Кому много дано, книга 2

Глава 1. Помогать тем, кто готов принять помощь

— Я думала, мне никогда не разрешат учиться!

Вектра прижимает учебник по программированию к груди — будто боится, что его немедленно отнимут. Лицо сияет, глазища горят.

Я осторожно извлекаю из упаковки новый компьютер. Он предназначен для обеспечения работы магазина, где воспитанники могут тратить заработанные деньги. Сейчас мы в штабе управления этим магазином — нам выделена комната в административном корпусе. В углу Фредерика корпит над гроссбухами, а Вектра стоит передо мной и с восторгом рассматривает технику.

Улыбаюсь:

— Ты просто не знаешь своих прав. Как, впрочем, и все здесь — никто даже не интересуется. А в уставе колонии не прописаны ограничения на образование. Ни единого. Разве что в Сеть выходить запрещено, но только в развлекательных целях. А это значит, что какие-нибудь курсы программирования я тебе выбью. Как ты насчет курсов?

— Я не знаю… я бы очень хотела… — Вектра вспыхивает, румянец так мило смотрится на светло-оливковой коже. — Ты… так много для меня делаешь, Егор…

— Вовсе даже не для тебя! А для себя. Это же мне нужен свой айтишник. Ну то есть всем нужен. На стареньком “Алдане” был только примитивный текстовый редактор. А на этом чуде техники ты нам напишешь базы данных, ну и интерфейс нормальный для заказов…

— Я все это сделаю! — обещает Вектра, трепеща ресницами. — Завтра же после мастерской засяду.

— Не после мастерской, а вместо. С сегодняшнего дня официально фиксируются все работы по колонии из утвержденного списка. Они тоже будут оплачиваться, — подмигиваю. — Мы не рабы, рабы не мы.

Это начинание я отстаивал перед начальником колонии Федором Дормидонтычем Беломестных весь октябрь, а ноябрь ушел на согласование в инстанциях. Конечно, магов эффективнее эксплуатировать на производстве магических же артефактов, но не все сводится к деньгам. Многие из ребят выросли в разного рода казенных учреждениях и понятия не имеют, что предшествует появлению супа в тарелке и как грязная одежда превращается в чистую, сухую и выглаженную. Даже если ущерб от дежурств по хозяйству в первое время превысит пользу, все равно они должны быть — и должны оплачиваться.

Все эти аргументы я на разные лады переписывал для разных принимающих решения учреждений и побуждал Беломестных этот план продавливать, беззастенчиво используя административный ресурс. После нашего небольшого производственного конфликта в сентябре он открыл мне доступ к финансовой отчетности колонии. Я оптимизировал на общее благо пару процессов и одновременно получил весьма действенные аргументы для споров с господином начальником. За казнокрадство в Государстве Российском могли неиллюзорно посадить на кол, а у Дормидонтыча рыльце, как водится, было в пушку.

Обращаюсь к Фредерике, склонившейся сразу над тремя распахнутыми бухгалтерскими книгами:

— Надеюсь, скоро перейдем на нормальный цифровой учет.

— Ой, да что ты меня лечишь! — вскидывается кхазадка. — Этот твой цифровой учет! Один хитрожопый хакер, — Фредерика выразительно поводит могучими бровями в сторону Вектры, — и всё твоё богатство — фьють! — коту под хвост! Нет уж, я лучше буду, как прабабка, и бабка, и мать — с гроссбухами. Так-то надежнее, так-то спокойнее!

Примирительно вскидываю ладони:

— Ладно, ладно, не кипишуй. Будем комбинировать.

Без Фредерики с ее бухгалтерским талантом мой маленький проект был бы обречен, но кхазадка здорово управляется с учетом, и магазин работает. Пока тут можно купить только всякую ерунду вроде сладостей или чипсов, самое серьезное — термоноски. Еще какие-то девчачьи штуки, в их номенклатуру я даже не пытался вникнуть — и в своем-то мире не понимал, что девушки называют словами вроде “база” или “консилер”. Это все мелочи, но лиха беда — начало.

Повозившись немного с незнакомого вида разъемами, собираю и подключаю компьютер, потом пододвигаю к нему стул и улыбаюсь робко замершей Вектре:

— Твой трон, принцесса! Занимайся, сколько нужно. Я тебя в список внес, так что можешь тут подвисать хоть все время, на ночь только возвращайся в казарму… или как это у “Ведьм” называется.

— Дортуар, — Вектра снова слегка краснеет. — Спасибо тебе, Егор. За… за все.

— Да ладно. Это же для всех, а значит — и для меня!

Вектра проходит через комнату к компьютеру, тонкие пальцы легко касаются клавиатуры. Волосы сколоты на затылке заколкой-крабиком и открывают изящную шею, покрытую едва заметным нежным пушком.

Лишь бы Вектра не догадалась, что учебники по программированию я купил на свои, заработанные в колонии деньги — девушка и без того непрерывно смущается. Не привыкла, должно быть, что для нее что-то делают просто так. Но мне правда не в напряг, я неприхотлив и вполне обхожусь казенным барахлом, а свой айтишник нам здесь край до чего нужен. А потом… мне просто приятно радовать эту девушку, что уж там. Она с благодарностью принимает все, что дает надежду выбраться из ямы, в которую всех нас загнала жизнь. Чего, к сожалению, нельзя сказать о многих других…

— Егор, мне надо тебе что-то сказать, — тихо говорит Вектра и косится на Фредерику. — Наедине…

— Ой, ну конечно, пожалуйста! — кхазадка выразительно играет бровями. — Воркуйте, воркуйте, голубки мои, не стесняйтесь! А я тем временем... отлучусь по нужде. В уборную пойду, если говорить прямо.

Не мне одному, значит, нравится, когда Вектра краснеет. Интересно, о чем она хочет поговорить? Вряд ли о том, на что намекает Фредерика… для этого как будто еще не пришло время.

Тяжелые шаги гномихи стихают в коридоре, но Вектра только беззвучно шевелит губами, преодолевая очередной приступ робости. Прихожу ей на помощь:

— Что-то случилось? Тебя кто-нибудь обижает?

Подозреваю, что у девчонок есть своя иерархия и свои разборки — наверное, не такие жесткие, как у нас, хотя… это же еще как посмотреть. У меня никаких идей, что с этим делать. Но лучше хотя бы быть в курсе.

— Нет-нет, другое. Я вчера и сегодня помогала Фредерике с гроссбухами и слышала… много чего.

— Много чего? От Фредерики?

Вектра касается кончиками пальцев своей изящно изогнутой ушной раковины:

— Ото всех в этом здании. Люди часто забывают, какой у снага-хай острый слух. Я хоть и полукровка… Вот сейчас за четыре комнаты отсюда в бухгалтерии нашей Тане-Ване косточки перемывают — мол, третий раз за месяц покрасилась и кофточку купила за половину премии. А иногда и про что-то поинтереснее болтают.

Напрягаю слух, но улавливаю только журчание воды в канализационной трубе за стенкой. Интересно, что же Вектра услышала? Неужели что-то о том, куда вывозят магов после второй инициации? За всю осень я так и не нашел никаких ключей к этой истории. Впрочем, никто и не инициировался.

Но новости оказались несколько более глобального характера:

— Многие шепчутся, что власть Строгановых-Бельских и их ставленников подходит к концу. В силу входят Гнедичи-Строгановы. Служилые гадают, кто теперь слетит с теплого местечка, кто удержится… Про Беломестных разное болтают. Одни говорят — сбросят его как ставленника Бельских, да еще и посадят, и повезет, если не на кол. Другие считают, что Беломестных пока трогать не будут, тем более что колония — токсичный актив, и должность эта расстрельная. Вроде того, что на кол с нее всегда успеется.

— А что вообще говорят про Бельских и Гнедичей?

— Что Бельские нахрапом действовали, многим мозоли оттоптали. А Гнедичи мягко стелят, да жестко спать.

Улыбаюсь:

— Спасибо за бдительность, товарищ Вектра. Оставайся на боевом посту, держи меня в курсе.

Интересно девки пляшут — ненавидимые всеми Бельские сдают позиции, Гнедичи в сияющих доспехах и белом плаще занимают регион. Весь бардак переходного периода можно будет очень удобно списывать на Бельских. И наследника Строгановых, то есть меня, в тюрьму засадили тоже они, убитый фон Бахман был их ставленником… хотя странно было ожидать, что гордая сибирячка Ульяна действительно выйдет замуж за такое ничтожество. Зато теперь у моей юной тетушки внезапно появился сердечный друг — по удивительному совпадению, некто Николай Гнедич. Это удалось выяснить по переписке. Писал я тетке, по возрасту скорее годящейся мне в старшие сестры, очень аккуратно. Скоро Ульяна поймет, что мальчика Егора, к которому она была привязана, больше нет, но лучше, если это хотя бы произойдет при личной встрече. Да и мало ли кто эти письма читает на досуге.

А насчет Беломестных… все равно я собирался к нему зайти, потрясти по паре вопросиков. Всякую бюрократическую рутину вроде протоколов-отчетов-согласований я благополучно спихнул на Карлоса, но и сам не брезгую иногда придать процессам ускорения посредством живительного пинка.

Кабинет начальника колонии и прилегающая приемная обшиты панелями под дуб, и вместо линолеума — паркетная доска, но из вентиляции так же тянет всепроникающим духом непромытых половых тряпок. Вежливо здороваюсь с пожилой секретаршей и без стука — я же не подозреваю, будто внутри происходит что-то плохое! — заваливаюсь в кабинет.

У Дормидонтыча включено три служебных монитора, но он увлеченно таращится в личный планшет. Вальяжно поводит рукой, указывая на глубокое кресло напротив:

— А, Егор, заходи! Чаю хочешь?

Ни дать ни взять добродушный дядюшка встречает любимого племянника. Вот что шантаж животворящий делает…

— Кстати, насчет чаю. Не главный вопрос, но раз уж вы напомнили… Когда в корпусе “Буки” появится чайник или термопот? Вы обещали еще в прошлом месяце.

— Так я все для этого делаю! Но опричная служба безопасности не пропускает. Опасно, говорит, предоставлять заключенным доступ к кипятку…

— Где логика? Мы же все — маги и при желании можем напрямую друг другу мозги кипятить. Как бы резвяся и играя. Так что ждем чайники — в наш корпус и к девушкам. Вы ведь начальник колонии и подполковник, Федор Дормидонотович. Что вам стоит каких-то опричных летёх застроить!

Подколка с подвохом — я-то знаю, что Дормидонтыч не то что не командует опричниками, но в сентябре даже схлопотал по мордасам от заезжего поручика. Дормидонтыч, пожалуй, не знает, что я это знаю — но чувствует. Он вообще типичный такой среднестатистический служака: не шибко умный, в меру говнистый, с некоторой практической сметкой — и с отменно развитой чуйкой, особенно на иерархию. Этим он мне и дорог. Им достаточно легко управлять.

— Да будут, будут вам чайники, — морщится Дормидонтыч. — Егор, я про другое с тобой поговорить хотел. Ты знаешь, да, что твоя поездка на Рождество в родовое имение уже согласована в инстанциях?

— Тетка писала. А это вообще нормальная практика — заключенных на каникулы отпускать?

— В исключительных случаях — да.

Киваю. Моя фамилия — сама по себе исключительный случай.

— Так вот, Егор, что я сказать-то хочу… — Дормидонтыч нервно сплетает в замок пухлые пальцы. — Сегодня документы на твое сопровождение пришли. Ответственным лицом назначен Николай Фаддеевич Гнедич. Со дня на день ожидаем его прибытия. Кажется, он тебе приходится кем-то вроде двоюродного дяди. Вы будете беседовать по душам, по-родственному… Ты же ему расскажешь, как я денно и нощно тружусь над улучшением жизни колонии?

Прячу усмешку. Понятненько, о собственной толстой заднице печется Дормидонтыч.

— Разумеется, я все расскажу как есть! — строю тупое лицо. — Ничего от дядюшки скрывать не стану. И о том, что уже сделано: устранены злоупотребления персонала мастерской, введены основы самоуправления, воспитанники получили возможность выбирать участвовать в хозяйственных работах. И о планах, которые вы утвердили и прямо сейчас проводите в жизнь — например, о сетевых курсах и оборудовании для них, которое поступит со дня на день, правда ведь? Что я забыл? А, чайники в жилых корпусах. Практически решенный вопрос.

— Но я же еще не утвердил… — бормочет Дормидонтыч. — Бюджет не позволяет… и согласования.

Широко улыбаюсь:

— А я уверен, что бюджет замечательно все позволит, и согласования пройдут в кратчайшие сроки. О чем и расскажу своему… вроде двоюродному дяде. И предложу прислать инспекцию, чтобы проконтролировать выполнение всех пунктов… например, в начале февраля. Уверен, вы отлично со всем управитесь к этому сроку, — в памяти крутится подходящая фраза, не сразу ее улавливаю, потом торжественно завершаю: — И мы не будем иметь бледный вид! Приятно было побеседовать, Федор Дормидонтович, но мне пора. У меня по расписанию… э-э… физкультура, а мы же не хотим нарушать дисциплину. Успеха в реализации ваших, — не удерживаюсь от того, чтобы выделить последнее слово интонацией, — замечательных планов!

Накинув на ходу куртку, выхожу на морозный воздух. Для этих мест еще довольно тепло — минус десять примерно. Под слоем пушистого снега колония выглядит свежей и чистой. Возле административного корпуса бодро мигает гирляндой елочка.

На самом-то деле я не думаю, что этот нашему забору двоюродный плетень действительно окажется моим союзником. Но как еще одно средство давления на администрацию сгодится. Впрочем, главная проблема колонии — не администрация, а собственно воспитанники.

От нашего корпуса доносятся хриплые голоса, бренчание расстроенной гитары и высокий, с истерической ноткой женский смех. Ускоряю шаг — это, как обычно, из технического подвальчика, который все привычно называют отрезочной, потому что там постоянно тусуются отрезки. Разумеется, правилами колонии такое запрещено, но воспитателям пофиг — там эти маргинальные элементы хотя бы не портят общую картинку, а с глаз долой — из сердца вон. Один Немцов пытается иногда как-то их увещевать, но на всех его не хватает, да и он тоже предпочитает помогать тем, кто готов принять помощь. Не могу его за это осуждать.

Однако миновать отрезочную спокойно не получается — Аглая поднимается по лестнице и преграждает дорожку прямо передо мной. Двигается она, как всегда, изящно, но от нее явственно несет сивухой. Алкоголь в колонии, разумеется, строго запрещен, но отрезки где-то достают, и ни у кого не доходят руки с этим разбираться. На точеном лице Аглаи вульгарный, уже отчасти расплывшийся макияж, верхние пуговицы форменной рубашки вызывающе расстегнуты.

Аглая шагает ко мне почти вплотную. Давлю порыв отступить — ну глупо же будет выглядеть.

— А чего это ты к нам не заходишь, Строгач? — с вызовом спрашивает эльфийка. — Боишься? Брезгуешь? Или тебе как Вставшему на путь исправления не подобает теперь якшаться с отрезками?

Действительно, вскоре после установления партнерских, так сказать, отношений с администрацией индикатор на моем браслете из красного перекинулся в зеленый, миновав желтую фазу. Вдруг оказалось, что можно и так. Вообще я давно пытаюсь вытрясти из Дормидонтыча доступ к логам, по которым начисляются баллы рейтинга — для начала хотя бы к своим. И тут он почему-то уперся рогом — якобы у него у самого нет доступа, закрытая опричная технология и все дела.

Аглая тяжело дышит, высокая грудь под тонкой рубашкой бурно вздымается. Отвожу взгляд.

— Я-то считала тебя настоящим отрезком, — бросает мне в лицо эльфийка. — А ты хуже этого ушлепка Карлоса! Спелся с администрацией и пляшешь под ее дудку! Командуешь тут всеми — ну прям настоящий барин стал!

Аглая подается вперед, и на рубашке будто случайно расстегивается еще одна пуговица.

Прячу руки в карманы. Будь она парнем, было бы просто — прописал бы в табло и все дела. А тут… Главное, понятно же, что такими глупыми выходками она пытается привлечь мое внимание. Запала на меня, как это бывает у совсем молоденьких девушек, почти подростков. Будь мне в самом деле восемнадцать, я бы, может, и клюнул. Вот только в своем солидном возрасте в гробу я видал все эти цыганочки с выходом.

Самое обидное — на самом-то деле Аглая умная, ироничная, прилично образованная девушка. И чертовски красивая, что уж там. Но характер…

— Не ходи без куртки, — говорю. — Простудишься.

И неловко обхожу ее через наметенный вдоль дорожки сугроб.

От крыльца нашего корпуса ко мне неспешно шествует Гундрук с парой дубинок в могучих лапах.

— Даров, Строгач. Махаться будем?

Скидываю куртку и ловлю брошенную орком дубинку:

— А то ж!

Глава 2. Модерация

Полчаса спустя стою у крыльца раскрасневшийся. По телу, несмотря на морозец, бегут струйки пота. Чувствительно отдаются два… нет, три свежих синяка — один удачно наложился поверх оставшегося от прошлой тренировки. И все-таки лыблюсь во всю рожу. Хорошо!

Да, мы с Гундруком деремся на палках, словно какие-нибудь толкиенисты в Нескучном саду. Может, это и глупо в мире, где есть магия и татариновы. Но применять магию возле жилого корпуса как бы запрещено, то есть без особой необходимости не стоит. Пострелять из татариновых приговоренным преступникам никто тем более не даст. Но это не так уж важно — ведь ежедневные спарринги с черным уруком здорово прокачивают ловкость, выносливость и координацию, а это все пригодится и с огнестрелом, и с магией, и с любым подручным оружием.

Воспитанники тянутся на обед — вливаюсь в поток. За столом вечно голодный гоблин Степка толкает меня локтем:

— Смотри, Строгач, какие сегодня котлеты-на!

— И какие же?

— А как третьего дня. Да ты попробуй, ять, чего спрашивать?

Действительно, котлеты сегодня поварам удались. Обычно кормежка у нас сытная, но без изысков, а тут прям ресторанный уровень: хрустящая корочка и сочная сердцевина. И картофельное пюре не обычной склизкой массой, а какое надо: густое, но не резиновое, и цвет приятный, золотистый.

— Что, почему, как это происходит врот? — волнуется Степка. — Почему у нас то обычная жратва, то царская? Раньше не было такого!

— Ну пошевели извилиной, Степанидзе. Что у нас недавно изменилось?

— Чего? — тупит гоблин.

— Мы дежурства по кухне ввели. Наверное, кто-то из наших барышень — заправский кулинар!

— А кто, кто? Как узнать?

— Ну прояви ты дедуктивные способности раз в жизни… Засекай дни, когда еда особенно удается, и сопоставь с графиком дежурств. Так и вычислишь нашу чудо-повариху.

— Вычислю, допустим, а потом-то что?

— Потом? Беги предложение руки и сердца делать, пока никто другой не дотумкал. Ты у нас — топовый жених, Степка, ни одна не устоит.

— Чо, правда? — сероватые щеки Степки темнеют — так у гоблинов выглядит аналог румянца. — В смысле, ну, правда, я… я в самом деле нравлюсь девушкам, да, Строгач?

— Да ты просто настоящий принц, детка… Жри давай, скоро звонок на уроки.

Зря я так пошутил, на самом деле — Степка вообще смышленый парень, но этот тупой подкол, кажется, за чистую монету принял. Дело в том, что у снага и гоблинов по сравнению с людьми половые потребности повышенные, такая физиология. А тут еще и возраст… чувствительный. И проблема конкретно Степки в том, что в колонии нет ни одной представительницы его расы — гоблины вообще не большие маги и волшебники. Поэтому Степка самозабвенно ухлестывает за барышнями других рас, для которых не малейшего интереса не представляет. При этом паренек-то он славный, поэтому девушки охотно зачисляют его во френдзону, а он этого не выкупает — представители разных рас не всегда хорошо распознают мимику и невербальные сигналы друг друга. В общем, не стоило так над ним шутить...

За два ряда от нас Аглая, соблазнительно изогнувшись, шепчет что-то млеющему от ее внимания Тихону — леди Макбет Тарского уезда, блин. Карлос созерцает этот спектакль, мрачно играя желваками. Вот тоже, еще одна подростковая драма… Поначалу я наивно полагал, что в совместное воспитание юношей и девушек заложен какой-нибудь педагогический смысл — например, женское общество должно юных преступников облагородить. Надеялся, у воспитателей есть план проработки неизбежных в смешанном молодежном коллективе влюбленностей, ревности и излишне назойливых проявлений внимания.

Все оказалось куда прозаичнее: содержание охранных систем колонии для магов влетает Государству Российскому в копеечку, поэтому отдельного учреждения для юных преступниц не предусмотрено. Охранный контур в браслетах вроде как предотвращает беременности и изнасилования, а в остальном — молодежь справляется со своими гормональными взрывами самостоятельно.

Что означает — хреново справляется.

— На уроки идешь, Строгач? — спрашивает Степка.

— А что сегодня по расписанию?

— Алгебра и физика.

— Нет, это без меня…

Теперь я посещаю только академическую магию у Немцова и иногда — историю и обществознание. Лев Бонифатьич, когда не слишком мается с похмелья, довольно интересные вещи рассказывает, с ним даже подискутировать можно. Как мы на той неделе зарубились за идеологию карламаризма! Бонифатьич, потрясая хилыми кулаками, доказывал, что это учение несостоятельно, поскольку деньги, власть и магия по определению принадлежат элитам и не могут распределяться по справедливости. “К сожалению”, тихо добавил он в конце и оглянулся на непременный засиженный мухами портрет Государя.

С остальными предметниками я договорился и досрочно сдал экзамены экстерном.

