Кому много дано, книга 1

Глава 1. Ну конечно, тринадцать

— Одиннадцать, — мрачно сказала Ленка, явившись в дверном проеме.

— Что — “одиннадцать”? — я как раз выгребал вещи из шкафа и сестру слушал вполуха.

— Одиннадцатый раз за сегодня прислали мемчик, что третье сентября! Капец люди бесят!

— Да ладно, получай удовольствие! — хмыкнул я, пихая книги в рюкзак.

Ленка обожгла меня презрительным взглядом и удалилась. На её месте возникла мама.

— Егор, может, ты книги не будешь забирать? Они тут стоят на полке, никому не мешают… А на съемной квартире…

— Меша-ают! — завопил у мамы из-под руки Денчик. — Пусть забира-ает! Я хочу, чтобы вся комната моя была!

Я влепил братану символического леща, мама укоризненно покачала головой нам обоим. Нажал на стопку книг сверху и — оп-па! — Стругацкие и Уоттс, Сандерсон и Кард ловко въехали в нутро рюкзака. Блин, зато тапки резиновые теперь не влазят… ладно, тут оставлю.

Пока я учился и жил в общаге — книги не забирал. А теперь — ну пора уже. Я не жадный, просто свои вещи ценю и берегу, характер такой, в отца. Что моё — моё. Особенно книги! Можно было б, конечно, Денчику их оставить — только он всё равно же читать не станет… и вот почему.

— Чего смотришь? — перед тем, как выйти из комнаты, я вынул из пальцев Денчика, уже растянувшегося на кровати, смартфон.

— Э-э! — возмущенно завопил братишка. А нечего зевать!

На экране шли кадры из фильма: слетевшее с лесовоза бревно хреначит в камеру, в лобовуху машины. Надпись: “POV: ты вспомнил “не уверен — не обгоняй” на 0:01”. Рилсы он смотрит, вот что!

Пролистал на следующий: Ёжик из “Смешариков” на самокате врезается в дом Бараша. “Тормозной путь: ∞. Удача: офлайн.”

— Уроки лучше учи, — посоветовал я, сунув смартфон Денчику обратно. Бесценный совет от старшего брата!

Заглянул к сестре.

— Я погнал, — выложил на ее стол две пятитысячных. — Маме отдашь потом, а то от меня не захочет брать, будет полчаса отпираться.

Сеструха, не снимая наушников, кивнула. В Ленке я на сто процентов уверен, она отлично всё понимает. Папы не стало, значит я — старший. Они с Денчиком еще в школе учатся, ну а я только вот с эконома выпустился. Значит, не мама мне должна помогать, а я — им. И справляюсь!

— Уже двенадцать, — мрачно сказала сестра мне в спину.

Всё верно, я на экономе учился, хотя мама толкала идти на “информационные технологии”. Кому, мол, сейчас экономисты нужны, а вот “программисты” — ого-го! Но мне правда интересно вот это всё! “Как государство богатеет, и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет” — как любил цитировать Андрей Вольфович, наш препод по макроэкономике.

— Егор, а покушать? — крикнула мама из кухни, когда я шнуровал кроссы.

— Мам, я на тренировку! Поем потом дома, Настя ужин приготовила.

Настю я с мамой месяц назад познакомил, теперь можно уверенно апеллировать к факту наличия у меня подруги.

Заглянул на кухню. Мама резала лук, по телеку мельтешил старый черно-белый фильм про каких-то оборванных детей. “Гони должок! — С Фёдора Михалыча получи! — Какого Фёдора Михалыча? — Достоевского!” — доносилось оттуда. Ну надо же.

— Всё, пока, мам!

— Ох… Вот, возьми с собой яблоко…

— Ладно, яблоко давай.

Красное!

Хрустя яблоком, дошел до остановки. Осень — мое любимое время. Особенно теперь, когда позади вуз и школа. Никакой разницы между первым сентября и обычным понедельником, вау!

На остановке бабушка продавала старые книжки из домашней библиотеки, разложив их на бесплатной газете с объявлениями. “Анжелика”, “Записки из Мертвого дома”, “Педагогическая поэма”.

— Почём продаете?

— Пятьдесят рублей каждая.

Книжки мне были без надобности, но бабушку стало жалко. Поискал мелочь в кармане — пятьдесят ровно. “Анжелику” я не возьму и с доплатой, Федормихалыча без меня купят, вон он какой популярный, повсюду. А “Поэма”... это что вообще за зверь? На обложке мужик в круглых винтажных очках и в фуражке. Что-то историческое, наверное? Про начало прошлого века?

— Вот эту давайте.

— Пожалуйста…

“Поэма” легла поверх “Помутнения” Филипа Дика, я затянул шнурки рюкзака.

На проезд теперь денег нет — карту я дома забыл. Ничего, успею пешком.

— Дай вам Бог здоровья, — пожелала мне в спину бабушка.

Прошел пешком четыре квартала — ну классно же! В автобусах сейчас давка, они все забиты студентами. А пешком — красота! Ни жарко, ни холодно, в самый раз. Школьники тащат пухлые рюкзаки с книгами — как и я. На углу продают бледную кукурузу — когда в следующий раз зайду к маме, куплю. Только на треню бы не опоздать!

На перекрестке зеленый для пешеходов уже начал мигать, и мерзкий электронный голос громогласно потребовал: “ЗАКАНЧИВАЙТЕ ПЕРЕХОД”. Блин!

Я сайгаком метнулся вперед. Посреди дороги, выпершись бампером прямо на “зебру”, стояла фура — успел еще подумать, что такой вот громадине не место в городе.

Зеленый для пешеходов сменился красным.

И в тот момент, когда я выскочил из-за фуры на разделительную, сбоку возникла широкая морда “Хавала”.

Резкий скрип тормозов. Мат.

“Я календарь! Переверну!” — донеслось из окошка вместе с матом.

— Ну прости, брат! — я сцепил руки в замок, приветственно-примирительно помахал парню за рулем “китайца” и побежал дальше на тротуар.

— Тринадцать, — сказал голос Ленки у меня в голове.

Всего ничего осталось до треньки! Ладно, успею.

Перед самым крыльцом тренажерки опять едва не попал в ДТП — мимо меня с хохотом пронеслись два подростка на самокате, обдав неслабым таким ветерком. Этим вослед от души выругался уже я.

И взбежал по ступенькам — нечего отвлекаться на ерунду. Сегодня великий день! День, когда я, может быть, выжму сотку.

Дед рассказывал, в 90-е тренажерки были суровым местом, где занимались бритоголовые парни с раёна. Теперь зал — сборище разношёрстных типажей, не все из которых, кажется, даже ставят целью сами тренировки.

Вот — огромный мужик с руками-базуками и плечами горой, ну с этим всё ясно.

Вот — еще один, тоже подкачанный, но какой-то чересчур аккуратный, с крутым браслетом, с наушником, в брендовой майке и с худыми ногами; постоянно на важных созвонах.

Вот — группка тощих пацанов; один из них менее тощ и явно считается тренером. Пытаются что-то тягать, но больше времени тратят на телефоны, щупание дохлых бицепсов и “дай кулачок, бро”. В планке стоят совместно.

Вот — группа теток бальзаковского возраста в ярко-розовых и кислотно-зеленых топах. Эти, наверное, приходят сюда посплетничать, типа в клуб. Всё время кажется, что винишко пьют, а не спортом занимаются.

Вот — лысый энергичный дед, тут пяток похожих, я их не различаю. Обожают давать советы и бесцеремонно протискиваться мимо тех, кто тягает веса. Однажды поставлю кому-то из них гантель на ногу! Шучу. Или нет.

Ну а пока — тренировочка. Мне с этим телом еще долго жить. Надо его держать в форме! Хоп!

Размялся, попрыгал, потянул резинки. Пока разминался, всё косил глазом на штангу. Во, свободна. И я готов. Пора, гвоздь программы!

Занял место, потягал пустой гриф. Теперь уже на меня косятся тощие пацаны — очень кстати.

— Ребят, помогите с блинами?

Помогли, конечно. Сперва задали средний вес, потом пробный тяжелый. Хорошо идет. Ну неужели сегодня смогу, а? Навешиваем сотку. Попробую.

— Давай, братишка, страхуй. С Богом.

Снял штангу со стоек, подержал на груди… Вверх! Еще! Еще вверх! Хорошо идет, и… Застрял! Зараза, опять застрял! Последняя треть, а я… Почти выжал! Но только почти.

Пацан-страхующий молодец, помогает бережно. Бормочет:

— Я чуть-чуть, двумя пальцами… Ну вот…

Бряк! Готово. Опять “как бы сотка”, но не чисто! Не моя, а вместе с этим дрищом. Не считается!

— В следующий раз точно сможешь, — успокаивает меня пацан. — Я за тобой давно наблюдаю. В следующий раз! Железно, братан!

Деды по соседству тоже хотят выразить мнение и дать советы, но, наверное, у меня такая сердитая красная рожа, что никто не лезет. Или я недооцениваю их тактичность. Меняем блины, делаю несколько пятерок со средним весом.

Сползаю со скамьи. Как ни тяжко, а оставшиеся блины нужно снять, скамью — протереть. Уф.

Теперь — гантельки, тяги, потом заминка.

Всё ещё немного поплывшим я зашел в душевую. Просторно, бежевый кафель, кабинки с пластиковыми разделителями, шкафчики, лавки. Добрался до шейкера, похлебал бурды.

Просторно, но одному из дедов всё равно надо докопаться до “молодежи”. Вот чего старики такие вредные, а? Сколько раз замечал: подростки — добрые. А деды по базе — жесткие такие ребята, “я знаю, как надо” и всё тут. Доносится:

— Эй, пионерия! Заканчивайте плескаться! Кто тут разложился на лавке? А ну, убирайте свое добро!

“Плескаются” тощие культуристы, а “добро разложил” — я. Пожав плечами, сдвигаю стопку одежды.

