о чем-то с Пелагеей.

Действительно, вырубить человека можно множеством способов, от разной сложности заклинаний до банального удара поленом по бестолковке. Пускать кровь — грязное дело и рискованное. Разве что… целью нападавших было не вывести меня из строя, а получить мою кровь.

Кровь Строганова.

На которой, например, работает черный камень — портал в Изгной.

Так, последнее, о чем я думал там, у отмели — Олимпиада Евграфовна на ход впереди меня. Кажется, я все еще недооцениваю противника. Бабуля обошла меня на несколько ходов.

Накатывает волна озноба — не знаю, это остаточный эффект кровопотери или так мое тело реагирует на потерю контроля над происходящим. Кутаюсь в куцее больничное одеяло.

Возвращается Немцов. Наверное, надо рассказать ему все и попросить о помощи. Он умный, он взрослый, он разберется и найдет выход…

Коротко трясу головой. Откуда у меня такие мысли? Соберись, Строганов!

Смотрю на часы — половина седьмого. Значит, я провалялся в отключке около шести часов, и все должны были уже вернуться с рыбалки.

— Макар Ильич, мы оба знаем, что у нас с вами есть разногласия, — говорю спокойным и рассудительным тоном. — Однако предлагаю отложить споры до лучших времен. Ситуация экстренная. Чтобы ее разрешить, нам нужно действовать совместно. Для начала — обменяться информацией. Я отвечу на любые ваши вопросы. И ожидаю того же от вас. Вам известно, где сейчас Олимпиада Евграфовна?

— Она прибыла в колонию сегодня утром… Вскоре после отправления вашего автобуса. Я еще удивился, зачем так рано — значит, добиралась сюда в ночи, что, должно быть, непросто в ее преклонные годы.

Ну да, конечно, Немцов тоже недооценивает старушенцию, не видит в ней реально опасного противника. Будь у нас антагонистом кто-нибудь более впечатляющий, было бы… психологически проще.

Так, какой следующий вопрос надо прояснить? Кто мог напасть на меня у отмели и украсть мою кровь? Но это, пожалуй, не принципиально прямо сейчас. Любой из воспитанников колонии мог. Более важно — зачем. То есть для чего эта кровь предназначена. Или хуже того — что с ее помощью уже сделано.

Немцов говорит:

— К сожалению, есть основания полагать, что Олимпиада Евграфовна имеет больше рычагов влияния на ситуацию в колонии, чем мы могли предвидеть…

— Макар Ильич, — перебиваю я, — вы маг второй ступени. Вы можете по эфирным следам определить, был ли недавно открыт портал?

Немцов задумывается, прикрывает глаза.

— Хм… Могу приблизительно в пределах колонии и километрового радиуса вокруг нее. Вот только, как ты прекрасно знаешь, здесь порталы заблокированы, так что вопрос не имеет смысла.

— Имеет. Речь не о рукотворном портале. И ведет он не в обычное пространство, а в Изгной… в особые зоны на юге Васюганской аномалии. Но эфирный след должен остаться.

— Если всплеск достаточно сильный... могу попробовать.

— Пожалуйста, Макар Ильич.

Он скептически смотрит на меня, потом кивает, садится на стул, опускает веки. Проходит парам минут. Немцов открывает глаза, и лицо у него такое, что меня снова пробивает озноб.

— Есть, — тихо говорит он. — Слабый, почти погасший след, но есть. Портал открывали сегодня. Часа два-три назад.

Ага. Значит, бежать и хватать бабулю за пуговицу уже поздно. Дело сделано. Так что, остается только ждать?

Ну уж нет, надо рассмотреть все гипотезы. Когда я отправлял в Изгной Соплю, камень остался у меня. Значит, он и сейчас может быть там, где появился портал.

— Можете локализовать точку открытия портала?

Немцов снова на минуту уходит в себя, потом сообщает:

— Административный корпус… похоже, ближнее к нам крыло, то есть левое. Кабинет Олимпиады Евграфовны там, на первом этаже.

— Надо идти туда.

Встаю, обуваюсь — благо ботинки здесь же, около койки. Ноги ватные, как после недели в карцере. Голова кружится, но терпимо. Эфир сделал свое дело — мозг больше не напоминает переваренную кашу. Вот только руки дрожат, в висках стучит, каждый шаг отдается в затылке глухой пульсацией. И бинты на запястьях — тугие, с проступающими розовыми пятнами.

Ничего, бывало и хуже.

— Не так быстро, Егор, — говорит Немцов. — Надо зайти за инструментами.

— Зачем?

— Не существует территории, куда не может попасть человек с ящиком инструментов.

Хмурюсь:

— Мы будем взламывать дверь административного корпуса? Но как? Там же охрана…

Преподаватель магии криво усмехается:

— Это не так в лоб делается. Сейчас увидишь.

***

Охранник на входе в административный корпус отрывается от кроссворда:

— О, дарова, Ильич!

— И тебе не хворать, Викентьич. Как служба?

— Тяжко! Кроссворд не сходится. Вот, смотри — “нецензурная брань”, три буквы. Но не могут же они иметь в виду…

— Не могут! Правильный ответ — “мат”.

— И точно, сходится. Хотя… ну что ты будешь делать, теперь не подходит вторая “о” в слове “караван”. А чего у нас опять не слава Эру? Смеситель в душевой полетел?

— Хуже. Сток в ванной комнате Олимпиады Евграфовны засорился…

— А! Ну поспешай, она с самого утра как приехамши, так оттуда не выходимши. Заботливая у господина попечителя бабушка… А он за весь день даже не проведал ее, представляешь? Старость — не радость, вот уж и правда, мне внуки тоже разве что на Рождество звонят… Так и сидит пожилая дама, ждет, даже в буфет не отлучилась ни разу.

— Откуда знаешь, что не отлучилась?

— Так я бы увидал, там же камера в коридоре.

На меня охранник не смотрит вовсе, хотя вообще-то знает меня в лицо. Но разумный в форме воспитанника, который несет за ремонтником ящик с инструментами — все равно что невидимка. Будь я хоть негром преклонных годов, наш бдительный страж даже не почесался бы.

Олимпиада Евграфовна успела обзавестись собственным кабинетом — хотя это само по себе несколько странно, ведь никакой должности в колонии она не занимает. Ну да для общества с элементами феодализма это в порядке вещей. Я в этом кабинете прежде не был, как-то не доводилось.

Олимпиады Евграфовны в кабинете нет, хотя на вешалке висит ее пальто, на спинке стула — пуховая шаль. Сам кабинет оказывается на удивление казенным — никакой роскоши, только серая мебель, зеленое сукно на столе и стопки бумаг, выровненные с хирургической точностью. На стене карта Омской губернии с красными пометками — линии, точки, маршруты. Единственная дорогая вещь — фарфоровая чайная пара с позолотой. А, еще на стене картина с мамонтом на фоне сибирских просторов, а под ней на столике — наборные “зоновские” шахматы из эпоксидки.

Черного камня нигде не видать. Для очистки совести проверяю шкафы и ящики стола — безрезультатно.

Взгляд не сразу выхватывает сейф — на вид тоже обычный, казенный, окрашенный в унылый зеленый цвет. Немцов смотрит на конструкцию хмуро, я засекаю небольшое колебание эфира…

— Серьезная вещь, по спецзаказу изготовленная — хоть и выглядит как типовая. Смотри, — Немцов проводит рукой вдоль дверцы, не касаясь, — видишь, эфирное плетение? Тройная защита. На вскрытие, на перемещение, на просветку.

— Это доказывает, что там внутри что-то особо ценное, не номенклатура подштанников. Вы можете вскрыть этот сейф?

— Не могу, Егор. Тут, видишь ли, нужен техномаг. Или на модном псевдоавалонском сленге — крашер. Маг с такой специализацией в колонии один, и это…

— Знаю.

Смотрю в стену — до уровня плеч болотно-зеленую, выше — тускло-белую. Краска легла неровно, потекла соплями. Делали на отвали, как все у нас.

Значит, Степка.

— Макар Ильич, вы можете его привести сюда?

Немцов смотрит на меня, качает головой:

— Егор, я, в отличие от тебя, не считаю себя вправе определять чужие судьбы.

— Мы договорились — не сейчас это обсуждать!

Нельзя же идти по жизни, на каждом углу задавая проклятые вопросы!

— Во-первых, мы ни о чем не договаривались. Ты это предложил и даже не выслушал, согласен ли я. Во-вторых, я не о тебе сейчас… представь, не вся Твердь вертится вокруг тебя. Я о Степане и о себе. Да, он доверяет мне, и если я попрошу его вскрыть этот сейф, он вскроет, не задавая вопросов. А потом его идентифицируют по эфирному следу, и он загремит на каторгу. Потому что из-за твоего бойкота — заметь, это я тоже не предлагаю обсуждать сейчас — у него и так рейтинг отрезка, как бы он ни старался. Одно серьезное нарушение…

Немыслимым усилием воли беру себя в руки и говорю ровным голосом:

— Вы. Можете. Степана. Сюда. Привести? Меня охрана выпустит, но одного обратно не впустит. Пусть Степан сам примет решение. При вас. Судьба колонии от этого зависит!

— Судьба колонии, ну-ну. Ладно. Я его приведу. Но решать он будет сам.

Немцов выходит, а я опускаюсь на жесткий казенный стул. Эфир и капельницы здорово помогли, но кровопотеря еще сказывается.

Сосредоточься, Строганов. Надо, чтобы Степан вскрыл сейф. Понимая, что рискует отправкой на каторгу — обмануть его в этом Немцов не позволит. Как я могу добиться, чтобы Степан сделал то, что мне нужно?

Надавить, запугать? Пригрозить, что устрою ему в колонии такую жизнь, по сравнению с которой и каторга покажется курортом? Да, я могу. И пообещать это могу, и исполнить обещание тоже могу. Вот только…

Стоит все-таки попробовать не кнут, а пряник — предложить обмен услуги на прекращение бойкота. Завтра же пройтись со Степаном через двор, при всех пожать ему руку. Могу я так сделать? Вполне. Вот только как-то оно… мерзко. Барин изволил сменить гнев на милость. Не велел казнить, велел шубой одарить с царского плеча.

Но и первое, и второе имеет все шансы сработать. Оптимально — сперва пряник, а если не выгорит, то уже кнут. Или наоборот, тут надо прикинуть, как эффективнее. Мне нужен камень, я практически уверен, что камень в сейфе. Противно, а что поделать — все имеет свою цену.

Черт возьми, во что ты превращаешься, Егор Строганов? Если бороться с Олимпиадой Евграфовной ее же методами, то… будет ли разница, кто из нас в итоге победит?

А что я сделаю?! Нет другого решения! Не я такой — жизнь такая!

Нет другого решения? А что сказала бы Вектра?

Я вызываю в памяти ее лицо, ее застенчивую улыбку, ее глубокий грудной голос. Вектра видела в разумных лучшее — даже во мне. Я сразу понимаю, что она посоветовала бы сделать.

Это трудно, черт возьми, такое решение имеет высокую цену, которую заплатить надо прежде всего внутри. Внутри себя, но не через эту морготову магию обмена. Через другую магию, куда более фундаментальную, которая работала и на Земле.

Я не знаю, смогу ли я. Но Вектра верила бы, что смогу.

Четверть часа спустя возвращается Немцов. Степка, растрепанный и угрюмый, входит не сразу, с минуту мнется на пороге — это под камерой-то. Смотрит на меня без гнева, без отвращения и даже без страха, а с бесконечной какой-то усталостью.

Собираю в кулак лучшее, что во мне есть, и говорю:

— Степан, выслушай меня пожалуйста. Я поступил с тобой жестоко. На самом деле… я доверял тебе, твоя дружба многое для меня значила в этом мире. И да, ты неправильно поступил, когда… ну да не важно теперь. Правда в том, что это сильно меня задело. И я отомстил, оправдывая себя справедливостью, необходимостью показать пример… черт знает, чем еще. Я тебя даже не выслушал. Я был неправ, Степка. И я прошу тебя о том, на что не хватило великодушия у меня самого. Я прошу тебя о прощении.

— Ты это все говоришь, потому что тебе нужна моя помощь-ять? — хрипло спрашивает Степка, кивая на сейф.

— Я понял это в момент, когда мне понадобилась твоя помощь. Макар Ильич уже объяснил тебе, что это рисково, да? Все так и есть, и даже, быть может, хуже. Хотел бы я обещать, что прикрою тебя… но не факт, что я в действительности это смогу. Хотя сделаю все возможное. В любом случае ты не обязан помогать мне. Я прошу у тебя прощения независимо от того, вскроешь ты сейф или нет. И бойкот сниму независимо от того, простишь ты меня или нет. Если переживу эту ночь. Но если не переживу, проблема бойкота решится сама собой.

Глаза Степки влажно блестят:

— Ты вот не стал меня слушать, Строгач, а я же пытался объяснить… Знал бы ты, чем эти твари мне угрожали. А я все равно не все им рассказывал… на самом деле, ерунду только… а ты закусился и ничего не хотел слушать.

— Я знаю. Прости.

— Ладно, чего уж там… Сам дурак, лучше бы сразу тебе сказал. Та-ак, что тут за морготов тройной контур?

— Степан, ты уверен… — встревает Немцов.

— Во всем я уверен, ять! Не лезьте под руку.

Степка подходит к сейфу, проводит пальцами по ребрам дверцы, по замку, по петлям. Не касается — проходит на волосок. Губы шевелятся беззвучно, будто он считает про себя или разговаривает с механизмом на его языке.

— Макар Ильич, слева влейте чутка эфира, вот сюда, — просит он, не оборачиваясь.

Немцов кивает и поводит ладонью. Степка щурится, наклоняет голову, потом достает из кармана моток проволоки и маленькую отвертку. Присаживается на корточки перед сейфом, замирает на секунду, закрыв глаза.

— Тихо, — шепчет он. — Я слушаю.

Нам слышно только, как потрескивает люминесцентная лампа под потолком. Степка же сидит неподвижно, кончики ушей чуть подрагивают. Потом медленно, очень медленно протягивает руку к замку. Проволока входит в скважину без звука. Степка прижимает ухо к дверце, замирает, слегка поворачивает — раз, другой, третий.

Щелчок.

— Готово, Строгач. Открыто.

— Спасибо, Степка, — говорю тихо. — Ты…

— Да ладно, — отмахивается он. — Все свои.

Внутри лежит черный камень — тот самый, из кабинета Парфена. Беру его в руки.

Немцов вслед за мной заглядывает в сейф и достает еще что-то — кажется, стандартный блок памяти и стопку бумаг. Надеюсь, он разберется с этим сам, мне некогда.

Потому что камень в моих руках теплый. Больше того, от него четко фонит аномалией. Он… активен. Портал открыт и действует. Прямо сейчас.

Мне не нужны ни интерфейс, ни эфирные контуры. Это мое наследие, я его чувствую. Чтобы активировать камень, требуется много моей крови — столько, что это едва совместимо с жизнью. Но теперь, когда портал работает, довольно будет и капли, чтобы через него пройти.

Еще одну каплю я выделю, хотя даже думать о таком неприятно.

— Спасибо вам обоим, — говорю. — Сейф надо закрыть, чтобы не вызвать подозрений у охраны. Камень припрячьте, от него зависит многое. Я готов…

Нахожу на столе Олимпиады Евграфовны канцелярскую скрепку и, сжав зубы, разгибаю ее, чтобы проколоть палец, когда открывается дверь и входит Николай Гнедич.

— Бабушка, прости, я никак не… Э-э-э, а что вы тут делаете? Егор? Макар Ильич? А ты кто, мальчик? Та-ак, а что с бабушкиным сейфом?.. Она же всегда держит его закрытым. Господа, извольте объясниться. Что здесь происходит?

Очень сложно что-то объяснить в такой ситуации. Немцов и Степка дружно вытаращили глаза и приоткрыли рты. “Видите ли, господин попечитель, мы тут совершенно случайно проводим профилактическую проверку системы запоров сейфа…”

Николенька — не эйнштейн, но такое даже ему не продать…

— Мне очень неприятно это говорить, — Николай качает головой, — но я вынужден вызвать охрану и задержать вас до…

Со всей дури втыкаю в палец скрепку. Кровь брызжет на камень. Активируется окно портала.

Я хватаю Николеньку за плечо, толкаю всем своим весом, и мы вместе проваливаемся в Изгной.

Глава 6, в которой всесокрушающее ядро ударяет в несокрушимую стену ​

— Что все это значит, Егор? Объяснись!

Гнедич стоит напротив — разъяренный и напряженный. Рыжие усы вздыбились, глаза полыхают. Словно кот, готовый ринуться в драку.

Надо его, это самое, немножко переключить. С моей скромной персоны — на окружающую обстановку.

Обвожу рукой пространство вокруг нас:

— Смотри, Коля, это Изгной. Обиталище йар-хасут. А это — город, в котором живут их Владыки. У него нет названия, просто Нижний Город. А вон там — как я понимаю, Слобода.

Мы с дядюшкой оказались на мшистом пригорке неподалеку от крепостной стены, виденной мной в прошлый раз. В полусотне метров — дорога, упирающаяся в ворота. У ворот торчат фигуры стражников. Слобода вдалеке, у дороги, похожая на расползшийся улей. Кстати, хм, Трактира не наблюдаю.

Небо Изгноя — низкое, вечно пасмурное, как затянутый дымкой свод пещеры. Может, так и есть.

— Я понимаю, где мы! — рычит Гнедич. — Как мы здесь оказались? И — не увиливай! — что вы с Макаром и с гоблином делали в кабинете бабушки?! Что украли из сейфа? Ну?

“Как мы здесь оказались”, ага. Не знал про камень? Ладно, кажется с Колей честность — лучшая политика.

— Ничего мы не крали, — вздыхаю, — честное пионерское. Ну или это, слово дворянина. Клянусь, Николай. Дело обстоит ровно наоборот. Из сейфа я забрал то, что присвоила твоя бабушка.

— Присвоила? Ах ты, щенок! — ну чисто д'Артаньян.

Гнедич вздымает руку — и вздымает шквал. Хорошо ему в аномалии колдовать, коне-е-ечно! Ветер ударяет меня в лицо, гудит — и через мгновение сносит с ног.

Качусь по камням. Противостоять этому напору бессмысленно! — а надо сгруппироваться, прикрыть голову… А-а, черт! Когда тебя ураган волочит по земле — это очень неприятно. Травмоопасно. И унизительно.

Порыв слабеет! — медленно поднимаюсь на ноги. Сплевываю песок.