Уровень преподавания — еще одна наша проблема. От ближайшего села до колонии полтора часа на древнем, разваливающемся на ходу электробусе. Земская школа, к которой мы приписаны, направляет сюда педагогов, которых не особенно хочет видеть в своих стенах — тех, кто балансирует на самой грани увольнения за профнепригодность. Поэтому я и продавливаю Дормидонтыча на сетевые курсы — не могу же я в одно лицо преподавать всю школьную программу.

Возвращаюсь в пустой корпус. Устал я сегодня ото всех, хочется побыть немного в одиночестве — настоящем, без камер этих вездесущих и дурацких роботов-надзирателей. Что ж, такая возможность у меня есть, спасибо Даниле-Тормозу.

Сперва захожу в казарму. На моей койке лежит аккуратно сложенная чистая форма. Раньше я, как и все, подолгу искал ее в тележке, которая приезжала из прачечной, но теперь Мося делает это за меня. Я ему ничего подобного не поручал, он по собственной инициативе заделался у меня кем-то вроде лакея, как прежде у Карлоса. Может, оно и по-барски — но удобно.

Беру чистые шмотки, прохожу в кладовку и открываю одному мне видимую дверь. К моим отлучкам персонал уже привык — я так себя поставил, что замечаний мне не делают. Сам, впрочем, берегов не путаю, на ночь всегда возвращаюсь в казарму — а днем гуляю где вздумается.

Эта мистическая дверь — никакой не портал, за ней просто лестница в древний технический подвал. Первое время я шарился там наощупь, но потом разыскал оставленные кем-то пачку свечей и коробок спичек. Из подвала через систему коммуникаций можно было пройти на заброшенную часть территории колонии. Постепенно я ее исследовал.

Левый проход ведет к зданию на границе аномалии. В этом направлении я продвинулся недалеко: строение древнее, в полу зияют провалы, отовсюду торчит ржавая арматура, а потолочные плиты выглядят так, словно готовы обрушиться от любого неосторожного движения — например, от чихания. Дневной свет туда не проникает, так что требуется мощный фонарь, причем не электрический — электричество в аномалии не работает – а на магическом аккумуляторе. Такие в колонии есть, но строго учитываются, прихватить пару фонариков между делом не выйдет. В общем, для исследования аномальной части заброшки у меня пока нет ни снаряжения, ни, главное, мотива. Общаться с йар-хасут не тянет, проблемы колонии я планомерно решаю собственными силами. Йар-хасут, впрочем, тоже ко мне не цепляются — плановые выходы в Хтонь за ингредиентами и на расчистку территории проходят без происшествий.

А вот правый проход ведет в обычную, не аномальную заброшку — три больших каменных корпуса. Темный подвальный коридор довольно быстро сменяется руинами, в основном прилично освещенными из-за прорех в стенах. С полсотни лет назад в этих зданиях располагалась школа магов — как я понял, не тюремного типа, хоть и довольно суровая. Чего тут только нет! Местами даже еще почти целая массивная деревянная мебель. Книги, некоторые, кажется, рукописные — но прикасаться к ним страшно, они могут рассыпаться в труху прямо в руках. Учебные пособия и артефакты непонятного назначения, иногда явно фонящие магией.

Не знаю, почему жадное и вороватое начальство колонии просто бросило весь этот антиквариат без присмотра. Тут, конечно, требуется команда реставраторов и наверняка еще каких-нибудь магических саперов — но стоимость имущества окупила бы все затраты. Подозреваю, дело в том, что тайно такие редкости на рынок вбросить сложно, а кому они юридически принадлежат — вопрос интересный. Возможно, даже лично мне. Надо будет и с этим разобраться.

Много часов я уже провел, разбирая старые вещи, но ничего однозначного полезного, вроде золота, оружия или мощного фонаря, до сих пор не нашел. Некоторые штуки выглядели попросту опасно, от них так и разило сырым неуправляемым эфиром, так что часть комнат я пока для себя закрыл.

Однако кое-что нужное я все же обнаружил, и с тех пор регулярно этим пользуюсь. Из второго по счету здания налево уходит подвальный коридор. В первый раз меня насторожил густой дух сероводорода — я даже подумал, что это прорыв какой-то древней канализации. Однако запах исходит от чистейшей природной воды — проточной, и, главное, горячей. Ко второму корпусу прилегают заброшенные, но еще вполне функциональные купальни с четырьмя бассейнами.

В колонии про эти горячие источники знает, кажется, только Немцов — он как-то сообщил, что старая система отопления питалась водой из них, но когда она вышла из строя, ее заменили стандартной, работающей от электричества. Немцову, впрочем, я это место не показывал — да и вообще никому не показывал. Может, это эгоистично, но я устал от постоянного обязательного общения с более или менее себе подобными и хотел обзавестись комфортным пространством для себя одного.

Один из бассейнов и подход к нему я расчистил от обломков и мусора. Неподалеку нашлись тяжелые старые покрывала — кажется, с ручной вышивкой. Они были густо покрыты плесенью, но я отстирал их и высушил. Так что теперь у меня имеется уютная персональная купальня — никакого сравнения с тесным общим душем!

Раздеваюсь и захожу в горячую воду. Температура идеальная, градусов 38. Размер бассейна к спортивному плаванию не располагает. Обычно я просто лежу на воде, созерцаю небо сквозь рисунок трещин в потолке и обдумываю текущие дела.

Итак, чего мне ждать от предстоящей поездки? Ну во-первых, собственно, поездки! Посмотрю наконец-то мир. Не считая выходов в аномалию, легально покинуть колонию можно только для участия в религиозных обрядах. Христиан регулярно возят на службы в деревенскую церковь неподалеку, но этой возможностью я не пользуюсь — изображать религиозное рвение, чтобы просто попыриться на мир из окна автобуса, кажется мне неуважением. Еще илюватаристы иногда проводят праздники, по рассказам больше напоминающие фестивали. Там одинаково рады и верующим, и неверующим в Эру Илюватара и божеств помельче, которых называют Основами. “Главное, чтоб Основы верили в тебя”, сообщает плакат в столовой. Такой праздник я охотно посетил бы, но День Жатвы благополучно пропустил, сидя в карцере.

Во-вторых, познакомлюсь с теткой Ульяной. Она, кстати, юридически больше не моя опекунша. Мне исполнилось восемнадцать, невменяемым меня так и не признали — а теперь уже и не признают. Похоже, наивная молодая девушка сама нуждается в опеке и защите посреди всей этой подковерной возни.

В-третьих, надо посмотреть на свое наследство. К конфискации имущества суд меня не приговаривал, я просто временно лишен как права, так и возможности им управлять. Устав запрещает использовать заработанные вне колонии деньги, а личные вещи и подарки от родственников должны быть недорогими и помещаться в тумбочке. Но если я приобрету для колонии, например, современные учебники и книги в библиотеку — кто мне сможет воспрепятствовать?

Ну и разобраться со всеми этими бесконечными жадными родственниками — чего они добиваются, какими ресурсами располагают, как найти на них окорот? Какие есть группировки, в чем их интересы? Кто спровоцировал первого Егора на убийство, как это было проделано? Как добиться пересмотра дела и доказать свою невиновность в суде?

Ничего у меня такие планы на каникулы!

Довольный и расслабленный, выхожу из бассейна, одеваюсь в чистое и возвращаюсь в общее пространство колонии. Хотелось бы еще поболтаться в восхитительно горячей воде, но сегодня событие из тех, которые мне пропускать нельзя — еженедельное общее собрание групп “Буки” и “Веди”. Мое главное достижение — введение в колонии основ самоуправления.

Ведет собрание староста бук, Карлос. Мое место — чуть впереди него, сбоку, а функция — модератор. Моя задача не в том, чтобы стать лидером и привести воспитанников колонии к светлому будущему, а в том, чтобы они научились договариваться между собой и идти туда сами. А я просто модерирую процесс. Слежу, чтобы обсуждение не переходило в беспорядочную ругань с последующей свалкой.

Стул для меня уже поставлен, никто не пытается его занять. Жду, когда соберутся если не все, то большинство. Киваю Карлосу: начинай.

— Значит, так, — Карлос говорит негромко, но разговорчики в углах быстро затихают, словно кто-то прикрутил регулятор громкости. — За неделю мы заработали в Общественный фонд пять с половиной тысяч денег. Вместе с остатком это будет… без малого одиннадцать тысяч. Сейчас мы все вместе будем решать, как мы эти деньги потратим.

Цифры Карлос пишет маркером на листе, закрепленном на флипчарте — мы с ним вместе собирали его из обломков старых стульев.

Первыми, как обычно, звучат непременные шутки юмора:

— На бухло-на!

— Шлюх из Тары выпишем!

— Купим яхту и все на ней уплывем отсюда-на!

— Очень смешно, — презрительно цедит Карлос. — Ну, раз конструктивных предложений нет, деньги пустим на покраску травы…

Тут же наперебой звучат конструктивные предложения:

— Эй, а чего в прошлый раз про ботинки нормальные говорили?

— Тренажеры, ять! Тренажеры хотим!

— А где чайник-на?

— Масло съедобное закупить в столовку, маргарин свой пусть сами жрут ять!

Одергиваю их:

— А ну говорим по руке!

Гундрук за моей спиной обращает задумчивый взор на особо громких. Все тут же унимаются и начинают высказываться по регламенту — ну прям магия! Карлос записывает предложения на флипчарте.

Замечаю, что Вектра робко дергает рукой, и я киваю ей:

— Да, что ты хотела предложить?

Вектра вскакивает со стула, как первоклашка, но тут же ойкает и плюхается обратно, пряча лицо в ладонях. Да, ее застенчивость выглядит мило, но, кажется, по сути это нешуточная проблема, которую пока непонятно, как решать… Улыбаюсь:

— Говори, не бойся.

Вектра почти собирается с духом — и тут ее прерывает хохот. Аглая заливисто смеется, откинувшись на стуле и эдак выгнувшись… На обычно непроницаемой морде сидящего рядом Бугрова — живой интерес к верхним пуговицам ее рубашки. Вот как эльфийка умудряется выглядеть в скучной казенной форме так, словно она пошита по ее восхитительной фигуре? Хм, не о том думаю. Как ее унять?

— Гланька, а ну нишкни! — рявкает Фредерика, грозно шевеля бровями. — Не позорься.

Аглая строит капризную рожицу, но утихает. Вектра, сплетая и расплетая пальцы, бормочет:

— Нам бы… занавесочки в душ. Это ж недорого совсем. А насколько сразу уютнее станет…

Девчонки поддерживают предложение одобрительным гулом. Толкаю в бок Карлоса: пора переходить к голосованию.

Фредерика считает голоса, невероятным образом все запоминая и одергивая тех, кто пытается проголосовать больше положенных по регламенту двух раз. Побеждают девчачьи занавесочки и, ожидаемо, ботинки — жесткая казенная обувь всем осточертела. Карлос распускает собрание и поворачивается к нам с Фредерикой:

— Вот только на новые ботинки для всех этого бюджета не хватит…

Советую:

— А вы объедините эту сумму с казенным бюджетом на обувь. Узнайте у завхоза, когда по плану следующая закупка, и продавите его на модели получше. С Дормидонтычем я договорюсь, он все утвердит. Вы, главное, изучите вопрос и действуйте.

В этом цель и смысл — чтоб они сами действовали.

Глава 3. Бесплатный кофе бывает

— Присаживайся, Егор! Чаю?

— Нет. Спасибо.

Карась затащил меня в свой кабинет совсем уж не вовремя, когда с минуты на минуту должны прибыть мои родственники. Вчера — начальник колонии чаем поил, теперь этот тоже собрался… Чайхана какая-то, а не пенитенциарное учреждение!

— Да брось ты! Бахни горячего на дорожку… Не хочешь чаю — давай кофе выпьем?

Ого! Кофе на Тверди я ни разу не пробовал. Ни в столовке не подавали его — ни в каком виде, — ни работники при мне не угощались. С одной стороны, понятно — какой кофе в сибирской колонии? — с другой, мне стало казаться, что здесь вообще нету такой традиции.

Поэтому я сразу не нашелся с ответом, а Карась трактует заминку в свою пользу:

— Во-о-от! Есть у меня тут заначка! И аппаратура имеется! — и тащит из ящика стола, ни много ни мало, медную турку, а вслед за ней — горелку. — Ну-ка, графин с водой подай мне…

Это уже становится интересным! Турка у Карася хранится во вскрытой подарочной упаковке — явно вручалась как сувенир. Кофе — в мелком пакетике с бантиком на боку — тоже презент, не сам покупал. На упаковках одинаковый лого — белая пятерня в черном круге, как у сарумановских орков в кино. Гм, чего-то я сомневаюсь, чтобы сородичи Моси или Гундрука тут промышляли кофейным бизнесом… Хотя черт его знает!

Карась поджигает магическую горелку, полон решимости набулькать из тусклого графина прямо в турку. Едва не схватил его за руку — нельзя, браслет током треснет.

— Вольдемар Гориславович! Вы что делаете?!

Объясняю господину старшему воспитателю: сначала кладется кофе, только потом вода заливается. Холодная. В кипяток кофе сыпать — преступление!

Карась хмыкает:

— Ну, тебе видней, Строганов, ты у нас дворянин…

Из того же ящика достает плитку шоколада. На обертке — щекастая девочка в платке, надпись “Марфуша”. Темный.

Разламывает.

— Угощайся.

По кабинету распространяется кофейный дух, атмосфера становится чуть менее казенной. Даже взгляд современного Ивана Грозного со стены — и тот смягчается… Ну ладно. И чего от меня надо Карасю? Тоже будет просить замолвить словечко, как хорошо он свои обязанности исполняет? Вслед за Дормидонтычем? Потому что бесплатный кофе бывает только… блин. Нигде не бывает бесплатного кофе, кажется!

— Егор, — между тем заводит Карась, — вот ты у нас “на побывку”.

— Так точно.

— А меж тем на этот период запланирован выход в Хтонь.

Пожимаю плечами.

— У тебя ведь, — стелет Карась, — особые отношения с аномалией. — Ты ведь Строганов!

Сделал паузу, сверлит меня глазами.

— Не сказал бы. Снегурочки и мерзлявцы меня точно так же хотят сожрать, как и вас.

Это чистая правда. В аномалии, наконец, наступила зима — кстати, я выяснил, что она вовсе не обязательно приходит туда по календарю, — лезвоящеры совсем сгинули, и в наши последние выходы вместо них мы столкнулись с совершенно другими монстрами, о которых я раньше только слышал. Ну и один раз — видел. В тот приснопамятный день, когда мы с Тихоном и Бугром пошли на рывок.

По лесам и болотам теперь бродили разнообразные закоченевшие упыри, словно белые ходоки из “Игры престолов”. Из-за этого я не мог отделаться от дурацкой ассоциации, что наша колония — это как Дозор на Стене. Жаль, поделиться шуткой было не с кем.

Компанию заиндевевшей двуногой братии составляли парнокопытные — те самые “деды морозы”, одного из которых мы повстречали осенью. Из которого Карась неудачно пытался добыть безоар. Только теперь это были не косулята, а здоровенные такие бородатые лоси с безумной ухмылкой, и встреч с ними охрана старалась всячески избегать.

Впрочем, ни деды морозы, ни снегурочки под каждым кустом нас по-прежнему не караулили: Васюганье огромное. Поэтому лютой опасности для отрядов воспитанников я не видел. Ну, если технику безопасности соблюдать!

А что касается йар-хасут…

Болота сковало льдом, и карлики тоже будто бы снизили активность. Ни непрошеных гостинцев, ни порталов, ни тем более личного появления. Я чувствовал, что болотная чудь замерла, затаилась. Также было понятно, что йар-хасут — это совсем не то, что деды морозы или лезвоящеры. Карлики не включены в здешний безумный биоценоз, их мирок стоит наособицу. Тоже хтонические, насквозь магические — однако самостоятельные. Они были не боссами Васюганской Хтони — или как эти существа зовутся, Хранители? — они были не Хранителями, но одними из жителей аномалии со своими сложными отношениями с Васюганом.

И да, у меня с ними тоже особые отношения. С ними — но, к сожалению, не со всей Хтонью.

Поэтому, глядя в глаза Карасю, спокойно качаю головой.

— Увы. Хоть я и Строганов.

Но Карася не отшить так просто.

— Ну не прибедняйся, Егор! Мы оба ведь понимаем, о чем речь. Я про договор.

Молчу, улыбаюсь.

Карась злится.

— Ну? Понимаешь, о чем я, а? С теми ушлепками, которые на болотах живут, у вашего рода договор о мене. А? Так ведь?

Улыбаюсь. Стараюсь.

— Это дела семейные, Вольдемар Гориславович. Они ни к колонии, ни к моему приговору отношения не имеют. Я их обсуждать не хочу.

— Ну как не имеют, Егор, как не имеют, а? Думаешь, никто не заметил… как ты изменился? Приехал сюда одним человеком, стал другим. Наменял тут чего-то, значит.

Оп-па. Не один только Макар Ильич наблюдательный. Карась, выходит, тоже давно спалил перемену в характере и поведении тринадцатого номера — но говорит об этом только сейчас. И выводы сделал немного неправильные. Самую малость.

— Не знаю, о чем вы.

— А я сказал — о чем! — Карась фыркает. — В аномалию, говорю, ребята без тебя пойдут. Мало ли что может случиться? О них забочусь! Егор! Ты бы, как хороший товарищ, поделился с администрацией сведениями о своем… договоре. Всем бы спокойнее было. Понимаешь?

— Понимаю, что вы пытаетесь меня развести. Еще и шантажируете исподволь — мол, с друзьями что-то плохое произойдет. А Фёдор Дормидонтович в курсе? Вообще-то, тут каждая голова — суперценный ресурс и ваша с ним общая ответственность!

Карась дергает щекой, косится отчего-то трусливо на портрет Грозного. Потом начинает помаленьку темнеть, как та Марфуша. Ненадолго хватило в нем “доброго полицейского”!

Но в это время раздается стук в дверь. Охранник.

— Строганов тут у вас? Прибыли за ним…

Напоследок я не выдерживаю:

— Вольдемар Гориславович! Кофе снимите уже с огня — он не должен кипеть вообще! Кофе-то ни в чем не виноват!

…Эх, так и не попробовал!

***

Охранник меня потащил “на выход” — пришлось безапелляционно заявить, что я сначала в уборную.

— Эффект капучино, господин начальник! Слышали?

Допускал, что шибанет током — нет, прокатило. Только поржал. Всё же смягчаются, смягчаются нравы у нас в колонии. Я добежал до корпуса, нашел Карлоса. Коротко пересказал ему угрозы Карася. Серега, покачав головой, кивнул:

— Да, если что, аккуратно будем.

— И Немцову про всё это расскажи.

— Само собой. Вали давай, мажор. Сгущенки в общак привези, понял? — типа шутит, снова на грани фола.

Ткнул его кулаком в плечо — ощутимо, чтобы не зарывался, — и обратно.

Так-то Карлос самый четкий в отряде. Такие вот штуки — сложные взаимодействия с администрацией — лучше всего проговаривать именно с ним. Остальные точно накосепорят.

В корпусе, который рядом с воротами, в комнате с зарешеченными окнами и большим столом меня ждет Длинный, желчно кривится, надменно поправляет очки. А рядом с ним…

Коротышка в клетчатом костюме и золоченом пенсне, с зализанными рыжими волосами и претенциозными усиками. Немногим старше земного меня, под тридцатник ему.

— Егор Парфёнович! Друг благородный! Ну наконец-то!

Длинный недовольно кривится, но рыжий, вскочив со стула, торпедой летит прямо ко мне и протягивает ладонь.

— Николай!

Рукопожатие нормальное, крепкое.

— Где там еще нужно подписать? Давайте!

— Всё уже давно подписано, господин Гнедич, присядьте, — морщится Длинный. — Сейчас нужно перепрограммировать браслет Строганова, это займет время. Потом заберете воспитанника.

— Ну так поспешайте! Нечего здесь промедлять!

На столе у Длинного уже знакомый прибор — чемоданчик с экраном и кнопками. Кладу руку рядом с ним. Старший надзиратель, развернув монитор подальше от меня и Гнедича, клацает клавишами. “Вектре бы этот чемодан”, — приходит хулиганская мысль.

Николай, не обращая на Длинного ни малейшего внимания, словно тот не надзиратель в колонии, а официант в ресторане, болтает со мной.

— Будем “на ты”, Егор Парфеныч? Без чинов? Славно! Мы с тобой, получается, дальние родственники. Скольки-то-там-юродные братья, ага? Или я получаюсь дядя? Точно, мне так говорили! Я — твой дядя по отцовской линии, а ты — племянник. Но это неважно! Неважно! Главное — мы родня. Нашлись, познакомились! Как же там было… “Ты всё мне теперь — и отец, и любезная матерь, и брат мой единственный!” Да! — вскочив, дядя приобнимает и треплет меня за плечи.

Снова плюхается на стул и продолжает, переключившись на рассказ о семье. Внимательно слушаю.

— …Я ведь в Сибири недавно! Так-то наше семейство на Урале доменными землями владеет. Бывшие соляные промыслы, то, сё… Теперь туристов туда возим! Плюс, конечно, логистика по Тракту. Тут теперь тоже всё сложно: слыхал, наверно? Над аномальными участками меньше контроля, зато конкуренты возникли — компания “Зеро”, так их растак! Сплошь нулёвки, катаются через Хтонь запросто. Да и ордынцы караваны из фур гоняют только за здрасьте! Тяжелые времена настали после… хм… исчезновения Парфёна Сергеевича! Особенно для тебя. “Что же теперь испытает, лишенный родителя, бедный Астианакс наш?” А?

Длинный бурчит что-то себе под нос про “жемчуг мелковат” — финансовые проблемы одного из дворянских родов его явно не трогают.

Я аккуратно отвечаю, обходя тему пропажи Парфёна:

— Ну… Связность торговых маршрутов — дело стратегически важное для державы. Ездят без проблем — хорошо.

— Вот бы оно еще для нашего кошелька хорошо было, — подмигивает Гнедич. — Ладно, об этом потом.