Дед водружает на свободное место блютуз-колонку и телефон-кирпич, присоединяет их к пожелтевшему удлинителю, воткнутому в дальнюю розетку в сухой зоне. Ну не очень сухой, там тоже постоянно вода на полу, если честно.

— Сейчас будем хорошую музыку слушать, — гордо объявляет он.

Никто и не удивляется — этот кадр постоянно так делает. В зале музыка своя, общая, там ему не разрешают. А в душевой отрывается! Музыка и вправду хорошая, только вот трек дед всегда запускает один и тот же.

— Песня про зарядку! — доносится из колонки хриплый голос Высоцкого. Ну точно, оно!

Принимаем душ под бодрый припев про “водными займитесь про-це-ду-ра-ми!”

Обычно “Утренняя гимнастика” у деда идет по кругу, но в этот раз что-то пошло не так. Трек закончился, и начался новый — из колонки потек лиричный перебор струн.

На него немедля явился администратор зала.

— Геннадий Харитонович! Запрещено пользоваться своим удлинителем!

— Почему? — закусился дед.

— По правилам! Уберите немедленно! — и сотрудник, ища поддержки, кивнул мне.

Я стоял рядом с розеткой, и мне как раз нужно было воткнуть телефон. Свой. Поэтому я решительно взялся за штекер громадного древнего удлинителя, широкого, как лопата или весло, который этот Геннадий Харитонович не ленился таскать с собой.

Успел подумать о том, что под пальцем у меня, кажется, трещина изоляции. И что стою в луже без резиновых тапок. И ладонью опираюсь на стену, покрытую конденсатом.

Потом мои пальцы сжались в судороге.

“...Он упал, упал…” — красиво пропел голос Высоцкого за мгновение до.

Я упал.

***

— Пацаны, он подох.

— Ты чо, гонишь?

— В натуре он кони двинул!

— Попадалово!

Голоса медленно пробиваются через пар душевой.

— Ваще попадалово, ска!

— Мося, ты его молнией треснул. Вина — на тебе.

— Ты же мне сам сказал, Карлос!

— Похрен ваще, чо я кому сказал, понял? Ты в него искрой пульнул — он осел. Все видели. Остальные не при делах.

У Моси голос ломкий, противный, у Карлоса — этакий басок. Дрищи-культуристы, выходит?.. Кто там по мне чем пульнул, что за ерунда? Куда дедок с удлинителем делся, почему его не слыхать?

Открываю глаза.

— Э, он живой, пацаны!

Надо мною склонились… блин, это что за рожи?! Пятеро парней. В первую очередь отмечаю, что они все стриженые. Под ноль. Головы — как ушастые картофелины, у некоторых даже слишком ушастые. Во вторую очередь… нет, я, конечно, повидал уродов. И в школе у нас, и в армейке были… разные кадры. Со стрижкой под коленку — вот как раз похожие морды. Но кожа серого и зеленого цвета и клыки, торчащие из-под нижней губы — это как будто перебор?

— Придуривался, ур-род! — и здоровый как лось тип с клыками — у этого, кстати, кожа была серого цвета — от души двигает мне под ребра босой ногой.

Босой — потому что мы все тут голые и босые. И я тоже!

И что делать, если ты неожиданно оказался без штанов в компании пятерых голых клыкастых гопников и тебя бьют ногами? Правильно, надо бить в ответ. Ловлю серокожего за пятку, другой рукой за стопу, дергаю… Даже без четкой цели ловлю, чисто автоматически. Взвыв, верзила поскальзывается на мокром полу и рушится на спину. Остальные на секунду отскакивают, но… этой секунды, чтобы подняться, мне не хватает. Слишком уж я сам ошарашен.

Они налетают снова: мне достается еще пинок, потом второй — слева, справа… Рычу, запоздало пытаясь вскочить и понимая, что шансов ноль…

И в этот момент сверху хлещет кипяток.

— А-о-о-о-у! — больше всего достается не мне, и не тем, кто стоит на ногах, а серокожему бугаю на полу. Он орет так, что стены дрожат!

И…

— Какого хрена тут у вас происходит?!

Голос низкий, не то чтобы очень резкий, но какой-то… давящий. Фигуры гопников, которые меня лупцевали, раздвигаются в стороны. В десяти метрах от меня — у входа в душевую — стоит мужик. Одетый, в отличие от всех остальных — в какой-то мешковатой серой форме. Но тоже бритый.

Тряся головой, опираясь на стенку, наконец, поднимаюсь. Теперь можно осмотреть пространство — где я?..

Да, это совершенно точно душевая. Только вот не та. Вместо светлой бежевой плитки — темно-зеленая, колотая и грязная. По виду — еще советская. Потолок беленый, а не навесной, как в спортзале. На известке — плесень. Вместо точечных потолочных светильников — здоровенные, но тусклые лампы в проволочных сетках. Разделителей между кабинками нет, даже символических. Тупо ржавые трубы под потолком, из них торчат лейки: десяток с одной стороны, десяток с другой. Место прямо под лейкой — считай, кабинка. На неровном бетонном полу склизкое резиновое покрытие. Местами.

Всё на редкость уродливое, неопрятное… и притом грубое, крепкое. Антивандальное.

Я что, в армейской части?

Под лейками — пацаны, в чем мать родила. Пятеро моих недоброжелателей тут не единственные: народу в душевой, кажется, как раз по числу леек. Глаз выхватывает совсем уж нелепые силуэты — вон какой-то носатый карлик, тоже серенький… Но думать об этом сейчас некогда.

Я стою у стены в дальней части душевой, рядом со мной на полу серокожий амбал: кипяток вырубили, бычара, шипя сквозь зубы, тоже поднимается.

Рычащий мужик — в проеме, на входе в душевую.

— Повторяю вопрос: что за крики?

Парень, который командовал пятеркой гопников, шагает вперед. Как там его, Карлос, что ли?

— Сергей Карлов, староста корпуса. Всё в порядке, господин дежурный. Гундрук, дурак, кипятком ошпарился.

“Гундрук”?

Серокожий чего-то ворчит гроулом, кивает: ошпарился мол. Бывает. Дежурный скользит по его хмурой роже взглядом… упирается в меня.

— Вы. Что случилось?

И внутри меня начинают одновременно звучать два голоса.

Один — голос паники, он орет. Блин, да что вообще происходит?! Что случилось, вы у меня спрашиваете? Где я нахожусь? Ты-то кто, мужик?!

Ну а второй голос… Второй голос, хотя и не знает, где я, отлично знает, что происходит. И как в таких случаях надо отвечать, а как отвечать нельзя. Потому что есть ситуации, которые везде одинаковы, и в которых всегда понятные роли.

Вот эта толпа пацанов в душевой — один коллектив. Пятеро, что меня плющили — местные заправилы. Мужик в дверях — старший, как бы его там не звали… “господин дежурный”? Пусть так.

А я — новичок, которого прессанули. И сейчас я могу нажаловаться на гопников старшему, или… решать ситуацию своими силами.

— Всё в порядке, господин дежурный, — произносит мой голос вслед за Карлосом. — У нас все нормально.

Дежурный сверлит меня скептическим взглядом. Невысокий такой мужик, крепкий, на сизых щеках — шрамы. На серой куртке нашивка: “Немцов М.”

— Уверен?

— Да, абсолютно.

“В чём, блин, я абсолютно уверен?!”

Тот глядит еще пару секунд. Испытующе.

— Ладно. Всем — три минуты, чтобы закончить помывку! Время пошло!

Голые подростки тут же начинают крутить вентили, из леек льется вода. Слышится: “э, мыло дай”, “напор сделай” — ясно, что парни привычные к обстановке, и случившийся прямо сейчас инцидент нисколько их не удивил.

И я их не удивляю. То есть они меня знают. Они меня знают, а я…

— Сюда слушать всем! — Карлос, едва этот дежурный Немцов исчез, выступил на середину, вещает. — Кто кипяток врубил?

— Кто врубил, на? — подключается серокожий гигант, щеря клыки. — Урою!

Пацаны стремительно, как бы невозмутимо моются под лейками, и никто не глядит на эту парочку. Очень старательно не глядят. Перепуганно, но типа с достоинством.

Ошпаренный клыкастый здоровяк, кстати, не выглядит пострадавшим. А ему ведь прямо в лицо жахнуло, я видел! И ничего, даже глаза не трет. И упал он на спину, с грохотом, точно из самосвала опрокинули. Но притом ни малейшего намека, что ушибся! Монстр какой-то.

— Выясню, кто пустил кипяток — этому типу хана! — орет Карлос. — Ему Гундрук глаз на жопу натянет, поняли?

Впрочем, орет он вполголоса, чтобы в душевой слышали, а дежурный в предбаннике — нет.

Я тем временем поднимаю руку… Провожу по макушке ладонью… Стриженый. Я стриженый, чёрт подери! Как и все здесь. А на запястье правой руки у меня — глухой тяжелый браслет. Из какого-то металлопластика. Футуристичного вида, очень не соотносится с остальной обстановкой. Кажется, такие браслеты — у всех.

— Теперь — ты, — Карлос встает передо мной, руки в боки.

Гундрук, скалясь, занимает место у него за плечом, да и остальные четверо опять подтягиваются. Теперь я вижу, что один из них… блин, да один из них — эльф! Голый стриженый эльф, мать его! С острыми ушами! А двое, включая орясину Гундрука — орки! Только у Гундрука серая кожа, а у второго — зеленая! И клыки у второго поменьше. Но они, блин, вылитые орки и эльф, как из фильма Питера Джексона!

Это значит… Что это вообще значит? Что происходит, алё?!

Вопросы, на которые нет ответов, крутятся у меня в голове смутным вихрем, а в это время Карлос, глядя на меня как на дерьмо, излагает:

— Так вот, козлятина. С тебя было два амулета в наш счет — в завтрашнюю смену. А теперь — четыре. Устроил тут шум, Гундрука вон ошпарили из-за тебя. Всё имеет свою цену, понял?