— Еще? — спрашиваю у Николая. — Давай! Можешь башку мне о камень разбить, отличная мысль! Олимпиада Евграфовна будет довольна. Гвоздить магией, когда я не могу ответить — это так благородно!

— На кулачках хочешь? — рыкает Гнедич. — Могу!

Я снова сплевываю песок — пополам с илом.

— Может, все-таки поговорим? Ты мне вроде как вопросы задал. Я готов ответить! Только, Коля, одно условие: ты не будешь на мне срываться, если тебе, ять, ответ не понравится!

Дядюшка тяжело дышит, зыркает на меня, по сторонам… Я демонстративно, тщательно отряхиваю куртку и брюки. Скоро на одной только порче казенной одежды заеду в отрезки! Стражники у ворот наблюдают за нашей разборкой, но не вмешиваются, мрачное серое небо тоже молчит. Других свидетелей нет.

— Ладно! — наконец фыркает Гнедич. — Повторяю: что именно ты взял из сейфа?

— Я взял камень. С дарственной надписью моему отцу от администрации Ирбитской ярмарки. Знаешь такой?

Дядюшка глупо моргает:

— Что? Какой камень? Это который в Таре на столе Парфена Сергеевича лежал?

Киваю:

— Ну вот видишь. Лежал. На столе моего отца. Мой, мое наследство. Его я из сейфа и забрал. Только его! И в этом тебе поклялся.

Николай передергивает плечами, снова фыркает.

— Допустим! Он у тебя.

— Увы, нет, Коля. Ключ остается в двери. Камень открыл портал, в который мы провалились, а сам там остался. В кабинете твоей бабули.

— И зачем ты меня в этот портал затащил?! Зачем открыл его, а?

Я медленно стягиваю куртку.

— А это не я открыл. Это Олимпиада Евграфовна. Знаешь, что ей потребовалось для этого? Кровь Строганова. Потому что это мой камень.

Заворачиваю рукава рубашки.

— Полтора литра, Немцов сказал. И вот как ты думаешь, Коля. У меня эту кровь взяли добровольно или нет?

Гнедич сопит. Таращится на мои пластыри и бинты, потом вздыхает:

— Да, это я слышал, что ты в медблок угодил. Ладно, рассказывай все последовательно.

Я рассказываю.

Про то, что камень — “такси” в Нижний мир. Про его пропажу из Тары. Наконец, про случившееся на рыбалке.

— Это Олимпиада Евграфовна открыла портал, Коля. Она сейчас там, за воротами. Я думаю, ее цель — аудиенция у Владык.

— Зачем???

— Дядя Коля, алло! Я думал, ты мне скажешь! Ты, блин, вообще не в курсе ваших семейных дел?! — начинаю орать.

Моя очередь катить бочку, а дядина — сжимать зубы. Так, надо взять себя в руки.

— В курсе или нет?

Гнедич дергает себя за ус:

— Нет. Понимаешь, Егор, эти делишки с… Изгноем? Да? — он еще раз оглядывается и качает головой, — и вся эта возня насчет вашего Договора… Это ее, бабушкины интересы. Отец этой темой особо не интересовался, насколько я знаю. А вот бабушка… У нее был, то есть у нее есть… пунктик. Насчет того, что Изгной, э-э… что это главное богатство Строгановых. Здешние ресурсы. То, что можно получить через договоры. По мне, так гнилая тема, я в это особо не лез. Веришь, нет?

— Верю. Не лез, не в курсе. Ну значит, имеем то, что имеем: Олимпиада Евграфовна нацедила у меня крови и пошла меняться. Еще и дары Владыкам понесла — что-то ценное, у кого-то изъятое. А у кого проще всего изъять ценное в колонии, полной молодых магов в уязвимом и зависимом положении? Ты, Коля, сам-то как думаешь — понравится тебе ее мена?

Гнедич молчит.

— В общем, — подытоживаю, — я сюда шел за твоей бабушкой. Задать ей пару вопросов. Этим и намерен заняться — догонять ее. Ты можешь за мной идти, а можешь куда угодно: вон в Слободу, например. Но лучше вместе держаться. Изгной — место гиблое!

Разворачиваюсь и топаю в сторону стражи у ворот.

Гнедич догоняет. Ухмыляется:

— Ладно, племяш, уболтал, давай вместе. Тот беззаконен, безроден, скиталец бездомный на свете, кто междоусобную брань, человекам ужасную, любит! Верно?

И хлопает меня по спине, типа отряхивает:

— Не держи зла. Догоним бабулю, оба зададим ей вопросы. А там видно будет.

Оклемался, стало быть, дядя. Снова Гомера в ход пустил.

А Гнедич еще раз изучающе оглядывает все вокруг, фыркает, и выносит Изгною свой вердикт:

— Ну и дыра-а! Почти как Бологое.

***

Ворота в Нижний город опять вызывают у меня какие-то геймерские флэшбеки. Ну или киношные. Знаете, из такого малобюджетного кино кадры: пустая дорога, запертые ворота, стража скучает. Массовки нет, потому что не хватило бюджета.

Хотя, видимо, дело не в нем. Просто у йар-хасут все такое: копируют оболочку, а не суть. Если город — ворота должны быть.

А то, что местная экономика и логистика не подразумевают никакого движения по этой дороге — всем плевать. Да и на штурм этой замшелой стены вряд ли кто-то пойдет… Кукольный мирок. Ну ладно, нам же проще, что тут толпы нет.

Невзирая на некоторую номинальность должностей (или нет?), стражники — из Срединных йар-хасут. Рослые и в доспехах. Доспехи меня впечатляют — старые, ржавые, но вроде как комплектные, а главное — сразу видно, что настоящие. Будто их из музея сперли! Хотя скорее всего — подняли из трясины. У одного стража, в тяжелых латах, имеется даже шлем с забралом — глаз не видно. У другого шлем легкий, вроде как монгольский, но лицо целиком покрыто черной тканью. Одет в кольчугу.

Вооружены эти парни один — мечом, другой — коротким копьем.

Поскрипывая и покачиваясь, колоритная парочка обращается в нашу сторону. Каждый стоит у своей створки больших тяжелых ворот, а вот калитки здесь почему-то нет. Ни в стене, ни в самих воротах.

Все не как у людей!

— Категорически вас приветствую! — восклицаю я. — Нам нужно знать, проходила ли тут бабушка-Божий одуванчик, и попасть к Владыкам.

Некогда политесы разводить. Надо четко понять, какую они тут плату берут — и времени не терять.

Стражники синхронно переглядываются.

— В какую половину ворот зайдете? — спрашивает у меня копьеносец с лицом, скрытым тряпкой.

Так, ну началось.

— А какая разница?

— С одной стороны платишь памятью, с другой — возрастом, — гудит из-под шлема второй. — На год старше станешь.

— И как понять, где какая половина? — раздраженно пыхтит у меня из-за плеча Гнедич.

А стражники неожиданно произносят хором:

— Я всегда говорю правду, а мой собрат — лжет. Спроси — и выясни!

Да твою же гнилушку! Серьезно?! А полтора землекопа тоже тут встретятся?

— Шапито с конями! — выражает мнение Гнедич. — Друг друга дурачить, как малые дети, героям пристало ли? Егор, давай просто…

— Тихо! Тихо! — придерживаю дядюшку за плечо. Еще один любитель силовых решений на мою голову. — Коля, в Изгное “просто” не бывает. Смири гнев, о герой благородный. А то далеко не уйдем, поверь.

В это время стражник с копьем тыкает острием в воротину.

Там различима надпись: “Только одна попытка”.

Логично.

Гнедич шумно вздыхает.

— Ладно. Мне же, в конце концов, рассказывали про это… дивное место. Вот он, — Николай указывает на стражника под забралом, — он сказал “с одной стороны платишь памятью, с другой — возрастом”. То есть объяснил нам правила. Можно ли объяснять правила, обманывая?

— А может, с другой стороны платишь возрастом, и не с той — памятью? — пожимает бронированными плечами йар-хасут. — Загадка!

М-да, так толку не будет. Надо вспомнить, какое там конкретное решение… Как же, как же… А! Точно!

— Куда вошла бабушка моего дяди Коли, — выпаливаю ближайшему стражнику, — что ответил бы нам твой напарник?

Тот секунд на двадцать подвисает — формулировка про бабушку непривычная. Наконец, тыкает пальцем в створку.

— Отлично, нам в другую. Полагаю, там “плата памятью”. Вряд ли Олимпиада Евграфовна выбрала вариант “возрастом”. Оно в ее возрасте… небезопасно.

— Оплата возрастом! — радостно объявляет стражник с копьем. — Да будет так! Входите!

Правая створка распахивается, за ней видна городская улица. В воротах мерцает полупрозрачная дымка.

Мы с Гнедичем глядим друг на друга, как два барана… перед старыми воротами.

Не, ну так не пойдет. Минус год жизни! Может, Олимпиаде Евграфовне уже все равно, хотя это странно. Нам с Николенькой нет.

На камне неподалеку разложена шахматная доска — в игры играют служивые. Конкретно — в шашки. “Чапаева” им предложить, может? Нет, интуиция говорит, что не стоит. С йар-хасут один трюк дважды подряд не прокатит. А еще там черные шашки стоят на черных клетках, а белые шашки — на белых. Бесконечная игра, блин! Разводка.

Карлос после нашего прошлого визита в Изгной заколебал меня шуточками, что йар-хасут надо тюремные загадки загадывать. Про два стула и прочий вот этот фольклор. Мол, ни в жизнь они правильный ответ не возьмут, дело — верняк.

А я вот не так уверен, особенно со Срединными.

Но все же… “Под каким деревом сидит заяц в грозу” и “как поймать тигра в клетку” тут явно не подойдут. И загадки от Карлоса тоже. Но вот задали же они нам самую что ни на есть классическую загадку на логику, едва ли не античную? Значит…

— А может, мы как-то мимо кассы пройдем, а мужики? — предлагаю я. — Сыграем, скажем, в загадки? Если не угадаете — мы бесплатно проходим. А угадаете, тогда… ну… берите два года. Себе в карман.

Стражники скептически переглядываются.

— Мне не так возраста жалко, как хочу отыграться, — убеждаю я. — У вас загадка вообще примитивная, а я зафейлил. Отыграться охота!

— Чего это она примитивная, — говорит копейщик, в голосе у него легкая обида. — Вовсе нет. Изволь, Верхний, давай сыграем! Загадывай! Сделка!

Я лихорадочно перебираю в голове всякие парадоксы и загадки, которые нам в универе когда-то щедро насыпал препод по философии.

Ну да, ну да: это все не вполне загадки, однако и про двух стражников — тоже! Это логическая задача. Йар-хасут согласились сыграть, значит, и я вправе выдать что-нибудь этакое…

— Сделка! Изволь! Пу-пу-пу…

На ум просится “может ли Бог создать камень, который не способен поднять”, но, помнится, Владимир Сергеевич озвучивал эту загадку в менее мейнстримной формулировке.

— Может ли всемогущее существо, действуя в рамках евклидовой геометрии, создать треугольник, сумма углов которого не равна ста восьмидесяти градусам?

Копейщик застывает.

— Это не загадка! А впрочем, ладно. Изволь. Всемогущее существо не может этого сделать! Потому что оно всемогущее: то есть может все то, что возможно. А что невозможно — не может!

Моя очередь тормозить: я как-то не ожидал от привратника такого четкого ответа. Судорожно пытаюсь понять, где у него в логике дырка… но в это время вклинивается второй стражник. В латах.

— А я думаю — может! — хрипло возвещает он. — Речь-то о математических законах. Отчего бы нам не считать, что всемогущество — выше них? Особенно если мы назовем всемогущее существо — Богом!

Кажется, Владимир Сергеевич говорил, что это точка зрения Декарта…

— Если отрицать логику, как вообще рационально обсуждать Бога? — парирует копейщик. — Тогда все попытки разрешить эту загадку не имеют смысла!

— Так он именно в этом — смысл!

Откашливаюсь.

— Ну что, я могу пройти?

— Нет! — восклицает копейщик. — Я ответил!

— Да! — гудит латник. — Имеешь право пройти!

Но воин в легкой броне не согласен:

— Решать это не тебе! Он мою створку выбрал.

Ядрен батон, у них же еще створки разные…

— Тогда, — обращаюсь к латнику, — может, я в твою створку пройду?

Он качает тяжелым шлемом:

— Не по правилам! Уговор был с ним.

— Ладно, мужик, я могу и с тобой сыграть! На тех же условиях! Сделка?

— Сделка! — соглашается латник. — Давай загадку.

Его створка ворот — левая — тоже распахивается.

Теперь улица Города йар-хасут видна целиком. Как ни странно, кажется, будто там время суток иное.

Тут, снаружи, день, хоть и пасмурный. Там — вечер, горят огни в окнах…

Но мы пока что не там. Соберись, Строгач. Что там на втором курсе было?

Я воскрешаю в памяти экзамен по философии: мне на нем попалась схоластика, вот до сих пор и помню.

— Что случится, если всесокрушающее ядро ударит в несокрушимую стену?

…Ага! Получи Error, бельмастый.

Но латник держит удар: после полуминутной паузы восклицает:

— Тут нет ответа! Это чисто семантический парадокс! Слова описывают парадоксальную ситуацию, невозможную для реального мира.

“Для реального мира” — это он мне посреди Изгноя затирает, ага.

Подключается второй стражник:

— В каком это смысле — "парадокс”?! Значит, если я говорю, что “всемогущество” — семантическая ловушка, ты не согласен, а когда речь заходит про “всесокрушающий” и “несокрушимый” — то сразу она? Нет уж, ты будь любезен, ответь! “Нет ответа” — не принимается!

— Ты так не говорил!

— Я это имел в виду!

— Лжец!

— Ананкаст!

Не знаю, что это, но звучит ругательно. Стражники отступили друг от друга на шаг, у одного рука на мече, второй поудобнее перехватывает копье.

— Так мне пройти можно?

— Да!

— Нет!

— Да! — вразнобой заявляют стражники.

А потом хором уточняют:

— В его половину ворот! — и так же синхронно орут друг на друга:

— Нет, в твою!

— На редкость убогая сцена, — бормочет Гнедич, — пожалуй, вся суть аполоннического начала — вот она, перед нами.

И, вытянув из пиджака фляжку, делает добрый глоток.

— Господа! Предлагаю вам разрешить ваш спор вот как. Отгадайте мою загадку. Кто отгадал — тот и прав во всем.

Николай театрально указывает рукой — в сторону, где под стеной насыпана груда щебня.

— Вот, обратите внимание! Перед вами куча камней. Но что, если, — он наклоняется и подбирает кусок щебенки, — что, если я уберу этот камень? Продолжит ли куча камней быть ею? Вероятно, да! Но вот еще камень! И еще!

Не утруждая себя наклонами, Гнедич просто расшвыривает щебень ногами. Остается несколько камушков.

— Это — куча? — вопрошает стражников дядя Коля. — Отвечай… вот ты, — он тыкает пальцем в копейщика.

— Нет, конечно.

— И когда же она исчезла? После первого камня? После второго? После десятого? Не правда ли, глупо звучит? Как ты считаешь?

— Действительно, звучит глупо. Наверно, все-таки куча, — задумчиво отвечает латник, глядя на горстку щебня. — Кучка. Маленькая.

— Да не куча это! Тут снова семантическая ловушка!

— А ничо тот факт, — вклиниваюсь я, — что этот вот… э… этот вот ананкаст “кучу” опять семантической ловушкой считает, а “всемогущество” так ею и не признал?

— Хватит! — рявкает латник. — Сейчас вы пройдете в ворота. Дальше мы решим спор сами.

— Угу, в левую створку.

— Нет, в правую!!!

Мы с Гнедичем переглядываемся. Кажется, пора. И так… кучу времени потеряли.

Сохраняя невозмутимое выражение лиц, сначала я, а потом дядя Коля пятимся в открытые створки. Не слева и не справа — посредине.

— Левее, Верхний!

— А я говорю, правее!

— А ну, не трогай их! Ригорист!

— Враль!

Два стражника, попытавшихся нас направить, в итоге вцепились один в другого — и валяются с той стороны ворот, осыпая друг друга тумаками.

— Пока что не впечатляет, — ухмыляется Гнедич, — погоди, Егор, а вон там что? Тоже драка?

И вправду, это она.

Глава 7. Болотный стимпанк

Слобода была муравейником. Нижний Город скорее напоминает скальные утесы — с ярусами из ласточкиных гнезд.

Дома сложены из мшистого камня, мостовые — тоже. В сумерках горят фонари — и не какие-нибудь гнилушки в трухлявых пнях, а самые настоящие фонари — мерцающие шары одного размера, тянутся по линеечке. Урбанистика, понимаешь!

В одном месте вижу карету, в которую впряжена гигантская многоножка, в другом по улице пыхтит тарантас как бы ни на паровой тяге, этакий винтажный пепелац с колесами точно от старого велика.

Но это все вдалеке. А тут у нас площадь перед воротами — обширная! куда шире, нежели пятачок с той стороны! и стена с этой стороны выше, и ворота богаче: кованые!

Посреди площади стоит постамент со статуей: фигура в капюшоне с весами. И почему я не удивлен? Статуя здоровенная, в полтора человеческих роста.

В общем, впечатляет локация.

Но вот никаких стражников здесь на площади не наблюдается, а наблюдаются Вышние йар-хасут, в мерцании магических фонарей затеявшие громкую свару. Четверо с одной стороны, и трое — с другой; у них явно конфликт лагерей.

На нас Вышние внимания на обращают: увлеклись.

— Кукиш скрутил мне кукиш, клянусь жабьими потрохами! — верещит один, в чепчике. — Я его самого скручу! Башку под коленку засуну, а эту коленку согну! Два раза! Понял, да? Понял?

— А я не тебе крутил кукиш, Щепка! Я просто кукиш крутил! А ты, видать, невысокого о себе мнения, коли сразу примерил! Ну, оно и понятно!

— Я тебя на твоих же патлах повешу, Кукиш — не смей эдак оскорблять моего братца!

— А ты, Мочалка, не разевай пасть на Кукиша! У самого патлы как морская капуста! Сожрать бы тебя их заставить!

— Ну попробуй!

— Хэй, у него дубинка!

— Н-на!

Гнедич безмолвно указывает мне прямо по улице, я согласно киваю. Лезть в эту эпическую разборку совсем не с руки; Олимпиада Евграфовна явно не стала бы тратить на это время.

Но неожиданно появляются новые действующие лица.