Тем временем мой браслет издает долгий писк — первый звук, что я от него услышал за всё время.

— Настройка завершена, — мрачно говорит Длинный. — Господин Гнедич, да сядьте вы! Я должен еще раз проговорить для вас и воспитанника все условия и ограничения. Таков протокол.

Николай легкомысленно машет рукой, снова плюхается на шаткий стал.

— Итак. Строганов. Тебе предоставлено право покинуть пределы колонии по специальному регламенту, под твою личную ответственность и ответственность принимающей стороны, — он кивает Гнедичу, — в данном случае это родня. Ответственность за нарушение регламента — уголовная. Запрещаются любые попытки воздействия на браслет. Запрещается перемещение на территории, не входящие в список заранее согласованных для пребывания. А это… — Длинный морщит лоб, — доменные земли Строгановых в сервитуте Тара, плюс автомобильная трасса в сервитут.

— Плюс земли самого сервитута! — торопливо вставляет Гнедич. — Я указывал в прошении! А как же по центру Тары не погулять в Рождество?

И под столом что-то характерно звякает.

— Ну если только по самому центру, — тянет Длинный, снова стуча по клавишам, — в радиусе полутора километров от верстового столба, который считается нулевым, у почтамта…

— Трех километров! — и еще один звяк.

— Верно, трех. Вижу.

Длинный ударяет по кнопке, как пианист берет финальный аккорд, и захлопывает чемоданчик.

— Всё, Строганов. Можешь идти. Забирайте его, господин Гнедич… И самое главное — через пять дней должен быть здесь, как штык.

— Разумеется!!!

Николай, схватив с соседнего стула шубу и трость, тащит меня наружу.

В мир, где я еще никогда не бывал, если так подумать.

— Одежку Ульяна тебе подобрала! В машине куртку накинешь — чтобы была без номера, ну а дома уж совсем переоденешься!

Под тем стулом, где он сидел, на полу остаются лежать два увесистых кожаных кошелька. Точно два яйца отложил.

***

Дорога до Тары — длинная. И, по словам нашего водителя, совершенно убитая.

— Зимой на “Урсе”, конечно, оно ничего, если не замело. А на какой-нибудь колымаге в распутицу — х-ха!

Что ж, понятно теперь, почему у нас в октябре две недели половины предметов не было.

— Не, ну дальше будет получше, после Седельниково, — ободряет водитель. Там уж не только ваши ездят!

Водитель — крепкотелый кхазад, похожий на Шайбу, только чернобородый. А “Урса” — это, как оказалось, пафосный внедорожник, на котором за мной прикатил свежеобретенный дядюшка. Реально, крутая тачка. Огромная, черная, представительная, точно медведь гризли. И, кажется, бронированная. Удивительным для меня оказался бесшумный ход — но в колонии я уже успел выяснить, что на Тверди большинство машин — это электромобили, обычное дело. Поэтому ничего не ляпнул.

Вообще, я больше старался слушать — и кхазада, который, если ему давал Гнедич, пускался в пространные рассуждения о политике Тарской управы (неправильной) и экономике всей Омской губернии (неэффективной). И самого Гнедича, который соловьем разливался обо всем подряд, демонстрируя абсолютное дружелюбие.

— Рад знакомству, Егор. Не только с тобой, если честно! Рад знакомству с твоей теткой Ульяной. Это… прекрасная женщина. Вот сейчас говорю серьезно! Ты не подумай, племяш, будто я трепло. Просто тактика у меня с людьми такая — профессиональный балабол-задушевник. Цитатами всех окормляю античными, хе-хе-хе! Но, заметь, в колонии я сугубо об общих вещах трепался. А вот сейчас — о личных, всерьез. Серьезные чувства к тетке твоей испытываю, а не просто помочь тебе хочу. Понял?

— Угу, — дядина тактика мне очень на руку, позволяет общаться в основном междометиями.

— А тут все свои, — вещает Гнедич, — ты не думай. Верные слуги рода! И Щука, и Гром. Ратоборцы храбрейшие в воинстве!

Верные слуги рода с блатными погонялами кивают со значением. Щука — это кхазад за рулем. Хочет что-то сказать в ответ, но Гнедич его осаживает.

А Гром — это здоровенный дядька на переднем сиденье, он за всю поездку ни слова ни произнес. Я вообще не уверен, что он разговаривать нормально умеет, потому что это долбаный киборг. Ну то есть не знаю, что у него с ногами, но руки точно железные. И башка такая… клёпаная. Наполовину человеческий череп, наполовину стальной. Глаз не видно — вместо них визор, как у опричников. Только не снимается. И на экране визора нарисованные глазки моргают — тынь, тынь! — как у умной колонки.

В колонии у нас есть один киборг — Лукич, тоже осужденный, с Немцовым в одной камере живет. У того тоже глаз красный, как у Терминатора. Но по сравнению с этим Громом… гхм, он образец человечности!

За окнами ели в снегу, огней нет. Мелькает дорожный знак “Дикие животные”. Щука, дождавшись, пока Гнедич устанет, тут же занимает эфир: начинает рассказывать байку, как он на “Урсе” (не этой, другой) сшиб на трассе деда мороза.

— И я вылезаю, значит, и вижу: у него ребра прям швырк — и встают на место. И глазом так нехорошо на меня косит. Я обратно за руль — и как дал тока! По обочине его объехал, едва не кувыркнулся… Благо, он не погнался за мной.

— А вот мы сейчас разве по аномалии едем? — уточняет Гнедич, дернув щекой.

— Да кто ж его знает, Николай Фаддеич! Это же Сибирь! Здесь стописят вёрст туда, стописят вёрст сюда — разве показатель! Может быть, и не аномалия, а как инцидент звезданет — то аномалия сразу! Вон, Тара вроде бы и далеко от Васюгана — а всё одно сервитут… О! Мост!

Трасса выводит нас с узкой речушке с крутыми берегами, у въезда на мост табличка — “Reka Uy”.

Щука при виде таблички слегка всхрюкивает.

С той стороны за поворотом дороги показывается… крепостная стена. Натурально, средневековая. Из бревен. С деревянными башнями, с бойницами… Впрочем, всё-таки не средневековая: участки стены укреплены профнастилом и рабицей, сверху тянутся провода, штуковина на ближайшей башне — явно прожектор.

— Ну а что людям делать, когда вот так? — разглагольствует Щука. — Когда инцидент в любой день может жахнуть, а народу — мало?.. Так вот и живут. Да не трусись, Николай Фаддеич. Не в аномалии мы. И не были. В аномалии жить, во-первых, нельзя. А во-вторых, в Васюганье ведь электричества нету. В здешних краях это самый верный признак, что ты в Хтонь забрался. Ну а мы, видишь, на аккумуляторе прекрасно доехали, на магдвижок переключаться не пришлось. Да и Гром вон шевелится, не парализовало его.

Киборг показывает всем лойс.

— Однако выбросы, инциденты эти, — продолжает Щука, — они в Сибири масштабные. Может далеко жахнуть от обычных границ. Поэтому и стена!

Я невольно вспоминаю колонию с ее стенами. С довольно-таки обветшалым периметром, говоря по правде. А ведь заборы эти, выходит, не только затем, чтоб воспитанники не убегали? Но и для защиты? И в самом деле, из глубины аномалии, наверно, не только дождик из гусениц может прийти.

— И это тоже, получается, сервитут? — любопытствует Гнедич, разглядывая громадную статую лося у ворот и надпись “Sedelnikovo”. — Как и Тара?

За стеной различим купол церкви — и вправду село, выходит. Точняк, некоторые преподы у нас отсюда.

— Ну так, — хмыкает кхазад, — сервитутишко.

— Кофе заедем попить? — раздается в салоне замогильный голос, и я едва не подпрыгиваю.

Это, оказывается, громила Гром рот открыл. Кофеман, блин.

Киборг тычет металлическим пальцем вперед — рядом со скульптурой лося расположилась стандартная придорожная забегаловка. Парковка, плюс одноэтажное здание, обшитое грязным сайдингом. На трассе, не заезжая в Седельниково — значит, мне сюда можно.

Вывеска гласит: “My varim kofe kak v Orde!”

Щука, хмыкнув, притормаживает у свертка.

— У них кофе-то неплохой, — подтверждает он. — Я б заправился. Николай Фадеич, что скажешь?

Гнедич кивает. Про кофе, видать, не нашел античных цитат.

— Неплохой, но не как в Орде, — гудит киборг, — врут. Как в Орде — так никто не варит. А это всё подражатели! Зря тамошний атаман всем подряд права раздает — на эту, как ее… франшизу!

— Так тут и не франшиза, — замечает кхазад, заруливая на парковку. — У них тут написано “как в Орде”, а не написано, что они — Орда!

— Вкус не тот, — талдычит о своем киборг. — Турка, зерно, песок — всё ордынское, а кофе выходит не тот! Подражатели!

— Смотри, всю дорогу молчал, а теперь завелся! — замечает Щука. — Тебе не всё ли равно, если кофе вкусный? Сам ведь заехать сюда предложил… Николай Фаддеич, да брось, не бери ты шубу! И без трости можно…

Гнедич, которого, выясняется, укачало, фыркает, покачивается в лакированных штиблетах с носка на пятку, вдыхает морозный воздух.

— Да, надо, надо взбодриться. Будешь кофе, Егор?

Знает же, что у меня денег нет.

— Буду. На песке, раз уж так.

— Кофе вкусный, — бормочет кхазад, — и место нормальное тут! Гляньте, сколько машин! Вон даже фура стоит!

На парковке и вправду прилично электромобилей: лесовоз с бревнами; тачка, похожая на уаз-буханку; еще две — вылитые старые “Нивы”; и даже что-то жигулеподобное с надписью “Проведем для вас детский праздник” на заднем стекле универсала. За стеклом огромная голова клоуна — надувная.

Идем внутрь, в кафешку.

— Место хорошее, кофе хороший, а вкус всё равно не тот, — сокрушается Гром, топая по заснеженному асфальту. — Не ордынский! Хоть тресни!

В кафе тепло — правильно Гнедич шубу не взял. За шаткими столиками несколько разношерстных компаний — люди и… снага. У орков на столике пивные бутылки.

Висят два пузатых телевизора, показывают какой-то там местный чемпионат, по лапте, что ли?

За стойкой — девушка, тоже снага, жует резинку. Стены обшиты, кажись, той же пластиковой вагонкой, что и снаружи, украшены репродукциями пейзажей и рекламой пива. Хоть и зима, с потолка свисает лента для мух.

Но пахнет вкусно! Действительно кофе пахнет!

На нашу компанию косятся, но ни расфуфыренный Гнедич, ни даже киборг не привлекают особенного внимания. Ла-а-дно…

— А где у вас туалет? — интересуюсь у девушки, пока дядюшка делает заказ “три больших стакана с собой” ("Чтобы мы все наслаждались, довольствуя сердце обилием равным!"), а Гром — въедливые уточнения про “у вас написано как в Орде, нам надо как в Орде”.

Надо уже узнать, что за Орда, блин, такая.

— Руки вон там, в углу, можно помыть. Туалет на улице, — невозмутимо мне сообщает зеленокожая барышня. — В углу парковки.

— А. Точ-ч-чно…

Выхожу на крыльцо обратно.

Трасса пустая, в свете фонаря над парковкой кружатся снежинки. Темнеет громада стены с воротами, смутно различим лось. Опять вспоминаю про белых ходоков и ночной дозор.

Удивительный мир — Твердь!

Спускаюсь с крыльца, оставляя четкие следы на свежем снежке. И когда прохожу мимо машины с клоуном…

Фонарь резко валится вбок, за машину. Плечо пронизывает острая боль. Плечо, и локоть! И кисть! А, ч-черт! Я ударяюсь лицом об асфальт — дезориентирован, даже крикнуть ничего не успел.

Пытаюсь ударить магией — глухо! Где-то рядом негатор!

Шеи касается что-то холодное. Холоднее всего остального, даже асфальта. Руку ломит, не пошевелиться! Перед глазами — колесо машины. Шипованная резина.

В ухе шепот:

— Прямо сейчас. Говори вслух. Как звучит договор Строгановых с болотниками? Или будет больно. Раз. Два. Три?

— Не помню… Ауоу-а-а! — понимаю, что нужно орать… но отчего-то изнутри исторгается только хрип.

Адская боль в руке.

— Плохой ответ, пацан. Пробуем снова. Как звучит этот договор? Раз. Два. Три-и?

— А-с… суки!

— Не, тут быстро не будет, — констатирует другой голос. — Глуши его, Петя. В машину!

Кто-то раздраженно бурчит.

Шорох, выдох.

Мелькают звезды в глазах.

Чернота.

Глава 4. Петруччо, это я, Жоржик

Чернота, из которой смутными вспышками появляется… что-то.

И первыми появились боль, тряска и тошнота — так себе компания. Болит рука, плечо, голова. Колено болит еще — с тобой-то что не так?! К горлу подкатывает: похоже, сотряс у меня.

И трясет еще, дополнительно. Каждая дорожная кочка шлет привет и моей голове, и плечу.

С плечом особенно худо: я на нем лежу. На нем и на правой руке, которая одновременно и отнялась, и болит, вот так вот.

Ни черта не вижу, даже сосредоточившись на действии “разлепить веки, открыть глаза”. Мешок у меня на голове, очевидно.

Сама голова, как ни странно, лежит на чем-то мягком, колышущемся… Подушку они мне подсунули, что ли?!

…Нет. Неожиданно четко, ясно осознаю ситуацию.

Я в машине, в багажнике старого универсала, рядом с которым меня и вырубили. Того самого, с надписью про детские праздники. А это вот колыхающееся — это ростовой костюм клоуна, наполовину тряпичный, наполовину надувной. Я еду в багажнике, притиснут к этому клоуну, и, наверное, эта фигура меня закрывает от взглядов со стороны салона.

Там, в салоне — двое. Для троих на парковке не было места, где спрятаться. Но они разговаривали друг с другом, кто-то сказал “Петя”. Значит — двое.

Меня куда-то везут, чтобы допросить всерьез.

Проверить гипотезу я не могу, но этого и не требуется. Понимание абсолютно прозрачное, как случается только в экстремальных ситуациях. Багажник универсала. Клоун. Двое. Да, всё именно так. Я здесь.

Руки у меня чем-то стянуты за спиной, хрен пойми чем: то ли веревки, то ли монтажные стяжки, любимые современными гангстерами.

Ладно.

Начинаю пытаться ворочать ими, разгонять кровь, шевелить пальцами и локтями. Больно, да. Терпи, Егор. Жизнь важнее.

…Куда везут, интересно? Вряд ли далеко — времени у них нет. С трассы свертков быть не должно, если мой дядюшка угадает, куда пуститься в погоню, налево или направо, “Урса” настигнет этот рыдван играючи. Значит, в ближайшее время меня вытряхнут и снова начнут допрос.

…А, стоп! Могли в само село завернуть. Оно большое, там явно можно найти уголок, чтобы на пару часов укрыться и сделать черное дело.

Вот только снаружи — шум ветра. Никаких тебе голосов, гудков или других звуков поселения. Да и скорость, судя по тряске, приличная. А еще вспоминаю, что мне известно о сервитутах: камеры там на каждом углу, вот что.

Значит, всё-таки по трассе везут!

Пока всё это раскидываю у себя в голове, продолжаю двигать руками. Как лягушка в той басне, блин, которая в молоко упала…

Вроде бы идет легче, сектор доступных движений стал больше, кисти теперь чувствую как положено, целиком.

Стараясь не шебуршать и не менять положения тела в целом, ощупываю пространство.

Точно, багажник. Рифленый пластик, а вот что-то похожее на порожек, а вот… Стоп. Это то, что я думаю? Да.

Где-то со стороны заднего сиденья, в углу багажника, пальцы рук, связанных за спиной, нащупывают… отвертку. Да, точно отвертка! Большая! Только вот что с ней делать?

Подобрав инструмент, безуспешно пытаюсь поддеть им веревку, или что там у меня на запястьях. Не реально.

В это время из салона доносится:

— Вон туда! В сторону чутка, с трассы… Да не в реку, Петруччо! Рано еще.

Пихаю отвертку в задний карман штанов — ну а какие есть варианты?

Тачка тормозит. Мои похитители без лишних слов оперативно выскакивают наружу.

Щелчок — открывается багажник. Кто-то сграбастал меня за куртку. Рывок!

Шмякаюсь, не успев сгруппироваться, на землю — на бок, как лежал. Снова дикая боль в плече… А потом пинок в другое плечо разворачивает меня на спину. Насколько это возможно со связанными руками, конечно.

Жесткий голос:

— Слушай сюда, пацан. Нам нужна вся информация про договор. Говоришь четко — остаешься в порядке. Мямлишь — будем резать тебя. Скажи, если понял.

Молчу. У меня на башке мешок — может, я сознание потерял? Они же не видят.

И… мне прилетает удар. Совсем неприятный — именно туда, куда джентльмены друг другу не бьют.

С шипением сгибаю колени — бац! Новый пинок — в колено! Которое и так болит!

— Дурака не валяй, — голос добавляет жести, — я вижу, что ты очухался. Еще раз. Скажи, если понял меня?

— П-понял, — выдыхаю внутрь мешка.

— Рассказывай про договор. Громко. Внятно. Быстро. …Петька, твою налево! Диктофон, ну?

— Включаю.

Страшно, честно говоря, до усрачки.

В башке пульсирует боль — и еще мысль о том, что нельзя, нельзя ничего говорить. Во-первых, сейчас наши появятся на “Урсе”. (В этот момент, когда я валяюсь в снегу перед двумя отморозками, гном, киборг и внезапный уральский дядюшка — они самые что ни на есть наши! Роднее некуда!)

Во-вторых, если я скажу, чего эти черти требуют — меня тут же и прикончат. Или нет? Или… В голове туман, очень трудно соображать. Тупняк плюс смятение — ужасное сочетание! …А что я, собственно, вообще могу им раскрыть? Сам не очень-то много знаю! А что из сведений, которые я получил от Лодочника — секрет для этих парней?

— Что… конкретно рассказывать? — выдавливаю я.

И тогда мне в бедро втыкается лезвие. Чуть выше колена, со внутренней стороны. Жгучая, острая боль! Хрен поймешь, насколько глубоко!

Ору. Чья-то рука сдавливает мне горло, фиксирует шею. Ноги тоже кто-то фиксирует.

Шепот в ухо, через мешок — быстрый, громкий:

— Ща буду вести от колена вверх, понял? Отвечаешь нормально — веду медленно, пургу гонишь — быстро буду вести! Вопрос первый! В чем! Предмет! Договора!

Жжение тянется по бедру.

Я, задыхаясь, вываливаю рассказ, который услышал от йар-хасут.

Не весь! С купюрами! Формулирую на ходу, как могу. И по ходу рассказа…

По ходу рассказа я сам понимаю, что нет, нет в этих сведениях ничего такого! Нет бизнес-секретов, нету военной тайны! Это общая информация! Не верю, что кроме моего пропавшего папеньки, никто про это не знал!

Только сведения о трех неотклонных сделках — проглатываю. Давлю, заставляю себя смолчать.

Остальное — сбивчиво пересказываю, потому что, блин, очень уж некомфортно! Это не с Карасем взглядами меряться, это жутко! Где там мой чертов дядюшка с подручным киборгом?!

Лезвие ползет вверх, рассекая штанину. Медленно. Этот урод больше давит, чем режет. Умом понимаю, но всё равно — паника!

— Второй вопрос! Как! Попасть! В Изгной?

— Жорик, погоди, я походу на запись не нажал.

…Давление на шею ослабевает, жжение в бедре — тоже.

— ПЕТРО, ГОВНОЕД! Ты гонишь, в натуре? В смысле, ты не записал?!

— Да телефон — барахло, на морозе виснет…

— Петя, я щас тебя вот как его разложу, понял? И пилить буду! — рядом со мной происходят какие-то телодвижения, в ногах кто-то возится.

— Да не кипишуй, чо ты, Жорж! Я всё запомнил, как от зубов! Чайку хлебанул же… Дословно всё повторю, зуб даю!

— Мне насрать, Петя, что ты запомнил! Мне отчет нужен! А, с-сука! Включил?

— Вроде, да… — опять возня у меня на ногах.

— Вроде? Петруччо-на! В натуре тебе зубы выбить?

— Включил, Жора! Пишет!

И опять лезвие погружается мне в бедро. Опять ору! А что? Пока жертва орет — время идет. А время работает на меня.

— Второй вопрос-на! Как. Попасть. В Изгной!

Хриплю:

— Только из аномалии! Если встретишь портал или йар-хасут! Только так!

Сопение в ухо. Потом:

— Ты! Можешь туда! Провести? Ну?

— Специально — нет!

…И лезвие проворачивается у меня в ноге.

— Да нет, нет, нет, сука! Я туда сам случайно попал оба раза!

…Острая боль прекращается — почти райское облегчение, только есть нюансы.

Вновь хриплый шепот через мешок, лицо этого гада прямо рядом со моей лицом, только я не вижу:

— И третий! Самый главный! Вопрос! Скажи, что понял! Понял меня? Скажи, что не врешь! Готов отвечать? …Говори!

— Готов! Честно! Понял.

Лезвие дергается вверх.

— Как! Перезаключить! Договор! На другого? Говори, быстр-ро!!!

— Йа-а не…

— Быстро! Говори! Сука! Как??? …Всё тебе там отрежу, понял?! Не хочешь — тогда отвечай!

И…

— Ритуалом! — ору я. — Перезаключить договор можно через ритуал!

Пауза.

— …Петя, телефон пишет?

— Да! Пишет всё!

— Ладно… Какой, нахрен, ритуал?!

Да если б я знал, какой! Это ведь чистая импровизация. От безысходности — потому что ответ “не знаю” похитители явно не примут. Хотя я и вправду не знаю!