На этом месте он переглядывается с эльфом и они оба хмыкают — типа, шутку сказал. Потом Карлос опять переводит взгляд на меня.

— Четыре! Завтра. Не отдашь завтра — затикает счетчик, понял? Плюс один амулет в день. А если ты злостный должник — сам понимаешь. Отрабатывать будешь, как мы скажем. Кем скажем, чем скажем. Я предупредил. Народ, все слышали?!

Оборачивается по очереди к обоим рядам ржавых леек. Народ безмолвствует, отводя глаза; занимаясь важнейшим делом — мытьем.

— Вот, — удовлетворенно резюмирует Карлос. — Все слышали. Всё по понятиям, гномяра. Мы тебя предупредили.

Гномяра… Это он что — мне?!

— Понял?

— Разберемся, — хриплю в ответ я, потому что ну что еще я могу сказать? Какие еще амулеты? — Ясно?

— Чи-иво? — тут же вперед вылетает орк, но не Гундрук, а который зеленокожий, поменьше. Тот самый, что меня “молнией треснул”, Мося. — С кем ты разберешься, угномок? Тебя еще раз хренакнуть? Хренакнуть, да? Да?!

Между пальцами его правой руки проскакивает электрическая искра. Ого.

— С кем это ты разберешься, чмошник?

— Да с тобой, чучело, — говорю я, и кулаки сами собой сжимаются.

Это сюр какой-то! Я готов врезать этому электропроводному Мосе по носу прямо щас, невзирая ни на какие последствия. Тот, опешив, отскакивает, рожу Карлоса еще сильнее перекосило, Гундрук сопит свирепо.

Мы бы снова сцепились, но в этот момент трезвонит какой-то противный, резкий звонок — как в школе! — а в проеме двери снова возникает Немцов.

— На выход! — командует он. — Одеваемся! Две минуты!

Толпа пацанов ломится в предбанник. В облицованном тем же унылым кафелем помещении висят на стене в ряд номерные крючки, а под ними стоят тяжелые, крашеные облезлой краской длинные деревянные лавки.

Парни сноровисто вытираются, швыряя тонкие рифленые полотенца в общий бак, хватают из стопки уродливое белье — майки и ситцевые трусы, — натягивают бесформенные штаны и куртки — точь в точь как та форма, в которую облачен Немцов. Антиутопия какая-то. Не-ет, это не армейка…

Дождавшись, когда станет понятно, какой крючок — мой, подхожу к нему.

“13”. Ну конечно…

Куртка простейшего кроя, тонкая жесткая ткань. Штаны без завязок и без ремня.

Натягиваю одежду, обуваюсь. Ну а что еще остается делать?

И… на спине и на груди куртки, как у всех, как и у Немцова, нашивки.

“13. Строганов Е.”

Моя фамилия. Только лицо, на которое я гляжу в зеркале предбанника — не мое.

Глава 2. Добро пожаловать домой

Протираю зеркало. Оно, конечно, мутное и треснувшее в паре мест, однако ошибки быть не может — на меня ошалело пырится незнакомый подросток.

Лицо широкое, черты крупные. Густые брови выделяются на бритом черепе. Глаза посажены глубоко под тяжелыми надбровными дугами. В углах рта — заломы, придающие лицу некоторую суровость. Линия челюсти мощная, квадратная. Подбородок широкий, массивный, с небольшой продольной ямочкой.

Как там сказал Карлос — гномяра? Морда не так чтобы совсем нечеловеческая, но… не вполне. Тело коренастое, плотное, с широкими плечами и мощными, развитыми руками. Наверное, теперь-то я сотку выжму без проблем — если, конечно, там, куда меня занесло, вообще найдется штанга… И все-таки это первая хорошая новость — я в форме, которая позволяет за себя постоять.

Остальное, прямо скажем, не радует — обстановка стремная. То, что я загремел в какую-то тюрьму и вляпался в разборки с местными заправилами — это полбеды, выбраться можно отовсюду. Но почему я — не я, да и не все люди кругом — люди? Может, я помер и угодил в ад? Или добрые врачи вкололи мне лошадиную дозу какого-то медикамента, вот и мерещится всякое?

Из-за двери доносится команда:

— На построение!

Парни бросают завязывание шнурков и трусцой выбегают из раздевалки в коридор, выкрашенный блевотной болотной краской. Вливаюсь в поток. Чистилище это или медикаментозная галлюцинация, а выживать как-то надо. На бегу оглядываю высокие кованные двери и закрытые металлическими щитами окна. От стен несет холодом и сыростью.

Построение проходит в длинном холле. Без проблем нахожу свое место между номерами 12 и 14 — сутулым дрищом с унылой мордой и мелким ушастым серокожим пареньком… так и просится слово “гоблин”. Обоим приходится нехотя потесниться — плечи у меня теперь широкие.

Напротив нашей шеренги торопливо строятся девушки в такой же, как у нас, серой одежде — впрочем, не на всех она выглядит совсем уж бесформенной, и волосы у них на месте, даже прически разные. Вторая хорошая новость за сегодня! На девчонок всегда приятно посмотреть, но главное — раз мужчин и женщин содержат вместе, значит, это все-таки не совсем тюрьма…

С усилием отрываю взгляд от шеренги вытянувшихся во фрунт девушек и оглядываю помещение, пытаясь получить какую-нибудь информацию. Из символики на выкрашенных в болотные цвета стенах — только поясной портрет пожилого мужчины с пронзительным взглядом и седой бородой клином. Одет в обычный деловой костюм, но на голове — шапка Мономаха, а в руках жезл и шар… скипетр и держава, вот как это называется. Это, хм, такое осовремененное изображение Ивана Грозного? Зачем? Никогда не понимал тех, кто сходит с ума по идее монархии…

Между шеренгами выходят два мужика. Первый — уже знакомый по душевой хмурый Немцов. Второй носит куда более помпезного вида черную форму — жаль, знаков различия с моего места не разглядеть. На неприятном рыхлом лице — густые усы и пижонские бакенбарды, губы брезгливо поджаты. Он обводит построение взглядом — глаза как у тухлой рыбы:

— Восьмая, почему куртка расстегнута? Двенадцатый, отставить сутулиться! Тридцать шестой, ботинки грязные! Всем по минус пять баллов. Воспитанники, перекличку начать!

Команда явно привычная. Первыми отзываются девчонки с левого края шеренги.

— Номер один. Кузнецова Аксинья, статья — воровство в составе организованной преступной группы!

— Номер два, — тут же подхватывает ее соседка. За промедление тут явно полагается штраф.

Имена и статьи второй и третьей девушек пролетают мимо ушей — засматриваюсь на четвертую. Даже в убогой серой форме она выглядит на все сто — то ли эльфийка, то ли супермодель. Ярко-красные волосы струятся до пояса, осанка подчеркивает выдающуюся грудь… действительно, четвертый номер.

Называет себя красотка с некоторым запозданием, презрительно скривив губы:

— Номер четыре. Разломова Аглая, статья, — почти выплевывает последнее слово: — Поджог.

Действительно, девчонка — огонь! И форма ей, похоже, тесновата — особенно когда она вот так расправляет плечи. Однако, мое новое юное тело реагирует с несколько излишним энтузиазмом. Когда люди мечтают, чтобы им снова стало восемнадцать, то явно уже не помнят, что такое избыток гормонов. Вот я сейчас отвлекся, а надо же разбираться в ситуации… Уже девушка из хвоста шеренги о себе докладывает — торопливо, испуганно:

— Номер тринадцать. Селиванова Вектра, статья — Мошенничество в сфере компьютерной информации.

У крутой хакерши, чей номер совпадает с моим, хрупкое сложение, зеленоватая кожа, заостренные уши и огромные перепуганные глаза. Кажется, это орчанка, но она совсем не похожа на шкафоподобного Гундрака, да и от мелкого Моси отличается. Если все это не глюк — а надежда, что морок минет, понемногу меркнет — то придется разбираться в видовом многообразии. Хоть это и не первоочередная проблема.

Перекличка уже перекинулась на шеренгу мальчиков.

— Номер три, — цедит эльф, один из той пятерки, что напала на меня в душевой. — Гортолчук Эдуард. Мошенничество в сфере кредитования.

— Номер восемь, — это другой орел из тех, что меня метелили, хотя скорее не орел, а кабанчик. — Батурин Батон… Э… То есть Антон! Виноват, ваше высокоблагородие! Вымогательство!

По строю летят смешки, высокоблагородие — что тут у них за табель о рангах? — брезгливо морщится, но баллов с Батона не списывает.

— Номер двенадцать, — уныло говорит мой сосед слева. — Марков Альберт, статья — нелегальное распространение артефактов из списка “цэ”.

Сутулый парень, кожа какая-то влажная, словно он в душевой не вытерся, а прямо так форму надел.

А потом повисает неловкая пауза. Похоже, я все-таки угодил в тюрячку… молодежную такую. И не знаю, за что. Но сказать что-то надо.

— Номер тринадцать. Строганов Егор… Статью не помню.

Молчание из просто неловкого становится мучительным. Мужик в форме неспешно подходит ко мне — слышно, как скрипят его сапоги. Неудобные, наверное.

— Под дурачка решил косить, Строганов? — орет он мне прямо в лицо, брызгая слюной. — Мол, я не я и корова не моя? Вы только посмотрите на наследного принца — статью он забыл! Думаешь, Строгановы по-прежнему тут хозяева? Кого ты из себя строишь? Гамлета припадочного или короля Лира беспамятного? Ну, чего молчишь?

Однако, тут поминают Шекспира — значит, не такое уж плохое место. А на плече мужика нашивка с эмблемой — собачья голова и метла. Такой точно нет ни у одного рода войск… Однако будь он хоть пятым прокуратором Иудеи — унижать себя я не позволю.