— Прекр-р-ратить! — раскатывается над площадью, и мы видим, как из переулка появляются трое… Срединных. Совершенно точно — Срединных.

То есть, болотников, выглядящих как персонажи из фэнтези-фильма, а не как пациенты дурдома.

Один из них — этакий граф в камзоле, у него даже ножны на боку висят, а в руках — шпага! Штанишки короткие, под ними чулки — в цвет. Второй — что-то среднее между байкером и ведьмаком: куртка с шипами, ботинки, короткий меч за плечом — один. На глазах у обоих одинаковые очки-гоглы. В стимпанк мы с дядей Колей попали, стало быть.

Болотный стимпанк.

Третий Срединный вообще одет в скинни-джинсы и кургузый модный пиджачок, гоглов у него нет, а бельма завешаны такой длинной челкой, словно парень явился к нам прямиком из 2007 года.

— Что здесь происходит, Вышние? Кто затеял драку? — допытывается тот, который в сюртуке, потрясая шпагой.

“Кукиш показал кукиш!” “Вонючка достал дубинку!” “Да мы просто в хозяйский дом шли!” — доносится от карликов.

— Безмозглые Вышние! Принц Аспид запретил вашим хозяевам ссоры, дуэли и тем более драки на городских улицах! А ну, разойтись немедля! Иначе — клянусь недрами Нижнего Дворца! — мой благородный клинок пройдется по вашим спинам!

— Аккуратнее с клятвами, Байлоо! — рычит байкер. — Не поминал бы ты всуе чужие недра — не придется расстаться с ядрами! Собственными, ха-ха!

— Эти повеселее, чем стражники! — одобрительно замечает Гнедич. — Может, у них, того? Спросить, как попасть во дворец-то? Кто путь вопрошает — тому не откажут в ответе!

Но в это время из противоположного переулка является другая компания — и тоже трое. У них костюмы без коротких штанишек, зато с пышными воротниками: двое болотников с кружевными жабо, а у третьего вычурный воротник вообще похож на тарелку, на которой лежит голова.

Вот он и начинает орать:

— Ба-а! Кого мы тут встретили! Это же Аймор, Байлоо и Меркут! Как ты смеешь угрожать шпагой слугам нашего дома, ублюдок?!

На его месте, будь у меня самого на шею надето блюдо для пиццы, я бы этим словом не бросался.

А байкер, сделав полшага в сторону, носком ботинка постукивает по тяжелой кованой урне и произносит:

— Как думаешь, друг Байлоо, если это надеть Тибату на голову, будет оно держаться на воротнике?

И меч у него между делом тоже оказывается в руке.

Мы стоим поодаль.

— Чувствую прямо конкретный дух керосина, — хмыкаю я в ухо Гнедичу. — Оно нам надо?

— Кто отступает — теряет честь! Стойкость — дороже жизни самой! — бормочет дядя Коля.

Интересно ему, понимаешь ли, стало!

Но мне тоже интересно. Раньше я со Срединными сталкивался… ну, только по одному. Лично. А тут их шестеро, и у них между собою замес. Это может быть познавательно! Кстати, Вышние йар-хасут оперативно слиняли, растворились в тенях. Остались только вот эти… и мы. С краю площади.

…Но драка, быть может, и отменяется? Потому что вперед неожиданно выступает третий, бывший с Байлоо и байкером, тот самый юноша в пиджачке.

— Хорош, парни! — довольно приятным голосом восклицает он. — Тибат! Послушай меня, дружище! Я знаю, ты на меня очень злой. И я готов извиниться! Честно! Разойдемся мирно, народ.

— Что-о? Извиниться? — удивляется голова на блюде. Сплевывает: аккуратно, чтобы не заляпать воротник. — С чего такая благость, Аймор?

— Ты пока не знаешь. Но я надеюсь, что вскоре…

— Да в задницу себе засунь извинения, головастик. Меркут оскорбил меня прямо тут! Посмеялся над моим новым нарядом!

— Какие насмешки, Тибат! Мне с чисто технической стороны интересно… — отзывается байкер и снова глядит на урну. — Хм-хм…

— А ну-ка, иди сюда, ащеул! — рыкает Тибат, и в руках у него тоже оказываются кинжал и шпага. Откуда они взялись — неясно, но металл блестит в неверном свете фонарей. Магия! — Я тебя проучу!

— Х-ха! — байкер пинает урну.

Та с грохотом переворачивается, катится под ноги Тибату; он грациозно перепрыгивает, но едва успевает увернуться от меча Меркута, который ринулся следом.

— Сым! Тын! Шор! — восклицает Тибат, отскакивая, группируясь и контратакуя.

— Клянусь корнями Изгноя, вы пожалеете! — восклицает Байлоо, с саблей наскакивая на сподвижников Тибата; в руках двоицы в белых жабо тоже возникают клинки — звон! Лязг!

Скорость и силушка Срединных болотников впечатляют: крутые бойцы, без шуток. Как Гундрук! Только по-другому.

Мелькают шпаги, топочут по мостовой сапоги, взметаются полы плащей.

— Шор! Су! Кай! Хар! — рявкает Тибат, наступая на Меркута-байкера.

Выпад! Финт! Натиск!

И только эмотичный Аймор, или как его там, вырвав клинок из ножен, не решается присоединиться к схватке, хотя шпагу держит уверенно.

— Остановитесь! — …куда там.

— Хар! — с этим возгласом Тибат-голова-на-тарелке теснит Меркута к бордюру — ровно в том месте, где была урна.

Байкер спотыкается.

— Нет, я сказал! Нет! — Аймор, так и не разобравшись, что ему делать, бросается к этим двоим — на самом деле, только мешает Меркуту, который и и так пошатнулся, запнувшись.

И…

— Кыр! — вскрикивает Тибат, проводя мощный финальный выпад.

Его шпага целит Меркуту в правый бок, потому что Тибат — левша. Увернуться тому не успеть. И…

— Тыщ! — говорю я вполголоса, когда Тибату в лицо врезается мяч для лапты.

Спасибо, Гундрук, за твои тренировки. Битой я бы послал мяч сильнее, но и так бросок вышел неплохой. А главное — неожиданный!

Шпага Тибата виляет; Меркут, зажимая бок, с руганью отступает назад. Цел.

…Грохот.

Тибат со звоном роняет оружие на брусчатку.

— Клинки — в землю! Не то стрелять буду!

В руке у дяди Коли дымится револьвер. Здоровенный! Не какой-то там макар или глок, пускай и с поправкой на Твердь, а вот прям настоящий револьвер с барабаном, весьма винтажного вида.

— С тридцати шагов бубнового туза бью! — ухмыляется Гнедич, свирепо глядя на драчунов. — Кто хочет пулю в коленку? После нее, судари мои, фехтовать не так ловко будет! Ранен в ногу стрелою Париса, Диомед удалился из боя! — а?

Под памятником фигуры с весами происходит немая сцена.

Недолго, впрочем.

Спустя несколько длинных, тягучих секунд, йар-хасут начинают орать.

— Вер-р-рхние?! Откуда вы вылезли, лупоглазые? — обидно, кстати.

— Ты себе приговор подписал, усатый! И ты тоже, метатель!

— Дом Черного Ила объявляет вас, Верхние, врагами дома!

Приятно, что они хоть и орут, однако с места не сходят: выстрел Гнедича произвел впечатление.

— Внимательнее, Николай, — говорю вполголоса, — они так-то маги.

Помню, как “госпожа Лозысян” мне мозги кипятила.

— Ну так и мы маги, — ухмыляется дядя, — и я вот пока что аэромантию не подключал! Но могу.

А я делаю шаг вперед.

— Мое имя Егор Строганов, — веско произношу я, — и я наследник Договора Строганова с Нижними Владыками. Хозяин тех Верхних земель, что лежат над Изгноем, по ту сторону порталов. Я прибыл сюда с визитом — и что я вижу? Свару на площади! В нарушение прямого запрета принца Аспида, — знать бы еще, кто этот Аспид! имечко мне не очень нравится, — запрета на кровопролитие между домом Черного Ила и… э… другим равно уважаемым семейством. Срединные, я не мог не вмешаться! А теперь предлагаю считать инцидент исчерпанным. Проводите меня к Владыкам.

— Дом Изумрудной Ряски рад приветствовать Наследника Договора в Нижнем Городе! — немедленно подхватывает Аймор и трясет челкой в полупоклоне. — Я с радостью называю вас друзьями дома! Буду рад, если вы сегодня воспользуетесь нашим гостеприимством. Ведь попасть на прием к Владыкам… хм… задача неординарная.

Ну да, ну да. Об этом меня еще Кыштыган предупреждал. И подарков нужных у нас нет. И вообще!

Тибат и двое других болотников из дома Черного Ила злобно скалятся. Гнедич не спешит опускать ствол. И в это время…

— Во имя мутных глубин! Ряска! Черный Ил! Что вы опять здесь устроили? Почему с оружием?! Разве принц Аспид вам не велел прекратить вашу отвратительную грызню, тревожащую покой горожан? Разве он не сказал, в прошлый раз: последнее предупреждение!..

— Китайское, ну, — бурчу я. — Последняя красная линия.

Это нервное.

Потому что из створа центральной улицы въезжает на площадь кавалькада — явно местные стражи порядка, наконец-то. Но я как-то уже привык к тому, что тут на площади периодически появляются новые группы лиц, и все начинают со “что вы устроили”, а потом сами лезут в драку. …Не такова ли и жизнь наша?

Тибат, Байлоо и все остальные принимаются наперебой оправдываться, сразу сделавшись очень единодушными, невинными и миролюбивыми.

— Может, улизнем под шумок? — предлагает Гнедич. Его монструозная волына куда-то немедленно испарилась. — Я хотел сказать, проведем тактическое отступление. Полчаса у ворот топчемся, никуда не продвинулись!

— Поздновато, дядь Коль…

Нас окружают четверо всадников верхом на огромных ящерицах. Я бы сказал “на варанах”, но не водится в Сибири варанов.

На ящерицах. Здоровенных.

Полицейские, городская стража или как они тут называются, носят одинаковую броню — кожаные куртки с чешуйками. Лица закрыты масками, похожими на фехтовальные — тоже одинаковыми. Волосы забраны в хвост. В руках у каждого — легкое копьецо, в ножнах на боку тесаки. У одного за спиной арбалет.

Огнестрела не видно, однако острия копий недвусмысленно глядят в нашу сторону.

Командир этой конной милиции — его отличает шлем с перьевым веником на макушке, и бунчук, тоже похожий на веник, а еще маска у него без нижней половины, и усы тоже как веник, на редкость гармоничная личность — подъезжает к нам.

— Верхние.

Таким тоном американский шериф мог бы сказать, например, “мексиканцы”. Восторга в нем не звучит. Звучит усталое “ну понятно, опять в мою смену”.

Набираю воздуху в грудь:

— Я — Егор Строганов! Я спустился сюда, чтобы говорить со Владыками…

— А-а, — тянет командир стражи, — Наследник… Видал как-то твоего отца во Дворце. И мамку видал. И те…

— Вот и ведите нас во Дворец! — встревает Гнедич.

Стражник шевелит усами.

— Ишь, какой ты борзый… Сейчас вас в Ратушу доставим. Там, не боись, разберутся — во Дворец или еще куда. Так-то у меня сноха во Дворец десять лет в очереди стоит!

— Но мы знаем, что моя бабушка — Олимпиада Евграфовна Гнедич, на минуточку! — направилась именно туда! — упорствует дядя. — Мы идем за ней!

— Разберемся, тебе говорю, кто кому бабушка и куда там она идет. Ты не ерепенься, Верхний. Не создавай мне хлопот. Ежели тебе во Дворец положено, там и окажешься. Но сперва — в Ратушу. Ну-ка, парни, ведите их! Здесь недалеко.

— Это Верхние тут разборку устроили, — напоследок наябедничал Тибат. — А усатый под сюртуком пистоль прячет! Или в брюках.

— За своим пистолем приглядывай, — огрызнулся Гнедич, — да и за языком, раз такое дело. Глупый, безмолвно сиди и глаголам моим повинуйся!

Тибат от цитаты опешил, последнее слово осталось за дядей Колей, и мы под конвоем двинулись в сторону Ратуши, чем бы она ни была.

Кажется, это все равно в нужном направлении.

Ящерицы неторопливо топают за спиной.

***

Не знаю, радоваться ли мне, что Изгной внутри городской стены оказался намного более человечным — вон, у капитана городской стражи, оказывается, сноха есть! — или не радоваться.

Вышних йар-хасут на болоте или в Слободе можно было легко запутать словесной игрой. Стражников на воротах получилось “сломать” только философскими парадоксами.

Йар-хасут, у которого есть усы и сноха, очевидно, уже не поймаешь в семантическую ловушку. Так это работает. Наличие снохи… приземляет.

А что там за Нижние Владыки, я и вовсе боюсь представить.

Гнедич шагает бодро, с любопытством вертит по сторонам рыжей головой.

Город болотников раскрывается перед нами в самых причудливых ракурсах. Жители этого мегаполиса выглядят еще причудливее. Срединные не уродливы — ростом как мы, люди, сложены пропорционально. Только вот одеваются… своеобразно.

Впечатление, будто взяли гардероб провинциального театра — вместе с бутафорским цехом, — и вообще все, что там есть, раздали горожанам. И в этом присутствует даже некоторый стиль.

Главный модный тренд йар-хасут — закрывать глаза, ну или все лицо целиком. Бал правят очки, вуали и маски. Хотя некоторые Срединные ничего не носят, и них есть даже есть некое подобие глаз, довольно тщательно прорисованных и подвижных.

Среди вычурных, но все-таки не трешовых Срединных шныряют карлики-Вышние: эти по-прежнему выглядят как безумные бездомные. Бельма они, как правило, ничем не маскируют, а уж если решают — то тут и коробку на голове можно встретить, и пакет с надписью Gusi-Lebedi. И вообще, грязные они все, пыльные… Облезлые. “Изгной для облезлых” — не удивлюсь, если где-то на стене будет написано.

— А ты ведь, Егор, слабо знаком с корпусом ближневосточных античных текстов? — вполголоса произносит Гнедич.

Я, засмотревшись на барышню с совсем недурной фигурой — но в ироничной маске коня, — даже не сразу соображаю, о чем он спрашивает.

— Ну я греческие мифы читал… Или ты о чем? Какие ближневосточные тексты? Ты про Библию?

— Я про древнейший человеческий эпос, записанный на глиняных табличках, — изрекает дядя. — Шумерский, слышал?

— Ну-у…

— Все ясно. Древние мифы людей тонут в легендах кхазадов и особенно эльфов. Это беда, Егор! Все жители Тверди знают про Гиль-Галада, а многие ли знают про Гильгамеша? То-то и оно.

Не то чтобы я тут видел прямо беду-беду, но поддерживаю разговор:

— Ты это, Коля, к чему?

— На табличках древних шумеров описан Кур, подземное царство мертвых. “Страна-без-возврата”. Знаешь, как там?

И Гнедич распевно читает:

— Напрасно вошедшие жаждут света,

Где пища их — прах, где еда их — глина,

Где света не видя, живут во мраке,

Как птицы, одеты одеждою крыльев,

На дверях и засовах стелется пыль…

…Ничего не напоминает, а? Тут у них, в городе, конечно, театр: вроде бы как у людей все устроено. Но мы-то с тобой понимаем, что это тоже лишь декорации, обезьянничанье, просто оно чуть-чуть более умелое, чем у мелочи на болотах… А что за задником? Пыль, глина, кости…

Не рассказывать же ему сейчас, что Хтонь на Тверди — воплощение разных мифологических образов моего мира? Может и эти, как их, шумеры тут отметились.

— А что там еще написано было? Содержательное? Такое, чтобы могло нам помочь сейчас?

Гнедич выдыхает сквозь зубы.

— У шумерского мира мертвых двое владык — Нергал, божество ярости и войны, демон с разинутой пастью. И его супруга Эрешкигаль, “великая подземная госпожа”. Известна тем, что повесила собственную сестру на крюк.

— За что?

— За пузо! Кх-кх, ладно, извини. За попытку захвата власти. И нарушение извечного миропорядка. У них там очень суровый порядок, Егор! И у любого деяния своя цена есть. Ты почитай, когда выберемся! Пять тыщ лет назад люди уже все написали. …Хотя, кстати, оттуда выбраться почти невозможно. Есть только одна уловка.

— Какая?

Гнедич усмехается.

— Обмен. И не всегда добровольный. Вот так!

Тот, кто покинет страну-без-возврата —

За голову голову пусть оставит! — цитирует он.

На фразе “за голову — голову!” капитан стражи вздрагивает и снова неодобрительно на нас косится.

— А не болтайте-ка, Верхние! Пришли мы.

Интермедия 1. Макар. Отголоски чужих интриг

Егор и Николай Гнедич исчезают — словно два отражения в повернутой створке трельяжа.

Степка ахает.

Мы остаемся в кабинете Олимпиады Евграфовны вдвоем с гоблином; с картины надменно глядит волосатый слон.

Степка рефлекторно шарахается к двери, я ловлю его за шкирку:

— Куда! В коридоре камеры, а тут нет.

— Сейчас охрана придет! — паникует пацан.

— Никто не придет, не шуми. Закрой дверь аккуратно.

Кто мог явиться не вовремя, тот уже явился — я про Гнедича. Кроме Николая, в кабинет попечителя вряд ли кто-то сунется. Ну, может быть, Дормидонтыч. Или Гром со Щукой пойдут искать своего патрона. Но этим риском придется пренебречь.

— Так, слушай меня внимательно, Степан. Для начала… Да не ешь ты козюли, я тебя умоляю!

— Это я потому что нервничаю-ять…

— Для начала запри сейф “как было”. Ну то есть, сделай так, чтобы следы взлома были максимально незаметны. Понял?

— Конечно, чего тут не понять, база…

Занявшись несгораемым шкафом, Степка немедленно перестает “нервничать” и становится точным, плавным, скупым на движения, точно микрохирург.

А я, напротив, начинаю метаться по кабинету.

Так. Жесткий диск — на дно ящика с инструментом, удачно мы его взяли.

Бумаги… а что это за бумаги, кстати? Просматриваю. Етижи пассатижи! Да и весь остальной ящик! Вот оно, значит, как — госпожа попечительница решила идти ва-банк.