И как же паскудно, что заблокирована магия! Но всё-таки то немногое, что у меня получается вспомнить, за что успеваю в панике ухватиться мыслью — это уроки Немцова. По начертательной академической магии.

— Н-надо начертить октограмму, — бормочу я, — и несколько символов… И сказать заклинание…

Пауза.

— Чё? Какие еще, нахрен, граммы? Какие символы? Описывай! Четко! Сюда говори!

— Не могу, это рисовать надо… Словами не выйдет…

— З-зараза…

Я прямо чувствую, как эти двое переглядываются.

— Ну он же в браслете, — наконец произносит Жорж, он же Жора. — Слазь.

Это команда Петру, и с моих голеней исчезает тяжесть.

Исчезает с шеи рука. А еще раньше — нож из раны.

— С-сука, стоя он истечет… Держи ноги ещё! Дай бутылку!

Опять фиксация, а потом на бедро начинает литься… Жидкий азот, по моим ощущениям, туда льется! Снова ору, снова урод меня душит.

— Всё, теперь точно слазь, поднимай его.

Меня вздергивают, ставят на ноги. Я пытаюсь упасть — даже не нарочно, и в самом деле очень трудно стоять.

— Чаю ему дай.

С головы сдергивают мешок.

Передо мной — двое. Мои ровесники — в смысле, ровесники того Егора. Лет по двадцать пять. Одеты в зимние спецкостюмы для экстремалов — облегающие и плотные, с кучей карманов. На головах одинаковые лыжные балаклавы — не вязаные, а тоже какие-то технологичные, специальные. Зрачки у обоих бандитов — огромные. Я даже решил на мгновение, что парни в контактных линзах… Но нет.

Рядом — мост. Тот самый, через речку с забавным названием Уй. Значит, мы переехали его в обратную сторону. Вниз с берега идет горка. Ребятишки, наверное, тут катаются… Днём.

— Башкой не верти, понял! — тот, который, судя по голосу, Жора, четким движением, отпустив мою куртку, хватает больную руку, оказывается сзади.

Одновременно выкручивает, обездвиживает, и держит, чтоб не упал. Вот как выкрутить руку, которая связана? Уметь надо! Этот урод — умеет. Надеюсь, что он не видит под моей курткой рукоятку отвертки…

Между тем второй, Пётр, срывает с пояса фляжку. Пихает мне в зубы.

— Пей! Пей я сказал! Глотай!!!

Во фляжке — горячее. И, черт побери, больше всего это действительно похоже на чай! Травяной, крепкий, и… магический?

От глотка я совершенно неестественным образом наполняюсь бодростью. Ну то есть не то чтобы прямо бодростью! Но боль в бедре, плече и колене рывком отступает, сознание проясняется и как-то сужается одновременно. В голове возникает легкий звон. Так быстро ни один энергос не действует!

— Хорош! — Петр отнимает флягу и сам делает два глотка. Движения — точные, резкие, но какие-то чересчур сильные, акцентуированные; зрачки — на весь глаз.

— Дай ему телефон, пусть там нарисует, — командует Жора, фиксирующий меня, точно литая статуя.

— Где “там”, алё, Жоржик? — Петр крутит кнопочным телефоном.

— Петруччо, гандон!

— Да в смысле?! Ты сам сказал не смартфон, а звонилку брать! Блин, у него батарея села почти…

— Вон, на капоте пускай рисует, — принимает решение Жора. — Пальцем! Камера есть в этом кирпиче?

— Откуда-на?

— С-сука… Значит, будешь запоминать! Досконально! До последней закорючки, блин! Фотографически!

В досаде он отпускает мое плечо, толкнув. Шатаюсь, делаю шаг, разворачиваюсь к обоим уродам лицом… И в этот момент мои руки оказываются свободны.

Свободны!!!

Нет времени выяснять, как так получилось.

Ныряю ладонью в карман, нащупываю отвертку. Сжимаю.

— Да без проблем я запомню, чо ты, ты же знаешь, — бормочет Петя, делая еще один глоток из фляжки, запрокидывая голову.

— А ну, повернись обра… — командует Жора, его рука в перчатке скользит к ножу на бедре.

На его бедре. В ножнах.

Я поворачиваюсь.

И одновременно с этим выбрасываю руку с отверткой.

Он успевает чуть-чуть отшатнуться — но не отпрыгнуть. Руки у меня задеревенели — но удар хороший. Не зря Егор Строганов качал массу в зале — а Гундрук на спортплощадке учил меня бить.

Наконечник отвертки пропарывает и рвет балаклаву, погружается ему куда-то в щеку. Брызжет кровь.

…Я отскакиваю.

Потому что Жора стоит на ногах — и нож в руке. И он не похож на парня, который сейчас упадет, или на застывшего в шоке.

Увы, эти двое похожи совсем на других людей! На упоровшихся стимуляторами отморозков, которым меня скрутить — всё равно что… глоток чая сделать.

Но пара ничтожных мгновений у меня есть.

И я использую их, чтобы метнуться к берегу. Крутому и скользкому.

Сделав пару стремительных, неловких шагов, прыгаю! — страшнее всего сейчас просто увязнуть в снегу, как дурак.

Но нет.

Разгона и массы хватает — шмякнувшись, я качусь кувырком, сначала не очень быстро, но потом всё стремительнее.

Совсем неширокая речка — но с чистым, открытым замерзшим руслом.

И поэтому, прыгнув вбок, по диагонали, в сторону от моста, я укатываюсь на добрую полусотню метров.

Снег в ушах и за воротом, ссадины на лице, снова резкая боль в колене, потеряна шапка — но это ерунда.

У машины Петя орет:

— Жоржик-на! Ты кретин!

Вскидываю правую руку.

Браслет на запястье вибрирует и издает резкий, противный писк. Надеюсь, те двое его тоже слышат. Предплечье пронзают уколы электротока, но это неважно. После Жориного ножа в бедре — ерунда!

Браслет отсылает сигнал, что Егор Строганов самовольно покинул ту территорию, на которой ему разрешено находиться. И я сейчас искренне хочу верить, что этот сигнал моментально получит полиция сервитута Седельниково, или как он там, и они немедленно захотят наложить на меня ответственность, пускай даже уголовную. Очень надеюсь!

— Жорик, атас!

Со стороны сервитута — мне с речки хорошо видно — на мост вкатывается “Урса”. Из окна торчит Гром, который — тах-тах-тах! — садит в сторону “Детских праздников” из чего-то скорострельного.

Петя взмахивает рукой… Вспышка и громкий хлопок. По мосту расползается черный дым, “Урса” со скрежетом тормозит, но влетает в облако.

Через несколько секунд дым развеивается, а вернее — его уносит! Внедорожник стоит поперек полосы, Гром вывалился наружу, продолжая шмалять в сторону злоумышленников… только тех у машины уж нет. И Петя, и Жора с распоротой щекой, схватив какие-то рюкзачки, стремительно исполняют тот же маневр, что и я — только с другой стороны дороги. Бегут! Но не на речку, а в лес. Я бы даже сказал, ускользают — потому что по рыхлому снегу они движутся очень ловко: вот только что прыгнули в кювет, и уже где-то в кустах!

— Стоя-я-ять!!! — орет Гнедич, тоже выпрыгнув из машины.

Делает пасс — и там, куда ломанулись Петя с Жорой, взметается буран. Теперь уж точно ни черта не видно! Киборг опускает оружие.

…Минут через пять Гром подводит меня к “Урсе”, оказав помощь с тем, чтобы подняться по склону.

Ноги у него оказались тоже металлические — ну по крайней мере, ступни. В снег погружались так глубоко, что со склона Гром при всем желании не скатился бы. А мне, когда схлынул адреналин и эффект бодрящего “чая”, стало совсем хреново — сам бы обратно не влез. Браслет перестал пищать и пускать электрические разряды, едва я приблизился к трассе.

Дядюшка суетится, всплескивает руками:

— Егор! Магическая сила, Егор! Сколько крови успел потерять, а? Живо, живо в салон! Я сейчас подлечу…

— Ты умеешь? — выталкиваю я из себя, плюхаясь на кожаное сиденье.

— Да уж как-то справлюсь! Не целитель, но первую помощь… Врачеств тебе положу, утоляющих черные боли!

Тоже забравшись в машину, опустив ладони мне на ногу, он хмурится, потом становится бледен.

Я снова чувствую, как… лучшеет. Таким же неестественным образом, как от “чая”, только теперь от сырой саирины, которой дядя со мной щедро делится, залечивая все травмы этим универсальным средством. Я уже достаточно знаю о магии, чтобы понимать: так делать нерационально.

— Хватит, Николай. Себя-то побереги.

— Ерунда, — отмахивается Гнедич, — ты не гляди, что я этак побледнел, я просто рыжий. И вообще, там в бардачке “батарейки”. Ты сейчас не усвоишь эфир, а я-то могу! Уф.

— “Батарейки”, — хмыкаю я, — штуки дорогие. — Точно знаю.

— Чепуха, Егор! Если их сейчас не использовать — то когда? И вообще, — он подмигивает, — не забывай, мы же Строгановы! Где можно, зальем деньгами, лишь бы так можно было… Ну, тебе получше?

— Уф… Лучше, ага. Почти нормально.

Плечо и колено абсолютно перестали болеть, и даже бедро там, где меня тыкал Жора, ведет себя хорошо. Рана словно закрылась сама собой. “Залить деньгами” иногда бывает очень удобно.

— Чего эти гады хотели, Егор? Ты понял?

Кривлюсь:

— Ну так, немножко… Расспрашивали про юридические аспекты одной старой сделки.

Гнедич глядит вопросительно, потом хмыкает:

— Ладно… В имении подробно расскажешь, как в себя придешь. Мне и тетке. Хотя, знаешь, Ульяну лучше не волновать без нужды, она — барышня чувствительная…

— Угу.

В машину возвращаются Гром и гном.

— Ну-у? — теребит их дядя.

Щука машет рукой:

— Глухо, ушли разбойники. Зря ты буран поднял, Николай Фаддеич. Даже следов не осталось… А у этих, у них на рюкзачках, я приметил, снегоступы висели. Подготовленные, заразы! Обулись и — фьють! — ищи лису в лесу.

— Ч-черт… А машину их осмотрел?

— Осмотрел, нету там ничего. Небось, в Омске арендовали ведро, чтобы тут бросить. Единственное, что подобрал — вот.

Гном кидает мне на колени холодную окровавленную отвертку.

— Твоё или ихнее, Егор?

— Моё…

— Я так и подумал. То есть кого-то из них подранил?

— Немного…

— Куда ранил?

— Лицо зацепил, щеку распорол.

— Поделом татю, — приговаривает кхазад. — Жаль, с этого толку не будет — у таких стервецов всегда снадобья для регена в потайном кармашке. Но может, хоть шрам останется… Как говорится — Бог шельму метит!

Второй предмет, который гном демонстрирует — пластиковая стяжка.

— Ты снял?

— Да нет, как-то она сама…

— На браслет на твой наползла потому что, — выносит вердикт кхазад, — от этого перекосилась, поэтому и слетела. Ну, вот такие нынче душегубцы пошли! Невнимательные. На твое счастье.

Поворачивается к Гнедичу.

— В общем, Николай Фаддеич! Я бы эти штуковины местным законникам и не показывал. Толку от того нам не будет, только задержка лишняя. Так, в общих чертах обрисуем им ситуацию… Небось, с сервитутских будет довольно. Кстати, вот и они, гляньте! Катят.

По мосту в нашу сторону едет тачка грозного вида. Тоже внедорожник, официального вида — на борту белый орел в черном круге и надпись “Policiya”, — но как будто немного из “Безумного Макса”. Бампер какой-то странный, чересчур массивный, с шипами и крюками. На крыше… Гм. Пушка у них на крыше! Внушает.

— Одна машина на весь сервитут, небось, — ворчит гном, — а уж явились, не запылились.

— Кстати, про полицию, —подхватываю я. — Я, выходит, закон нарушил? Может, меня дальше теперь не пустят? Вернут в колонию?

Гнедич машет рукой.

— Пустое! На первый раз просто заплатим штраф. Это же сервитут! Щука прав, их тут вообще мало волнует всё, что снаружи стены творится. Потерпи еще полчаса, Егор — и поедем дальше. Восемьдесят километров до Тары осталось. Там в усадьбе тебя приведем в порядок. Главное — жив остался. Можно стяжать и прекрасных коней, и златые треноги, душу ж назад возвратить невозможно, души не стяжаешь! Верно?

— А я тебе, кстати, кофе принес, — заботливо гудит киборг. — Вон, стакан в дверце. Это твой! Хотя здесь кофе не тот…

Полицейская тачка останавливается перед нашей, оттуда вылазит усатый дядька в фуражке, в темно-зеленой шинели и валенках. Идет к “Урсе”.

— Из наших, — замечает киборг, — с имплантами. По движениям вижу.

Киборг в валенках, с ума сойти можно…

Во вздохом откидываюсь на сиденье.

— Николай. Самый главный вопрос — а кто это был, а?

Гнедич поднимает рыжую бровь, глядит на меня сквозь пенсне.

— Откуда ж я знаю, кто? Наемники, лихие людишки… Я, Егор, знаю только, кто их послал!

Теперь моя очередь молчать вопрошающе.

— Известное дело, Бельские!

Глава 5. Когда все дома

Почему-то я ожидал, что усадьба Строгановых окажется изящным белым палаццо, раскинувшемся на живописных холмах. Глупо — пора бы уже привыкнуть к сибирским реалиям. Разумеется, уперлись мы в забор, причем какой! Высоченный частокол из черного мореного дуба. Колья заострены кверху, в высоту — метров пять. При ближайшем рассмотрении становится ясно, что бревна-то не простые. Древесина испещрена серебряными прожилками, которые складываются в сложные орнаменты, напоминая то ли морозные узоры, то ли старинные обереги. Прожилки слабо светятся в сгустившихся сумерках.

Ворота — две огромные, словно кованых из черненого серебра створки. Над ними перемигиваются многочисленные индикаторы охранной системы.

— Скажи “друг” и входи, — в голосе искина явственно сквозят ехидные нотки.

— Да друзья мы, друзья, друзьее некуда, — бурчит Николай Гнедич. — И кто только до сих пор использует прошивки с заезженным илюватаристским юмором…

— А раз друзья, то не сочтите за обиду пройти досмотр! — торжествующе заявляет искин. — Прошу выйти из машины… О, рада приветствовать вас, молодой хозяин! Добро пожаловать домой.

Последняя реплика относится только ко мне. Остальных просветили полудюжиной лучей разных красивых оттенков — причем наверняка они были спецэффектом, а настоящее сканирование шло незаметно. Похоже, Строгановы всерьез относились к идее “мой дом — моя крепость”. Хоть это в итоге и не помогло…

От ворот вполне традиционная аллея ведет к просторному деревянному терему с многочисленными изящными башенками. Резные наличники слегка светятся и прямо-таки фонят эфиром.

С высокого крыльца навстречу нам выбегает молодая женщина, которую я узнаю с полувзгляда — и внутренне подбираюсь. Нет, разумеется, никакой угрозы тетка Ульяна для меня не представляет. Но, похоже, она была единственным человеком, который действительно знал и любил местного Егора Строганова. Имитировать его поведение я не собираюсь, так что Ульяна мгновенно просечет подмену.

Она крепко меня обнимает и шепчет:

— Я так скучала, Егорушка! Мы скоро поговорим обо всем, скоро!

Как и в унаследованных воспоминаниях, Ульяна оказалась статной, чуть в теле девушкой с простым, открытым лицом. Носит она джинсы, толстовку и, к моему изумлению, жемчужный кокошник — он странно сочетается с небрежно собранными в высокий конский хвост волосами. Но недоумение тут же развеивается — кокошник оказывается пультом управления домашним искином. Ульяна касается жемчужины и командует:

— Домнушка, накрывай на стол — гости на пороге.

— Бегу со всех ног, барышня, — ворчливо отзывается искин. — Трясутся старые косточки, волосы струятся назад.

Косточки и волосы. У искина. Нескучно живут Строгановы!

Ульяна чинно здоровается с Гнедичем, задает дежурные вопросы. Как дорога, как погода, как Васюганье — тихо себя вело или опять пришлось на магдвигатель переключаться? Николай отвечает обтекаемыми фразами — не хочет с порога беспокоить хозяйку историей моих злоключений.

В просторном холле, над изящной раздвоенной лестницей с резными перилами, висит портрет Парфена и Таисии Строгановых. Вид у обоих суровый, торжественный — словно они знали, что портрет будет использован как траурный. Оба уже официально признаны скончавшимися — три года прошло с их исчезновения…

— Вашу шубу, молодой хозяин, — вкрадчиво шепчет искин, когда из стены выдвигается вешалка. Только тут соображаю, что мои джинсы разрезаны самым неподобающим образом.

— Я к себе сперва, надо привести себя в порядок с дороги.

— Разумеется, Егорушка, — кивает Ульяна. — Ты дома, здесь все будет, как тебе любо.

Я, конечно, без понятия, где тут моя комната, но искин Домна охотно подсказывает, причитая:

— Давненько вы родные покои не навещали, молодой барин, ужо и в собственную горницу путь-дорогу позабыли.

Перебор с просторечиями, не? Я бы Домнушку перенастроил. Но коли Ульяне таково любо…

Горница Егора меньше всего напоминает комнату подростка. Казарменный порядок могли навести слуги, но нет никаких постеров, игр, комиксов… Только полка учебников по высшей математике и, неожиданно, виниловый проигрыватель, рядом стопка пластинок в конвертах. Это плохо сочетается с наполняющим усадьбу хайтеком. Наверное, Егору просто нравился винил.

На тумбочке ровным рядом выложены сложные многомерные головоломки — я бы с самой простой из них возился неделю, и то не факт, что управился бы. Нет, ну какие же мрази те, кто подставил безобидного и беззащитного больного паренька! Формально его, конечно, Мося убил. Убил, только не хотел! Та искра и правда была случайностью — я долго за Мосей наблюдал и понял, что он это не контролирует. А вот хотели Егора убить — и сделали это руками Моси — другие разумные. Те, которые его сюда засунули — именно с этой целью! Но если Егор с его интровертностью даже в приличных школах мгновенно становился парией, то в колонии он был обречен. Причем на самом-то деле суд вынес еще относительно мягкий приговор — по меркам Государства Российского Тарская колония была довольно гуманным пенитенциарным заведением, без телесных наказаний, работы на износ и каких-то особенных унижений. Я не понимал одно время, почему Егора с его психическим расстройством не отправили в профильную лечебницу, но потом выяснил, что психушек для магов попросту не существует, эти вопросы решаются куда суровее. Существование ходячих ядерных бомб, которые не способны себя контролировать, недопустимо.

Наскоро принимаю душ и переодеваюсь в вещи Егора — никаких толстовок и джинсов, только формальные строгие рубашки и брюки. Едва заканчиваю одеваться, в дверь стучат. Ульяна:

— Егорка, можно к тебе?

— Заходи!

Тетка снова обнимает меня, берет в ладони мое лицо. Она почти светится от счастья, а у меня на душе кошки скребутся. Сейчас эта славная девушка поймет, что мальчика, к которому она была так привязана, больше нет.

Но происходит другое.

— Не бойся говорить, я Домнушке велела камеру выключить… — шепчет Ульяна. — Я уже и по письмам поняла, и по тому, как ты теперь держишься… Егорушка, у тебя получилось? Ты обменял? Все, чего тебе не хватило — обменял?

Ого, так Ульяна тоже знает про Договор. Секрет Полишинеля, видать. Наверное, тех кровавых клоунов интересовал не столько он сам, сколько способ его передачи…

Врать доброй девушке не хочется, поэтому отвечаю обтекаемо:

— Все хорошо, Ульяна. Ты же сама видишь. Со мной теперь все хорошо.

— Разве ж от йар-хасут бывает хорошо? — девушка хмурится. — Что они стребовали взамен?

Ответ приходит сам собой:

— Память. Я заплатил почти всей своей памятью. Общие вещи помню, навроде школьной программы. А свою жизнь — урывками.

— Это ничего, ничего, Егорушка, — Ульяна снова сияет. — Главное, что тебе душой бессмертной не пришлось пожертвовать. А память восстановим, я тебе все-все рассказывать буду. Только бы нам с тобой не расставаться больше… Николенька прямо пока не обещал, но намекает, что есть способы. Но теперь пойдем же к гостям, неприлично так долго заставлять их ждать.

К гостям так к гостям. Спускаемся в столовую — и мое внимание тут же полностью поглощает накрытый персон на двадцать, наверное, стол. Он весь уставлен разнообразной снедью. Рыба, соленья, одного только сала четыре вида, а по центру — огромная супница с пельменями. В медном самоваре — пряный сбитень, морсы в хрустальных графинах отливают рубиновым. Все ароматы затмевает невероятный запах свежеиспеченного хлеба. И это после трех месяцев на скучном казенном харче и долгой дороги… Должно быть, урчание в моем животе слышно от самой трассы.

— Пожалуйте к столу! — улыбается Ульяна.

Немыслимым усилием воли отрываю взгляд от еды и сосредотачиваюсь на гостях. Их трое, но два лица новых. Щуку и Грома к господскому столу не позвали, должно быть, они в статусе прислуги и харчуются при кухне.

Другие двое — мужчина средних лет в строгом деловом костюме и бабуля божий одуванчик с пушистой шалью на плечах. Николай встает и представляет сперва меня, потом их:

— Фаддей Михайлович Гнедич, мой батюшка. Олимпиада Евграфовна — бабушка.

Надо же, как плотно Гнедичи здесь обосновались, даже бабулю притащили…

Ульяна гостеприимно хлопочет, расхваливая кушанья, хотя не то чтобы они в этом нуждались — для меня так точно. Налегаю на красную рыбку и моченые помидоры — красота!

Фаддей Михайлович разливает по рюмкам водку. Качаю головой:

— Не пью.