Поднимаю руку и рукавом вытираю с лица слюну. Вежливо спрашиваю:

— Вы действительно ожидаете ответов на риторические вопросы?

Дядька наливается краской. Все смотрят на нас. Замечаю, что красноволосая красотка усмехается краешком рта. И тут вмешивается Немцов:

— Федор Дормидонтович, Строганов только вчера переведен из изолятора на общий режим, его еще не просветили насчет регламента. Егор, правильно отвечать так: статья — убийство в состоянии аффекта. Теперь рапортуй как положено.

Оппа… Желание троллить начальство враз улетучивается. Механически повторяю:

— Номер тринадцать. Строганов Егор. Статья — убийство… в состоянии аффекта.

Усач с собачьей головой открывает рот, чтобы что-то сказать, но его опережает мой щуплый серокожий сосед справа:

— Номер четырнадцать. Нетребко Степан. Статья — кража в особо крупных размерах в составе организованной преступной группы.

Перекличка идет дальше. Его высокоблагородие Федор Дормидонтович кидает на меня испепеляющий взгляд, однако уставную процедуру не прерывает. Впрочем, не до него сейчас.

Сторонником непротивления злу я не был никогда. Драться доводилось, за мной по меньшей мере три сломанных руки, а разбитые носы и поставленные фингалы я и вовсе никогда не считал. Но убийство, пусть и в состоянии аффекта? Во что ты вляпался, Егор Строганов? Может, тебя… меня подставили?

Ребята и девчонки, держа головы по уставу прямо, искоса таращатся на меня со странным выражением. Даже красотка перестала улыбаться. Судя по перекличке, убийств тут больше ни на ком нет. Распространены грабеж, воровство или мошенничество, часто в составе преступной группы. У некоторых — тяжкие телесные повреждения. Встречается экзотика вроде “контрабанда артефактами” и “браконьерство на территории аномалии” или вовсе непонятное “возмущение эфира из хулиганских побуждений”. А убийца — я один. “Вы и убили-с”.

Перекличка заканчивается. Обе шеренги разворачиваются и идут строем — по запаху прогорклого жира и затхлой крупы быстро становится ясно, что в столовую. Толстая зеленокожая тетка в нечистом халате бурчит что-то вроде “жрите, ять, не обляпайтесь” и разливает густую кашу по алюминиевым мискам. Другая почти такая же выдает каждому по два куска серого хлеба и стакану какао, подернутого молочной пенкой. Место у стола выбирать не приходится — рассаживаемся четверками согласно нумерации.

Парни принимаются работать ложками с невероятной скоростью. Не отстаю от них — что бы тут ни происходило, калории понадобятся в любом случае. Серая овсянка на вкус оказывается лучше, чем выглядит — похоже, сварена она на мясном бульоне. Однако даже самые шустрые не успевают доесть, когда раздается команда:

— Завтрак окончен! На практические занятия — стройсь!

Раздается грохот мисок — парни и девушки организованно валят их в огромную мойку. Примечаю, что повариха держит пульт — как от телека. Жмет кнопки — на кухне что-то грохочет и запускается техника, посудомойка, небось. А из боковой двери неожиданно объявляется… робот. Похожий на тех, что пиццу в Москве доставляют: низенький, округлый. Выпускает шланги-манипуляторы и начинает (халтурно весьма!) шуровать по столам тряпками. А с кухни доносится диалог поварихи с синтетическим каким-то голосом — вроде как электронный помощник.

Фига себе тут винегрет вообще! С одной стороны — люди, орки… гномы. С другой — битая кафельная плитка, ржавые трубы и… кухонный робот. Куда я вообще попал?!

…Попал. Да. Я теперь — как герой книжек, которые временами листал. Потому что версии с галлюцинацией и Чистилищем — они притягательные, конечно (даже вторая! достаточно на клыкастого серокожего Гундрука посмотреть!), но я-то сам шкурой чувствую: я живой. И всё вокруг настоящее. Шкурой, задницей — всем новым телом, к которому я привыкаю. Живой. Настоящее. Попаданец.

Это значит, что там, в своем мире, я умер. Тело Егора Строганова, двадцати четырех лет от роду, молодого специалиста, выпускника эконома, спортсмена и арендатора двушки — на пару со своей девушкой — это тело осталось лежать на полу душевой фитнес-зала. Для мамы мир рухнет, а потом склеится из осколков; Ленка станет за старшую, Денчику некому будет давать воспитательных лещей. И с Настей мы никогда не поженимся. Это… ужасно.

Но притом я жив. Совершилось то самое переселение души. Наверное, какие-то вселенские шестеренки повернулись по неведомым мне законам соответствия — и в момент, когда здешний Егор Строганов, гном и убийца, погиб от электрического разряда в руке Моси, душа другого Егора — то есть меня! — заняла его тело. Блин, вот мог же в какого-нибудь правителя попасть! Ну или хотя бы в работягу-ремесленника! Мало ли в мире Строгановых! Нет, пожалуйте в тело заключенного. Причем на самый низ пищевой цепочки, “на счетчик” извольте у орков стать.

Ничего, мы это исправим. Задача номер один!

Хотя вру, наверно, задача номер один — вообще хоть что-то узнать о мире, где я оказался. И в особенности об этом месте.

— Слушай, какое сегодня число? — спрашиваю у носатого мелкого паренька с номером четырнадцать, который “кража в особо крупных”. Степка он, кажется?

Тот косится:

— Третье сентября с утра было.

Закидываю удочку:

— И сно-о-ова третье сентября?

— Чего? Почему “снова”?

Ладно, ответ получен. Отрицательный результат — тоже результат.

Наша толпа ровными, но неуловимо неправильными рядами топает из столовой на учебу. На улице — начало осени. Деревьев тут нет, только какие-то криво стриженые кусты, но теплый воздух — осенний. Идем по асфальтовой дорожке с выбоинами, слева — облезлое, но с претензией здание с колоннами по фасаду, справа — приземистые бараки. Не в том смысле, что развалюхи, а просто одноэтажные здания с плоскими крышами и с номерами на стенах, а на окнах — решетки.

Одно здание стоит отдельно, на стене вместо номера намалевана огромная красная капля. В голову сразу лезет всякая жуть.

— Там что? — тыкаю локтем в бок носатого Степку.

Тот опять удивляется:

— Стандартно, медсанчасть. А вон в том доме, который с колоннами — там администрация.

— А там?

Из одного из бараков — без номера — доносятся странные звуки: не то вой, не то гул.

— АртефУ там заряжают, — объясняет носатый. — Мы тоже на такую смену идем!

Оба-на! Слона-то я и не приметил. Я не просто ведь в другой мир попал. У них тут магия! “Ты на малолетке, Гарри!” А за корпусами виден какой-то плац, где такие же стриженые пацаны в серой форме делают руками странные пассы… и честное слово, у одного вылетает огненный шар из ладоней! Снова начинает казаться, что я брежу, несмотря на реальность происходящего: запах скошенной жухлой травы, тепло солнца, которое печет шею.

— Там уроки по магии, — подсказывает мне этот серенький тип. — Ты, кстати, кто?

Это вот он что имеет в виду?!

— А ты? — отвечаю я.

Носатый внезапно смущается:

— Ну типа по технике чуть-чуть шаманю. Но я ж гоблин, у нас это всё по-своему…

Гоблин?! И вправду гоблин? Я больше не удивляюсь. Судорожно пытаюсь понять: если внезапно я тоже маг, то, э-э-э, маг чего? Может, я камни умею двигать? Булыжники в золото превращать? Гномское тело не шлет никаких сигналов, не дает подсказок. Да и вообще, судя по виду всего вокруг, с золотом здесь проблемы.

Спешно меняю тему — понизив голос, спрашиваю:

— Степан… А мы вообще сейчас где?

Вот теперь гоблин глядит на меня действительно недоуменно:

— В смысле?

Пытаюсь выкрутиться:

— Ну вот это вот заведение — где конкретно находится? Я же новенький, меня только что привезли.

На хитрой серой роже — странное выражение. Степан вообще, кажется, парень себе на уме. И вот сейчас я, конечно, не то ляпнул. И он что-то пытается вычислить.

— И ты что — не помнишь? — осторожно, и тоже понизив голос, спрашивает гоблин.

— Я в изоляторе башкой ударился! — вру я. А может быть, и не вру. Кто знает, что там с этим местным Егором делали в изоляторе. — Здесь помню, здесь не помню!

Степка уже приметил, что постоянно щупаю непривычно стриженую голову, так что кивает: поверил, кажется. Стрельнул даже взглядом в сторону медблока. А цитату снова не распознал. Вот уж не думал, что попав в магический мир, буду шпарить цитатами из старых комедий. Спасибо маминому телеку на кухне — их я много знаю.

— Это Тарская колония для юных магов, — поясняет он. — Совершивших преступления до совершеннолетия. Кому на малолетке поздно срок доматывать, а на каторгу все-таки еще рано. Последний, как грицца, шанс не загубить жизнь молодую. Тут и земские, и опричные, и из юридик с сервитутами — все вместе. И люди, и нелюди. Она вроде как опричная, но сам видишь — устройство будто в голимой земщине. Техника на грани фантастики, ять. Опричные технологии только там, где нас щемят, — он трясет серым браслетом, а кривым пальцем тыкает в развалюху из красного кирпича с трубой: там явно котельная. И продолжает:

— Ну вот. Формально опричнина, внутри земщина, а на самом деле — под управлением… э… одного старинного рода. Традиционно.

И на этих словах мне в лицо заглядывает. Эдак невзначай. Будто проверяет что-то. Я держу покерфейс.

— Значит, Тарская? Где это?

— В Сибири, — поясняет гоблин, — на краю Васюганской Хтони. Туда тоже отрядами на работу выходим.

Гхм… Слишком много информации. Хтонь еще какая-то… Сосредоточимся на более понятных вещах. Вот что я знаю об истории этого мира?