Кипу листов из сейфа засовываю под куртку. Но, как бы они ни были интересны и важны, меня-то интересуют совсем другие бумаги. И они тоже должны быть где-то здесь. Не верю, что нет никаких следов, проливающих свет на эту интригу…

— Я закончил, — информирует гоблин, отрываясь от сейфа, дверца которого опять заперта. — А вы чего ищете?

— Я сам точно не знаю, — признаюсь ему. — Но тут должны быть какие-то материалы, связанные с раскопками при строительстве. Ну там, где старый корпус восстанавливали и где “виллу” строят. Есть у меня, Степан, основания полагать, что там нашли… кое-что. Покуда я в карцере сидел.

***

Первые два дня в изоляторе были самыми паскудными.

Я очнулся на хорошо знакомой мне жесткой койке, в комнате без окон: камера №1. Работал негатор, живо напомнив, как я сидел без магии в другом изоляторе — на Сахалине — и ждал следствия и суда.

Болело все: рука, на которой браслет, колено, в которое меня пнули во время драки, ну и голова, конечно же. Зверски!

Потолок в этой камере я уже изучил наизусть давно. Семнадцать трещин, пятно, похожее на Австралию, и чья-то надпись, выцарапанная прямо над головой: "ТЕРПИ" с перечеркнутым окончанием “ЛА”. Мудрый совет, ага. Других вариантов все равно нет.

Без магии у меня не было никакой возможности себе помочь в смысле самочувствия.

Но самое-то ужасное было не это, а то, что я понимал: не справился!

Меня сшибли, скрутили, засунули в изолятор. Почти без свидетелей — не считать же за такового Эдика Гортолчука. Клятый “Мост взаимопомощи” продолжил свою работу. Элементаль, созданный, Максимом Саратовым, вероятно, просто рассыпался. В пыль.

Я орал, колотил в дверь камеры, требовал медицинской помощи и встречи с Дормидонтычем.

Куда там!

Изолятор на то и изолятор, чтобы тут… изолировали. Мое бушевание просто не никто не заметил. Даже преимущество одиночки — наличие унитаза — обернулось не в мою пользу, ведь и по нужде не попросишься!

Из камеры №1 можно было по вентиляции поговорить с узником камеры №2, но та стояла пустая.

Утром второго дня ко мне прорвалась Пелагея.

Лечение, охи и ахи. Скомканные благодарности за спасение Лизаветы.

За процессом оказания медпомощи заключенному Немцову бдительно наблюдали аж трое незнакомых мне охранников. Явно проинструктированных, что никаких разговоров, помимо вопросов о самочувствии, тут быть не должно. Но все-таки из намеков Пелагеи я выяснил, что она намерена натравить на “Мост взаимопомощи” Егора Строганова, когда тот вернется — то есть через пару дней. Это было правильное решение, потому что мне в карцере куковать предстояло аж две недели.

На следующий день в камеру №2 сунули… Солтыка Маратовича.

Его я точно не ожидал тут увидеть, а вернее, услышать: Маратыч, в отличие от вспыльчивого кхазада Лукича, был образцовым заключенным. Медитация за простынкой — тяжелейшее из нарушений, что он на моей памяти совершал. Мыслепреступление, попытка духовного побега!

— Какими судьбами, коллега? — поинтересовался я в вентиляцию, стараясь не давать вес на больное колено.

Представляю, как наш медитирующий мутант подпрыгнул!

— Макар!!! Фу, черт, напугал! Ты, что ли?!

— Ну а кто же еще… Ты-то как сюда загремел, Солтык? Снова шерше ля фам?

— Может быть, в некотором роде, — проблеял Маратыч. — Из-за драки с этим бородатым электрочайником я тут, да!!!

С Лукичом, то есть.

— А он, видимо, из-за ревности на меня напал, все верно! Но вот что странно, Макар! Напал на меня — он, избил — тоже он, а в карцер меня засунули!

И это было действительно странно. Наш тюремный искин прекрасно умел определять зачинщиков драк. И в изолятор всегда отправлялся настоящий виновник — по меньшей мере, формальный зачинщик, — кроме тех случаев, когда кто-то снаружи подкручивал это решение… зачем-то.

Но кому и зачем потребовалось упечь в изолятор преподавателя магхимии?

— Иди сюда, к решетке. …В смысле, к вентиляционной, конечно! Не ори, просто говори четче. Рассказывай.

Но рассказывать Солтык не хотел — он хотел расспрашивать. Случилось что-то для него важное.

— Макар, — произнес мутант в вентиляцию, и в его голосе появились необычные нотки, — скажи… А ты в последние дни, занимаясь инвентаризацией на раскопках, ни с чем необычным не сталкивался?

— Гхм, да вроде бы нет. А почему спрашиваешь?

— Нет-нет, я просто так. Водой интересуюсь, ты же помнишь. Кстати про воду: слушай, а здесь полотенце имеется? — тут же переключился Солтык.

Ага, как же, помню.

…Раскопки. Ну да, Маратыч всегда насчет этого любопытствовал.

Пожалуй, с самого начала этой истории. Когда только пошли разговоры про старинные подземелья в северной части колонии. Уже тогда Солтык при любом их упоминании вострил уши! …Потом неожиданно выяснилось, что наш четвертый сокамерник Шурик Чернозуб был туда вхож. Потом Строганов напинал администрацию, чтобы там начали ремонтные работы, восстановили корпус с заброшенными купальнями. А рядом Гнедич стал строить свое бунгало — то есть виллу, конечно же.

…Все это время Маратыч ненавязчиво эдак расспрашивал и меня, и всех остальных про подземелья.

Причем йар-хасут его вроде как не очень интересовали. Я пару раз при Маратыче оговорился насчет “князя Чугая” — бывшего хозяина катакомб, — так нет, с расспросами Солтык не полез.

Но вот сами по себе подвалы, заброшенный корпус, находки и инвентаризация всякого антикварного хлама, который там находили — это Маратыча интересовало давно.

Он неоднократно и явно пытался влиться в какой-нибудь из коллективов, имеющих доступ к той территории, но все как-то не складывалось. Слишком уж интеллигентным мутантом был коллега Солтык.

С бригадой вольных рабочих-снага под руководством Шагратыча, которые реставрировали купальни, он явно не был способен сдружиться. Свита Гнедича, обитавшая рядом с виллой, предавалась чересчур обильным возлияниям. Историк Лев Бонифатьевич там был как рыба в воде, а непьющий Солтык Маратович — как прыщ на носу. К тому же, недруг Солтыка, кхазад Лукич, водил дружбу с киборгом Громом, и поэтому Гром со Щукой мутанта не очень жаловали. Наконец, Маратыч мог попасть в рабочую группу, которая, собственно, вела опись вещиц, найденных при строительных работах. Я в этой группе состоял, и Маратыч неоднократно ко мне просился. Только вот состав группы определяла администрация, и Маратыч там нужен был, как собаке пятая нога. Он ведь не маг, а химик. И зачем тогда?..

Сам Солтык уверял, что его интересует вода. Та самая, что в купальнях, минеральный источник. Но, насколько я знаю, воду отправляли в Омск на экспертизу и ничего особенного не нашли.

Минералка.

Невкусная, но полезная.

Не магическая.

На следующий день, подпустив в голос загадочности, я спросил:

— Солтык… Вот ты меня просишь, “если найдется что-нибудь интересное на раскопках, сразу сообщай…” Но это же как черную кошку ловить в темной комнате. О чем сообщать-то? Что тебя конкретно интересует? Ну, кроме минералки. Дай наводку!

Солтык с той стороны завозился.

— Слушай, Макар. Ну… Ты же умный человек.

— Был бы умный — тут бы не оказался.

— Ой, я тебя умоляю. Ты умный человек, Макар. Ты должен понимать, что я… Не для себя спрашиваю.

Ну, положим, некоторые подозрения у меня были. Озвучивать их я не спешил.

— Ну а для кого же?

— Есть одна… организация, с которой я сотрудничаю.

— Научная?

— Безусловно. И это тоже.

— Нет у меня, Солтык, доверия к сторонним организациям.

Помня, что вытворяют волонтеры “Моста”...

— Очень зря. Та, о которой я говорю… Ну в общем, нас очень интересуют практики, целью которых является трансформация.

— Так-так. Ты про магию Мены? — я, разумеется, не рассказывал никому из сокамерников историю Егора, но в общих чертах Солтык в курсе про йар-хасут — как и Лукич, например.

— Про нее, да. Но не про тех карликовых антропоморфов из аномалии.

— А о чем тогда?

Гулко вздохнув в вентиляцию, Солтык решился.

— Макар, это между нами.

— Хорошо.

— Ты должен понимать, такими вещами не шутят. Организация, которую я представляю, она… чувствительна к утечкам информации.

— Я, Солтык, в отличие от тебя, не представляю никакую организацию. И не болтун.

— Я знаю, Макар. Именно поэтому я с тобой сейчас и общаюсь. В общем… Ты же знаешь, что эта колония существует на месте некой частной магической школы, закрытой в пятидесятые… — Солтык делает паузу, понижает голос и произносит драматическим шепотом: — Закрытой Грозными?!

Я издал некий звук, средний между покашливанием и “да”.

— Ну разумеется, ты ведь приятельствуешь с Егором Строгановым… Он наверняка рассказывал. Школой ведала отдельная ветвь их клана, но не Гнедичи, которые сейчас попечители, и не сами Строгановы.

…Бельские, что ли?

— Ветвь, которая тогда пресеклась, — многозначительно закончил Маратыч.

…А, нет, не Бельские.

— Ну-у, Егор в общих чертах рассказывал, — наврал я в решетку.

Егор еще полгода назад не знал даже, что такое негатор, и путал уруков со снага, но Маратычу эти сведения ни к чему.

— Так вот. Здешняя школа, Макар… Они изучали практики трансформации, в том числе и биологической — что мне особенно интересно! — однако, гм, нарушили некую технику безопасности.

— Очень интересно.

— Да-да. Закрытие учреждения было скандальным и спешным. Но, как ты понимаешь…

— Я же умный человек!

— Именно! Как ты понимаешь, и еще получше меня — здешняя территория с ее мощными защитными контурами, на краю Васюганья, вблизи интереснейшей микроаномалии, где проживают, как они правильно называются? — йар-хасут? — эту территорию забрасывать было нельзя. Поэтому здесь основали колонию для юнцов-пустоцветов. Под патронажем уже непосредственно сибирского рода Строгановых — главных хозяев этих земель.

Опять откашливаюсь.

— Впечатляющий исторический экскурс, коллега. И вот что мне кажется удивительным: для случайного заключенного этого заведения вы как-то чересчур хорошо осведомлены о его истории.

Солтык недовольно сопит:

— Ой, все, Макар! Не юродствуй! Короче, мне интересно все, связанное с историей школы. В особенности… Найденные на территории старых корпусов артефакты. Наша организация щедро оплатит любые сведения об этом!

— Тогда буду честен, Солтык. За все время, которое там ковырялись, ничего особенного через мои руки не проходило. Может, конечно, какую-то находку от меня утаили. Но непохоже на то! Гнедичи этими корпусами занимаются по остаточному принципу. Спустя рукава. Если б они там что-то искали — иначе было бы организовано.

Кажется, я услышал, как Маратыч скрипнул зубами.

— Верю, Макар! Верю! Это и обидно… Несколько месяцев там возились, ничего не попадалось. Я уж расслабился. И вот, именно когда ты в карцере! И я тоже сюда загремел! А ведь я в этой драке, Макар, не был зачинщиком!!! Очень подозрительно…

— Погоди, Солтык! Погоди! Ты хочешь сказать, там… нашли что-то? Что-то, имеющее отношение к старой школе?

— Я не уверен, Макар. Сам не понял! Но эта провокация с дракой… Впрочем, хватит. Я и так уже много наболтал. Ты, главное, Макар, помни: если что-то узнаешь, сразу ко мне! Организация, которую я представляю…

— Она очень щедрая, ага. И чувствительная. Как живая клетка к радиации. Я понял, коллега.

Больше мне из него ничего не удалось вытянуть, как я ни пытался.

***

На следующий день Маратыча увели.

Я слышал, как он сначала засуетился, но охранник рявкнул: “Без вещей! В административный!” — и дверь хлопнула.

Через пару часов Маратыч вернулся за вещами и сам вызвал меня через вентиляцию, в голосе ликование.

— Макар Ильич, поздравьте меня! Все разрешилось благополучно! Мы нашли полное взаимопонимание с госпожой Гнедич! К обоюдной выгоде, хе-хе-хе!

— Подробности, коллега! Мне нужны подробности!

— Сами понимаете, не могу! Да и ждут меня уже, обратно в родную камеру… Скажу только, что объект, о котором я вел речь, будет мною всесторонне исследован! А Олимпиада Евграфовна проявила недюжинный стратегический ум, согласившись сотрудничать с нашей организацией…

— Маратыч, блин! Елки-палки! Скажи хоть — Строганов там вернулся?

— Вроде бы да, вернулся… Какая-то там забастовка еще… Эльфа арестовали, который волонтер…

— МАРАТЫЧ!..

Но коллегу-мутанта увели.

Через пару часов в камере №2 оказался Лукич — злой, как разбуженный балрог.

— Лукич! — позвал я в вентиляцию. — За что тебя? Что там снаружи творится?

— Беспредел творится, Макар! — в ответ заорал кхазад, он-то про связь через вентиляцию хорошо знал. — Прикинь, чо: меня урод этот волосатый спровоцировал, первый мне дал по роже, и ему ничего, а меня сюда посадили! Как есть беспредел!

— Погоди, я про ребят-воспитанников. И про “Мост взаимопомощи”.

— Не знаю, ну их к Саурону в задницу! Я тебе говорю, Солтык мне по роже дал, едва отседова вышел! И сам типа ни при чем, а меня на его место сунули! Это как так?! У меня там, между прочим, дела важные решались!

Орал он так громко, что загрохотала дверь и я услыхал голоса охраны:

— Так! Этого, горластого, переводим отсюда! …Куда? В четвертую! Там глухо, как в танке… А сюда эльфа давай, как его… Аметиста Сапфировича? Не, эльфа сказали в шестую, где кровать сломана…

Лукича увели, глава мошенников-волонтеров мне в соседи тоже не достался. Может, это и к лучшему.

Вечером того же дня меня вызвали на допрос.

Он происходил тут же, в специальной комнате при карцере.

Жандарм в чине поручика, флегматичный, с водянистыми глазами, коротко опросил меня обо всем, что я знаю насчет “Моста”.

“Коротко” значит, что подробности его не заинтересовали.

Я начал бузить, тогда мне вручили листок бумаги и коротенький карандаш — и велели все записать, дескать, “приложим к делу”.

И опять отвели в камеру №1, заявив, что освобождать меня рано.

Остаток штрафного срока я чалился совершенно бездарно: ни визитов доктора, ни котлет. Ни вызовов, ни допросов.

Иногда мне казалось, что из коридора доносится то ругань Лукича, то протестующее блеяние Маратыча, то заискивающий тенорок Амантиэля Сильмарановича.

Но камера №2 пустовала.

Наконец, когда я уже поверил, что буду сидеть полных пятнадцать суток, меня все-таки освободили.

Закатное сибирское солнце после карцера без окон было как благодать.

— Конвоировать не станем. Но прямиком в свой корпус, не задерживаясь, понял? — выдал напутствие мне охранник. — По браслету чекну.

— Так точно, господин начальник.

— Пошел!

Ну я и пошел.

Интермедия 2. Макар. Беседы за чаем

Перед самым корпусом, где ждала меня родная камера, с лавочки поднялась навстречу широкоплечая фигура.

— Здорово, Макар Ильич.

— Здорово, Гром.

— Разговор есть.

— Гнедич тебя послал? — поинтересовался я как бы формально.

Киборг скривил нижнюю половину лица.

— Да не. Считайте, личное дело. Пара приватных вопросов.

— Ну, излагай.

Думал, что киборг спросит “Лукич ничего не передавал из изолятора?”, но как знать. Может, Гром и не в курсе, что там сообщение между камерами. Он же, в конце концов, телохранитель нашего попечителя, а вовсе не заключенный. Но нет.

Киборг щелкнул пальцами.

— Это самое… Насчет твоих сокамерников. Со мной тут связались снаружи. Одна, знаешь, хитрая организация. Я-то к ним отношения не имею… теперь. Я — простой наемник, сам по себе. Но интересовались Лукичом. Вроде как он со связи пропал.

— Конечно, пропал. Он же в карцере.

— Вот именно. Я, Макар…

— Давай уж “Макар Ильич”, раз начал. Можно на ты, но по отчеству.

Мутные у него “приватные вопросы”, не нравятся они мне. Но с другой стороны — сведения!

— Гхм. Ладно, — на лицевом экранчике Грома появился “большой палец вверх”. — Я, Макар Ильич, понимаю, что ты в изоляторе вряд ли имел возможность с ним пообщаться. Но ты, это самое, в камере внимательно осмотрись. Может, тебе известно, какие там у Лукича нычки есть? Может, он чего туда спрятал перед тем, как его в карцер забрали? А может, — киборг слегка понижает голос, — может, другой сосед чего-нибудь из этой нычки достал? Если любые сведения будут, то, гхм… Организация поблагодарит.

Ну что за дурацкие игры в мафию? Я спокойно пожал плечами:

— Хорошо. Но буду действовать согласно Уставу Колонии и Уложению о наказаниях. В блудняки залезать не стану, учти. Ни в какие.

— Об чем речь, Макар Ильич! Просто, ну, может, заметишь что интересное… Ты скажи тогда.

— Учту, Гром. Учту.

В корпусе за обычной дверью — стальная решетка, перед которой стол надзирателя. Сегодня Демьян Фокич коротал времечко без кроссворда — вместо этого на маленьком пузатом телеке у него шел сериал про земских ментов. Это значит, у надзирателя было плохое настроение. Когда хорошее, он смотрит про опричников, когда дурное — про земской сыск.

— А-а, Немцов. Проходи!

Я приложил браслет к сканеру, тот пискнул и решетка отъехала.

Демьян Фокич проводил меня хмурым взглядом. Жена его на рыбалку не отпустила, что ли?

Дверь камеры тоже сама отъехала вбок. Но внутри нее никого не оказалось.

***

— Бумаги? Тогда, может, это самое… В корзине для бумаг посмотреть?

— Степан, ты гений! …Хватит козюли есть, кому говорю!

Шредера в кабинете нету, и в корзине действительно кое-что обнаруживается.

Основные-то сведения, конечно, в компьютере. Но он запаролен, и имена Коленьки и Фаддея, увы, в качестве пароля не принял.