Мысленно добавив “с теми, кому не доверяю”.

Фаддей равнодушно накладывает себе еду с ближайших блюд — даже, кажется, не выбирает.

— Слава Богу, что ты стал воздерживаться от мясного, Фаддеюшка, — кудахчет бабуля. — При твоей подагре это смерти подобно.

— Благодарю за заботу, маменька, но эта напасть более меня не терзает, — ровным голосом отвечает Фаддей.

— Какая благодать, когда семья собирается вместе, за одним столом, — блеет бабуля. — Егорушка, мы так за тебя переживали… Я каждый день перед образом святого Элронда свечки ставила.

— И в более практическом плане наша семья оказывала тебе содействие, — добавляет Фаддей Михайлович. — Мы наняли пятерых адвокатов, пытались доказать, что ты совершал необходимую самооборону… Но, к сожалению, следствие установило, что угрозы ничьей жизни от этого мерзавца не исходило. Так что защита смогла обосновать только состояние аффекта, в котором ты находился на момент совершения преступления.

Интересно, этот Фаддей всегда разговаривает канцеляритом? На редкость блеклый дядька, чуть отвернешься — и мигом забываешь, какое у него лицо. И как только от него произошел такой эмоциональный сын?

— Это было позорище, а не суд! — горячо говорит Николенька, не забывая подкладывать себе на тарелку закуски. — Подонок фон Бахман оскорбил Ульяну, задел твою дворянскую честь! Ты имел полное право убить его на месте. Это же была пусть не совсем по формальным правилам проведенная, но все же дуэль! Должно за братьев сражаться и за жен прекраснопоясных!

И, проглотив с вилки маринованный гриб, дядюшка добавляет:

— И за сестер, и за теток!

Приподнимаю бровь. Не особо разбираюсь во всех этих дворянских заморочках, но вряд ли внезапное убийство не защищающегося человека может быть по каким-либо кодексам квалицировано как дуэль. Похоже, новоявленные родственнички просто льют мне в уши. И где они были, все такие нежные да заботливые, когда не способного за себя постоять Егора избивали ногами в грязном душе? Не бесправные рядовые граждане ведь — дворяне, маги, владельцы крупных угодий.

— И как же ты, Ульянушка, опростоволосилась, что в свой дом допустила эдакого низкого, подлого человека… — гундит бабуля. — Где только была гордость твоя девичья…

— А попробуйте вот эту нельму, — громко говорит Ульяна и с отчаянием смотрит на Николая. Тот успокаивающе кивает ей и принимается вовсю ухаживать за бабушкой, накладывая на ее тарелку закуски и отвлекая от неудобных тем.

Остаток ужина увлеченно обсуждаем еду, погоду, цены на дрова и артефакты — чем не милый семейный вечер. Борюсь с искушением стукнуть кулаком по столу и выставить за ворота всю эту шваль, которая явно каким-то образом наживается на постигших мою семью бедах. Да и случайно ли соколик Николенька припарковал “Урсу” аккурат рядом с фургончиком тех мрачных клоунов? Ну, кто больше Гнедичей может быть заинтересован в передаче Договора?

Но что толку, когда это Гнедичи выхлопотали мне отпуск из колонии и являются моими по нему поручителями? В колонии не так уж плохо — бойцовый кот нигде не пропадет. Но находясь там, я не могу получить жизненно важную информацию.

Поэтому улыбаюсь, ем от пуза и поддерживаю светскую беседу, следя за каждым словом.

***

Мы с Ульяной гуляем по центру города. Морозное утро щиплет щеки. Под ногами громко хрустит утоптанный снег. Солнце золотит заиндевелые карнизы купеческих особняков. Пахнет печным дымом и свежим хлебом из булочной. Мимо проходит казачий патруль, бдительно сканируя окрестности конструкцией из черненой пластмассы и холодного титана, от которой по рукавам струятся оптоволоконные жилы.

— Ты так любил здесь гулять, когда был маленький! — Ульяна серьезно относится к своему обещанию рассказать мне все-все. — Ну как, любил… почти не плакал здесь, то есть не каждый раз. В этой кондитерской мы всегда пили какао и ели ромовые бабы. Однажды в Рождество я подарила тебе красивую книжку про драконов — все карманные деньги на нее потратила! А потом возле этого дома мы встретили плачущую девочку, и ты отдал книжку ей.

Мягко останавливаю поток чувствительных воспоминаний:

— Уля, это все, конечно, очень интересно, но давай-ка поближе к нашим сегодняшним делам. Расскажи мне, как пропали Парфен и Таисия, — не могу называть этих людей “родителями”. — Кто и где видел их последним?

— Получается, что я, — бесхитростно сообщает Ульяна. — В той самой гостиной, где мы вчера гостей принимали. Я всего в третий раз была в этом доме, Тая срочно вызвала меня из пансионата, где я училась. Она не плакала, но я чувствовала, что внутри она вся дрожит. Жизнь с твоим отцом приучила ее к сдержанности, Парфен всей этой чувствительности не терпел… Она твердым голосом велела мне заботиться о тебе, пока ее не будет. Потом Парфен вызвал ее в свой кабинет, и она поднялась. После этого их никто не видел. Все камеры в доме Парфен выключил, а за ворота они не выезжали, транспорт так и остался в гараже. Следствие решило, порталом ушли. Хотя никто из них не умел ставить порталы, а от внешних вторжений дом огражден… сибирские наличники — не простые украшения. Правда, они могли сами кого-то впустить… Больше я ничего не знаю. До сих пор часто думаю — Парфен сейчас вернется и будет зол, что я убрала бумаги с его стола. И Тая расстроится, потому что ее любимая супница разбилась.

— Понятно. А что происходило после их отъезда? Как так вышло, что этот фон Бахман стал жить в нашем доме?

Ульяна насупливается — вспоминать о детстве явно нравилось ей больше. Отвечает нехотя:

— Пойми, Егор, я же даже институтского курса не окончила. Мне никогда не доводилось управлять состоянием. Влиятельной родни у меня нет, подруги — такие же девочки из пансионата, как я сама. Сперва я только заботилась о тебе, это было нетрудно, мы всегда с тобой были дружны. Но все яснее становилось, что Парфен Строганов вернется нескоро… или не вернется вовсе. Мне стали приносить бумаги, в которых я ни бельмеса не понимала — какие-то договоры, счета, регламенты… И тогда объявились Бельские, они по крови даже ближе тебе, чем Гнедичи. Обещали помощь, сказали, все возьмут на себя, — Ульяна шмыгает носом. — Ну, я и подписала для них несколько бумаг. Доверенностей, как потом выяснилось.

— Бельские тебя обижали?

— Поначалу — нет… Я их за заступников держала. И все же к тебе не подпускала, сама с ними договаривалась… уж как умела. А потом они принялись давить — мол, дела идут все хуже. Пугали, что это непременно на тебе отразится — нешто я допущу, чтобы больной мальчик без копейки остался, по миру пошел. Убедили принять в доме Александера — мол, важная птица, на многое может повлиять. И он поначалу вежливо себя держал, а потом уже стал берега путать. Я намеревалась ему на дверь указать, но гнева Бельских боялась… глупая дура… и вышло как вышло.

Ульяна вытирает глаза вязаной варежкой. Обнимаю ее за плечи:

— Полно, ты не виновата ни в чем. Ты делала что могла и не имела возможности предвидеть все. Расскажи, что случилось после моего ареста. Откуда вылезли эти Гнедичи?

— Бельские после того, что случилось с их ставленником, как в воду канули. Я не знала, что делать, где найти надежных защитников… Я боялась… — Ульяна всхлипывает. — Я так боялась за тебя, Егорушка. Плакала целыми днями. Если бы суд не принял во внимание, что ты был в помраченном рассудке… сам знаешь, что случилось бы. И тогда приехал Николенька и все устроил. Сразу сказал, что оправдать тебя не выйдет, но будет колония вместо каторги или… казни. И с тех пор Николенька и его батюшка не оставляли меня своим попечением. Доверенности на Бельских я аннулировала, Гнедичи теперь наши дела ведут. Все наше состояние обещают сберечь и приумножить к твоему освобождению. И самому скорому освобождению поспособствовать.

Ульяна так доверяет Гнедичам, в особенности статному молодому любителю Гомера… А ведь это милое семейство наверняка стоит за попыткой моего похищения клоунами-наркоманами. Жаль, что я не герой боевой фантастики — тогда без затей порешил бы и соколика-Николеньку, и скучного мордой Фаддея, и, хм, бабулю божьего одуванчика? Нет, последнее уже перебор. Почему-то с такими врагами герои боевиков никогда не сталкиваются. В реальной жизни убийство создает проблемы, а не решает их. После такого меня казнили бы или упекли бы на настоящую хардкорную каторгу, не в колонию санаторного типа. Или пришлось бы уходить в бега, навсегда потеряв то, что мое по праву рождения. Короче, не готов я за насилие и убийство платить — ни в каком смысле. А платить придется.

Поэтому нужно действовать умнее — собирать на Гнедичей компромат, искать, на чем они оступятся.

— Понятненько… А ты и Гнедич-младший… у вас серьезно?

Ульяна вспыхивает:

— Рано пока о таком говорить! Мы… душевно дружим. Ты только не думай, Николай ведет себя как подобает, да и я не так воспитана, чтоб уронить честь семьи. И я не буду играть свадьбу, пока ты в тюрьме! Но это же может скоро закончиться, Николенька обещает, можно устроить тебе досрочное освобождение.

— Он сообщил что-то более определенное?

— Тебе следует поговорить с Фаддеем Михайловичем, он — глава рода. А вот и соборная площадь!

Напротив собора — здание из стекла и бетона, в котором слету опознается торговый центр. К нему меня уверенно ведет Ульяна:

— Гостиный двор! Самое время, чтобы купить подарки. В Рождество все мы — немного волхвы…

Глава 6. Лучшее — враг хорошего

Ульяна уже показала мне банковское приложение на своем смартфоне, и сумму на счету я знал. Помимо него, существовало еще множество депозитов и инвесторских счетов, в этом я пока только начал разбираться. А эти деньги были выделены на текущие расходы.

Чтобы понять, что на них можно купить, я решил ножками походить по большому торговому центру. Конечно, порядок цен можно оценить и по сети, но чтобы что-то там найти, надо знать, что именно искать. Лучше просто побродить и поглазеть.

Гостиный двор напоминал земной торговый центр, разве что оказался несколько футуристичнее. Указателей нет, но я заметил, как покупательница сказала что-то вроде “салон нижнего белья “секрет Галадриэли” — и на полу перед ней загорелись световые стрелки. Вместо лифтов — маленькие открытые платформы, тоже с голосовым управлением. По полу шастают глазастенькие роботы-курьеры и роботы-уборщики.

Час спустя я примерно представлял себе, во что обойдется все, что я наметил — это уменьшало сумму на счету незначительно. Да уж, с чем-чем, а с деньгами у Строгановых действительно проблем нет — многочисленные жадные родственнички не успели профукать и малой доли.

Начал я с самого дорогого — с оборудования для дистанционного обучения, рассчитанного сразу на целый класс. Большие мониторы, голопроекторы, компактные клавиатуры, системы воспроизведения и передачи звука… На закупку обучающих курсов я Дормидонтыча уже, считай, продавил, но немного мы назанимаеся с тех трех компьютеров, которые в колонии отведены для использования воспитанниками.

Потом пришла очередь спортивного оборудования — сибирская зима не располагает к занятиям на уличной площадке. Для парней я сам выбрал блочную раму, гребной тренажер и парк гантелей, а про снаряжение для девушек посоветовался с симпатичной консультанткой.

И наконец мы с Ульяной отправились в самый интересный магазин — в книжный. Как же я успел соскучиться по хорошему чтению!

Для начала я скупил весь имеющийся ассортимент школьных учебников, начиная класса так с шестого — у многих были пробелы в знаниях еще из того времени. В магазине нашлись пособия по всем предметам, кроме магических, так что просьбу Немцова поискать учебник Пепеляевых-Гориновичей пришлось отложить до лучших времен. Учебники для взрослых я тоже смел с полок не глядя — по основам цифровой грамотности и программирования, экономики, бухгалтерского учета, юриспруденции. Даже пару книг по садоводству прихватил — в колонии есть пространство, где кто-нибудь при желании сможет весной разбить небольшой огород или цветник. Только психологию решил проигнорировать — в моем мире хватало разного рода инфоцыган, рвущихся переформатировать чужие мозги, и я подозреваю, что такого добра и здесь навалом.

Определиться с художественной литературой оказалось сложнее. Полные собрания сочинений классиков я взял без колебаний — тут большинство фамилий были мне вполне знакомы. А вот современные книги… Я решительно отверг те, где на обложках томные дамочки всех рас и расцветок млели в объятиях могучих самцов. А вот среди тех, где красовались герои меча и магии, отобрал наугад пару десятков — это же приключения, нормальная тема. Научной и особенно космической фантастики обнаружилось прискорбно мало, небольшая полка в темном углу — это я заказал все, не глядя. А вот так называемая серьезная современная литература… И в моем-то мире редко среди нее редко находилось что-то интересное для такого простого парня, как я, а тут я и вовсе потерялся в претенциозных названиях и обложках. “Сингулярность Бездны: хроники невыносимой разумности бытия”, “Криптоалхимия, или Как сделать состояние на философском камне”, “Дети шрамов: киборги Старых Черемушек”… Бросив попытки отделить зерна от плевел, я просто заказал весь ассортимент. В колонии много того, что подвергает опасности неокрепшую психику воспитанников; вряд ли излишне дерзкая литература станет лидировать в этом списке. Пережили сеансы морализаторства от Карася — и “Сингулярность Бездны” переживут.

Напоследок добавляю к заказу школьный ассортимент канцелярки — в колонии шариковые ручки подтекают, а среди линеек трудно найти не щербатую.

Все покупки Ульяна оплачивает с моего счета, и мы оформляем доставку в Тарскую колонию. Там, конечно, эти вещи формально будут числиться не моей собственностью, а спонсорской поддержкой от семейства Строгановых. Но я проконтролирую, чтобы мое добро не осело совершенно случайно в начальственных кабинетах, а использовалось по назначению.

Теперь настала очередь личных подарков. Тут особо не разбежишься: можно выбирать только что-то недорогое, компактное, без электронных или магических компонентов. Немцову я купил набор разводных, трубных и сантехнических ключей — почему-то помимо преподавательских обязанностей он занимался еще и мелким ремонтом, причем, кажется, по собственной инициативе, и вечно жаловался на нехватку инструментов. Воспитанникам следовало выбирать что-то еще более мелкое. Степке я купил карманный мультиметр — авось не сочтут за запрещенный гаджет. Гундруку — специальный набор эспандеров для уруков, а то стандартные он от избытка молодецкой силушки постоянно рвет, не напасешься на него. Фредерике — основательный органайзер для канцелярки. Карлосу — доску-планшет с отделениями для документов, а то надоело смотреть, как он ведет записи, держа бумагу на весу. Остальным — всякие прикольные мелочи вроде ручек с плавающими фигурками.

Сложнее всего оказалось выбрать подарок для Вектры. Ей я хотел привезти что-то особенное, чего не будет больше ни у кого. Вот только что это должно быть? Косметика или всякие женские мелочи — вроде как слишком личное, мы пока не настолько близки. Духи считаются приличным подарком для женщины, но я уже понял, что у снага сложные отношения с телесными запахами. А отделываться стандартной ерундой вроде шоколадки или печатного пряника не хочется.

А что я туплю? Я же здесь в обществе женщины! Нахожу Ульяну, увлеченно листающую отвергнутые мною любовные романы:

— Посоветуй, что подарить на Рождество девушке?

— Ты думаешь о девушке! — радуется тетка. — А кто она, из какой семьи?

Мда, вряд ли Ульяна обрадуется, если я признаюсь, что речь об орчанке… Отвечаю уклончиво:

— Пока рано говорить. Мы… душевно дружим. Нужно что-то простое, но запоминающееся.

— Идем!

Ульяна тащит меня в ранее проигнорированный сувенирный отдел и решительно выбирает среди снежных шаров один:

— Вот это.

Внутри шара — миниатюрная фигурка терема с башенками, странно знакомого… Конечно, это же моя родовая усадьба!

— Наш дом настолько знаменит?

— Еще бы! Уникальный памятник сибирского деревянного зодчества. По одним только нашим наличникам уже несколько диссертаций написано — и искусствоведами, и академическими магами. Раньше мы даже туристов пускали по вторникам — так запись вечно на полгода вперед забита была. Теперь, конечно, никаких посторонних…

Встряхиваю игрушку в руках — вихрь белых хлопьев плавно окутывает изящный терем. Надеюсь, Вектре эта безделушка понравится... как знак того, что я часто о ней вспоминаю.

И тут холл торгового центра прорезает девичий возглас:

— Улька! Да постой ты! Посмотри на меня! Не делай вид, будто меня тут нету и вообще нигде нету!

К нам энергично шагает девушка в элегантном пальто — полы развеваются на ходу. Волосы рассыпаны по плечам, на симпатичном веснушчатом лице — волнение пополам с негодованием.

— Ульяна! Ты что творишь?! Мы с тобой пять лет за одной партой просидели, а теперь мой номер у тебя в игноре?! Я к тебе три раза приезжала — твоя тупая ИИшница меня за ворота не пустила! Чем я тебя обидела?

По мне разгневанная девушка едва скользит взглядом — ее ярость устремлена на Ульяну. Та, однако не теряется:

— Арина, лично ты меня ничем не обидела. Но у моей семьи сейчас сложные времена, мы должны быть осторожны. Моя семья не может рисковать, принимая у себя тех, кто работал на Бельских!

— Твоя семья! — Арина почти переходит на крик. — Эти гады Гнедичи теперь что ли твоя семья?

Вот обе же явно приличные барышни, а скандалят, как базарные бабы… Пора это решительно пресечь:

— Брейк, девушки! Семья Ульяны — я. Мы сейчас спокойно сядем вон в том кафе и все обсудим.

— Егор? Ты теперь разговариваешь? — удивляется Арина.

— Я и раньше разговаривал. Но с теми, кто способен сказать что-то осмысленное. Надеюсь, это твой случай. Вот, давайте за этот столик сядем.

Галантно отодвигаю девушкам кресла. Тут же подскакивает официант — человек. Заведение явно шикарное, рядом тут бюджетный фуд-корт, так он полностью автоматизирован. Ульяна заказывает молочный коктейль с ягодами, Арина — черный кофе без сахара. Я беру чай и сразу два медовых пирожных — у заключения в колонии много минусов, но по крайней мере избыток калорий в рационе тебе не грозит.

— Ты меня сильно обижаешь, Улька. Мы, Колмаковы, не на Бельских работали, а на Строгановых, — агрессивно оправдывается Арина. — Ты же сама Бельским управление всем хозяйством доверила. А теперь мы виноваты в том, что действовали, как ты распорядилась? Слушались тех, кого ты над нами поставила? Или лучше бы мы свои переправы прикрыли? Чтобы транспорт во всей губернии встал?

Ульяна болтает в коктейле соломинкой:

— Фаддей Михайлович мне сообщил, что вы его распоряжения не выполняете. Он вам велел не обслуживать компанию “Зеро”, а вы все равно их грузовики на паромы допускаете.

— А ничего, что у нас с “Зеро” трехлетний договор?

— Договор можно расторгнуть…

— Не всякий договор можно расторгнуть, Улька. И не в одной неустойке тут дело. Слово Колмаковых кое-что значит, хотя твоим ненаглядным Гнедичам на это и наплевать с высокой колокольни.

Пора снова вмешаться. Дожевываю кусок великолепного сметанного медовика и говорю:

— Это все производственные моменты. Спасибо, что сообщила о проблемах с управлением, Арина. Однажды я обязательно с этим разберусь… жаль, не могу обещать, что в ближайшем будущем. А пока расскажи, какие еще у твоей семьи претензии к Гнедичам?

Арина трясет кудрями и начинает эмоционально рассказывать про разного рода производственные проблемы — жаль, я пока не в курсе местных дел и не могу оценить, насколько ее негодование обосновано. Видно, однако, что девушка, несмотря на молодость, всерьез вовлечена в хозяйственные проблемы своей семьи. Хотя по профилю она — маг растений, цветочками сфера ее интересов отнюдь не ограничивается. Когда она рассказывает про безобразно отремонтированную дорогу и убогое состояние складов, у нее даже кончик носика от негодования дрожит.

Ульяна упорно перемешивает молочный коктейль, потом бормочет, не поднимая глаз:

— Фаддей Михайлович говорит, Гнедичам многие завидуют и потому клевещут на них. Оттого и не хотел, чтобы я общалась с Колмаковыми…

Вздыхаю. Скверно, что скоро придется вернуться в колонию и оставить тетку одну в этом гадюшнике. Ульяна явно не подготовлена для того, чтобы вести дела с акулами бизнеса. А у этой Арины, напротив, есть деловая сметка. Хваткая барышня… и интересная. Что, конечно же, не причина слепо ей доверять.

— Ульяна, выслушивать всегда нужно всех… — ладно, основы деловой этики я преподам тетке позже, без посторонних. — Но главное — даже в тучные времена не стоит разбрасываться друзьями. Вот, съешьте по половинке пирожного. Это никому не навредит.

Разделяю второй медовик на две части, а то девушки, как водится, давно исподтишка бросают на десерт голодные взгляды.

Сладкое, как всегда, повышает всем настроение.

— Ну ладно, не будем сейчас о делах, — улыбается Ульяна. — Расскажи лучше, что у вас нового? Как твои домашние?..

***

Дом, который я пока не решаюсь называть своим, отстроен на славу. Есть в нем что-то неподдельно русское. К сожалению, в моем мире весь этот “а-ля рус” сохранился в основном в виде клюквы для туристов: водка, матрешка, балалайка, траченое молью чучело медведя… Здесь нет и следа этой пошлой показухи. Пахнет не лаком и не краской, а воском и древесиной. У массивной голландской печи, выложенной изразцами с ручной росписью, стоит кочерга с волчком, по-хозяйски ухватистая. Стены сложены из массивных бревен, вышитые рушники на полочках не выглядят дешевым реквизитом, хай-тек органично сочетается с народностью.