Еще в холле после построения я на секунду сунулся к портрету мужика в шапке Мономаха. И действительно, надпись под ним гласила, ни много ни мало: “Государь Иоанн Иоаннович Грозный”. От этого я охренел не меньше, чем от орков с эльфом. Государь? Это что у них тут — вправду империя? Нет, тогда так бы и написали — “император”... Точно, императором же Петр I заделался, если я не путаю… Но Петр I был Романов, а Иван Грозный — он же последний из Рюриковичей? Или не последний, сын там еще был? Нет, он же сына убил как раз, еще картина такая есть. И от этого Смута произошла… то есть не от картины, а от убийства наследника… Или там сложнее? Блин! Надо было в школе историю лучше учить! Ни черта не помню.

(С другой стороны, по сравнению в одним моим одноклассником, который на полном серьезе считал, что в российской истории было лишь два царя — Петр I и Николай II, которого свергли, я еще ого-го! Знаток!)

Но одно точно — если у них тут в современности правит Грозный, значит, именно во времена Грозного что-то пошло не так! Или, наоборот, так… Развилка случилась, короче, по сравнению с нашим миром. Грозные… Немедленно вспомнились кадры из старой комедии, “Якина на кол посадить” и вот это всё. Надеюсь, тут на кол никого не сажают, хм. Мне как воспитаннику пенитенциарного заведения небезразлично!

Впрочем, задерживаться в этом гиблом месте и унизительном статусе я не намерен, поэтому одновременно с глобальными вопросами пытаюсь вникнуть в устройство охранной системы колонии. Запоминаю расположение камер и постов охраны, оцениваю высоту внешнего забора — перелезть можно, если найти, чем колючку перерезать. Похоже, главная проблема — высокотехнологичный браслет, в нем просто обязан быть встроенный детектор перемещений. Металл плотно обхватывает запястье, стянуть нереально, а смычки или замка невооруженным глазом даже не видно — как будто браслет отлили прямо у меня на руке. Но где-то в колонии должно быть устройство, их размыкающее.

Похоже, надо собрать побольше информации, прежде чем приступать к побегу. Однако тянуть с этим особо не стоит, а то я умудрился уже и с местными гопниками отношения испортить, и с начальством — и все за какую-то пару часов!

Так, а что у нас сейчас по расписанию? Мастерская? То есть с утра пораньше, пока голова свежая, в лучшие часы для учебы, воспитанники будут фрезеровать и выпиливать лобзиком — скорее всего, мебель для начальственных дач? А, тут вместо этого какая-то артефа. Наверняка хрен редьки не слаще.

Строем идем к одноэтажному цеху. Приземистое каменное здание вросло в землю, будто старая надгробная плита. Стены покрыты серым налетом и глубокими трещинами. Окна с помутневшими стеклами поглощают свет, не отражая его. Над рассохшейся двустворчатой деревянной дверью надпись, почему-то транслитом: “Komu mnogo dano s togo mnogo i sprositsya”.

Однако в низком просторном помещении, отведенном под мастерскую, нет ни станков, ни инструментов, ни склада материалов; пахнет не опилками или металлической стружкой, а чем-то химическим. Из обстановки только табуреты и маленькие, на одного, парты — все шаткое и обшарпанное. На каждой парте — устройство размером с ладонь, явно технологичное, хотя простое: экран индикатора и небольшая выемка.

Из подсобки навстречу нам выходит, что-то дожевывая, лохматый парень лет тридцати в почти такой же, как у нас, форме. На лбу — обруч с набором монокуляров, как у часовщика. Навороченный какой-то, технологичный. В движениях парня читается привычная нагловатость — он напоминает голодную гиену. В левой руке небрежно зажат пакет, видимо, из супермаркета, с надписью “SNEDI”. Парень сует его ближайшему воспитаннику и командует:

— Урок — два амулета, как обычно, — смотрящий по мастерской облизывает губы. — В смысле, по ведомостям — по два, по’эли? Остальное вы знаете.

Карлос к этому хлыщу обращается запросто:

— Не все знают, Шнифт. У нас новичок — тринадцатый.

— Ну введи новичка в курс, ска, — распоряжается Шнифт и лениво находит меня взглядом. Прищуривается, всматриваясь в нашивку, вскидывает брови и неожиданно быстро подходит к мне: — Реально Строганов-на? Из тех самых?

Молчу. Откуда мне знать, из тех самых или так, мимо проходил? Фамилия довольно распространенная.

— Ясный пень, раз с даром, то из тех самых, — отвечает сам себе Шнифт, обнажает щербатые зубы в ухмылке и склоняется в шутовском поклоне: — Извольте-пожальте домой, в свои владения! Добрый хозяин, щедрый! Мы тут все для вас сохранили в наилучшайшем виде, да-с!

И заходится визгливым хохотом.

Глава 3. Воздух выдержит только тех, кто верит в себя

Сдвинув брови, гляжу на вовсю паясничающего надзирателя. Вот и что с таким олухом делать? Двинуть под дых, чтобы подавился паскудным своим смехом? Но под потолком шесть камер, нападение на этого типа внутри колонии наверняка закончится карцером или чем похуже, и тогда побег придется отложить надолго.

Впрочем, оказать отпор можно не только силовыми методами. Отступаю на шаг, складываю руки на груди, смотрю на Шнифта с выражением брезгливой скуки. Не дождавшись другой реакции, он быстро выдыхается и пытается напустить на себя начальственный вид:

— Нету тут больше вашей строгановской власти, по’эл? Работать будешь на общих основаниях, по’эл у меня? И чтобы никаких, ска, фокусов!

И вытирает вспотевшие руки о штаны. Да с чего он так завелся? Я же тут заключенный, о какой власти он говорит? Спокойно спрашиваю:

— Разве я требовал для себя каких-то привилегий?

— А еще бы ты чего-то требовал! — Шнифт переходит на визг. — Не будет тебе никаких прилег… вилег… поблажек! И только попробуй мне норму не сдать, я тогда, ух, я тогда, попляшешь тогда у меня, по’эл?

Чуть склоняю голову набок:

— Не по’эл, Шнифт. Ты тогда – что конкретно сделаешь? О какой власти ты говоришь? Что тебя так разволновало?

Ребята и девчонки отворачиваются, пытаясь скрыть смешки. Шнифт сжимает кулаки:

— Ты! Строганов! Не сметь со мной препираться! Кончилось ваше время! Будешь еще грубить мне, щенок!

Придется, похоже, его осадить. Бить не стоит, но взять за грудки и встряхнуть. И пусть наказывают потом как хотят, но позволять оскорблять себя нельзя. Никому.

Делаю шаг вперед.

— Ты бы берегов не терял, Шнифт, — раздается басовитый голос откуда-то из глубины мастерской. — Строгановы – крепкая порода. Бывало, в темную жилу уходили, их из списков живых уже вычеркивали. Ан нет — возвращались, да еще с самородками, каких свет не видывал. А здесь место силы их… было прежде, но как знать. Ходи опасно, а то как бы тебе самому под завалом не остаться.

Из недр мастерской неспешно выплывает… по привычке мысленно говорю “человек”, но тут же поправляю себя — это, без всякого сомнения, чистокровный гном. Он ниже меня на голову, но в плечах — шире вдвое, будто его не мать рожала, а высекали из цельного гранитного валуна. Борода, похожая на заросли пожухлого бурьяна, почти скрывает лицо, срастаясь с густыми бровями.

В парне, которого я недавно разглядывал в зеркале, определенно проступает гномья порода, но в куда меньшей концентрации.

— Вашим-то при Строгачах жирно жилось! — обрушивается на гнома Шнифт. — А теперь твое место в подсобке, по’эл? Вот и вали в подсобку! Если заготовок не хватит, оба сортиры чистить пойдем! Так, а вы чего рты раззявили? — это уже воспитанникам. — Здесь вам что, халявный балаган? Живо за работу! К тебе, Строганов, это тоже относится!

— Строганов не может “за работу”, — неожиданно вступает Карлос. Как бы за меня вписывается, но на самом деле, конечно, нет. — Он только из изолятора, у него негатор на максимуме.

— Ну что за нахрен, — морщится Шнифт, однако на меня больше не наезжает, а начинает вызывать кого-то по рации.

Воспитанники тем временем приступают к работе. Каждый получает по два небольших белых камешка — они похожи на дешевые девчачьи кулоны, которые продаются на индийских рынках… по крайней мере в моем мире продавались. Ребята и девчонки расходятся по столам, вставляют кулоны в устройства и начинают что-то с ними делать. Выглядит это по-разному: кто-то подносит к своему камешку ладонь или обе, кто-то сосредоточенно на него пырится, кто-то при этом еще пыхтит, как сломанный электрочайник.

Наблюдаю за красоткой Аглаей: она проводит по кулону тонкими пальцами, прикрывает глаза и шепчет что-то одними губами. Белый камень розовеет, темнеет и через пару минут приобретает насыщенный красный цвет — как кровь или коммунистическое знамя. Аглая вынимает его из устройства и улыбается. Если это и есть работа, она не выглядит особенно тяжелой.

Впрочем, минут через десять я понимаю, что первое впечатление оказалось обманчивым. На втором амулете многие потеют, кряхтят, бледнеют. Кто-то жадно пьет воду из пластиковой канистры, стоящей прямо на полу возле входа. У одной девочки кровь идет носом.

Работают при этом не все. Пятерка Карлоса с комфортом разместилась в углу, на сдвинутых партах. К ним подсели три девчонки — Аглаи среди них нет, это отчего-то радует. Угловая тусовка даже не притворяется, будто что-то делает. Мося небрежно бросает горсть белых камешков на пол — и пяток ребят кидаются их собирать.

Что там Карлос втирал мне в душевой? “Не отдашь завтра — затикает счетчик, понял? Плюс один амулет в день”. Видать, многие тут на счетчике у его банды.