Но что-то из интересующих ее данных Олимпиада Евграфовна распечатывала. В конце концов, пожилой человек! С бумаги ей воспринимать легче.

Расправляю листы: распечатано было нечто вроде аналитических отчетов. С приложениями в виде архивных справок и результатами магических исследований. Страницы в корзине почему-то нашлись не все, но общую суть понять можно.

Суть-йар-хасуть.

Это даже два отчета! С двух разных электронных адресов, от двух разных… э… компаний. Ни одна из которых не выглядит как аналитический центр.

Сеть ветеринарных аптек и салонов груминга “Коготки”, отлично.

Второй отправитель еще четче себя обозначил: Клуб компьютерной грамотности для детей и взрослых “inFormaciya”.

Листы комкаю и тоже прячу — пригодятся.

Надо выбираться отсюда.

***

Итак, в камере, несмотря на вечернее время, никого не было — ни Лукича, не Маратыча. Уникальная ситуация!

Это значит, мне можно было и в самом деле обшмонать все. И закуток мутанта, занавешенный простынкой. И спальное место Лукича: мало ли какая там у него щель имеется в стене, за Древом из золотой фольги.

Я, конечно, не стал, и не потому, что под потолком камера, а Фокич умеет глядеть одним глазом в кроссворд, вторым — в телек, и третьим, мистическим глазом — на мониторы.

Просто, во-первых, противно, а во-вторых, поздно. Ничего тут нету! И не было, вероятно. Штука, которую нашли в подвале старого корпуса — или где там? — конечно, была не тут.

Она лежала у госпожи опекунши. Вероятно, в сейфе.

В это время вдруг ожил динамик под потолком.

— Макар! — позвал надзиратель одновременно из коридора, через решетку, и через громкоговоритель в камере. — Тебе тут твоя фельдшерица пирожки передала. Приходи, забирай.

Я вытащил из своей тумбочки кружку с изображением маяка и надписью “Я люблю Поронайск”. Вышел в коридор.

Хоть и дурное настроение у Фокича, но мужик он хороший. Уважим старика, раз уж соседей в камере нету.

— Давайте, Демьян Фокич, вместе чаю попьем. И пирожки — пополам, угощаю.

— Ну давай, ежели не шутишь. Они у Прасковьи того, первый сорт. Жаль только, что сладкие, а не рыбный пирог…

Мне вдруг стало казаться, что Фокич именно этого и ждал. В смысле, не рыбного пирога, а… разговора? Что я — приду.

— Вижу, опять в телевизоре что-то про земскую милицию, — вежливо сказал я, открывая крышку пластикового контейнера. — Кажется, видели мы уже эту серию, а?

Фокич хмыкнул.

— Ненаблюдательный ты, Макар, минус тебе. Во-первых, не видели. Во-вторых, вовсе не про милицию. Это про опричников сериал, которые работают в земщине. Специальная группа быстрого реагирования — едут туда, где хтонические проявления. Ну или не хтонические, а просто кто-то вид делает, это тоже интересно. Каждая серия — одно дело. В прошлой-то они по заброшенным очистным лазали, а тут, видишь, новая завязка — колодец в дачном кооперативе какой-то странный, аномальный, и участковый пропал!

— Интересно. Я в такой группе тоже работал.

— Да ну? — Фокич даже воду в чайник наливать перестал, от удивления. — Брешешь!

— Да с чего бы? Ну ладно, “работал” — не то слово. Привлекался в качестве научного консультанта, то бишь был на выездах. Группа Пожарского, слышали? Там сейчас служит поручик, который к нам в прошлом году приезжал — Андрей Усольцев… Но это другая история. Может, — я усмехнулся, — расскажет однажды. Обещал.

Фокич взглянул на меня с уважением. Поставил чайник на подставку, щелкнул кнопкой.

— Ишь оно че, гляди-ка… Поручика помню, конечно. Я все помню.

— Соседи-то мои где, если не секрет? — спросил я, разламывая пирожок.

Те оказались с малиновым вареньем.

— Да какой секрет, — хмыкнул надзиратель, — тоже мне. Секрет под шинелью, как грится! Там, откуда тебя только что выпустили! В карцере они. Оба. Там нынче этот, фурор.

— Ага. Ну а эльф, который Амантиэль Сильмаранович? Тоже в карцере?

— Не, его уж жандармы забрали. В Омск.

— То есть, конец этому делу, Демьян Фокич?

Надзиратель хмыкнул. Снял с подставки кипящий пластмассовый чайник, тонкой струйкой налил воду в фарфоровый, где заварка.

— А ты сам как думаешь, Макар?

— Думаю, не конец.

— То-то и оно.

— Молодец, что ты у своих в вещах рыться не стал, — неожиданно заявил Демьян Фокич, закрыв крышку заварочного чайника. — Я разговор-то ваш слышал, с киборгом этим. И все ждал: станешь ты рыться в чужом шмотье или побрезгуешь. Нету там… этой штуки.

И пододвинул мне сахарницу.

Чаевничали мы, кстати, через решетку, перегораживающую коридор, для этого с моей стороны стоял специальный стул.

Сахарницу я вежливо отодвинул обратно. Сладкие ведь пирожки, перебор выйдет. Так-так…

— А вы это зачем мне рассказываете?

— А мне потому что не нравится, что в колонии происходит, — на лице надзирателя возникли жесткие складки. — Я же все вижу, я не дурак. Разумные вообще не дураки, такой вот каламбур! Слово из восьми букв, первая буква К.

Так-так…

— А вы же… давно тут работаете? — спросил я. Чувство было такое, словно плотву подсекаю.

Надзиратель кивнул с достоинством.

— Давно, Макар. Давно. С семидесятых. На пенсию уж почти тридцать лет, как не иду. В Тюремном приказе пенсия ранняя…

— И вы знакомы, выходит… С историей этого места?

— Да уж побольше, чем некоторые. …Короче, Макар, я знаю, что для тебя Прасковья письма на волю носит.

Я аж подскочил — нифига себе поворот! А Фокич хмыкнул:

— А ну сидеть, Немцов! Говорю: я знаю. Это не значит, что знает начальство. Ему не надо. Я, Макар, в курсе, об чем ты пишешь.

Пожалуй, хватит. Настоялся уже. Я, стараясь хранить невозмутимое выражение лица, плеснул себе заварки покрепче:

— В смысле, вы в курсе? Перлюстрировали?

— Чего? А! Нет! Не вскрывал я писем твоих, даже и не видел. И без этого все понятно.

— И что вам понятно, Демьян Фокич?

— Что пишешь ты их Макар, когда вокруг хрень творится. Вот, например, как сейчас! При Гнедичах.

— А что, по-вашему, творится вокруг?

Надзиратель погрозил мне пальцем. И, тоже налив себе чаю, взял пирожок.

— Нет уж, Макар, достаточно. Что творится — ты мне расскажи. Сам. Я послушаю, а надо будет — дополню.

— Ну хорошо, так и быть. Но к вам у меня все равно вопрос… в некотором роде, как к эксперту.

Я добавил в кружку кипяток. Попробовал… Попытался уложить в голове мысли… И спросил прямо:

— Выходит, Демьян Фокич: и Зоотерика, и Формация — существуют?

Надзиратель фыркнул:

— Ты еще спросил бы, существуют ли Скоморохи. После трех месяцев соседства с Шуриком, га! Больно ты наивный, Макар. Это от большого ума.

Я в ответ усмехнулся:

— Да нет… Со Скоморохами-то я раньше познакомился. В Поронайске, знаете такой город? Но насчет этих двух… Блин, я все-таки полагал, что это городские легенды. Теории заговора!

Две враждующие подпольные силы, действующие в нашем социуме. Фракция мутантов против фракции киборгов! Обе хотят показать человеку выход за пределы человеческого. Терпеть друг друга не могут. И, конечно, про любой кружок робототехники в самом задрипанном ДК непременно начинаются слухи, что “тут вербуют в Формацию”, а стоит какому-нибудь дурачку из сервитута сделать глупость и пройти в подпольном салоне самую примитивную направленную мутацию (в комплекте с набивкой модной татухи) — его тут же записывают в зоттерики. Но это же нелепо?

— А тут такое дело, Макар. Что скоморохи, что зоотерики, что Формация. Вот у нас раньше ходили байки про банду “Черная кошка”. Лютая, мол, банда — и совершенно неуловимая! Была ли она? Бог весть. Только я знаю, что в тот период у нас каждая задрипанная шпана, собравшись группой из трех человек, называла себя именно так — “Черная кошка”. Вот и думай!

— Ученый придумал кошку, девять букв, первая буква Ш.

— Точно! И со скоморохами такая же ситуация, как с этой кошкой. И с Формацией. И с зоотериками. Существуют и не существуют одновременно! Так и живем, Макар.

— Ладно. Тогда расклад получается следующий. Следите за руками, Демьян Фокич.

Жуя пирожок — пока их все Фокич не слупил — я начал рассуждать вслух.

— Итак, жили-были зоотерики. Довольно могущественная организация, де факто — мафия. И узнали они, что на месте одной сибирской колонии была легендарная школа магии, очень им интересная. Так?

— Ну-ну, продолжай.

— Только вот у колонии была опекунша, тоже не лыком шитая. В тот момент, когда из развалин школы достали что-то действительно интересное, она обратилась к некоему киборгу из Формации. То есть к парню из другой мафии. Так?

— Допустим, так.

— Да. Тогда парень, который из Формации, напал на парня из Зоотерики, и последнего засунули в карцер. “Наверное, вам интересно, что там откопали ваши враги? — спросила госпожа опекунша у киборгов. — Давайте же выясним это вместе!” Киборги согласились. Тем временем госпожа опекунша связалась с зоотериками. “Ваши враги строят козни, — сказала она, — но я готова помочь, если поделитесь сведениями, что это за вещица такая. Тогда я вашего выпущу из карцера, а киборга туда упеку”. И зоотерики согласились тоже! Верно?

— Стройная версия, Макар.

— Подведем итог. Опекунша колонии раздобыла ценный объект, на который сначала охотились зоотерики, а потом начали охотиться и киборги тоже. Заимела связанные с этим объектом справки от двух аналитических отделов весьма серьезных организаций. А может быть, даже получила от них какие-то суммы в обмен на обещание помочь.

— Да уж, суммы, я думаю, тоже были, — Фокич крякнул.

— И вот обе организации полагают, что их подвели исполнители и подрезали конкуренты. Профит же имеет третья сторона. Нечистая на руку администрация пенитенциарного учреждения.

— Все будто по нотам разложил, — одобрительно кивнул надзиратель. — Бери последний пирожок.

— Пополам.

— Добро.

— Осталось понять, — хмыкнул я, сербая из кружки, — что именно обнаружили в тех развалинах.

— Нетрудно сказать, — вздохнул Фокич, словно древний авалонский друид. — Часы песочные.

— А вам это откуда известно? — оставив словесные игры, взглянул я прямо на деда.

— Дедукция, — постучал себя по лысине надзиратель, — и грамотная работа со свидетелями. Которой я озаботился, покуда тебя, Макар, в карцере мурыжили. Строители эти, которые снага, нашли там тайник в стене. Полагаю, что в кабинете директрисы. Директрисы школы, конечно. В тайнике — весы. Отдали Олимпиаде. А та уж сообразила, как ей быстренько найти сведения, что это за штуковина…

— А что это за штуковина, Демьян Фокич?

Из отчетов я многое понял, но интересно, что скажет… местный. Если Фокич и вправду работает здесь с прошлого века — должен знать.

— По слухам, у болотников этих два правителя, — наклонился ко мне надзиратель. — Король и королева. И вот, понимаешь, строгановский договор — с королевой. Традиционно на одно лицо. Такой, понимаешь ли, сдержанный вариант, приличная джентльменская сделка. Так оно повелось испокон веков. Символ этой королевы подземной — весы. А вот король, он…

Фокич опять вздохнул, потер лысину.

— Я, Макар, старые слухи пересказываю. Школу эту расформировали когда, я еще сам в Седельниково в школу ходил. В обычную, сервитутскую. В третий класс. Но слухи ходили долго.

— И что за слухи?

— У директрисы той школы договор была свой. С королем этим! И у него, понимаешь ли, характер совсем иной, чем у супруги. Там другие сделки… когда все на кон ставится, когда или пан — или пропал, во как!

— А часы песочные?

— А вот это как раз его символ. И рассказывали, что такие часы были у директрисы… Той самой, которую Грозные потом на плаху отправили. Вот и размышляй. Про эту историю, господин Немцов, мало кто сейчас помнит. И мне про нее публично вспоминать не с руки. Тебе вот только рассказал. Дальше уже ты сам.

Я допил чай, ставший каким-то не очень вкусным.

— Спасибо за рассказ. Только, Демьян Фокич, один в поле тоже не воин. Надо мне для начала хоть со Строгановым пообщаться. Егором.

— С ним только послезавтра, — хмыкнул надзиратель. — Сегодня тебя не пущу, поздно, и не твое дежурство. А завтра прям ранним утром буки и ведьмы на рыбалку. Во как!

Рыбалка — такая тема, на которую с Фокичом лучше не беседовать. Поэтому я резко поднялся, подхватив кружку и опустевший контейнер для выпечки.

Послезавтра так послезавтра.

…Но послезавтра Егор оказался в медблоке с обширной кровопотерей.

***

Бумаги с анализом артефакта — все равно мятые! — я тоже засунул в ящик с инструментом. Обернул ими разводные ключи и прочие габаритные штуковины, будто так и надо.

— Все, Степан, вот теперь идем.

— А куда идем-то, Макар Ильич?! Делать-то теперь что?

— Теперь, Степан, ничего делать не надо. Кроме как надеяться. На то, что господин попечитель и наш Егор найдут дорогу обратно и благополучно вернутся в кабинет. Если не вернутся — ну… Мы об этом узнаем. Нас тогда с тобой пригласят.

— Ждать — терпеть не могу, нах, — передергивает плечами гоблин.

— Придется. Ждать и не палиться. Хотя вру, есть еще одно дело. Спрятать надо все это добро, которое из сейфа. Знаешь нычки на территории?

— Конечно, Макар Ильич! Там никто не найдет, железно-на!

— Вот и славно. Ты опять козюлину вытащил?!

— Ну а что делать, если они у меня в носу? — и Степка ничтоже сумняшеся вытирает палец об занавеску, тщательно так. Избавился, спрятал.

Вздыхаю:

— Все, пошли, арестант. Покажешь мне свои нычки.

Охрана на выходе нас не проверяет.

Глава 8. Культурный обмен

Ратуша.

Здание торчит среди прочих, как второгодник в шеренге на физкультуре. Высоченное! Серый камень, узкие окна-бойницы, а колонны у входа — кривые, будто лепили их из глины на глазок. На башне — часы без стрелок. Может, те отвалились, а может, понятие времени здесь сочли излишним.

Крыльцо гигантское, как для великанов. Ну или для толпы. И она тут имеется!

На ступенях сидят, лежат, спят йар-хасут. Вышние, судя по затрапезному виду, с коробками и узлами. Многие что-то жуют — прямо тут. Один хлебает ложкой из котелка. А некоторые, кажется, не жуют уже, и давно.

— Это очередь? — спрашиваю я.

— Это жизнь, — отвечает капитан стражи.

Таких вот сентенций от йар-хасут мне еще не хватало, ага! Метамодерн какой-то.

Внутри еще хуже.

Дальний конец коридора теряется в полумраке, причем я не уверен, что у него вообще есть конец. Потолка тоже не видать. Но вдоль стен громоздятся стеллажи, а на них — папки, свитки и связки бумаг, серые от пыли. Стеллажи уходят в бесконечность: в высоту — тоже.

Пахнет подвалом и плесенью.

— Ничего не скажешь, уютненько, — бормочет Гнедич.

— Ты, дядя Коля, уважаешь Кафку?

— Ну если гречневую и с мясом, то да. А что?

— Так, к слову пришлось.

Дядюшка косится недоуменно.

В нишах меж стеллажами бесчисленные конторки, за ними сидят чиновники. Имеются перья с чернильницами. Конторок десятки, словно в загородном МФЦ, но посетителей тут еще больше. Слово “посетитель”, впрочем, предполагает, что ты пришел. А судя по виду здешних Вышних, они тут и родились, и живут, и помирать будут. Собственно, вон тот бедолага спит, подложив папку с бумагами под щеку — а сосед его явно помер.

Мда-а. На болоте, пожалуй, повеселее тусить, чем тут!

Стражники нас ведут мимо всего этого — вглубь, вглубь, вглубь.

Изучаю двери с табличками: "Отдел учета входящих", "Отдел учета исходящих", "Отдел учета учета". Надо же понимать местную специфику, чтобы цели добиться.

Наконец — "Участок стражи при Управе".

Капитан стучит, входит, козыряет кому-то внутри:

— Двое Верхних. Задержаны на площади у ворот! Имеют оружие огневого боя. Принимайте!

И уходит вразвалочку — даже не оглянулся.

Так…

Мы — в помещении, которое представляет собой обычный полицейский участок, если бы полицейский участок проектировали существа, имеющие о полиции самое смутное представление. Стол дежурного завален бумагами так, что самого стражника и не видно.

А, вот он! Срединный, однако от Вышнего недалеко ушел — примерно как Сопля. Но в кителе и с пенсне на носу. У стола также торчат двое явных Вышних: с ведром и со шваброй. Ждут указаний, а может, просто стоят, потому что это единственное, что они умеют делать хорошо.

В углу — клетка. Безумно выглядит, но это не простой обезьянник, а огромная клетка для хомяка. Потому что внутри нее лесенки и колесо. Еще там сидит кто-то лохматый и тихо причитает.

У стены лавка, а на лавке дремлет еще один Срединный в расстегнутом кителе и в фуражке, надвинутой на глаза, ноги в сапогах заброшены соседний на стол. У стола, стати, нету ножки, а вместо нее стопка картонных папок с тесемками с надписью “Дело №__”. Номер на верхней папке расплылся.

А вот эмблема на фуражках и кителях отлично видна: змеиная голова! Вроде Пакмана.

— Итак, — произносит дежурный, — Верхние. Имена?

— Егор Строганов. Наследник Договора. И мой спутник — Николай Гнедич, представитель благородного рода.

— Угу, — что-то царапает в журнале. — Повод для задержания?

— Бабулю преследовали.

— Угу. Оружие?

— Есть.

— Угу.

Никто ничего не требует сдать и тем более никого не обыскивает. Дежурный просто пишет "есть" и переходит к следующей графе, будто револьвер Гнедича — что-то вроде зонтика или носового платка.