Кабинет Парфена Строганова стерильно чист. Нахожу взглядом знакомое по судебным материалам место, куда рухнул труп Александера фон Бахмана и камеру, которая все это сняла. Вот тут стоял Егор, возле того кресла — Ульяна…

Что же здесь на самом деле произошло?

— Да, всем нам не хватает твоего отца, Егор.

Резко оборачиваюсь. Фаддей Гнедич вошел в кабинет тихо, я не услышал шагов.

— Та ужасная ситуация, в которую вы с Ульяной попали… Неопытные, беззащитные перед гнусными схемами Бельских. И этот подонок, которого они к вам подослали… нехорошо так говорить, убийство, как ни крути, остается уголовным преступлением… но я могу тебя понять, Егор. И я продолжаю искать варианты, при которых это досадное недоразумение не разрушит твою жизнь.

Ишь, понимальщик сыскался. Однако разговор поддержать стоит:

— Например, какие варианты?

Гнедич-старший неспешно проходится по кабинету и вращает старинный глобус, стоящий на специальном столике.

— Мир велик, не правда ли? В твои годы я мечтал о путешествиях… Где бы ты хотел побывать, Егор?

Отвечаю честно:

— Пока я об этом не задумывался.

— Многие молодые люди между школой и университетом совершают тур по Азии или по Америке, а то и кругосветное путешествие. По меньшей мере ты можешь пожить в Лондоне, подтянуть авалонский… Там, кстати, находятся старейшие университеты Тверди. Никогда не мечтал стать студентом Оксфорда или Кембриджа, Егор?

Пожимаю плечами:

— Странные вы задаете вопросы воспитаннику пенитенциарного заведения с неопределенными жизненными перспективами.

— Так в том и дело, что это не навсегда, Егор! Боюсь пообещать лишнего… но, быть может, мы сможем добиться твоего освобождения куда раньше, чем смели надеяться. Для этого тебе потребуется всего лишь… освободиться от некоторых обязательств.

Строю тупое лицо:

— О чем вы, Фаддей Михайлович?

Гнедич-старший неопределенно поводит рукой:

— Тебе досталось непростое наследство, Егор… Подумай, зачем нести этот груз в одиночку, когда есть родные люди, готовые прийти на помощь? Впрочем, не смею давить. Решать только тебе. Но ты учти, что это позиция только моей семьи, а Бельские, например, готовы на все, чтобы наложить руку на твое достояние. Подумай, готов ли ты рисковать.

Бельские, ну конечно. Экие, право же, злодеи…

— Впрочем, надеюсь, в скором времени я смогу лучше защитить тебя от их козней. Егор, я видел отчеты… ты превосходно проявляешь себя в колонии. Скажи — между нами — что ты думаешь о деятельности Беломестных?

Эх, сказал бы мне кто в далеком сентябре, что я встану на сторону красномордого дундука Дормидонтыча! Я бы этому умнику в рожу плюнул, а теперь… уж лучше знакомое зло, чем новое.

— У Беломестных есть свои недостатки. Но в основном он справляется. Изменения к лучшему налицо…

— Ты полагаешь? — лицо Гнедича-старшего становится обеспокоенным. — А у меня есть сведения, что он занимается казнокрадством и совершенно запустил воспитательный процесс… В руководстве колонией грядут большие перемены, Егор. Перемены к лучшему!

Складываю руки на груди. Как любила повторять бабушка — моя, земная — “лучшее — враг хорошего”.

— И кто же, позвольте поинтересоваться, сделается знаменем этих перемен?

— Об этом пока говорить рано… Но, как ты видишь, семейство Гнедичей понемногу наводит порядок в области, разоренной алчными и недалекими Бельскими.

— Кстати, об этом. Я чрезвычайно вам доверяю, и все же хотел бы лично ознакомиться с результатами вашего эффективного управления.

— Разумеется, о чем речь, Егор! Я рад, что ты проявляешь интерес, — с преувеличенным энтузиазмом отзывается Фаддей Михайлович. — Разумеется, вся отчетность подгружается в систему, ты можешь воспользоваться любым терминалом — например, отцовским — и получить полный доступ по биометрии. К сожалению, на время заключения ты лишен права отдавать распоряжения — таковы законы Государства. Но ознакомиться с результатами управления своим имуществом можешь. От тебя нам скрывать нечего, мы же ни на минуту не забываем, что это твое имущество мы сохраняем и приумножаем, пока ты лишен возможности заняться этим сам.

Киваю. Ну да, конечно.

— Так вот, что касается Тарской колонии, — продолжает Фаддей Михайлович. — Бельские ее значение определено недооценивали. Да, она не приносит дохода, а эти хапуги не способны оценить то, что не исчисляется в твердой денежной сумме. Но ведь юные маги — это будущее страны, каждый уникален и незаменим. И тем важнее наставить на путь тех из них, кто по малолетству совершил ошибки.

Хмурюсь. Не нравятся мне эти рассуждения. То есть, с самими-то рассуждениями все в порядке, я сам в таком ключе иногда думаю и офигеваю от того, что стратегический ресурс Государства за просто так вышвырнут на занюханную обочину жизни. Но мне не нравится, что это все говорит скользкий и мутный Гнедич. Он явно держит фигу в кармане.

— Поэтому работа с воспитанниками колонии становится моим личным приоритетом, — Фаддей Михайлович кое-как имитирует смущение. — Пока говорить об этом рано, но… Фактически решение принято. Я стану официальным попечителем колонии и напрямую включусь в управление. В конце концов, я ее хорошо знаю! Частенько бывал там у вас раньше… по своим делам. В общем, довольно уже ставленникам Бельских бесчинствовать! Я хочу, чтобы ты знал, Егор: родные люди тебя не оставят. Твое будущее в надежных руках.

Фаддей Михайлович — кто он мне, двоюродный дед? — благодушно улыбается. Что там подслушала в канцелярии умненькая Вектра? “Гнедичи мягко стелят, да жестко спать”.

Похоже, даже когда я в одно лицо противостоял всей банде Карлоса, мое будущее настолько туманно не было.

Интермедия 1. Макар. Измерь и ложь во спасение

Правило очень простое: где люди — там стресс, хаос и недосып.

Вот служил я смотрителем маяка. Вся бытность — по расписанию, каждый чих записываешь в вахтенный журнал.

Тут, казалось бы, колония! Тоже должны властвовать распорядок и режим, дни — идти сплошной чередой, сливаться в серую монотонную полосу… Да как бы не так!

Собери кучу разумных… в кучу — получишь бардак, даже если предполагается прямо противоположное. А бардак я не люблю! Приходится разгребать.

И вот, допустим, неделя.

Расписание уроков по магии у меня скачет, потому что коллеги — приезжие учителя, вольные — то задерживаются, то вовсе не появляются. То развезло им дорогу, то замело, то в аномалии подозрительная активность — опасность Инцидента. А потом, появившись, требуют, чтобы им прямо сейчас дали дополнительные часы.

Местная учебная часть относится к этому вот как: затыкает все дырки нами, учителями из числа осужденных. Конечно, очень удобно! Всем, кроме нас.

Дисциплинами я тоже жонглирую: то у нас академическая магия, символы и ритуалы, а то — упражнения по управлению сырыми потоками маны, расширению резерва и тому подобное, эдакая магическая физра. Местным воспитанникам требуется давать и то, и то — по всем направлениям у них провисы и белые пятна, даже в рамках самой базовой программы.

При том ребята-то талантливые! Фонвизина и Карлов — в перспективе великолепные ритуалисты. Сергей лучше схватывает, Фредерика лучше запоминает — но оба молодцы. (Или как про бровастую гному положено говорить — молодица?)

Гундрук Тумуров — у этого своя ниша, и я от нее далек, боевыми искусствами сроду не занимался. За него прямо-таки обидно: понимаю, что боевой маг-урук — максимально удачное сочетание, и потенциал у парня огромный! Только вот нет здесь специалистов по раскрытию такого потенциала. В итоге Гундрук в колонии — точно северная лайка в городской квартире. Изнывает! Выручает природная лабильность психики орков. Парень интуитивно нащупал для себя подходящий канал сброса энергии: “бунт против бунта”, целенаправленная позитивная социализация. Дается она ему тяжело — зато жить не скучно. Ну а я, как могу, помогаю: учу тонким настройкам в обращении с саириной, раз уж сам не силен в рукомашестве. Не научится урук от меня супер-приёмчикам — так хоть массаж сможет делать! Без риска расплющить пациента.

Кстати, наличие Гундрука на магических тренировках весьма полезно, хотя и малоприятно. Я раньше с уруками не имел дела — а при них с эфиром работать и вправду… э-э… специфично! “Как свинарник чистить”, по выражению Тихона Увалова. Ну да, ну да. Поэтому на занятиях я урука ставлю то ближе, то дальше от основной группы — словно блины на штанге меняю, очень удобно.

А кто эфирный оператор от Бога — это Максим Саратов. Снага! Вот уж не ожидал. У него тоже редкая специализация — вроде как стихийник-природник, однако без конкретного уклона. А поскольку у орков всё не как у людей, тоже ума не приложу, что с этим делать. Пока что качаем Мосе объем каналов, чувствительность и способность к сложным манипуляциям, вот это всё. Дальше видно будет.

Ну и последний — по росту, но не по способностям! — в этой команде орков, которых черт знает, чему учить — гоблин Стёпа Нетребко. Крашер, как их называют в эхони, а по-простому — маг-механик. Ладно, соврал, с этим попроще, чем с остальными. Я всё-таки сам маг давления, то есть тоже физик. У Стёпы проблема не столько с эфирными манипуляциями, сколько со школьными знаниями. Ему нужно и физику, и анатомию, и математику — всё подтягивать, и выстраивать в голове единую картину мира — чтобы он сам понимал, что своей магией с миром творит. Причем ровесники Стёпы в нормальных вузах уже сопромат изучают — а этот еще с физикой 5-го класса не до конца разобрался. Зато — талантище!

Помимо орков, отдельная песня — двое эльфов. Вот как нужно было запустить педагогический процесс, чтобы эльфы оказались в отрезках, а? Причем данные тоже выдающиеся у обоих.

Разломова — пиромант с огромным резервом, вот только свои способности не контролирует ни черта. Как и свои эмоции. Насколько я удивлен, что вот такой, понимаешь ли, огненный цветок возрос у лесных галадрим, настолько же не удивлен, что Аглая загремела сюда. Среди соплеменников явно была… рыжей вороной.

Гортолчук Эдик — тот больше похож на эльфов, которых я видел. На того же Каэльфиарона, земля ему пухом — хитрый, скрытный, гордый. Хотя правильнее будет сказать “с болезненно обостренным чувством собственного достоинства”, как и Аглая. Профиль у него обычный — призыватель, — а вот специализация редкая — инсектор. Так-то большинство разумных насекомых не жалует, и инсекторов среди призывателей — ничтожный процент. В общем, у парня в голове куча тараканов — во всех смыслах этого слова. Среди “отличников”, с Карловым, он как-то стабилизировался, а вот с отрезками, я боюсь, совсем поплывет.

Так вот! Возня с этими самыми отрезками — отдельно от занятий. Просто потому, что на занятия они почти не ходят. А вылавливать их для беседы требуется по одному, потому что если прийти в подвал, где эти кадры тусуются, дебаты я не выиграю. Пробовал уже однажды толпу нетрезвых юношей увещевать в их, юношей, неправоте — и на их территории. Так себе вышло. Можно, конечно, применить силу — то есть магию. Шугануть, напугать, рявкнуть, тем самым возвысив авторитет. Только, во-первых, метод это паллиативный. Не наш метод, по хорошему-то. А во-вторых, браслет у меня на запястье тут же сочтет заключенного Немцова агрессором, нарушителем режима. И током шарахнет. Ему, браслету, неважно, что некоторые оболтусы иначе не понимают. Монополия на насилие — у персонала!

Поэтому я пытаюсь ловить отрезков где-то на нейтральной территории. По очереди. Вчера вот главного — Никиту Бугрова поймал! И тот, кажется, счел меня достойным беседы потому лишь, что у меня срок за убийство. А так бы и не снизошел.

— Я предлагаю тебе, — говорю Никите, — самому повлиять на то, как в колонии жизнь устроена.

— Ну?

— Картошку мну. Завтра пацаны будут выбирать, какой тренажер заказывать. За свои, подчеркиваю, за свои деньги. Или не тренажер, а наборы для лапты. Приходи на собрание, скажешь слово.

— Да ну…

— Баранки гну! — это я у одной знакомой с Сахалина подслушал. — Такие действия имеют смысл, Никита. Здесь больше свободы, там больше свободы. Тренажеры, собственные финансы, учебники. Слышал историю про лягушек в банке с молоком? Понемногу расширим рамки возможного. Отстоим собственные права — заставим администрацию уважительно к нам относиться.

И не удерживаюсь:

— Или тебе совсем пофиг?

— Ну.

Хочется ляпнуть “лизни слону”, как у нас в детстве говаривали. Вместо этого я внимательно смотрю парню прямо в глаза. А взгляд у меня, знаю, тяжелый. Никита тоже не выдерживает, с пыхтением косится вбок. Молчит.

И когда я, вздохнув, обхожу его, чтобы идти дальше, разражается спичем:

— Да херня всё это! Лапта? Туфта!

— Почему? — спрашиваю я. — Я тебе предлагаю хорошим делом заняться — ты идешь в отказ. Обоснуй.

— Да потому что вот! — Бугров трясет у меня перед лицом браслетом. — Расклад — вот он! Расклад — мы тут зэки, и хрен знает, какие у нас права. Ни-ка-ких! Всё остальное — туфта!

И сам, свирепо на меня зыркнув, топает прочь. Кажется, даже плечом хотел двинуть — но побоялся.

…В общем, беготня за отрезками и такие вот перепалки — отдельное развлечение.

Плюс моя занятость в качестве разнорабочего. Кроме шуток, специализация по давлению очень помогает находить неполадки в системах бытовых коммуникаций. И за несколько месяцев, проведенных в колонии, бригаде под моим управлением всегда было, чем заняться. Тут ведь как раз отопительный сезон начался! А у колонии, как я выяснил, по два контура отопительных (и не только) коммуникаций — один современный, завязанный на электричество, а второй, так сказать, более традиционный. На случай Инцидента.

Угрозой последнего особенно озабочен мой сосед Лукич. Инциденты, когда эманации Хтони затапливали наш новый дом, происходят относительно редко — говорят, где-то раз в три года. Случаи вроде сентябрьского — с осадками из рогатых гусениц — те не в счет. Когда же случается серьезный Инцидент… В эти периоды в колонии вырубается электричество, а вся охрана занимает круговую оборону. Должен включиться охранный периметр из рун — сам собой. Говорят, сделан он на совесть — и за всё время существования этого места порождения аномалии ни разу не оказались внутри, за стенами. Вроде бы, тут у нас безопаснее даже, чем в самой Таре — при Инциденте возникает этакий “глаз циклона”.

Но проверить это доподлинно нам пока что не довелось — поэтому Лукич очень нервничал! Он ведь, во-первых, киборг. А киборги в Васюганье, гм… Как водолазы в пустыне, только хуже. Во-вторых, Лукич непосредственно отвечает за все магтех-контуры внутри и снаружи нашего заведения — кроме системы браслетов. В-третьих, Лукич кхазад! А кхазады — парни хозяйственные и бардака не любят. Собственно, как и я. Бардак — и угроза хтонического Инцидента, даже не знаю, что мне больше не по душе!

Поэтому мы с гномом облазили весь “рунный” периметр — на самом деле, помимо рун, там было много всего: и “подвешенные” заклинания, и ритуальные “закладки”, и эфирные ловушки. Когда закончили, у меня в блокноте стояло сотни три галочек — “проверено, сработает”. Периметр тут сделан действительно хорошо, многоуровнево. Уж на что я — после одних давних событий — тревожусь насчет защиты от Хтони, здесь можно было только сказать “фух, слава Илюватару”. Что Лукич немедленно и озвучил.

Вообще, в камере я неожиданно отказался миротворцем, парламентером и третейским судьей. Потому что в какой-то момент обнаружилось, что Лукич и Солтык Маратыч терпеть друг друга не могут.

Разногласия у них всегда были какие-то дурацкие: к нашему тюремному быту не имели отношения, зато идеологическую глубину — бесспорную. Соответственно, один был илюватаристом, второй — мистиком, один — за киборгизацию, второй — против; один боролся за экологию, второй — отрицал ценность этой борьбы… Один был за царевича Дмитрия, другой — за Василия; один открывал форточку, другой закрывал… а, нет, тут уже дело касалось реальных интересов! В общем, тот раз, когда я привлек их к начертанию контура для отправки элементаля-гонца, оказался единственным, когда эти двое что-то делали вместе.

После того, как я расшевелил здешний образовательный процесс, Лукич и Маратыч начали также состязаться за умы и души учеников. Как и я, оба теперь вели полноценные занятия — и вот Лукич, сверкая огнем глазного импланта и потрясая протезом руки, декларировал, что инженерный магтех — это главное, в чем надлежит разбираться магу, а Маратыч, мохнатой горой возвышаясь над кафедрой, пищал тонким голосом о превалирующем значении алхимии и исследований в области хтонической биологии. При этом ни один, ни другой собственно магами не были, но в теории разбирались неплохо.

Поэтому фанатами Лукича стали Степа Нетребко, у которого глаза разгорались при виде имплантов (я бы на месте Лукича опасался!) — и, внезапно, Максим Саратов. Этому нравились чертежи и вообще черчение. Снага мог долго сопеть и чего-то там кружить циркулем, хотя явно не до конца понимал расчеты.

А вот к Маратычу на его занятия из подвала отрезков являлся Бледный. Я как-то раз заглянул на такой урок: Маратыч соловьем пел, мол “жучки падают в чан с дивной избирательностью” — так Бледный едва шею не свернул, внимая лектору.

Гоблин Шурик тоже стал дрыхнуть чуть меньше, когда в расписании у воспитанников появились реальные занятия по физкультуре. В основном парни и девушки всё так же бегали вокруг корпусов, но иногда Шурик мог раздухариться и дать им разминку, а то и правильные движения кому-то поставить. В особенности они спелись с Гундруком: гоблин даже принимал у этой орясины какие-то индивидуальные зачёты по прыжкам со скакалкой и кульбитам на бревне. Один раз они специально устроили на бревне ледяную корку — Стёпа потом после них нос расшиб и очень переживал.

Но в основном Шурик всё так же проводил время в койке и кемарил — свары Лукича и Маратыча не занимали его нисколько. Это был мой самый молчаливый сосед. Если не считать его храпа!

Таким образом, всю неделю я носился словно белка в колесе. Едва успел передать через любезную Татьяну Ивановну частное письмо опричному подполковнику Коле Пожарскому. Старый друг после всех моих злоключений от меня не отвернулся и продолжал деятельно интересоваться моей судьбой. Местным надзорным органам мы с ним оба не доверяли, поэтому переписка шла по неофициальным каналам обычной почтой, в обход цензуры господина Беломестных.

Преподавание! Лопнула батарея! Проверка контура! Воспитательные беседы! А задремлешь днем — тебя будит Маратыч, что-то передать Лукичу. А лично они не общаются.

Поэтому… Между моей беседой с Бугровым и визитом к Фёдору Дормидонтовичу Беломестных, начальнику нашего заведения, прошло время. И всю эту неделю я вертел в голове слова Никиты, который — как ни крути! — а был прав.

Толку-то от покрашенной спортплощадки? От “кулька”, где теперь можно купить печенье? Да даже от доступа к финотчетности? То есть, конечно, всё это важно. Формирует у наших ребят привычку к самостоятельности и всё такое.

Но главного у них нет.

Свободы пускай не решать — понимать хотя бы, что вообще для них исправление. Они здесь — зачем? Потому что турник покрасить — дело благое, но вроде бы мы тут не по этому поводу собрались.

…Тук-тук.

— Кто там пришел, Немцов? Заходи давай!

Перешагивая дверь кабинета Федора Дормидонтовича, я был исполнен идей. Но…

— Почему холодно, как у пингвина в жопе, Немцов, а?! — встречает меня Дормидонтыч.

Действительно, в кабинете прохладно.

— На три градуса выше, чем в казармах, — отвечаю я, чувствуя укол досады.

Что ж он мне сразу пытается указать место, а? Меня подобными мелочами не пробить, конечно. Только вот я с серьезным разговором пришел! Но начальству, похоже, похрен.

— Ваше! — тут же орет Беломестных, — высокоблагородие! Понял? Ты чего, Немцов? Особенным себя возомнил? У нас тут незаменимых нет!

Ей-богу, он сейчас скажет “выйди и войди как положено”.

Опускаю глаза долу.

— Так точно, Ваше высокоблагородие. Понял. Виноват.

— Ну так вот, Немцов! Я у тебя, стерлядь, не спрашиваю, сколько в казармах! Я у тебя, понимаешь, спрашиваю: почему! У меня! В кабинете! Холодно! Как у снегурки! В…

— У пингвина, Ваше высокоблагородие. Всё-таки у пингвина.

— Совсем охренел?!

Я произвожу пару несложных трюков: в кабинете становится немного теплее, а вот орет Дормидонтыч не очень громко. То есть, он, конечно, сильно орет... но мне слышно не очень. На него мне воздействовать браслет не дает — а на давление в комнате ведь могу же!

Дормидонтыч громко сопит, смотрит на меня, как солдат на вошь. Решает, что хватит с него. Или с меня. Буркает:

— А ну, чаю дай!

Чайник у него в углу кабинета, аккурат за бюстом Дмитрия Иоанновича. Горячий.