Двое охранников приносят футуристичный гаджет со сглаженными линиями и сенсорным интерфейсом размером со средний ноутбук — в обшарпанной мастерской этот хайтек смотрится неуместно. Как и планшеты для зарядки кулонов. И навороченные зеркальные очки на охранниках, и обруч с монокулярами на башке у Шнифта.

— Значит, так, Строганов, — Шнифт пытается звучать начальственно. — Негатор разблокируется только на время работы, по’эл? Любое колебание эфира, не направленное на зарядку артефактов, включает подавление магии по всему помещению. Автоматически. Сорвешь смену — месяц из карцера не выйдешь, по’эл меня?

Не особо я его по’эл, но киваю. Интересно же, что произойдет.

Охранник прикладывает мою руку с браслетом к гаджету и что-то на нем переключает.

Сначала это неосязаемо, как мысль, которую не можешь поймать. Потом — щекотка на кончиках пальцев, легкая, едва заметная, будто касание бабочки. И воздух в комнате перестает быть пустотой. Ощущаю его плотность, температуру, колебания, малейшее движение. Он становится продолжением моего тела, дополнительной конечностью, новым способом воспринимать мир и влиять на него. В голове всплывают строки старой песенки:

Воздух выдержит только тех, только тех, кто верит в себя.

Ветер дует туда, куда прикажет тот, верит в себя!

Теперь унылая тюрячка, гопники, сумасбродное начальство — все делается неважным. Я — маг воздуха! Я получил эту роль, мне выпал счастливый билет!

— Силу использовать только для зарядки амулетов, по’эл? — нервозно повторяет Шнифт.

Киваю и беру у него два белых камня. Не настолько я в эйфории, чтоб начинать бессмысленный бунт, а попробовать в деле новую силу хочется до дрожи.

Амулет интуитивно понятным образом вставляется в устройство на свободном столе. Помогая себе пальцами, направляю в него энергию. Это несложно, но требует аккуратности — вроде как когда переливаешь бензин из канистры в бутылку. Камешек быстро наливается красным.

Сколько здесь норматив, два амулета? Беру второй, вставляю в устройство, плещу силу — и хватаюсь за стол из-за резкого приступа головокружения. Не рассчитал! Только что казалось — могу десяток таких камешков окрасить и не вспотеть, а на самом деле уже второй туговато идет.

— Подыши. Не поможет — воды выпей, — тихо советует Степка. Сам он из серого успел стать цвета лежалой пыли. Спрашиваю:

— А ты который амулет заряжаешь?

— Четвертый, — вздыхает гоблин. — Даст Илюватор, сегодня откуплюсь от Вставших на путь.

Фига себе пафосное название у обычной банды гопников!

— Почему ты вообще на них пашешь?

Гоблин грустно шевелит ушами:

— Бледный спалил, когда мы… то есть когда я штуку одну вскрыть пытался. Чуткий, эльфяра-на… Рассказал Карлосу. Карлос порешил — или они меня сдают начальству и тогда неделя карцера, или я им десять амулетов заряжаю.

— Хм. А начальство в курсе вообще, что у вас тут такие взаимозачеты? Самого Карлоса за это не вздрючат? И вообще, что значит “начальство”, — кошусь на Шнифта, — вот он, например, кто вообще?

— Шнифт? Да он просто “старший мастер производственного цеха”, — машет гоблин. — Мелкая сошка, забей. Он сам вообще ссыльный, как и Шайба… ну гном, который помощник его! Шнифту вообще похрен, кто работает и сколько, ему главное, чтобы мы урок делали, и еще сверх урока… То что сверх — он налево гонит. Ну и вот, Вставшие ему обеспечивают, сколько потребуется.

— За счет других, ясно. Ну, а… более высокое начальство? — вспоминаю Федора Дормидонтовича в дорогом мундире.

— Ой, да тут все повязаны, — шепчет Степка, — Строгач, чо ты как маленький! В натуре не в курсе, как в вашей колонии все устроено? Или ты, пока сам не присел, не интересовался?

Я опять говорящим жестом потираю бритую голову, и гоблин хмыкает:

— Хотя если ты даже забыл, где она находится… И по какой статье срок мотаешь… Или ты не случайно об этом забыл, Строгач, а?

Загадочно хмыкаю:

— Узнаешь. — Кошусь на Карлоса сотоварищи. — Давай, дальше рассказывай. С левым сбытом ясно. А “Вставшие” — это кто? На какой такой путь?

— Понятно, какой! На “путь исправления”, ска! Отличники!

— Хорошо учатся? — прямо сейчас эта шобла очень похожа на двоечников-хулиганов с камчатки, точно не на отличников.

Степка глядит на меня, как на дебила.

— Учатся тоже нормально, — гоблин кивает на мой браслет, а по своему стучит грязным ногтем. — Рейтинг у них высокий, понял? У тебя сейчас должен быть на нуле… или немного ниже. Точно мы не знаем. Но он у тебя желтый, как у меня. У всей массы! У отрезков он красный. А у Вставших — у этих зеленый рейтинг! Поэтому им повсюду поблажки.

Действительно, на браслетах моем и Степином горят одинаковые огоньки — желтые. Но вопросов у меня больше, чем ответов! “Масса”? “Отрезки”?

— А…

Нервозный Бледный, который поминутно шарит глазами по цеху, ловит наши взгляды. С вызовом поднимает бровь.

Степка тут же снова склоняется над амулетом. Я тоже приступаю к своему второму — в этот раз осторожно, без рывков, тонкой струйкой направляю силу в камень. Процесс занимает минут десять — и вот передо мной лежат два ярко-красных камушка. Чувствую себя выложившимся, и это скорее приятное ощущение.

А вот у ребят вокруг дела по-разному. Кто-то жадно хлещет воду, кровь носом идет уже у троих, одна из девочек плачет.

Ко мне вразвалочку подходит здоровенный орк… Гундрук, кажется. Тянет граблю к моим камням. Сбрасываю оцепенение и сжимаю их в кулаке.

Что мое — мое!

— Сдурел? — обижается Гундрук. — Торчишь нам четыре амулета, забыл? Сейчас можешь два отдать, мы сегодня добрые. Два — завтра, плюс один сверху, — Гундрук жизнерадостно ржет, — Два и два — пять, сечешь?

Дружелюбно улыбаюсь:

— Нахрен пошел.

— Чо?

— Через плечо! Не буду я на вас работать. Норма… или как говорите, урок — два амулета, так? — киваю на очередь, выстроившуюся к Шнифту, который забирает у каждого камни и что-то отмечает в планшете. — Вот свой урок я и выполнил. А ты иди, куда шел. Счастья, здоровья, хорошего настроения!

Орк из светло-серого становится серо-буро-малиновым:

— Да ты в край берега попутал, Строгач! Бессмертный, что ли? Смотри, я разозлюсь!

К нам неспешно подходит вожак банды — Карлос:

— Гундрук, дружище, пойди проверь, как там у Бугра с Тихоном дела. Что-то они взносы задерживают. — И обращается ко мне без видимой агрессии, почти по-приятельски: — Слушай сюда, Строгач. Здесь у нас по понятиям. Правила одни для всех, аристократам скидок нет. Можно по-хорошему — ты скидываешь амулеты в общак, а мы тебе взамен спокойную жизнь. Будешь нормально, без проблем отбывать срок… может, даже встанешь на путь. А если не хочешь по-хорошему, то можно же и по-плохому…

Раньше у меня не было случая рассмотреть Карлоса внимательно. Худой, жилистый пацан. Выбрит не совсем наголо, есть подобие не лишенной некоторой элегантности короткой стрижки; волосы светлые, как солома. На скуле — шрам в форме полумесяца. Держится с подчеркнуто прямой спиной, будто невидимая нить тянет его за макушку к потолку.

— Платишь — и спишь спокойно. Мы все здесь платим, — Карлос жёстко усмехается краешком рта и кладет на мой стол два белых — то есть незаряженных — камешка. — Я ведь тоже плачу…. по-своему. Решаю проблемы. Стараюсь по-хорошему. А решать проблему по-плохому ты не захочешь, Строгач…

Вожак банды грамотно обрабатывает новичка — ставит на место без избыточных унижений. Будь я и вправду зеленым юнцом, может, это и произвело бы на меня впечатление. А так… Ну нахрена мне меряться письками с этим сопляком, если подумать? Может, сделать, что они хотят — и пускай отвяжутся. Зарядить пару лишних амулетов я пусть с некоторым напрягом, но смогу. Я же на самом деле не намерен мотать срок за убийство, о котором даже ничего не знаю. Всего-то нужно разобраться в местной системе охраны — и только меня и видели. По крайней мере, я постараюсь! Так зачем создавать себе проблемы за здорово живешь?

И все-таки… что там говорил этот гном про род Строгановых и его место силы? Смогу ли я в этом разобраться после побега? Может, лучше задержаться в этом паскудном месте, чтобы собрать информацию?

В любом случае — позволять собой помыкать нельзя. Никому. И уж точно не этому сраному королю песочницы.

Ухмыляюсь:

— Я выбираю решать нашу маленькую проблему по-плохому, Карлос. Вопрос только в том, для кого это решение в итоге окажется плохим.

Пацан подбирается. Понимает уже, что легкой добычи не будет, не на того нарвался, но публично включить заднюю не может, поэтому давит усмешку:

— Зря. Здесь, в цеху, воспитательных мер не последует, — неплохой у Карлоса лексический запас для гопника. — Но ночью в казарме случайно отключатся камеры — и ты тогда о своих понтах пожалеешь. В обычных казармах аристократов не любят, Строганов. Я-то хотел тебя защитить…

Он кивает на мой браслет.

— На магию, что ли, надеешься? Негатор-то тебе снова включат. И мы утром отнесем тебя в медпункт — скажем, упал с кровати… Такое тут время от времени случается с теми, кто отказывается скидываться в общак. У нас, кстати, как раз пандусы для инвалидов недавно проложили… Но, может, пропустим необязательную часть? Всё еще можно так сделать.