Обезьянничанье, вспоминаю я слова дяди. Театр. Не затянулась ли пьеса?

— …Значит так, — дежурный захлопывает журнал. — До выяснения обстоятельств будете содержаться в камере. Вопросы?

— До выяснения чего конкретно? — спрашиваю я.

— Обстоятельств.

— Каких?

Болотник таращится на меня белыми глазами поверх пенсне:

— Сопутствующих.

Я, честно говоря, все жду реакции Коленьки. Что он сейчас примется цитировать Гомера и крушить мебель вихрями. Но Гнедич пока спокоен, только бровь сделал домиком. Полагаю, ему помогает фляжка. И любопытство.

— А сроки? — уточняет он светским тоном. — Сколько обычно длится… выяснение?

— По-разному, — отвечает дежурный. — Время — понятие относительное.

Дремлющий на лавке офицер приоткрывает один слепой глаз.

— Слышь, Моква, а чего ты с Верхними церемонишься? Брось их обоих в клетку, пусть сидят.

— Процедура, Шамот. Процедура.

Процедура — понятие относительное.

— Уважаемые работники муниципальной стражи, — встреваю я, — все понимаю насчет выяснения и протоколов. Но есть у вас тут кто-нибудь, кто нас может во Дворец провести? Нам бы, знаете, ли, туда. А не в клетку.

Шамот начинает ржать, а любитель процедур Моква информирует:

— В Ратуше ведет прием Дворцовый Секретарь. Запись через окно номер триста сорок семь, коридор “жэ”, подъярус восьмой. Но лишь после выяснения…

— Обстоятельств, — завершает Гнедич. — По этому поводу, господа офицеры, есть предложение. Да, вместо клетки. Сыграем?

Моква хмыкает. Шамот опускает ноги со стула.

— Во что?

Дядя Коля достает револьвер. Стражники заинтригованно расправляют плечи. Сюр!

— Игра очень простая, — объясняет Гнедич, неторопливо открывая барабан. — Один патрон. Шесть камор. Каждый по очереди крутит барабан, приставляет к виску, жмет на спуск. Кому не повезет... — он разводит руками, — тем и достанутся ставки победителей.

— Э-э… Ставки победителей?

— Конечно. В этой игре победителями считаются те, кому выпал патрон. Остальные — проигравшие. Такова ее почтенная традиция!

— А ставки какие?!

— Ну какие у вас приняты ставки, — хмыкает Гнедич. — Переживания! Азарт, страх, восторг. Все, что участники будут чувствовать во время игры! Победителям вечная память, проигравшие делят банк.

Я открываю рот, чтобы — за неимением бабушки — сказать ему что-нибудь вроде "Коля, ты спятил!" Но Гнедич едва заметно дергает подбородком: не лезь, мол.

Ладно.

Моква и Шамот переглядываются. Двое Вышних с ведром и шваброй тоже переглядываются, хотя их-то никто не спрашивал.

— А если вот ты… эээ… проигрываешь? — уточняет Моква. — Тоже забираешь банк?

Гнедич картинно задумывается.

— И вправду. Мне-то зачем ваш мандраж? Давайте так: тогда вы проводите нас к этому самому Дворцовому Секретарю. Без очереди. Немедленно. Уговор?

Выглядит дядя Коля очень расслабленно — будто он каждый день приходит в полицейский участок в Изгное и предлагает местным копам пострелять в себя.

Хотя, зная семейку Гнедичей, я бы не удивился.

— Я в деле, — говорит Шамот и встает с лавки.

— И я, — Моква снимает пенсне, протирает, надевает обратно.

— А можно мне? — пищит один из Вышних, с ведром.

— Пшел вон, — цедит Шамот. — Не твоего ранга забава.

Вышний обиженно шмыгает носом и отступает к стене. Второй, со шваброй, даже не пытается.

Гнедич демонстративно выщелкивает из барабана все желтые патроны, кроме одного, ссыпает в карман.

— Крутим вот так! Оп!

Он ловко скользит оружием по рукаву — тр-р-рр! — потом останавливает крутящийся барабан ногтем — не глядя.

— Кто готов?

— Гости начинают, — ухмыляется Шамот.

— Справедливо.

Николай, бросив на револьвер мимолетный взгляд, приставляет дуло к виску.

— А! Дополнительное условие. Моего племянника вы отведете к Секретарю в любом случае. А меня… хм. Меня можете на пригорке положить, который за крепостной стеной. Там хоть какой-то простор.

— Ладно, давай стреляй! — торопят его йар-хасут.

Моква аж ладошки потирает.

Щелчок!

Гнедич невозмутимо отнимает пушку от головы и вертит на пальце. Чихнул будто, не более того. У Шамота и Моквы рожи разочарованные.

— Не повезло. Дальше?

Револьвер неловко берет Шамот. Крутит барабан — не так изящно выходит, как у Гнедича.

— Смелее! Четче! — подбадривает его дядя Коля. — Дай сюда: вот так надо! Вращайте барабан! — и усы топорщит, как тот телеведущий.

— Щас, щас, я сам, — пыхтит незадачливый болотный коп.

Поднимает ствол…

Щелчок. Пусто.

— Ха! — Шамот скалится. — Следующий!

Моква ухватывает револьвер длинными пальцами в чернилах, крутит по Колиным подсказкам…

Щелчок!

— Эх, не везет нам, господа офицеры! — Гнедич забирает оружие. — Еще один круг, а? Ух, у меня прямо поджилки трясутся! — хотя по нему не скажешь.

— Ладно, Верхний, давай! — скрипит Моква.

Шамот тоже соглашается.

— Безумству храбрых поем мы песню, — констатирую я.

— Это откуда?! — интересуется Гнедич, вручая револьвер Мокве. — Теперь в обратном порядке, господа, я — последний! Это великолепная строка, Егор! Прекрасная!

— Потом расскажу, откуда, — ворчу я.

Щелчок. Пусто. Теперь Шамот. Тоже холостой. Дядя Коля…

Гнедич опять лихо раскручивает барабан, не глядя, прикладывает дуло к виску.

— Так вот: если что, на пригорке, — говорит он, глядя на меня. — Интересно, бабуля-то навещать будет?

…Щелчок.

Йар-хасут начинают подозревать неладное. Шесть гнезд в барабане, один патрон. И после второго круга ни одного, как это назвал дядя Коля, “победителя”.

— Я испытываю смутные подозрения… — ворчит Моква тоном Ивана Васильевича Бунши из старого фильма.

— Да! — поддерживает Шамот. — Как будто…

Гнедич, к которому как раз перешел револьвер, рявкает:

— ЧТО-О?!..

Вскидывает ствол.

БА-БАХ!

Графин с зеленой болотной водой, стоящий на столе у Шамота, разлетается вдребезги. Пахнет тиной и пороховыми газами.

— Если кто-то из вас, господа, все еще испытывает сомнения в честности нашей игры, мы можем решить этот вопрос на дуэли! Есть желающие?

Йар-хасут, охренев, мотают головами.

— Ну что же! Тогда считаю игру завершенной. Делите мою ставку между собой господа! Пардоньте уж, коли разочаровал. Устал я от этих игр, не будоражат они меня. Однако же нас с племянником извольте сопроводить куда обещали. Немедля!

***

В коридоре Гнедич чуть отстает, оказывается рядом со мной. Подмигивает.

— Племяш, — шепчет он, — ты уж извини за нервы. Но этим болотным обормотам ничего не грозило.

Хмыкаю.

— И в чем секрет фокуса?

— Хо-хо! Так я тебе и сказал! Способов имеется с дюжину! Профессионалы по весу умеют определять, где патрон, но мне до таких далеко. Зато у меня на барабане пара приметных насечек. И я перед выстрелом-то поглядывал, что кому выпадет.

Я вызываю в памяти недавнюю сцену. Ага.

— Поглядывал, Коля. Всегда. Кроме своего последнего раза.

— Ну-у, ты просто такую красивую фразу сказал, про безумство храбрых…

Резко разворачиваюсь. Хватаю этого придурка за грудки, впечатываю в стену коридора.

— Никогда так больше не делай, кретин, понял?!

Гнедич смотрит устало, не спеша вцепляться в меня в ответ:

— А не все ли тебе равно, племяш? Мы ведь с тобой, того… Дальние родственники. Малознакомые. И интересы — там, наверху — у нас не то чтобы общие. А?

— Нет! — рыкаю я. — Не все равно! Это моя принципиальная, ять, позиция!

Шамот и Моква в недоумении оглядываются на нас: мол, чего встали? идемте! Я не отпускаю дядин взгляд.

— Ладно-ладно, племяш, все, убедил! Больше не стану так… играться. Слово дворянина.

Отпускаю его воротник.

— Хорошо. Действительно, мало мы друг с другом знакомы… дядя.

— Мало. Так уж вышло, Егор.

Идем дальше.

Коридоры сменяются лестницами, лестницы — коридорами. Управа внутри явно больше, чем снаружи. Наконец Моква останавливается перед дверью с табличкой. Та гласит: "Дворцовый Секретарь. Прием по предварительной записи. Запись по предварительному согласованию. Согласование по предварительной заявке".

— Вам сюда, — буркает он. — И чтоб я вас больше не видел.

— Взаимно, любезный, — отвечает Гнедич.

Очереди снаружи нет: верхний этаж, пустующий коридор. Видимо, основная проблема — найти эту дверь.

Распахиваю ее.

Кабинет Дворцового Секретаря оказывается просторным, но, конечно, все стены до потолка заняты шкафами, а на полках громоздятся папки, свитки и устрашающего вида гроссбухи. К стеллажам приставлены лесенки, на тех копошатся карлики, перебирая бумаги на полках. Посередине, за столом размером с бильярдный, восседает сам Секретарь.

Это Срединный йар-хасут, и выглядит он так, будто канцелярия медленно, но верно его переваривает. Сюртук когда-то был синим, а теперь стал цвета застарелого чернильного пятна. На носу очки с четырьмя линзами: две обычные, две откидные, сейчас поднятые на лоб. Пальцы в чернилах по локоть. На голове что-то вроде тюрбана, но при ближайшем рассмотрении это просто полотенце, обмотанное поверх взъерошенных волос, из которых торчат три пера и огрызок карандаша.

Левая рука Секретаря механически штампует какую-то бумагу. Штамп, переложить, штамп, переложить. Он даже не смотрит на эту руку, она работает сама по себе, как автономный организм.

— Добрый день, — говорит Секретарь, и рука штампует еще раз. — Чем обязан?

— Нам нужно к Владыкам, — отвечаю я. — Срочно. Там наша... родственница, и мы должны с ней встретиться.

— К Владыкам, — повторяет Секретарь. Штамп. — Срочно. — Штамп. — Понимаю.

Он откладывает печать, с видимым усилием заставляя левую руку остановиться. Та недовольно дергается, но подчиняется.

— Позвольте уточнить: у вас есть Свидетельство о благонадежности?

— Нет.

— Справка о намерениях?

— Нет.

— Подтверждение цели визита, заверенное Хранителем имен?

— Тоже нет.

Секретарь вздыхает так, будто из него выпустили воздух.

— Тогда начнем с малого. Для получения аудиенции у Владык вам потребуется Разрешительный лист формы Х-17. Чтобы его получить, нужна Выписка о статусе из Отдела учета Верхних. Чтобы получить Выписку, нужна Справка о месте пребывания. Чтобы получить Справку, нужно Подтверждение личности от двух свидетелей из числа Срединных. Чтобы найти свидетелей...

— Стоп, — перебивает Гнедич. — Сколько всего документов?

Секретарь задумывается. Левая рука тянется к штампу, он ее одергивает.

— Семнадцать, — говорит йар-хасут наконец. — Не считая копий. И справки о наличии справок.

— А сроки?

— При благоприятном стечении обстоятельств... — Секретарь снимает одну пару очков, протирает, надевает другую, — от трех до семи лет.

Гнедич издает звук, который я не берусь описать словами. Что-то среднее между смешком и рычанием.

Секретарь только моргает.

— Пошли уже, Коля, — говорю я, вздохнув. — Вряд ли твоя почтенная бабушка сидела в очереди в этом собесе. Этот тип не помощник: ну не в заложники же его нам брать, правда. Дойдем до Дворца сами. Пешком.

— Не в заложники же его брать, — бормочет Николенька и снова прикладывается к фляжке. В ней немного осталось, судя по дядюшкиной сложной физиономии. — Не в заложники… А-а, проклятье!

В кабинете внезапно вздымается вихрь. Килограммы древних бумаг слетают с полок, покрытых пылью, и кружатся в воздухе. Падают несколько деревянных лестниц. Вышние йар-хасут и сам Секретарь в панике верещат.

— Прекратите немедля! Запрещено постановлением о запрете!

— Жаль, я не пиромант, — плотоядно говорит Гнедич, — но может, это и к лучшему. Идем, ты прав, Егор! Скорее!

Обратно к выходу ведет та же путаница коридоров и лестниц, и у меня, честно говоря, есть опасения, что мы так просто не выйдем.

Но нет! Вокруг Гнедича продолжает виться ветер, бумаги слетают с попадающихся нам по дороге стеллажей — и, кажется, само здание нас стремится выпнуть как можно скорее.

Вот и крыльцо.

— Уф, — бормочет Николенька, делая последний глоток, — мне это гадское место будет в кошмарах сниться, Егор. Я понимаю, конечно, что болотники эти — не люди, ну в смысле не разумные. Ну в смысле разумные, но не как мы! Со свободой воли у них не очень… Но они же, твари такие, воспроизводят лишь то, что мы сами и создаем. Кривое зеркало… Уф! Знать не хочу, что там было, в тех бумагах. Выберемся — я больше в твой Изгной ни ногой!

— Бабушке это скажи.

— Сначала надо догнать! Подготовилась, родимая, к спуску. Не то, что мы.

***

Улица ведет к центру. К тому, который еще центральнее, чем площадь с Ратушей. Да тут ведь и городок игрушечный! Расстояния крохотные! …Так казалось, когда мы, спросив у Вышних дорогу, отправились ко Дворцу.

Топаем уже минут пятнадцать. Цепочка фонарей бесконечна, дома-утесы проплывают мимо, а Дворец как был где-то там, впереди, так и остается. Даже хуже: мне начинает казаться, что “центр” отодвигается с каждым нашим шагом. А улица впереди тянется и тянется, как тянется кишка, которую никак не смотают обратно. Извините за образ, но других в голову не приходит.

— Николай, — говорю я, — нужен транспорт. Подозреваю, что пешком до Дворца мы доберемся к следующему столетию.

Как по заказу из-за угла выползает нечто, что можно с натяжкой назвать экипажем. Корпус напоминает супницу на колесах, но внутри диван с бархатной обивкой. Вместо лошади в оглобли впряжена тварь, похожая на помесь жука-носорога с паровым катком: шесть суставчатых ног, панцирь с медными заклепками, из спины торчит труба, из которой пыхает сизый дымок. На козлах восседает Срединный в кожаном фартуке и гоглах, сдвинутых на лоб.

— Эй, любезный! — окликает его Николай. — Подвезешь?

Извозчик придерживает конягу, которая фыркает паром и недовольно перебирает лапами.

— Куда?

— Ко Дворцу.

— К Дворцу, — присвистывает бомбила. — Это ж в самый центр. Это ж через три яруса. Это ж...

— Это ж дорого, — перебиваю я. — Мы поняли. Сколько?

— Ну, допустим... Сто часов радости. С каждого.

— Контрпредложение, — говорит Гнедич и широко улыбается. — Мы заплатим тебе впечатлениями от самой поездки. По прибытии.

Извозчик хмурится:

— Какими еще впечатлениями?

— О, друг мой, — Гнедич достает из-за пазухи плоскую фляжку — вторую! — ты даже не представляешь, какими. Поехали, не пожалеешь.

Забираемся в экипаж. Блин, как на аттракционе в Луна-парке! Сиденье идет по кругу, а по центру из пола поводки торчит здоровенный вентиль, то есть, простите, руль. Чтобы пассажиры могли сами себя вертеть.

Извозчик щелкает поводьями. Паровой жук чихает каким-то местом — и трогается.

А Гнедич начинает петь.

— Эх, дубинушка, ухнем! — ревет он, прихлебывая из фляжки. — Эх, зеленая, сама пойдет! Подернем, подернем, да у-ухнем!

Я вздрагиваю, извозчик подпрыгивает, жук едва не врезается в фонарный столб с перепугу.

— Подпевай, племяш! — командует Гнедич. — Чего сидишь как на похоронах!

— Я не знаю слов, — вру я.

— Ничего, там куплет один, остальное междометия. Эх, дубинушка, ухнем!

И я подхватываю, потому что а куда деваться:

— Эх, зеленая, сама пойдет!

Извозчик оглядывается на нас с выражением лица, которое я бы описал как "священный ужас, смешанный с восторгом". Его жук, кажется, прибавляет ходу.

Когда "Дубинушка" иссякает, Гнедич без паузы переходит к следующему номеру:

— Ямщик, не гони лошадей! — выводит он с надрывом. — Мне некуда больше спешить, мне некого больше любить!

Это уже романс, это требует душевного страдания, и Коля выкладывается на полную. Глаза полуприкрыты, голова запрокинута, фляжка в руке болтается в такт.

— Ямщик, не гони лошадей!

— У него паровой жук, — бормочу я.

— Пустое, — отмахивается Гнедич.

Извозчик, кажется, плачет. Или это пар из трубы ему в глаза попал.

Город проносится мимо. Ярус сменяется ярусом, мостики перекидываются над головой, фонари мелькают, как пьяные светлячки. А Гнедич все поет, и я подпеваю, где знаю слова, и даже где не знаю, потому что какая разница.

— Степь да степь кругом, путь далек лежит! — надрываемся мы хором. Помнится, на болотах я был очень против этой песни, но сейчас плевать, подходит. — В той степи глухой замерзал ямщик!

Пару раз даже прикладываюсь к фляжке.

Жук несется вскачь. Все его шесть ног мелькают так, что сливаются в сплошной веер. Извозчик больше не правит, а просто держится за козлы и слушает песни с открытым ртом.

Когда Коля, завершив исполнение очередного романса, допивает остатки, я, хлопнув себя по груди с нашивкой “13”, начинаю орать про “порядковый номер на рукаве”. Кажется, пора! Гнедич в восторге пучит глаза, показывает мне лойс.

— Это откуда? — хрипит он, утирая усы. — Тиль Бернес, не?

— Сам не помню. Но хорошая песня, правда?