— В чашку налей и сахару ложь побольше, — командует Дормидонтыч.

— Ложь во спасение, — откликаюсь я.

— Чего?

— Ложь во спасение — это неправильно, говорю. Правильно — “клади”.

— Немцов, ять! Потрынди мне тут. Три ложки ложи, понял? С горкой.

Я выполняю его указания, начальник хватает чашку и начинает со вкусом сёрбать, погружая роскошные усы в чай.

— Ну, чего пришел? Говори.

— По двум вопросам.

Стараюсь держаться максимально корректно — мне важно, чтобы он меня услышал и согласился. Плохо вот, что Егор недавно уехал. Нужно было с ним вместе идти на прием.

— По двум, ишь… Излагай.

— Вопрос первый — так называемая “отрезочная”.

— И что там стряслось?

— Ничего не стряслось, Фёдор Дормидонтович. Но стрясётся. Если этот притон не закрыть.

Поскольку начальство любит, чтобы ему сразу предлагали решения, я и предлагаю:

— Готов заняться этим вопросом. У меня уже доски отмеряны и профнастил: заколотим вход аккуратно, надежно. Красиво.

Смотрю в моргающие глаза Беломестных: тот не въехал. Надо пояснить:

— Подвал этот, кроме отрезков, никем не используется. Давайте его попросту закроем? Вы только добро мне дайте, Федор Дормидонтович.

— Хе! Много ты понимаешь!

Его высокоблагородие допивает остатки чая.

— Ты, Немцов, хоть и ученый, и маг к тому же, а в этом деле не разбираешься.

Кажется, его очередь пояснять.

— По-твоему, Немцов, зачем нам система эта? Отличники, масса, отрезки? А?

Любопытно, что это второй вопрос, по которому я пришел. Отвечаю:

— Система эта, во-первых, нужна для контроля. Чтобы было возможно и наказание, и поощрение: движение по шкале и вниз, и вверх.

— Кумёка, Немцов! А второе?

— Во-вторых, Федор Дормидонтович, есть поговорка такая: хочешь что-то проконтролировать — измерь. Ваше ведомство тут занимается исправлением воспитанников, — сбиваюсь на миг, — воспитанников и нас, взрослых. Так вот. Чтобы контролировать исправление, нужна шкала. В нашем случае — на браслете. Желтый, зеленый, красный. Ведь так?

— Молодец, соображаешь, доцент, — радуется Дормидонтыч. — И сказал хорошо как, а? “Хочешь проконтролировать — измерь…” Цицерон! Я теперь тоже так говорить буду! Ну-ка, налей мне чаю еще!

Ей-богу, не ожидал, что Беломестных знает Цицерона. А впрочем, может, я о нем чересчур плохо думаю? Подполковник всё-таки! С жизненным опытом мужик…

— Только насчет отрезков ты не прав, — просвещает меня мужик с жизненным опытом. — Учет, контроль… Это еще не всё! Вот скажи мне, кто там у нас в отрезках?

— Ну как же. Бугров, Гортолчук, Разломова, Увалов…

— Вот! — перебивает меня Дормидонтыч, кидая четыре куска рафинада в чай. — Эльфы! Тонкие натуры!!! Думаешь, так случайно вышло? Э, нет!

Подняв толстый палец, важно встопорщив усы и уставившись на меня глубокомысленным взглядом, он изрекает:

— Со-ци-аль-ная динамика! Понял, Немцов?

— Что это в данном случае значит?

— А то и значит! Что вот такие снежинки эльфийские скатываются на самый низ. И это, Немцов, хорошо!

— Почему? — спрашиваю я, уже зная ответ.

— Потому что, Макар Ильич, в таких условиях куда выше шанс стресс-инициации! Каковые являются нашей третьей и главной целью! Вот так-то!

Беломестных самодовольно сёрбает, я в досаде прикусываю губу. Как же я ненавижу этот подход! И всегда ведь сторонники выставляют его как некое тайное знание, верх практической философии. Мол, вы тут, конечно, можете рассуждать о гуманизме, но мы-то знаем, как дела делаются…

Тоже мне, тайны арагонского двора. Впечатляет лишь тех несчастных юных магов, которые этот подход на себе испробовали. “Это что значит, вы меня специально мучили? — Добро пожаловать в реальную жизнь, сынок!” Ненавижу такое.

Делаю медленный вдох и выдох.

— Федор Дормидонтович. При всем уважении. Система не обязательно должна быть такой. Стресс может быть позитивным тоже. Помните, несколько лет назад в газетах писали — “феномен Пепеляева-Гориновича”?

Беломестных хмыкает.

— Ну-у! Что предлагаешь?

— По инициативе Егора Строганова в колонии вводятся элементы самоуправления. Я полагаю, это очень правильно.

Дормидонтыч при упоминании Егора морщится, но тут же напускает на себя деловой вид.

— Так. Продолжай.

— Я, Федор Дормидонтович, считаю: самоуправление важно распространить на самый главный аспект.

— Это на какой?

Развожу руками:

— Который мы только что обсуждали. Измерение своего исправления! Движения вверх или вниз. Понимаете?

Начальник глядит на меня с каменным лицом, поэтому торопливо поясняю:

— Воспитанники должны понимать, что это за шкала такая, иметь возможность обсудить это. А в идеале — сами определять, кто из них в какой зоне.

…Беломестных начинает хохотать.

— Сами? Ты чего, Макар, им предлагаешь решать, кто масса, а кто отрезок? Они тебе нарешают! А-ха-ха! Хо-хо! Да ты блаженный, Макарушка!

— Так что же, — рявкаю я в ответ, — лучше, когда мы их гнобим и уродуем, лишь бы ребята с отчаяния инициировались? Так, что ли?!

Гляжу на него в упор.

Беломестных опрокидывает на китель остатки чая.

— А-а, зараза!!! Пошел вон, Немцов! ВОН, Я СКАЗАЛ!

Перекрывая начальственный рык, в зимних сумерках за окном раздается вой. Нарастающий вой. С севера!

И тут же ему вторит другой. С запада, кажется. И с востока!

— Э… Это чего, Немцов?! — бормочет в недоумении Беломестных, перестав орать.

— Это Инцидент, Федор Дормидонтович, — отвечаю я. — Руны срабатывают. Если кто-то сейчас за воротами — срочно внутрь! А вообще, можете не волноваться. Периметр тут профессионально устроен.

И добавляю, не удержавшись:

— В отличие от всего остального.

— Во-о-он пошел! — снова орет подполковник. — Потрынди мне тут! У меня Инцидент, а ты!!!

Пожав плечами, направляюсь к двери. Беломестных хватается за телефонную трубку, таращит глаза.

— Стой! Макар! Ты говоришь, мы тут под защитой?

— Как у Фродо за пазухой, Ваше высокоблагородие.

— Эт-то хорошо… Но что с Тарой?

— А вот Таре я, Федор Дормидонтович, не позавидую.

Беломестных, так и не подняв трубку, опять кладет ее на рычаг. Трет переносицу. Глядит на меня растерянно.

— Ч-черт… А ведь там Егор.

Глава 7. Накануне Рождества

— Николай, не пора ли тебе осадить с настойками? — замечает Фаддей Михайлович, хмуря кустистые брови. — Добро, ты бы ограничился аперитивом. Так ведь уже чай подали.

— Вино человеку — и бодрость, и крепость, — парирует дядюшка, и замахивает шестую рюмку клюковки, закусив без церемоний ложкой варенья с кедровым орехом. — Егор, может, таки составишь компанию?

— Нет.

За всё время в родительском доме я не выпил ни капли, и дядюшке посоветовал бы не налегать, а то он который день уж — пьет да спит. Впрочем, кому дать ему эту рекомендацию, найдется и без меня.

— Николай Фаддеевич, служба вечером, — робко замечает Ульяна. — Прилично ли будет в храме под шофе появляться? Да и в сон вас станет клонить — нехорошо…

— Служба? — изумляется дядюшка. — Мы разве туда хотим?

— Так ведь рождественская служба сегодня, праздничная! — удивляется в ответ Ульяна. — Мы и так на утреннюю не пошли… И пост не держим… Ну это, допустим, потому, что Егор приехал…

О, теперь понятно, почему тетушка печально вздыхала, когда я пирожные наворачивал и ей подкладывал. Ладно.

— Но уж на вечернюю — грех не пойти!

— Да я ведь, Ульянушка, знаешь, человек не религиозный… — тянет дядя, но тут Гнедич-старший, кажется, пинает его под столом ногой.

А бабушка-божий-одуванчик Олимпиада Евграфовна неожиданно лязгает:

— Николай! — как тот киборг.

Дядюшка с кислой, досадливой миной (тут же как у Фаддея стала) отодвигает рюмку. И торопливо бормочет:

— Но в Рождество-то, конечно, сам Бог велел церковь посетить… “Дым благовонный восходит к небу, жертвы пылают и боги внемлют мольбам смиренным земных сынов”, гхм, да… Это, конечно, немного из другой оперы… А что туда надевать полагается, Ульянушка? Ноги у меня там не замерзнут?

Ульяна, радостно улыбнувшись, начинает объяснять дядюшке, как проходит рождественская служба.

Я маленькими глотками пью крепкий горячий чай — хочу поскорее уже закончить обед и подняться наверх.

В отцовский кабинет.

Слова тетки никак не давали мне покоя. Парфён с Таисией исчезли оттуда — из кабинета. Ну, скорее всего. Фантастика?

Да, но нет — я в этом мире и сам уже путешествовал порталами. Правда, порталы в мирок йар-хасут открывались совсем не просто: только в Хтони, только в каких-нибудь стремных, глухих уголках болот, будь то зеркало глубокого омута или арка из вывороченных корней; только если тебе повезет. Ну то есть наоборот — не повезет.

Но один раз я перенесся в какое-то странное место прямо из карцера — тогда, в самый первый раз. До сих пор до конца не понял, что это было и где я, собственно, побывал. Приступ лунатизма? Может, тот зал с кровожадным жертвенником тоже находится во владениях болотных карликов? Черт знает.

Но.

Всё-таки…

Если Парфён с Таисией исчезли из кабинета, и коль скоро Парфён тогда был официальным главой рода Строгановых, то есть тем человеком, который и представлял “нашу” сторону Договора… Почему бы не предположить, что у него был свой способ перемещаться в аномалию? Вип-такси для главного Строганова, так сказать. Вряд ли он туда постоянно катался, но вот как раз на такой случай…

Вежливо отвязавшись от назойливого Фаддея Михайловича, я досконально исследовал отцовский кабинет на следующий же день после приезда в имение. И действительно кое-что обнаружил.

То есть, сначала, конечно, я уделил внимание шкафам — книжному и несгораемому. Но несгораемый был открыт до меня и стоял пустым. Ульяна сказала, что сделали это еще Бельские в ходе расследования исчезновения Парфёна. На полках книжного я перелапал и пролистал вообще все тома, которые там стояли, в надежде, что сейчас откроется потайной ход.

Книжки попадались интересные! Но проход никуда так и не открылся.

После я методично облазил весь письменный стол — включая нижнюю поверхность столешницы и пространство за ящиками, где могли оказаться, теоретически, тайники.

Как бы не так.

Стол был, конечно, роскошный — мореное дерево со встроенным сенсорным дисплеем, бронзовая чернильница и пресс-папье из малахита соседствуют с беспроводной станцией для зарядки гаджетов; винтажная зеленая лампа светит магическим светом. Роскошный — но информации, мне интересной, не хранил.

Ну или, как говорил телевизор у мамы на кухне, “всё уже украдено до нас”.

Допросил Домну — но ИИшница никаких секретов тоже мне не поведала, только заботливо посоветовала: “Присядь — утомился, чай! Ишь, всю комнату перерыл!”

Ну, я и присел. В “отцовское” кресло. Весьма, кстати, неудобное — спинка резная, выпуклая, изображено, что два соболя держат щит с изображением медвежьей башки; деревянные подлокотники в виде рукоятей топоров. Моя левая рука скользнула по левому топору — прикольный же! — и… аущ!

Деревянное лезвие оказалось чересчур тонким и хорошо лакированным — натурально слегка порезался.

И тогда лежащий на столе камень на черной подставке, похожий на кусок сыра и подписанный как “Уникальный образчик метеоритного железа. От дирекции Ирбитской ярмарки Парфену Сергеевичу на 50 лет с уважением” — этот камень вдруг замерцал.

Над ним соткались из воздуха три… Правильнее всего было бы сказать — иконки.

Три иконки порталов, миниатюрные “кроличьи норы”, висящие над столом.

Каждая была подписана.

“Лодочная переправа” — слева.

“Дворцовая палата” — по центру.

“Верхние болота” — правая иконка.

Я закаменел.

Это… Возможность перенестись туда? А обратно — как? Оба раза, что я побывал в Изгное, выбраться оттуда наружу становилось отдельной задачей!

Поэтому я завис — левая рука на подлокотнике, правая над столом… Закаменел, завис… Но секунд через десять расслабился.

По висящим в воздухе червоточинам было как-то интуитивно понятно, что они не настоящие. Иконки и есть. От них даже колебаний эфира не исходило.

А когда еще через некоторое время я решился коснуться правой — доподлинно убедился, что иконки еще и неактивные.

Вообще ничего не случилось! Был нужен какой-то пароль, чтобы “такси” заработало.

Я несколько раз произнес фамилию “Строганов”, и даже, набравшись храбрости, ткнул в сторону иконок левой рукой с порезанным пальцем.

Глухо.

Допрос Домны тоже результатов не дал.

Едва я из кресла встал — три иконки исчезли, а чтобы их вызвать, пришлось снова раскровить палец.

Ясно… что ничего не ясно!

Всё это я проделал еще на второй день своего пребывания в доме, и дальше с тех пор не продвинулся. Решил пока сосредоточиться на более прозаических делах — разобраться, во-первых, в своем имуществе, во-вторых, в том, что сперва Бельские, а потом Гнедичи с ним намутили-накрутили. Не сразу привык к интерфейсу терминала, и, как и сказал двоюродный дед, моя личная электронная подпись действительно была заблокирована на время отбывания наказания — это не козни Гнедичей, а закон Государства Российского. Но ознакомиться с материалами, касающимися управления моим имуществом, я имел право и возможность.

Да, Строгановы действительно были богаты. Мне принадлежали десятки крупных и мелких предприятий по всей области: лесовырубки и лесопилки, химические и фармацевтические комбинаты, машиностроительные заводы, ГЭС, целлюлозно-бумажные фабрики, местные сети связи, агропромышленные комплексы, научно-производственные предприятия, инфраструктурные объекты.

Разобраться в непривычного формата отчетности оказалось непросто, но экономическое образование на Земле дают фундаментальное, так что скоро я приноровился и выяснил основные моменты. Доверенности, действительно, были оформлены на Николая Гнедича. Тетка этому хлыщу доверяет, и едва ли мне удастся убедить ее, что это он устроил мое похищение. Но даже если Ульяна каким-то чудом поверит племяннику, которого привыкла держать за паренька не от мира сего, и выгонит родственничков взашей — все равно она “не понимает в бумагах”, а значит, придется допустить до управления кого-то постороннего. По мере вникания в дела я понял, что Гнедичи всерьез намерены отжать мое имущество, поэтому управляют им, как своим — то есть не так уж плохо.

Проблем, как водится, хватало, но в принципе лесопилки пилили, заводы и комбинаты работали, продукция регулярно вывозилась и продавалась, прибыль оседала на счетах — словом, колесо сансары вертелось исправно. Наверняка много где наемные управляющие приворовывали, но тут надо было разбираться не по официальным отчетам, по-хозяйски, с личными инспекциями, сравнением первичной отчетности с итоговой и разговорами по душам. Словом, чтобы вплотную этим заняться, следовало освободиться из колонии, лучше всего — добиться отмены приговора и тюремного срока.

А для этого придется найти, что толкнуло робкого парня Егора на жестокое убийство. Что-то, пропущенное многочисленными судебными экспертами. Я не верю, что побуждение к убийству было его собственным, исходило изнутри.

С помощью всевидящей и всепомнящей Домны я изучил последние недели, которые семнадцатилетний Егор провел в этом доме. Отсюда он надолго не отлучался, а вот посетителей у него было довольно много: учителя, врач-дефектолог, мануальный терапевт, тренер и даже месмерист — Егора пытались лечить гипнозом. В принципе любой из этой толпы имел возможность оказать воздействие, которое в конечном итоге привело к убийству. Я с тоской подумал, что придется отсматривать долгие часы записей в поисках чего-то подозрительного — а времени у меня оставалось всего ничего. Но все оказалось куда проще.

В спальне Егора, как и в других частных помещениях, камеры не было, но занятия и осмотры шли в классной комнате и полностью фиксировались. Когда я запросил у Домны сведения, выяснилось, что все посещения записаны — за исключением сеансов гипноза. Почему именно эти записи, единственные среди всех, отсутствуют, Домна объяснить не смогла, хотя и перешла со своего исконно-посконного говорка на холодное механическое “произошла неизвестная ошибка, обнаружено необратимое повреждение данных”. Кто бы ни пытался замести следы, он сделал это слишком грубо и оставил мне пусть слабую, но все же зацепку.

А еще — помимо расследования — были прогулки, покупка подарков, трапезы, задушевные беседы с Ульяной — так и прошли дни моего отпуска.

Сегодня Ульяна собирается в церковь, завтра — праздничный обед. Подарки под ёлочкой. Ну а послезавтра — обратно в колонию!

Чтобы хоть немного больше узнать не только о строгановском бизнесе, но и делах с йар-хасут, нужно ускоряться с решением здешних загадок.

Поэтому торопливо допиваю чай, не обращая внимания ни на религиозное просвещение, которое для Коленьки устроила радостная Ульяна, ни на унылые попытки Фаддея Михайловича втянуть меня в очередную беседу с многозначительными намеками, ни на искрящийся за окошком снег.

Всё потом!

— Домна, спасибо тебе! И тебе, тетя Ульяна, — говорю громко, поднимаясь из-за стола.

— Исполать тебе, молодой хозя… — откликается из колонок Домна.

И прерывается.

Пропало электричество.

Это не сразу становится очевидным — день на дворе, в окна фигачат солнечные лучи. Но когда из уборной, куда удалилась Олимпиада Евграфовна, доносится:

— Коленька! А куда делся свет? Пробки вышибло? — оказия выясняется.

Я только хмыкаю — и неожиданно понимаю, что Ульяна-то не на шутку перепугалась! Вцепилась Гнедичу-младшему в руку.

А откуда-то извне, с улицы, слышен… набат. Натурально, церковный колокол бьет тревогу! Я раньше такого не слышал, но сразу понятно, что это набат и есть: бом, бом, бом! — резко, часто.

— Фадюша! Коленька! Что там у вас случилось? — дребезжит бабуля из уборной.

— Инцидент, — говорит побледневшая Ульяна. — Спаси, Господи! Прямо на Рождество. Инцидент!

Фаддей Михайлович сидит молча, вытаращив глаза, а Коленька, этак по молодецки подкрутив ус, наливает себе еще клюковки:

— Будьте мужами, друзья, и бесстрашное сердце храните! Друг перед другом стыдитесь бежать из жестокого боя!

И немедленно выпил.

***

Семейный совет относительно наших действий здесь и сейчас длился совсем недолго.

Фаддей Михайлович, выяснив у Ульяны, что заколдованный частокол защищает нас почти от любой угрозы, успокоился и хотел продолжать чаепитие. Но тетушка воспротивилась!

— На улицу нужно идти — тварей бить! — решительно заявила Ульяна. — Нам-то здесь сидеть безопасно! Ну а соседям помочь, у кого нету такой ограды? В сервитуте, когда Инцидент случается, взаимовыручка — первое дело! Всем всё равно, кто ты, служилый казак, дворянин, или голь из нахаловки!

Фаддей Михайлович сперва заупрямился, но и Ульяна уперлась. Аргумент “люди не поймут и запомнят, если Строгановы не выйдут помогать городу” на него подействовал. Тем более, выпимший Николай преисполнился боевого духа, кликнул Щуку и Грома, и, не дожидаясь разрешения спора, хотел кинуться за ворота. Ульяне этот его порыв явно пришелся по душе — она сама почти побежала вместе с Гнедичем. Меня же, что характерно, тетка хотела оставить дома — “куда тебе в драку, Егор!” Однако вмешалась бабуля.

Внезапно включившимся командирским голосом Олимпиада Евграфовна, освобожденная из уборной, прекратила бардак и постановила: мужчины идут убивать хтонических тварей, женщины и глава семьи остаются дома. Потому что ограда — оградой, но мало ли кто захочет обнести имение Строгановых, покуда бушует Инцидент и нет электричества. Под главой семьи причем разумелся Фаддей Михайлович — я этот момент отметил, но спорить не стал. В конце концов, он и вправду глава… Гнедичей.

Ульяна взялась убеждать родню, чтобы и я остался — мол, Егор на особом положении. Однако Фаддей Михайлович вернул ей ее же аргумент — “в сервитуте всем всё равно”.

Поэтому вместе с Коленькой и кхазадом Щукой я отправился наводить порядок на улицах Тары. Гром на призыв Гнедича не откликнулся: его после начала Инцидента разбил паралич. Васюганская аномалия — аттракцион не для киборгов.

Перед выходом мы с дядюшкой под руководством Щуки торопливо экипировались. Сам гном явился уже вооруженным, и весьма разнообразно: на одном плече висит дробовик, на другом — какой-то легкий автомат. За ремень заткнуты топор-чекан с узким лезвием и резиновая дубинка, на нем же в ножнах огромный тесак и винтажного вида брезентовые подсумки, за спиной — рюкзак. На себя Щука вздел вовсе даже не броник с разгрузкой (как я ожидал) — а тяжелый овчинный тулуп. Полный фарш, короче. Ну не знаю, может, у них тут так принято. Сибирь. Сервитут-с!