Улыбаюсь во все зубы — они у меня и здесь хорошие, крепкие:

— Для крутого парня, которым ты пытаешься казаться, ты слишком много болтаешь, Карлос. Я сказал — нет, и нечего меня как девку уламывать. Это я даю тебе шанс одуматься и пропустить… как ты сказал? Необязательную часть. Проще говоря, не трогайте меня — и я вас не трону. Адьёс.

Разворачиваюсь и встаю в очередь на сдачу готовых амулетов. Тяжелый взгляд Карлоса на своей спине ощущаю почти физически.

Насчет того, что почти все пашут “на общак” — хоть это и не общак, а чужая левая касса! — Карлос, похоже, не соврал. Амулетов заряжено куда больше, чем по два на воспитанника — эльфяра Бледный собирает “лишние” в полиэтиленовый пакет и тут же что-то отмечает в тетради. Некоторые ребята с трудом держатся на ногах. Одна из девочек чуть не падает — Аглая едва успевает подхватить ее под локоть. И все это происходит на глазах у охраны, под камерами…

Может, им и правда много дано, этим мальчикам и девочкам. Но не слишком ли много с них спрашивается?

— Строганов, подойди, — командует один из охранников. Другой настраивает гаджет, которым они сделали что-то с моим браслетом.

Оглядываюсь: камеры, охранников с дубинками уже четверо. Магия при мне, после зарядки двух амулетов я еще вполне в силах, например, запустить волну навроде взрывной — но едва ли этого достаточно, чтобы в одиночку противостоять всему персоналу колонии. Подношу браслет к устройству. Легкое движение по сенсору — и чувствую себя так, словно у меня отключили один из органов чувств. Как только я обходился без него всю жизнь…

— Через три дня ослабим негатор, если нарушений не будет, — поясняет охранник.

Три дня… а разбираться с бандой Карлоса — Вставшие на путь, надо же так пафосно себя обозвать — придется сегодня. Причем у них магия есть, а у меня нет.

Приходит дежурный надзиратель — не Немцов, какой-то новый, лупоглазый, его Карасем за глаза называют — и ведет группу в столовую. В этот раз строй никто не держит, все бредут вразнобой. К Степке подходит симпатичная девочка — мелкий орк, у нее еще имя необычное такое — Ветра… нет, Вектра. Всю дорогу до столовой они перешептываются, тревожно оглядываясь по сторонам. Однажды Вектра резко оборачивается и несколько секунд смотрит на меня огромными своими глазищами.

На обед — густой борщ с говядиной, курица с картошкой, чай и полоска довольно приличного шоколада. Надо признать, на питании воспитанников колония не экономит. Да и вообще с финансированием тут порядок, техника и охранные системы явно дорогостоящие. Обшарпанная мебель, убогая одежда, ветхая и страшная отделка — это явно не по бедности, а от пренебрежения к воспитанникам. Интересно, много ли в этом мире магов? И дорого ли стоят заряженные амулеты?

Обед, в отличие от завтрака, проходит без суеты и спешки. Все успевают спокойно доесть, кому надо, отлучаются в уборную — обстановка куда более расслабленная. Причина, наверное, в том, что юные преступные маги выложились в мастерской и не способны на серьезные нарушения порядка — вот персонал и не напрягается.

— На занятия! — объявляет Карась, но приказа строиться не отдает.

Воспитанники неорганизованной толпой перетекают в другую часть колонии. Тут вроде как повеселее, даже клумбы есть и бордюры побелены. Тут не одни лишь приземистые кусты, вон листья на чахлых березках живописно желтеют. Дорожка приводит в огромный, как спортзал, корпус с деревянным крыльцом. За дверью гулкий пустой коридор, а по обе стороны коридора — классы. Шибает в нос запах хлорки, полы скрипят…

Наш класс уверенно втягивается внутрь кабинета номер четыре, и я со всеми.

Кабинет тоже здоровенный — единственной его плюс. На окнах решетки, парты прибиты к полу. Натурально гвоздями прибиты — и лавки тоже. “Кабинет всех наук”: тут тебе и таблица Менделеева, и “E = mc2”, и солнце русской поэзии наше всё Пушкин. Ладно, Пушкин и Менделеев здесь были — уже неплохо. Не Шекспиром единым! Хотя Александр Сергич какой-то… С чересчур густыми бакенбардами!

Размещаемся за партами. Они подписаны номерами — коряво, суриковой краской — и поэтому вариантов, куда приземлиться, нету. Я снова с носатым Степкой, хотя предпочел бы, конечно, оказаться рядом с огненной Аглаей. Пока гоблин шебуршится, жадно шарю глазами по висящим на стене картам — благо, зрение у меня отличное! Кажется, сильно лучше чем было — и я без труда рассматриваю все регионы и надписи.

Удивительно, но они опять на латинице! А вместо “карта мира” написано “karta Tverdi”. Упс!

На физической карте материки вроде все на месте, поэтому изучаю политическую.

Класс шумно встает — входит учительница. Меня кроет дежавю — словно я не в неведомом новом мире, а в средней школе номер двадцать восемь, где отучился положенных десять лет. Учительница выглядит как клон нашей классной руководительницы Марь Сергевны — тот же причесон а-ля Маргарет Тэтчер, коричневый костюм из немнущейся ткани и туфли на низком каблуке. И она на сто процентов человек, никаких сомнительных ушей.

Зовут местную Марь Сергевну Марь Федоровной, и ведет она алгебру.

— Здравствуйте, дети. Садитесь. Начинаем учебный год с самостоятельной работы. Проверим знания за прошлый год! — объявляет она и вручает Бледному пачку двойных тетрадных листов в клеточку и пучок дешевых шариковых ручек. Эльф прилежно раздает их классу — и не скажешь, что час назад строил из себя крутого братка.

На доске-проекторе появляются четыре варианта задания, а Марь Сергевна, то есть Марь Федоровна, усаживается проверять пачку других листов в клеточку, уже заполненных. Контрошка — на системы линейных уравнений. Ерунда какая, у нас такое в восьмом классе проходят, а этим лбам, вроде бы, по восемнадцать-девятнадцать лет.

Решаю свой вариант за пять минут — сложнее всего оказывается записать латиницей слово Otvet. Нелепо, конечно, с высшим экономическим образованием угодить за школьную парту — но есть и плюсы. Хочется продолжить изучать карту, однако передо мной маячит более насущная проблема: пережить сегодняшнюю ночь, не позволив пятерке магов себя избить, унизить и, чего доброго, изувечить. Вот настоящая задачка, куда там линейным уравнениям…

На ее решении и надо сосредоточиться. Потому что калеке знание карты мира без надобности.

Глава 4. Экономика долгов

Делаю вид, будто погружен в задание, а сам исподлобья рассматриваю своих врагов — надо понять расклады в классе и внутри банды.

Пятерка Карлоса, отчасти вопреки нумерации, занимает две передние парты: сам Карлос и эльф Бледный по центру, в правом ряду Мося и парень быковатого вида — кажется, его погоняло Батон. Прямо за ними на второй парте — орк Гундрук. Странно, я ожидал, что гопота предпочтет камчатку, последние ряды — так бывало в моем мире. Но они и вправду сидят на местах, которые обычно отводятся заучкам-отличникам, и прилежно решают контрошку. Даже Гундрук неловко сжимает дешманскую ручку лапами-граблями и старательно корябает бумагу, раздувая ноздри от усердия. Мося под партой передает ему листочек — по всей видимости, с решением.

Я их обоих мысленно называю орками за неимением лучшего слова, но они совсем друг на друга не похожи. Гундрук доминирует над классом, как одинокий прыщ на нежном девичьем носу, массивная скамья под ним заметно прогибается. Звериная морда с торчащими из нижней челюсти клыками больше напоминает свирепого кабана, чем что-то человеческое. А Мося зеленокожий, юркий, все время ерзает. На фоне Гундрука кажется совсем щуплым, но видно, что жилистый и цепкий.

Эльф сидит за партой с видом недовольного посетителя спа-салона. Его кожа неестественно бледная, почти фарфоровая. Короткая стрижка открывает заостренные уши — это так странно! Но по-своему пропорционально. Черты лица эльфа тонкие и правильные, однако в них не читается благородства — скорее холодная расчетливость. Когда нужно взять ручку или открыть тетрадь, движения у него всегда точные и стремительные, как у… насекомого.

После всей этой экзотики на мясистой роже Батона глаз отдыхает. Такие же бычары были у меня и во дворе, и в армии — прям как домой попал. На круглых щеках еще сохранился полудетский румянец, но в близко посаженных глазках читаются озлобленность и недалекость. Нос уже успел пострадать в драках — слегка приплюснут и кривоват. Стрижка подчеркивает приплюснутую форму черепа.

Прикидываю, как стану разбираться с этой шоблой. Сложнее всего будет с Гундруком. Даже за школьной партой, втиснутый в узкое пространство, тот выглядит боевой машиной на холостом ходу. То, что я его в душевой уронил — редкая удача! Орк двигается без суеты, плавно, со звериной ловкостью. А вот прочитать его мимику, сделать выводы про интеллект мне трудновато. Слишком уж нечеловеческое лицо у Гундрука. Я вижу там только свирепость!

С Карлосом, наоборот, просто. Резок, умен, расчетлив — личинка крестного отца. А еще они все в мастерской не выкладывались. И магию им браслеты не запирают, как говорил Карлос. Да и вообще -— их пятеро! Грубой силой точно не одолеть, значит придется, как в том анекдоте, "умом выделяться". И для начала нужно собрать информацию.

Степка рядом со мной горестно вздыхает. Кошусь на его листок — он старательно переписал задание, зачем-то целых три раза, а больше ничего не сделал.