— Отличная!

— А вот еще, Коля, я тебя научу! Надо петь слово “Ба-та-рей-ка!” — понял?

— Это про тяжелую судьбу пустоцвета?

— Почти.

Горланю куплеты, Гнедич же пылко, старательно выводит припев. Поем с таким жаром, что окна в ближайших домах, кажется, начинают дребезжать.

Наконец экипаж тормозит. Инсектоидная коняга тяжело дышит, выпуская струйки пара из всех отверстий.

— Приехали, — выдыхает извозчик.

Гнедич спрыгивает на мостовую, галантно подает мне руку, которую я игнорирую.

— Ну как тебе, любезный? — спрашивает он извозчика. — Стоило того?

Срединный в тихом восторге, даже сказать ничего не может.

— Это мы еще без цыган, — сообщает Гнедич, пряча фляжку за пазуху. — И без пальбы. В полном формате, знаешь ли, еще посуду об пол бьют. Но у тебя тут посуды не было, так что обошлись.

Хлопает извозчика по плечу.

— Бывай, друг! Вспоминай нас добрым словом!

Мы идем по улочке, которая загибается куда-то вправо.

— Ну что, — говорю я, — состоялся культурный обмен?

— Бессмысленный экспорт русской тоски и удали прямо в Хтонь, — кивает дядя. — Шумеры бы оценили.

Улочка делает поворот, и мы останавливаемся.

За поворотом открывается площадь. А там…

— Это, я полагаю, Дворец? — спрашивает Гнедич.

Я не отвечаю. Потому что да. Это, надо полагать, он и есть.

Глава 9. Как в Ингрии на Покровском острове

“Знатоки, что находится в черном ящике? — Там сидят Владыки Изгноя, господин ведущий! — И это… правильный ответ!”

Вот такой диалог прозвучал у меня в голове, когда мы повернули за угол.

Перед нами разверзлась бездна. Буквально.

Центральная площадь города была непроглядной пропастью, другой край которой терялся в сумерках. Как и дно.

Дома-ульи, сразу ставшие крошечными, лепились к обрыву, вертикально уходящему вниз. Сама улица упиралась в пропасть.

А там…

А там пребывал объект, который собою являл, пожалуй, самое монументальное и впечатляющее из всего, что я видел на Тверди.

Да может, и на Земле.

В пропасти на железных цепях, каждая из которых была по толщине и длине как железнодорожный состав, висел исполинский куб. Черный, как антрацит. Безупречной геометрической формы куб размером с небоскреб.

Разумеется, совершенно гладкий — ни дверей, ни окон на антрацитовой поверхности не просматривалось.

Почетного караула около пропасти тоже не было — ну правда, кому придет в голову охранять вход, которого нет.

— Какой план? — интересуется Гнедич севшим голосом.

Я сосредоточенно изучаю окрестности. Ну не может эта хреновина быть абсолютно неприступной! Не бывает так.

Дядя Коля, не дождавшись ответа, вскидывает обе руки — и в провале загудел ветер! Гул, рев; ошметки травы и мусор летят над пропастью, в глубинах которой Гнедич устроил настоящее торнадо.

…Хрен там. На лбу Гнедича выступает пот, рожи у нас обоих в пыли, а ближайшая цепь даже не дрогнула.

— Егор, может, ты что-то сможешь? Эта, как ее, магия Мены? Поменяй стенку на дырку, а? — дядя Коля растерянно хихикает.

…А я, кстати, думал об этом. Моя сила не ограничивается ведь заменой черт характера у разумных. Как мне объяснял Макар, я могу менять ключевые характеристики любых объектов. Как он там выражался… “эмерджентные”? Сопля называл это проще: “суть вещей”. Но… как ни странно, с вещами было сложнее, чем с разумными.

Видимо, потому, что суть неживого объекта по умолчанию неизменна, в отличие от характера нас, разумных.

А еще я должен быть хозяином тех вещей, свойства которых меняются.

Короче говоря, огромный черный куб в пропасти, который на самом деле Дворец Владык — явно не тот объект.

— Ну что у тебя за новый дар, племяш, — Гнедич машет рукой, — ни два, ни полтора. Был бы аэромантом — щас бы вместе попробовали эту штуку покачать, потрясти!

Думай, голова, думай!

Из-за поворота неожиданно доносится цокот копыт.

Дядя Коля пружинисто разворачивается, готовый атаковать — а я не дергаюсь.

Я и так знаю, кто там. Чуйка работает. А в основе обострившейся интуиции — тот самый “новый дар”.

Если где-то убавилось — где-то прибавится, говорит он мне. Все связано!

— Я так и знал, что найду вас здесь, Верхние, — произносит Аймор, спрыгивая с седла.

В качестве ездового животного у него кентавр: тулово многоножки, потом торс вроде как человеческий, потом жуткая голова с фасеточными глазами, будто у стрекозы. И все какое-то металлизированное — словно безумная железная статуя ожила.

Шпага у Аймора в ножнах.

— Чем обязаны, юноша? — интересуется Гнедич.

Аймор, тряхнув головой, отбрасывает челку. Покрытые белой пленкой глаза глядят прямо на меня.

— За мной долг, — информирует он, — я прибыл отдать его, чтобы соблюсти принцип равновесности.

— Если ты про ту заварушку, — хмыкает Гнедич, — должок скорее за твоим другом, как его там, Меркутом? Егоров бросок его уберег от клинка в печень. А ты ведь и не участвовал.

Аймор качает головой:

— Нет. За мной. Если б Меркут погиб — виноват был бы я. Я не вовремя кинулся между ними. А главное — если бы это случилось… мне пришлось бы мстить. Мстить Тибату. Тогда… все бы рухнуло.

— Ладно, — машет рукой дядя Коля, — это ваши местные расклады, тебе виднее. И что, говоришь, хочешь теперь нам помочь? Отказываться не станем.

— Я знаю, что вы хотите попасть во Дворец. Это очень трудно… Но я готов указать вам тайную тропу.

Кладу руку на плечо Гнедичу, готовому разразиться античной цитатой, и просто говорю йар-хасут:

— Веди.

Равновесность не требует оговорок.

***

— Ты хочешь, чтобы я открыла им путь во Дворец, о юный Срединный?

— Да, я прошу об этом, Нижняя.

— Это смелая просьба, мальчик.

…Аймор нас далеко не увел. Зато увел глубоко.

От самых ворот мы двигались в сторону Дворца по центральным улицам — что казалось логичным. С гирляндами фонарей, снующими экипажами, отрядами стражи на взнузданных косолапых ящерах — эти улицы представлялись киношными декорациями, нарисованными в непонятной нам логике. Иллюстрациями к сложному лору, к запутанной внутренней жизни Изгноя.

Жители разных рангов, враждующие семейства аристократов, шестеренки бюрократического механизма Ратуши — все это как-то сочеталось друг с другом, образуя бурлящее варево в котле из крепостных стен.

…Но Аймор, оставив свою конягу у коновязи близ Дворца, повел нас вглубь от главных артерий: сначала в один переулок, потом в другой, еще уже; в подворотню; еще в одну; в подвал с жестяной дверью с надписью “Цирюльня”, из которого обнаружился выход в третий переулок; и опять в подворотню, которая раздвоилась, и мелькнул наверху серый светлый квадрат колодца, в котором четыре окна слепо таращились друг на друга…

Пространство Изгноя охотно моргнуло несколько раз — и вот мы уже Аймор знает где, по ощущениям — далеко от Дворца.

Я очень надеюсь, что Аймор знает! — потому что Изгной, как я понял уже давно, столь же безжалостен к йар-хасут, детям своим, как и к нам — разумным, которым не повезло попасть в эту странную аномалию внутри аномалии.

Темные силуэты домов, тени, шорохи. Скрип половинки деревянной двери на петлях.

Дядя Коля пыхтит и хмыкает, но обстановочка его проняла — заткнулся.

Наконец…

— Вот сюда. За мной.

Аймор ведет нас к отдельному домику, который открылся вдруг нашим взорам в очередном из сырых, темных и пустынных дворов, похожем на дно ущелья.

Флигель. Двухэтажная “убитая” постройка — с гнилыми оконными рамами и почерневшей штукатуркой. Но внутри в одном из окошек виден желтый свет.

За дверью флигеля обнаруживается узкий коридор — совершенно несоразмерный даже этой невеликой постройке, — а в конце его — комнатушка за фанерной дверью.

Туда мы и втискиваемся вслед за Аймором — после его аккуратного стука.

Жительницу каморки мы не видим — только железную панцирную кровать внутри комнаты, а на той — груда тряпок.

Голос идет оттуда — старушечий, хриплый и дребезжащий, но глубокий.

…Нижняя! Старший из трех рангов йар-хасут. Я даже не знаю, хочется мне вытянуть шею, чтобы все-таки разглядеть старуху под одеялами, или… Или не хочется. Скорее все-таки второе.

— Есть ли у них, чем заплатить, юный Аймор? Или ты заплатишь за них? Ибо…

— О помощи мне и этим двоим просит тебя юная Чылуна, о Нижняя. Та, чьей кормилицей ты была.

— Чылуна! — голос существа на кровати неожиданно смягчается. — Как же, помню эту крошку! Как сейчас помню: однажды упала, расшибла лобик, пришла ко мне и рыдает! А я… впрочем, это неважно. Чылуна имеет право просить. Будь по твоему, юный Аймор. Ступайте обратно — и идите по коридору, пока не явитесь в кухню. Пускай эти Верхние шагнут в воду. Только будьте быстры и тихи, словно тени! Я пойду вам навстречу. Однако если по пути в кухню — или там, на ней — встретится вам кто-либо из соседей… Пеняйте на себя, Верхние и юный Срединный.

Аймор, ни слова не говоря, пятится. Я хватаю Гнедича за плечо и выталкиваю наружу.

— Что еще за соседи, — бурчит дядя Коля, — страшные такие…

— Молчите! Туда.

Аймор волочит нас по длинному и прямому, точно стрела, коридору. Теперь-то я замечаю, что тут много дверей! — все облезлые, убитые, а на гвоздиках рядом с ними висит всякое барахло: жестяные банные лохани, санки, ржавый велик.

Пол скрипит.

— Да что тут вообще за место, — вполголоса ругается Гнедич, — фасады как в Ингрии на Покровском острове, а внутри какой-то критский лабиринт!

— Система коридорная, — шепотом отвечаю я ему, — на тридцать восемь комна…

Боковая дверь распахивается.

В темном проеме двери угадывается уродливый силуэт — старик. Худой, весь какой-то перекошенный, в майке-алкоголичке. Борода колтуном, а вот маской либо очками этот болотник не озаботился — бельма навыкате, точно два вареных яйца.

Не выглядит грозным противником, только вот… эфиром от этой фигуры шибает так, словно ты из самолета высунулся навстречу потокам ветра.

Аймор, пискнув, вжимается в стену, Гнедич шатается, рука скользит под пиджак.

Я хватаю его за локоть.

…Нижний, значит… Драться с ним — да еще на его территории! — точно плохая идея. Однако, Нижний, Вышний или Срединный, а передо мной йар-хасут. С ним можно договориться.

И мой дар Мены подсказывает, как именно это можно сделать.

— Вы кто такие? — хрипит йар-хасут, — колыхаясь в проеме. — Я вас…

— Дед, продай ружье, — говорю я ему.

Прямое предложение о торговле. Он не может его проигнорировать.

— Мм-хм… — бормочет Нижний.

Выглядит сцена нелепо, только вот сейчас даже Гнедич всей шкурой чует, что идем-то мы по краешку. Моргнет этот бич в майке-алкоголичке, и сам коридор с тазами, санками, лыжами и скрипучим полом схлопнется и переварит нас, точно удав — пару самонадеянных кроликов. Останутся вместо Егора и Николая, скажем, два таракана, черный и рыжий. Или типа того.

— Дай патрон, — шиплю Гнедичу.

— Какой?

— Коля, не тупи! Тот самый патрон.

— А. Кхм… Сейчас.

Дядя достает револьвер, выщелкивает из барабана один желтый цилиндрик.

Магическим чутьем понимаю: да. Тот самый патрон. С последнего круга игры. Внутри пуля, которой мой дядя действительно мог застрелиться совсем недавно — зная об этом.

— Патрон на ружье, — предлагаю я старику в недрах коридора в недрах Изгноя в недрах Хтони. — Мена?

— Равновесно, — хрипло соглашается Нижний.

От его голоса сыплется с потолка невидимая штукатурная пыль; насекомые в щелях шелестят надкрыльями; скрипят полусгнившие перекрытия.

Нижний исчезает. И через мгновение вновь появляется в проеме комнаты; в руке у него какая-то ржавая берданка.

Гнедич медленно, осторожно протягивает руку и сжимает цевье оружия. Патрон падает в мосластую пятерню старика.

…Дверь захлопывается.

— Это было… Что это было, Егор?!

— Да заткнись ты уже, Николай! Аймор! Веди нас дальше.

Коридор плывет мимо: еще одна дверь, третья, десятая… Тридцатая. Словно это коридор Хилтона, а не крохотного флигеля. Но с нами Аймор, и у нас есть право дойти.

И вот серый прямоугольник в конце неохотно приближается, и перед нами… Она. Кухня!

Узость тесного коридора расхлопывается полутемным залом с большим окном. Взгляд выхватывает контуры шкафов-буфетов и книжных шкафов, которые стали буфетами; нагромождения тарелок и кастрюль; тряпки, прихватки и лопаточки на крючках.

Я уверен, что если начать приглядываться, мы с дядей Колей рассмотрим целую кучу милых подробностей в духе старого доброго Изгноя: треснутые чайные чашки окажутся говорящими и начнут рассказывать тру крипи стори; дуга замочка на дверце шкафа — чей-то мизинец, а в забытой кастрюльке…

Короче, приглядываться мы не будем.

— Вон, — шепчет Гнедич, — раковина с водой. Нам туда? Что значит “в воду шагнуть”?

Раковина набита грязной посудой, и нам явно не туда.

Зато рядом с нею — еще одна хлипкая дверь, очерченная желтым контуром, за которой горит свет. Там кто-то есть! Слышно кряхтение и, хм, другие звуки.

— Туда, — говорю я Гнедичу, показывая в противоположную сторону, где окно. — Быстрее, пока из уборной другой сосед не вышел.

— Уборная! — шепотом вопит дядя Коля, — с выходом прямо в кухню! Это вообще как?

А потом затыкается, потому что у окна стоит…

— Ванная? Посреди кухни? — этот факт шокирует аристократа Гнедича больше, чем весь Изгной вместе взятый.

Ах, вот бы рассказать дяде Коле про реалии коммуналок, уплотнение и перепланировку! И поглядеть на его рожу. Но некогда, да и незачем.

— Шагай в воду! — толкаю я Николая.

Ванна и впрямь до краев наполнена грязноватой холодной водой.

— Егор, ты уверен?

В это время из-за двери уборной слышится шум сливного бачка.

— Быстр-ра!

Гнедич, сплюнув и повыше приподняв ружбайку, прямо в сапогах встает в ванну. И…

Ч-ш-шш! — его фигура истончается, уменьшается, и, словно вырезанная из листка бумаги, уносится куда-то вниз.

Вода едва заметно колышется.

Салютую кулаком Аймору, оставшемуся стоять у входа.

— Спасибо! Привет Чылуне передавай.

— Удачи во Дворце, Верхний, — кивает болотник, и черная эмо-челка снова падает на глаза.

Шагаю.

Проваливаюсь.

Лечу!

Кажется, я даже сухой.

***

— Я прямо не знаю, какая кухня мне меньше нравится, та или эта.

— Эта вроде как больше в твоем вкусе, Николай. Смотри: вон решетка для жарки мяса. А вон там… это что за хреновина?

— А это мясорубка, Егор. Просто очень большая. А я, видишь ли, не люблю чувствовать себя мясопродуктом!

— Понимаю. Что насчет этого говорил Гомер?

— Много чего говорил, особенно в песне про остров циклопов. По возможности, говорил, избегайте этого.

Я и Гнедич прогуливаемся по Кухне №2. Как там гласят магические законы: подобное — к подобному? Во-о-от. Нас телепортировало внутрь черного куба, но не абы куда, а именно на кухню Дворца.

То, что это именно кухня, и именно Дворца Владык, было кристально ясно. Все такое огромное, пафосное, средневековое: чтобы кучу людей кормить. Ну то есть не людей, но не важно.

Печи, вертела, котлы.

Хорошо было то, что это ночная кухня. Понятия не имею, по каким законам в Изгное меняется время суток, но пока Аймор водил нас по подворотням, сгустились сумерки, а тут, во Дворце, явно царило время сна. На кухне никого не было — ну по крайней мере, мы не обнаружили ни кухарки, ни поваренка. Но и заброшенной она тоже не выглядела.

А плохо оказалось другое: что двери этого помещения, огромные, тяжелые и двустворчатые, были заперты снаружи. Кроме них, имелась еще служебная дверь, но и она была массивной, как могильная плита. И даже не шелохнулась, когда мы налегли на нее вдвоем.

Вариантов виделось два: высаживать двери ураганом или лезть в печную трубу. Но куда может вести печная труба, когда мы внутри герметичного куба? — загадошно.

Однако и применение аэромантии значило, что Гнедич разнесет кухню к чертям собачьим. Вряд ли хозяева Дворца такое оценят. Мало того, что мы без подарков (а мне Кыштыган говорил, что нужны!) — так еще и кухонный разгром… Типичные говнари на вписке, отнюдь не уважаемые послы — вот кто мы тогда будем.

Но как будто вариантов нет. Стучаться мы пробовали — не помогает!

— Ладно, Егор, — рассуждает Гнедич. — Начнем аккуратно. Ты отойди в уголок, а я сначала вот этим столом в дверь садану. У него парусность хорошая…

Придерживаю дядюшку за плечо. Я больше не аэромант — но помню же, как оно работает! Не обязательно сразу “парусность”...

— Пощупай сперва всю систему целиком, — вспоминая советы Немцова, прошу я Колю. — Воздуховоды, печная тяга… всю, короче! Может, чего поймешь.

— Это все бутафория, что тут щупать, — кривится Гнедич, но все же, раскинув руки, прислушивается к пространству.

Я чувствую завихрения воздуха, порывы сквозняков: Николай продувает всю систему.

И внезапно из печной трубы прямо в устье печи шлепается карлик йар-хасут, весь черный от копоти.