Мне Щука тоже выдал тулуп, авторитетно аргументировав: “Знаешь, какой у него класс защиты? То-то же”.

Лишнего огнестрела у кхазада не оказалось, а настаивать, поглядев на дядюшку, я не стал. Гнедич тоже был безоружен — зачем ружье тому, у кого есть магия? В наступлении Инцидента присутствовал один плюс — колдовать стало как-то очень легко, резерв маны точно расхлопнулся сам собой.

Но бесхозную резиновую дубинку за пояс я всё-таки сунул. Жаль, электричеством она сейчас не шибает!

Порядок нам предстояло наводить на центральных улицах. Фаддей Михайлович торопливо, но настоятельно проинструктировал всю команду: далеко от почтамта не уходить, Егора беречь отдельно. Может быть, он просто сообразил, что это предлог и способ не отпускать Николая в самую мясорубку.

Соображение, впрочем, оказалось ошибочным. Хтоническая экспансия не подчинялась такой простой логике!

С одной стороны, Тару, как и Седельниково, огораживала стена. Причем возвышалась эта стена, ни много ни мало, на высоком речном берегу. Внизу расстилался замерзший Иртыш — широченный, не то что Уй, — а через реку был переброшен мост, упиравшийся в городские ворота.

Сейчас по льду Иртыша — на штурм моста и стены за ним — шли стаи, стада и отряды хтонических тварей. Тарские казаки планомерно отражали натиск — для этого и на мосту имелись специальные укрепления, и на стене — огневые точки. Масштабные Инциденты, подобные грянувшему, случались раз в два-три года, поэтому служилые люди знали, что делают.

Но лобовой атакой на город ситуация не ограничивалась.

Эманации Хтони, достигшие сервитута, привели не только к тому, что вырубились все электроприборы. В хаотичном порядке — тот тут, то там, то густо, то пусто — в Таре начали открываться порталы в аномалию. Червоточины, местами совсем небольшие — кошка с трудом пролезет, — а местами с гаражные ворота размером!

Из крупных тоже валили твари.

Мерзлявцы, снегурки, деды морозы — вся эта новогодняя сволочь желала украсить своим присутствием Рождество в Тарском сервитуте. На улицах разгорались схватки.

Что ж, достойно встретим светлый праздник!

Глава 8. Голова — слабое место у них

Честно говоря, невозможно было предсказать, в каком месте сейчас окажется безопаснее — на площади в центре города, где неоновые огни и сияющие витрины, или в глухом переулке на окраине, где трущобы и грязные кабаки.

Тем более, все неоновые и прочие огни погасли, а зимние сумерки подползают. Торговый центр, где мы покупали сувениры, закрыт, рольставни на половине окон опущены, вторая половина побита.

На улице, где стоял особняк Строгановых, никаких порталов и не обнаружилось.

На соседней — следы сражения: опрокинутые урны и лавки, кривой фонарь, грязный истоптанный снег — и группа снага, вооруженных подручными средствами. Они потрошили тела мерзлявцев и копались в каких-то сугробах.

На нас они поглядели косо, мы на них — тоже.

— Ишь, где они мародерят, — ухмыльнулся Щука, — в купеческом квартале. А должны сейчас воевать у себя в нахаловке!

Я уже выяснил, что сервитут по природе своей был неоднороден. “Каир — город контрастов”, как говорил мамин телек. В центре — огромный ТЦ, купеческие особняки и вот это всё. На окраинах — бараки и землянки. Как раз последние и составляли “нахаловку”.

Но мне с моим тюремным браслетом отдаляться от центра города было нельзя. Поэтому мы поспешили на главную площадь…

Мимо пожарной каланчи, под которой валялись такие же мерзлые трупы и громоздились странные сугробы. С вершины мужик в тулупе орет:

— К ёлке, к ёлке бежите! В сад не сворачивайте — чисто там!

Мимо “сада” — который, на самом деле, скверик.

И вот — площадь с городской ёлкой. Здоровенная ель, метров семь! Гирлянды потухли, однако звезда на вершине тускло мерцает — в нее явно вложена крупица магии. Слева “Гостиный двор”, где мы только вчера покупали с Ульяной подарки. Справа почтамт — двухэтажное кирпичное здание с огромным крыльцом, перед ним торчит символический верстовой столб, отмечающий нулевой километр. У крыльца кипит битва.

Толпа мерзлявцев — это такие ходячие трупы, которые словно только что вылезли из холодильника — прет из портала, который расхлопнулся точнехонько на нулевом километре. Столб, покрытый черно-белыми полосами, едва виден внутри мутного пузыря искривившегося пространства, и из этого пузыря группами исторгаются монстры.

Из верхних окон почтамта по ним садят из каких-то ружей, но что-то не очень эффективно. Главный, кто противостоит нашествию — рослый дядька в фартуке поверх фуфайки, дворник. Он, стараясь держаться поодаль, дирижирует целой сворой снегоуборочных машин — маленьких, размером с комод гусеничных роботов со скребками на передней части корпуса и гибкими манипуляторами. Роботы таранят мерзлявцев, сбивая в кучу, не позволяя тем разбрестись по площади. Несколько тел мерзлявцев валяется на земле — повержены! — но и парочка роботов тоже перевернуты гусеницами кверху. Дворник пыхтит и панически оглядывается по сторонам. Соображаю, что простенькие снегоуборщики явно работают на крохах магической тяги, выделенных для городской техники местной администрацей для экстренных ситуаций. Пока работают.

— Фух, слава Богу! — выдыхает мужик в фартуке, завидев нас. — Служивые все подевались куда-то, я уж один не справляюсь! Да и зарядки у этих машинок — на комариный чих...

— Храбростью ты знаменит, но она — дарование бога! — орет дядя Коля и воздушной волной опрокидывает обратно в портал и десяток мерзлявцев, и пару снегоуборщиков заодно.

— Куды! — вопит дворник. — Имущество сервитута!

— Аккуратнее, Николай Фаддеич! — бурчит и Щука. — Зачем тварей назад выпихиваешь? В них же ингредиенты!

Ответить дядюшка не успевает.

— И-и-и! — раздается из переулка то ли вой, то ли скрежет.

Оттуда стремительно, как олимпийские бегуны, вылетают еще несколько силуэтов. Такие же антропоморфные мороженые зомби, как и мерзлявцы, только отнюдь не медлительные! Наоборот!

— Холодрыги, ять! — ругается Щука.

Холодрыги выбирают целью дядюшку — самого опасного, как им кажется. Наверное, так и есть! Несутся к нему. Гнедич отмахивается небрежным жестом — чересчур небрежным! Одну холодрыгу уносит порывом ветра, зато еще три ловко от него ускользают.

Тах-тах-тах! — палит Щука из своего скорострела, но холодрыги демонстрируют чудеса паркура: катятся кувырком, прыгают по стенам. Одной гном простреливает башку, тварь падает навзничь; но две — целехоньки! И уже совсем рядом!

— Ви-и-и! — режет уши.

— Етижи пассатижи! — Щука вскидывает дробовик.

Грохот.

Одновременно с этим ту тварь, которую прыгнула на меня, сношу воздухом в сторону. Не как дядя — мощным неприцельным порывом, а наоборот: мягко, в момент прыжка. Не сшибаю, а отклоняю.

Мелькает раззявленный рот, выпученные мертвые глаза. Черт побери, у нее вместо рук — здоровенные такие сосульки! Ледяные лезвия!

— И-и! — звучит разочарованно.

Холодрыга хряпается на асфальт, один из ледяных клинков ломается со скрежетом. Второй тоже ломается, потому что на него наступает Щука. Ничтоже сумняшеся гном успокаивает холодрыгу ударом приклада.

А той, которая перед ним валяется на асфальте, башку разнесло на куски.

— Ви-и-и!

— Пятая! — орет гном. — Вон, на крыше!

Пятая холодрыга оказывается умнее своих товарок. Она не лезет к группе из трех бойцов, а, точно огромная лягушка, сигает с крыши почтамта прямо на дворника.

“Бах!” — уходит в молоко выстрел гнома. Воздух… трещит. Два потока, которые создали я и Гнедич, сталкиваются — и цели не достигает не один. Перед нами взметается вихрь, ёлка качается, взметается снежный буран.

А холодрыга пластает орущего дворника.

Бегу к нему, не оглядываясь на остальных. По пути воздушным тараном сношу холодрыгу с тела. Подскакиваю — мужик весь в крови, без сознания, фартук проколот ледяными клинками в нескольких местах. Ничего не успеваю поделать, когда…

— Ви-и! — приземлившая на задницу холодрыга опять атакует: с места в рывке.

— Отвяжись! — бью наотмашь дубинкой. Ледяные лезвия распарывают рукав и тулуп на плече, но холодрыге тоже не сладко: отлетела, затормозилась, стоит и качается, как контуженная.

— По башке ей, Егор! — орет сзади Щука. — Так же, с размаху! Бей!

Следую совету гнома. Хотя не очень хорошо понимаю, что у меня с рукой: ранен, не ранен, отшиб ее встречным ударом? Но рефлексировать некогда — надо бить!

…Хруст. То ли кости хрустят, то ли лёд. Но от мощного удара по голове тварь валится навзничь, и как-то сразу становится ясно: всё, эта готова, оттанцевалась.

— Молоток, Егор! — рявкает Щука, подскочив. — Голова — слабое место у них!

Не очень понятно, похвала это или команда: сорвав с пояса чекан, кхазад дополнительно дырявит монстру заиндевелую черепушку.

— Вот так!

Тем временем, лишившись единой координации, снегоуборщики оказываются неспособны сдерживать толпу мерлявцев. Зомби тут же начинают расшвыривать и валить технику. Те, кого Гнедич воздушный волной насильно впихнул обратно в портал, лезут обратно! Дядя усердно гвоздит их магией — но как-то неэффективно.

— Бошки им отрезай, Николай Фаддеич! — вопит гном. — Этим самым, воздушным лезвиём! Не надо по площадям лупить!

Я падаю на колени рядом с дворником. Вроде бы, дышит…

— Щука, помоги!

Кхазад яростно зыркает на тело, на портал и мезлявцев, на крыльцо почтамта…

— Эй, кто там внутри, алё! Раненого примите!

Ответа нет, хотя пара голов из окон только что торчала. Щука, вскинув дробовик, жахает в стену рядом с дверью, летит штукатурка и осколки кирпича.

— Ща в окошко шмальну, поняли?! Дворника возьмите!

— Тащите, сейчас откроем! — доносится сверху.

Подхватив мужика под мышки, тащим. Тяжелый!

— Подушку сделай… Воздушную… — пыхтит кхазад. — Чему вас там учат, а?

— Ну теперь кое-чему учат! — отдуваюсь я, на ходу формируя подушку: совет-то хороший!

Заволакиваем сторожа на крыльцо, распахивается тяжелая дверь. В проеме — строгая пожилая тётенька, в круглых очках, с пучком седых волос на затылке. И с дробовиком, как у гнома.

— Оставьте, дальше мы сами! — командует она. — Зинаида Петровна, зачем вы схватили бинты? Сначала вата и ножницы! Вон те, для бумаги — вполне подойдут… И водку, немедля несите водку из сейфа!

И пока дворника заволакивают в фойе почтамта, категорично внушает Щуке:

— Вон там — видите? — с того краю площади рождественская ярмарка? Там, кажется, прячутся несколько человек! В зеленых шатрах. Девчонки-продавщицы, сидели, дуры, до последнего…

— Дуры, — соглашается гном.

А когда дверь захлопывается, восхищенно кивает мне:

— Ух, какая женщина!

Но восхищаться почтовыми работницами совсем недосуг.

Гнедич, матерясь, с трудом отбивается от толпы мерзлявцев — удерживать их у портала у него точно не выходит, дворник справлялся лучше. Полосует воздушными лезвиями, отталкивает щитами, плющит атмосферным давлением — но уж слишком много уродцев. А они вроде и медленные — но настырные! И здоровье не берегут, прут вперед несмотря на любые травмы. Ну, почти на любые.

Рожа у дяди красная, глаза вытаращенные. Всё-таки он пустоцвет — не полновесный маг! Хотя, надо сказать, полновесных магов, которые применяли бы свои способности на полную катушку, я пока не видел.

— Scheiße… — бормочет Щука. — Ну, помоги нам Эру! Попробуем!

И, выхватив из подсумка гранату и коротко прошептав над ней заговор на кхазадском, — кажется, который не шпракх, а второй — швыряет ее в портал. С крыльца, над головами мерзлявцев.

“Пуф!” — доносится оттуда. Марево, из которого валят монстры, дрожит и схлопывается.

— А сразу ты так не мог? — ору я, пока мы бежим с крыльца к толпе мерзлявцев и Гнедичу.

— Мог! — рычит Щука. — Но это, во-первых, без гарантии! Скорее всего, только гранату переведешь! Во-вторых…

Он вонзает одному из мерзлявцев чекан прямо в лоб; другого сбивает корпусом; вырвав топор, пробивает голову и ему.

— Во-вторых, говорю тебе: ингредиенты! Щас толпу эту перебьем, глазок наковыряем! В-третьих…

Я едва не поскальзываюсь, услыхав, что у этих замерзших тел предполагается “колупать глазки”. А еще — оттого, что мерзлявец вцепился руками-крюками мне в куртку и норовит повалить.

“Воздушное лезвие” для меня слишком тонкая, сложная техника — поэтому орудую дубинкой и чеканом, а магией — помогаю себе. Отталкиваю, направляю, валю!

Пока не очень устал и не позволил загнать себя в угол, бить мерзлявцев нетрудно. Дома Денчик любил смотреть рилсы в духе “драка двух колдырей” — мама на него всё ругалась. Вот мерзлявцы по своим ТТХ на таких колдырей очень похожи. И мама, наверное, мое участие в этом побоище тоже бы не одобрила…

Но втроем — подбежав обратно к Гнедичу — мы легко справляемся с парой десятков монстров, ведь подкрепления к ним прибывать перестали.

— Что — в-третьих? — ору я Щуке, выдохнув.

Жарко! Взмок. Но рука вроде бы цела в этот раз — не прошила холодрыга дубленую кожу насквозь, спас меня тулуп. И тут прав оказался кхазад!

— А в-третьих, — довершает тот, бухнувшись коленом на грудь ближайшему из мерзлявцев и выхватывая из ножен нож, а другой рукой пытаясь открыть монстру глаз пошире, — в-третьих, Егор, как говорил один великий кхазад, сила действия тут бывает равна силе противодействия! …А-а, scheiße! Сглазил!!!

Ёлка шатается и кривится особенно сильно. Под ней — в основании дощатой конструкции, которая держит древо — вспухает пузырь нового портала. Дребезжат и срываются вниз игрушки, шуршат гирлянды, лопаются провода…

— Егор, держи ее! Помогай!

Мы с дядей совместными усилиями пытаемся удержать лесную красавицу от падения — от того, чтобы она грянулась прямо на расписные ярмарочные палатки, где, по словам тетки с почтамта, прячутся люди. Это непросто — вот был бы кто-то из нас телекинетиком! Аэроманту же производить подобные операции — как в варежках симку в телефоне менять. Реально, но сложновато.

Тем временем из портала лезет…

— А-а, verdammt, нах! — орет Щука, мешая русскую брань с кхазадской. — Это schneemann!

…Лезет снежный человек. Ну правда! Эта тварь больше всего похожа именно на него. То бишь на йети, бигфута или как там их принято называть — огромная такая горилла в грязно-белом меху; ростом добрых три метра!

“Вот, на Земле многие хотят встретить снежного человека, да всё никак, а я встретил” — лезет и мне в голову очередная несвоевременная мысль. Впрочем, в опасных ситуациях часто так. Мозг прокручивает фоново какую-то фигню — чтобы не страшно было, — а ты действуешь…

Вот и я действую.

Аналогично тому, как когда-то поступил с Гундруком — взмётываю в воздух бордовый ярмарочный шатер, который стоит рядом с елью и — шлеп! — нахлобучиваю его твари прямо на голову! Еще шатер — соседний!

— Славный замысел сердце согреет! — одобряет дядя и тоже шмякает сверху сорванный ветром шатер.

Вот только я “хватаю” шатры, в которых точно никого нету, а дядюшка — без разбора! Но у нас получается! Йети ревет, безуспешно пытаясь содрать с башки плотную ткань, путаясь в складках палаток.

— Щука, вали его!

— Легко сказать, — ворчит гном, трусцой направляясь в сторону монстра с дробовиком в руках. — Ну что вы творите, а? Ну кто так делает?!

— Импровизируем! — орет дядя. — В умелых руках замысел как острый меч!

Грохочет дробовик, рвется под ногами монстра граната. Я снова отвлекаюсь от битвы, чтобы удержать падающую ёлку.

— АР-Р-РГХ! — монстр всё-таки срывает куски брезента, которыми мы пытаемся его спеленать.

Лупит себя в грудь кулаком: на белой шерсти — алая кровь, но ему, кажется, плевать! И…

Визг.

Он раздается со стороны зеленых ярмарочных шатров, которые еще уцелели — когда йети обращает туда налитый дурнотой взгляд.

Черт подери, там действительно люди прятались! И кого-то Гнедич, возможно, лишил укрытия — а йети теперь увидел! Что делать?

— Егор, вот эдак давай!

Дядя показывает стремительный смазанный жест — машет кулаком, и я скорее интуитивно, чем головой, понимаю, что он имеет в виду.

— Три! — орет Гнедич, и мы оба успеваем.

За мгновение до того, как йети прыгнул бы — на нас, или пустился в погоню за визжащими торговками — два мощных воздушных потока бьют его справа и слева. Двумя таранами, по ушам!

У Гнедича удар чуть сильнее, поэтому голова йети слегка дёргается в правую сторону. Но только слегка! Монстр стоит оглушенный, покачиваясь, точно подрубленный дуб.

В этот момент у меня в голове вспыхивает воспоминание… о том, что сделал другой Егор, тот.

Йети, конечно, порождение аномалии, но всё-таки, кажется, он живая тварь — в отличие от мерзавцев? Вдруг сработает?

Маны в воздухе море, поэтому я, не колеблясь, совершаю ровно такой же трюк, что мой тезка проделал с Александером фон Бахманом.

Забираю у твари ведь воздух из лёгких. Схлопываю их!

— АРГ… Х-Х-Х!

Еще сильней выпучив налитые кровью глаза, монстр качается…

И Щука из дробовика садит ему прямо в колено.

— ГУ-У!

…И тот рушится. К счастью, не на ёлку — зря я, что ли, ее держал! — и не на палатки с другой стороны, а вперед, ничком, прямо поперек площади.

Отскакиваем.

Бу-бум! — взметается снег.

Бабах! — Щука еще раз разряжает дробовик, на этот раз — прямо в ухо монстру.

Тело йети дергается.

Замирает.

Блин, даже жалко его!

— Силою горд ты, но Зевс одолеть помогает! — пафосно декламирует дядюшка.

Щука в том же ритме бормочет:

— Жопой в портале застрял: так восславим же Эру! — и поясняет: — Может быть, больше никто к нам сюда не пролезет…

— Что там с прекрасными дамами? — переключается Гнедич. — Пойдемте-ка посмотрим!

Прекрасных дам уж и след простыл: рванули куда-то прочь с площади. Ну и зря! Здесь, по крайней мере, мы есть!

Ярмарка же теперь выглядит будто после налета — в некотором смысле так оно и есть!

Щука рысцой пробегается по пустым рядам и вопит:

— Граждане! Есть кто живой? — попутно бесцеремонно рассовывая по карманам товары с прилавков: орехи, шерстяные носки и петарды.

— Ну как можно, мой друг! — восклицает дядя. — Гм, какие изящные рукавички. Пожалуй, возьму Ульянушке в качестве презента, на память… Да не гляди ты так на меня, Егор! Вот, я им денег оставлю! И за Щуку тоже! Строгановы всегда платят свои долги, верно?

Они вправду выкладывает на разоренный прилавок несколько серебряных монет — сильно больше, чем стоят рукавички и всё остальное.

— Тут на сдачу еще пол-ярмарки можно скупить, — ворчит кхазад, — так что извините… О! Медвежий жир! Это я возьму… И взвару выпью…

Сшибив крышку с медного котла, в котором, судя по цвету и запаху, был приготовлен глинтвейн, Щука черпает полный ковшик и заливает себе куда-то в бороду.

— И мне давай, — командует Гнедич, — вино человеку и бодрость, и… А, ну да. Это я уже говорил.

— Да! Завязывай, Николай Фаддеич! Вроде бы, всех тут победили. Щас мы, Егор, у schneemann’а печёнку вырежем! У такого гиганта должна быть знаешь, какая?! У-уу! Знаешь, сколько она стоит?!

— Взыграла печень героя, — бормочет дядюшка, тоже хлебая глинтвейн. — А, нет, это из другой оперы…

— Без меня вырезайте, — отказываюсь я. — Я на такое добро вообще не претендую, будь она хоть золотая, эта печёнка! Лучше схожу, осмотрюсь…

— Ну, это дело твое, — охотно соглашается Щука. — Если тебе не надо… Тогда я, конечно, сам. И глазок наколупаю еще…

В этот момент откуда-то из торгового центра раздается вопль. Грохот битого стекла. Удары изнутри о рольставни.

— Помоги-и-ите!

— Внутри у них, видимо, портал открылся, — констатирует Гнедич. — Вот тебе и печёнка!

— Ну Николай Фаддеич, отец родной! Ну может, они там без нас справятся, а?

— Дух в груди укрепим, защищая друзей и отчизну, — наставляет его Николай, бросаясь к дверям ТЦ. — Рук на них дерзновенных никто никогда не подымет!

Щука стонет с досадой, но бросается за воспламененным дядюшкой.

— Вот каждый раз так, Егор! — рычит он мне на бегу. — Вот увидишь, пока мы там будем возиться, почтальонши нашу печёнку вырежут! Ножницами!!! А она ведь и впрямь золотая…