— Обнаружен, так сказать, Золушок, — констатирует Гнедич. — Эй, парень! Мы твои два крестных фея. И у нас для тебя несколько желаний. Выполнишь — дадим тебе шанс превратиться в принца. Ну-ка, говори — как выбраться отсюда? Считаю до трех.

На незадачливом печном жителе грязнющие фартук и колпак — это явно поваренок, который в печной трубе… спал? Прятался?

— Ты кто такой? — интересуюсь у поваренка, отпихнув дядю и подхватив роль доброго полицейского. — Где прочие повара? Зачем сидел в трубе?

— Не винова-а-атый йа-а, — хнычет Вышний, — не хотел ничего плохого! Мне просто Шеф приказал три года заслонкой работать — за то, что я солянку пересолил!

Канючащий карлик кажется мне на кого-то очень похожим… на Степку, что ли? — нет, не Степку! и не на Мосю! и не на Соплю! Это же…

— Лишай, ты что ли?

Глава 10. Вот тебе бабушка. И Раков день

— Лишай, ты что ли?! — это второй из тех Вышних, с которыми я в дилемму заключенного играл на болотах. — Ты же к Лозысян угодил! На сто лет! Я помню!

Карлик вытягивает тощую шею, трогает меня пальцем, черным от сажи.

— Егор Строганов? — уточняет он. — Наследник Договора? Э-э, здрасьте. А нас с Соплей госпожа Лозысян перепродала. Его — князю Чугаю, а меня, — он даже приосанился, — Владыкам послала в дар, во Дворец! Сюда! Это вам не пеструшка чихнул! Не то, что Сопля, который с опальным хозяином прозябает!

Грудь колесом, подбородок вверх. Выглядит это комично — учитывая, что грудь по размеру как моя ладонь, а подбородок весь в копоти.

Но для Лишая это явно важно. Дворец! Не хухры-мухры!

Впрочем, после слов про пеструшку болотник тут же чихает сам.

— Ну зря ты этак пренебрежительно отзываешься о Сопле, — замечаю я, — он, между прочим, место Чугая занял. Теперь князь Ялпос! …Будь здоров! Видишь, правду тебе говорю!

— Как? — вцепляется в меня карлик. — Князь Ялпос?! Сопля? Быть не может!

И без предисловий Лишай ударяется головой о печку, причитая, как он несчастен здесь, во Дворце, и единственный, кто мог бы ему помочь, друг Сопля, позабыл его.

— В черном теле меня и братцев моих держит Шеф! А Ялпосу, что мог бы помочь, дела нету! Уж мы бы служили ему не за страх, а за совесть, если бы принял нас Ялпос под свою руку! Только вот позабыл князь старых товарищей: сам-то он теперь ест с серебра, пьет из золота…

— Ну это ты сильно преувеличил, — хмыкаю я, вспоминая щербатые чашки и настой гриба. — Лишай! Лишай, елки-палки! Ну-ка, соберись! Хватит головой стукаться! Расскажи все по порядку: что у тебя тут за братцы и что за Шеф такой… адский?

Выясняется следующее.

На кухне под руководством Срединного — почти что Нижнего, уверил меня Лишай! — Шефа батрачат Вышние поварята, числом около трех дюжин. У них тут внутри коллектива цветет дедовщина, а снаружи — тирания, и вот пяток самых “младших” карликов натурально выполняют роль золушек, даже хуже. Потому что Лишай, например, работает заслонкой в печной трубе, а “братцы”... Ну, один точил зубами ножи, а другой работал скребком. Кухонные обязанности еще двоих я не запомнил.

Всех их Лишай вытащил из разных щелей — и вот перед нами сидят и трясутся пятеро бедолаг, изъявляющих самое пылкое желание перейти с почетной дворцовой службы в дружину к своему старому знакомому, князю Ялпосу.

— Зубами? — переспрашиваю я. — В смысле, буквально?

Точило — тощий даже по меркам Вышних — разевает рот и демонстрирует. Зубы у него сточены до пеньков. Некоторых нет вовсе.

Вот это я понимаю — профессиональная деформация.

То-то Сопля обрадуется такому подгону. Я, правда, понятия не имею, как это все провернуть. И зачем.

Впрочем, про это мне могут рассказать сами йар-хасут.

— Допустим, я вам помогу, — рассуждаю я, присев перед карликами на корточки.

Гнедич, вняв голосу разума, перестал готовиться к штурму двери, но зато обнаружил полку с бутылками и бутылочками — и она захватила дядюшкино внимание целиком.

Ну а че? После коммуналки с Нижними пятеро чумазых карликов не впечатляют. Даже беззубый точильщик. Планка адаптации поднялась.

— Допустим, помогу. Сможете ли вы тогда помочь нам? А именно — вывести с кухни, сопроводить по Дворцу, довести до тронного зала, или где там обитают Владыки? Довести так, чтобы никто нас не остановил по дороге — ни стража, ни местные вельможи.

Карлики слепо переглядываются. Выглядят они все не очень… Попользованными выглядят, я бы сказал. Но отвечают весьма уверенно.

— В этом никакой сложности нету, господин Строганов, — пищит Лишай, — тут вы по адресу обратились. Мы, Вышние, во дворце все лесенки и закоулки знаем. Владыки, — он понижает голос, — те и вправду всегда в Тронном зале пребывают. А прочие Нижние… у них у каждого свои пути и свои задачи. И они с тех путей не сходят. Только мы, Вышние, шныряем где захотим! Так уж Изгной устроен, а Дворец — наипаче.

— Погоди, — перебиваю его. — То есть Нижние, типа, большие шишки, но они… привязаны к своим местам? А вы, мелочь, ходите где хотите?

Лишай важно кивает:

— Так и есть, господин Строганов. Чем ты ниже сидишь, тем крепче тебя держит Изгной. А нас никто не держит — мы так, мелюзга....

— Интересно. Значит, договорились, — карлики подтверждают соглашение торопливыми кивками. — Ну тогда рассказывайте, что там у вас с Шефом за кабальный контракт и как вас можно освободить.

— Мы бы и сами освободились, — пыхтит Скребок, его так и зовут, — если бы Шеф Раков день не передвинул.

— Что еще за Раков день?

— Ну как же! День, когда рак у переправы свистнет. В этот день всякий Вышний может сменить хозяина, так исстари заведено.

Все интереснее и интереснее. Рака у переправы я, кажется, даже знаю. А вот Вышние йар-хасут, которые мне казались этакой говорящей мебелью, оказывается, “шныряют повсюду” и у них собственный Юрьев день имеется. Вон Сопля и Лишай на моих глазах угодили в рабство к кикиморе, ну и что — оба уже совершенно в других местах.

А Лозысян, небось, там и сидит в болоте.

— Ладно. Что значит “передвинул Раков день”?

Карлики пускаются в объяснения, и в это время…

Сперва раздается громкое чпок — ну такое, после которого в компании “тех, кому за” кто-нибудь обязательно говорит: “Добрый вечер!”

Это Гнедич выбрал себе бутылку по нраву и решил познакомиться с ней поближе.

Во-вторых, Вышние издают вопли ужаса: “Нет-нет-нет!”, “Нельзя!”, “Сейчас Шеф придет!” — а я командую им:

— А ну-ка, ховайся в жито! Пока он не понял, что я вас видел! — и карлики юрко разбегаются.

Ну а в-третьих… За большой дверью раздается рык и что-то вроде “Мои бесценные соуса!” — а потом топот тяжелых ног. Будто бегемот мчится.

Гнедич кривится, отставляет бутылку в сторону:

— Ну уж прямо, бесценные… “Презирает тебя и дары отвергает”, как Одиссей доложил Агамемнону насчет Ахилла. Так себе соуса, тиной попахивают.

Он крутит и с интересом осматривает ружье, потом все же достает револьвер.

Я тоже со вздохом оборачиваюсь к дверям.

Ну посмотрим, что там за Шеф.

***

Сравнение с бегемотом — не в бровь, а в глаз.

Двери распахиваются, и в них вырастает фигура в два с половиной человеческих роста, ну и в плечах такая же. Квадратная.

Я, собственно, теперь понял, отчего эти двери такие высокие и двустворчатые. Чтобы он проходил.

Рук у Шефа неожиданно пять — да-да, несимметрично! — борода черная и топорщится, ну просто Бармалей.

— Это не киклоп, — задумчиво бормочет дядя Коля, — это скорее ракшас…

Но притом на глазах у Срединного белая тканевая повязка, а на голове поварской колпак — как сугроб. В ручищах легко можно представить остро наточенные ножи, однако пока что Срединный просто сжимает огромные кулаки.

Гнедич коротко мне кивает: давай мол, веди дипломатию, если что, присовокуплю к доброму слову пистолет.

— МЕНА! — театрально провозглашаю я, шагнув навстречу “ракшасу” с дружелюбной улыбкой.

Тот, готовый на нас накинуться и каждого разорвать, стопорится — словно в невидимое силовое поле влетел.

Ага-а! Помаши мне тут кулачищами. Найдется и на тебя управа!

— К-какая мена? — хрипло бормочет болотник и делает ручищами рефлекторные хватательные движения. — Что тебе надо, Верхний?

Не даю ему опомниться:

— Ну как же! Плачу воспоминанием, как водится. Кулинарным. Взамен ты нас отпускаешь.

— Отпускаю?! Еще чего! Нарушители на моей кухне! В мясорубку пойдете!!!

Ох, прав был Гнедич.

— Тихо-тихо, — поднимаю руки вперед ладонями. — Не отпускаешь, я понял. Неравновесное условие. Но на мену-то ты согласен? Давай так, дядя: я тебе — воспоминание, а ты мне, хм-хм… Ну ты же хозяин на этой кухне?

— Меньше слов! — оскорбленно рыкает Шеф. — Предлагай свою мену! Или… — и он делает шаг вперед, раздувая ноздри.

— Если кухня твоя, отдай мне кирпичную стену! И все, что с этой стеною связано, — и я делаю жест в сторону боковой стены.

Именно в ней — вторая, обычных размеров дверь. Отсюда дверь не видно, но я-то знаю, что она там.

— Как это я тебе отдам стену? — тупит Шеф. — Тоже не пойдет!

— Кирпичную стену и все, что с этой стеною связано, — педантично уточняю я, снова махнув в сторону дальней двери. — Ты сдашь мне ее в аренду… на одну минуту. Мена?

В бороде великана возникает ухмылка. Он что-то понял, что-то придумал… или ему так кажется.

— Ну так и быть, мена! Выкладывай свое воспоминание. Только абы что не приму, имей в виду!

Гнедич, сидя на табуретке, тихонько насвистывает — ждет.

— М-м, знаешь, что такое кола? Газировка?

…Честно, я до сих пор не имею понятия, есть ли на Тверди кола. Наверно, есть. Но, может, йар-хасут об этом не в курсе?

— Издеваешься, Верхний? — рокочет Шеф. — Газировка? Я тебя самого щас в сифон засуну, тогда поймешь. Воспоминание давай, не рецепт! Ну!

— Ладно-ладно.

Я торопливо тасую воспоминания, могущие быть признанными кулинарными. И яркими, знаковыми.

Как-нибудь я без одного проживу… только без какого?

Будь я постарше, я бы этому монстру продал воспоминание о “мороженом за 20 копеек”. Легендарный был вкус, говорят! Ну или там про свой первый сникерс.

Но я вообще-то зумер. Хотя и у нас найдется, чем удивить Срединного.

Шавуха из ларька ранним утром, когда с пацанами вывалились из клуба? Дошик ночью перед экзаменом? Или вот как-то в Тае я попытался на спор дуриан сожрать. Проиграл.

Мне их жалко! Каждое из этих воспоминаний! Ведь каждое — это я.

— Я отдам тебе воспоминание о кулинарной книге.

— О рецептах?!

— Нет-нет, уважаемый, вовсе не о рецептах. Это книга, которую я прочитал недавно, э-э… меньше года назад. Там рассказывается о шеф-поваре, который попал в другой мир! Представляешь? И начал с самых низов, как Вышний какой-нибудь. Но, конечно, потом снова стал шеф-поваром. Во дворце.

— Э-э… — бормочет Шеф, — это правда? Есть такая книга?

— Конечно! Смотри.

Йар-хасут волосатой лапой стягивает повязку с глаз.

Лупится на меня круглыми бельмами.

— Хм, и вправду… Но погоди-ка! Это же… Это же просто ерунда какая-то! Чепуха на чепухе! В кулинарии все совершенно не так устроено! Чушь на постном масле!

— Не хочешь, не бери, — пожимаю плечами я. — Но вообще, я весь цикл тогда прочитал… зачем-то… Воспоминание комплексное и свежее! Н-нада?

Шеф краснеет, потом бледнеет, срывает колпак со лба и утирает им пот.

— Беру! — решается он. — Про весь цикл!!!

— Принято. Сделка. И про колу тоже бери. Оно, считай, в подарок.

Чувствую, что я стал как-то… легче? Или нет.

Шеф недовольно кривится.

— Мне тоже финал не понравился, — киваю ему. — Слитый! Но уговор состоялся. Ты должен мне кирпичную стену. В аренду. На одну минуту. Потом, если хочешь, можешь засовывать нас в мясорубку, в сифон или куда угодно. Но сейчас — требую своего.

Чудовищный повар скалится.

— Верно, юноша. Я тебе обещал в аренду кирпичную стену. Только вот не обещал, что с дверью! У меня на кухне две кирпичных стены! И одна из них на целую минуту твоя — изволь!!! Вот эта! Можете бошки об нее расшибить, Верхние!!! А-ха-ха-ха-ха!!!

— Ну, ты сам выбрал, — пожимаю плечами я. — Эту, значит, эту! Стало быть, я теперь хозяин этой стены и могу кое-чего поменять. Минуты хватит.

Именно на второй стене находится календарь — грубые почеркушки углем по красному кирпичу. Знаки, из-за которых Лишай и компания застряли на кухне.

Раков день, значит. А вот это — сегодняшний день.

…Опа!

— Стой! Ты чего творишь! — ревет Шеф.

Ба-бах! — Гнедич разряжает свой револьвер, и огромная бутыль с маслом, стоящая на верхней полке, разлетается на осколки. Отвлекает гада, дает мне закончить.

— Ар-ргх!

Болотник бросается к к нам - но Николенька уже разлил подсолнечное масло. Шеф рушится на пол, содрогаются стены кухни — и кирпичные, и все остальные.

Может, даже весь Дворец!

Перед яростной рожей лежащего на полу великана неожиданно возникает Лишай.

— Раков день! — торжественно провозглашает он. — Согласно древней традиции, объявляю, что ухожу с кухни Дворца Владык под руку князя Ялпоса, моего старинного боевого товарища, которого я неоднократно спасал из беды.

— И мы, и мы! — пищат сбоку Скребок, Точило и как их там. — Мы тоже к Ялпосу!

— Убью! Съем! Зажарю! — рычит Срединный.

Но мы, конечно, уже бежим. И я, и Гнедич — вслед за юркими Вышними. Подныривая под огромные столы, перебегая с одной линии на другую, чтобы Шеф не угнался.

Столы тут как для великанов — ну, собственно, для великана и сделаны. Я пробегаю под одним, не пригибаясь. Гнедич матерится и всё-таки цепляет головой столешницу.

— Коля, живой?

— "Быстрее лани бежала она", — хрипит дядя, не сбавляя темпа. — Это, блин, про меня сейчас!

Где-то за спиной что-то падает — шкафы с утварью, очевидно, — но мы уже у дальней двери. У выхода.

Лишай без усилий ее распахивает.

— За мной, Верхние! Я обещал провести Наследника Договора к Тронному залу — так и будет!

Бежим.

И вот наконец они — ворота тронного зала, в котором ведут прием Нижние Владыки. Выглядят они аляповато, как и все здесь. Массивные створки в избытке украшены орнаментами и символами — броскими, но едва ли имеющими какое-либо значение. Пару стражников в средневековых латах со скрещенными копьями я сперва принял за элементы декора, пока один из них не моргнул нарисованными поверх бельм глазами. Сбоку примостился письменный стол, за которым сидел выцветший человечек в канцелярских нарукавниках — я видел такие в фильмах о середине прошлого века. В общем, типичный Изгной — разнузданная эклектика. Это и есть Нижние, верхушка иерархии Изгноя? И стоило веками проявлять чудеса хитроумия, чтобы оказаться в позиции мебели у ворот тронного зала? Они тут даже не беседуют о жизни и не ищут развлечений, как стража на внешних воротах, а просто… исполняют функцию.

А, ладно. Не моя это печаль. Мне надо, чтобы стражи свою функцию исполнили.

Сообщаю деловито, буднично даже:

— Егор Строганов, наследник Договора, запрашивает аудиенцию у Нижних Владык.

Человечек в нарукавниках пищит “будет доложено” и ныряет в неприметную дверцу за столом. Незаметно проследовать за ним? Нет, по всему понятно, что с Нижними такие фокусы не прокатывают.

Приваливаюсь к стене и жду. От скуки разглядываю гобелен, изображающий охоту. Он словно сляпан дешманской нейросеткой — вроде фигуры охотников и дичи похожи на аутентичные средневековые рисунки, но между собой никак не взаимодействуют. Коля раздраженно сопит рядом — кажется, его тоже вконец утомила эта игра в имитацию.

Ничего, недолго осталось. За этой дверью скоро определится будущее моего рода — а заодно колонии и всего Васюганья. Мы прошли чертовски долгий путь — и вот, мы здесь. Если вдуматься, с первого дня в этом мире — с обшарпанного душа Тарской колонии — начался путь, который привел меня в эту точку.

Возвращается серенький человечек, открывает рот, чтобы сообщить ответ — и тут стражники синхронно отводят копья, и главные ворота распахиваются. Оттуда вываливается смешанная толпа — в ней и юркие карлики Вышние, и оживленно галдящие Срединные, и даже маячит бесстрастная рожа Нижнего. Все они сопровождают одну центральную фигуру — даму.

Дама молода и пронзительно красива. Это не приятная глазу красота куколки, а грация хищника. Черты лица как будто даже неправильны, зато сияют энергией и чувством превосходства. Если еще в детских мультфильмах жесткие опасные антагонистки казались вам интереснее ванильно-сиропных главных героинь, вы поймете, что я увидел.

Главное, лицо сразу показалось мне неуловимо знакомым, но по-настоящему насторожила одежда — слишком уж блекло-голубое шерстяное платье выбивается из образа, словно эта решительная молодая красотка зачем-то оделась в чужое… в старушечье.

Да нет, быть такого не может!

Николай рядом со мной ошарашенно шепчет:

— Ба-буш-ка…