— Мне капец-на, — шепчет гоблин, драматически шевеля ушами. — Мы на малолетке эти иксы не проходили, дроби последняя тема была… Вторую контрольную завалю… Стопудняк вылечу из массы, в отрезки спишут, а это капе-е-ц…

Любопытно, конечно, зачем надо быть “в массе”, что за “отрезки” и почему это капец, но, кажется, вопрос не первоочередной. Подмигиваю Степке и за три минуты решаю его вариант — благо Бледный в начале урока случайно выдал мне лишний листок. Говорю негромко:

— Это просто совсем, завтра все тебе объясню.

Пускай Степка тоже будет слегка заинтересован в том, чтобы я дожил до завтра.

Не ожидал, однако, что преступники в колонии будут так ответственно относиться к контрольной по алгебре. Не только мой серенький сосед — другие тоже сосредоточенно глядят то на доску, то на свои листки, и на лицах всех рас и расцветок проступает подлинное отчаяние. Или они тут звезд с неба не хватают, или Марь Степанна не заморачивается объяснением материала. И зачем магам алгебра, в самом-то деле?

Только ребята на последних партах, тоже плюнувшие на нумерацию, демонстративно игнорируют задание. Среди них Аглая — она увлеченно режется с соседкой в какую-то игру на листе выданной для контрольной бумаги. Кажется, упрощенная версия го, мы в школе ее называли “точки”.

Судя по движению губ, Степка с кем-то разговаривает, хотя я ни черта не слышу. Наверное, у гоблинов острый слух, с такими-то ушами-локаторами. Потом поворачивается ко мне:

— Слышь, Строгач, а можешь еще четвертый варик решить? Ну, надо кое-кому… За мной малый долг будет.

Сурово тут у них — просить не принято, можно только обмениваться обязательствами. Надеюсь, нужная мне информация о банде Карлоса как раз на малый долг и потянет. Решить еще пяток школьных уравнений — не проблема, все равно до конца урока заняться нечем.

Степка складывает листок с решением в самолетик и отправляет его, как я и догадывался, большеглазой девочке, осужденной за хакерство.

После Марь Степанны в аудитории появляется всклокоченный мужичок в лоснящемся пиджаке — историк Лев Бонифатьевич. Выглядит он как джентльмен, любящий закладывать за воротник, но очень робкий.

— Сегодня пишем самостоятельную работу по Мятежу пустоцветов, — тихим голосом мямлит этот трусливый Лев, глядя куда-то под стол.

— Мы же этого не проходили! У нас каждый урок одни сплошные самостоятельные! — доносится с камчатки.

Лев умоляюще смотрит на Карлоса, тот встает, обводит аудиторию твердым взглядом.

— Учитель сказал — самостоятельная, — значит, пишем! — чеканит он. — Всем понятно?

С задних парт звучат матерки, но напрямую никто не перечит. Бледный опять раздает листки.

“Мятеж пустоцветов”! И что делать прикажете?

— Степан! Кто такие пустоцветы?

— Может, тебе таки в медпункт, Строгач? А?

— В смысле?

— “Пустоцветы” — это мы все, — шепотом поясняет гоблин. — Все, у кого вторая инициация не случилась. И если ее не будет, так ими и останемся… Пустоцветы-перестарки, во как! Но это потом, после двадцати одного… Пока еще шанс есть. Только подстава тут со вторыми инициациями, понял?

— Э… Какая подстава?

Ответить Степка не успевает.

— Тихо! — рявкает на нас Карлос. — Из-за вас всем баллы снизят — этого хотите?

Помятый Лев Бонифатьевич меньше всего похож на грозного обрушителя рейтинга — кажется, ему просто надо, чтобы мы чем-то занимались, а он дремал. Но Степка испуганно прижимает уши и начинает что-то корябать у себя на листке.

“Гасударь справидливо наказал бунтавщиков…”

Блин. Не то чтобы я боялся двойки… Но ведь это шанс больше узнать о мире Тверди! Грех его упускать.

Тяну руку.

— Лев Бонифатьевич!

— М? — пугается историк. — Чего… вам?

Не обращая внимания на грозный взгляд Карлоса, импровизирую:

— Лев Бонифатьевич! А как вы считаете, правильно говорят, что история не имеет сослагательного наклонения?

Учитель застигнут врасплох. Он-то думал, что я выйти буду проситься или типа того.

— Ну… С одной стороны, это здравое утверждение… С другой… Безусловно, история может иметь сослагательное наклонение в том смысле, что исторические события мы не просто фиксируем, но и рефлексируем… А это значит — задумываемся, отчего же случилось то или иное событие, каковы причины… А отсюда лишь шаг до мысли “а если бы этой причины не было?”

— Знаете, есть книжки такие, — вещаю я, — где герой попадает в прошлое и его меняет? Ну или в другой мир — и там другая история! Разошлась с историей нашего мира в какой-то точке!

Глаза Льва Бонифатьевича начинают блестеть. Ого, кажется, я ткнул пальцем в небо, а попал в яблочко! Есть такая литература на Тверди, и перед нами ее любитель!

— Вот какая точка в истории нашего мира кажется вам самой важной? — гну линию дальше я. — Точка, о которой можно сказать, что если бы ее не было, вся история бы иначе пошла?

Лев Бонифатьевич раздувается от важности.

— С моей точки зрения, — провозглашает он, — это история Великого Сватовства Государя Иоанна Иоанновича Грозного к арагонской принцессе Изабелле в шестнадцатом веке, после успешного завершения нашей державой Ливонской войны! Во-первых, оно способствовало сближению Государства Российского и Арагона, произошедшему в тот период. Во-вторых, Государь изучил жизнь в западных странах, и после возвращения из путешествия многое начал менять и в нашем отечестве. А что не надо менять — наоборот, и не стал! Именно в том момент возникло привычное нам деление: опричные земли, земщина, сервитуты, домены аристократии, они же юридики. Ну и в-третьих…

Историк вскакивает и начинает бегать по кабинету.

— В-третьих, ведь Государь Иоанн Иоаннович был бездетен! И кто знает, как бы сложилась судьба, — он отчего-то понижает голос, — всей династии Грозных, женись царь на ком-то другом? Не появись у Государя преемников — было бы и до Смуты недалеко! А там — как знать, чем бы все закончилось? Может, и сменой дина…

Тут Лев Бонифатьевич неожиданно захлопывает рот, откашливается, утирая слезы, а потом продолжает более спокойно:

— В общем, Изабелла подарила Государю детей, полностью унаследовавших фамильный дар Грозных. Произошло… гхм… знаковое отделение представителей царской семьи от прочих Рюриковичей — Иоанн Иоаннович взял себе отцовское прозвище, и оно стало семейной фамилией. Вот ответ на ваш вопрос, юноша!

Другие воспитанники просекли, как можно откосить от самостоятельной, и Льва Бонифатьевича начинают заваливать вопросами. Девчонки — про брак с Изабеллой, пацаны — про династию Грозных и Ливонскую войну.

Я скриплю мозгами, пытаясь все уложить.

Жених арагонской принцессы — это… Выходит, это тот самый сын Ивана Грозного с картины Репина, которого отец не убил? И не было тут Смуты с самозванцами, и не взошла на трон династия Романовых… Подождите, а революция? Период СССР — с ним как?

…Из реплик историка следует, что тот самый Мятеж пустоцветов, по которому мы должны были что-то писать — это местный аналог Октябрьской революции и есть. Ну то есть вовсе не аналог, потому что участвовал там не рабочий класс, а маги-аристократы. Но в том же 1917 году! Уф.

Ну а что такое Арагон? Слово как будто знакомое, и я вглядываюсь в политическую карту. Точно! Этим названием отмечена часть территории Европы. Где должна быть Испания, только обширней! Турция тоже какая-то чересчур здоровенная, именуется Османской империей, вместо Великобритании — Авалон (что-о?!), а главный шок — США вообще нет!!! Это меня так поражает, что часть сентенций Льва Бонифатьевича пропускаю мимо ушей.

Но сразу после занятия подхожу к историку.

— Вы так интересно рассказывали! А можно личную просьбу? Лев Бонифатьевич, разрешите мне эти вот книжки взять — откройте шкафчик? А то в библиотеке у нас всё очень строго и медленно, я читаю быстрее, чем выдают… Я всё верну к следующему уроку!

Историк пытается вяло отнекиваться, но моего напора не выдерживает. В преподавательском столе есть ключ — и им отпирается шкафчик, у которого вместо стеклянной дверцы решетчатая. За этой дверцей я давно углядел характерные цветные обложки с надписью “Я познаю Твердь” — точь в точь энциклопедия из моего детства. То что надо!

Степка косится на меня с подозрением, остальным пофиг. Отбираю из разноцветных томиков те, что про историю, географию, и… магию! Сложу их в тумбочку — должна же у меня найтись своя тумбочка? — и начну познавать мир заново. Опытный попаданец черпает сведения из любых источников!

Бонифатьевич испаряется, бормоча что-то вроде “когда каникулы” — кажется, он выдал свой педагогический максимум на полгода вперед.

После истории в расписании стоит физкультура, но физрук на урок не явился — то ли в запой ушел, то ли еще по какой уважительной причине. Никто особо не удивляется. Дежурный Карась минут пять вяло скандалит с кем-то по рации, а потом объявляет свободное время до ужина.

Свободное время воспитанники младших, как я успел выяснить, групп проводят в жилом секторе. Есть еще старшие группы, но у них своя территория. А у младших два корпуса — маленький девчачий и большой наш. Кроме казармы и душевой тут есть класс для самостоятельных занятий, рекреационный холл с продавленными диванами и телевизором и довольно просторный двор. Он обнесен символическим заборчиком — но на кажущуюся легкость совершения побега я не ведусь. Браслеты точно отслеживают местоположение воспитанников — при входе в корпус на них мигают зеленые лампочки.

По телеку показывают какое-то кино, но я решительно вывожу Степку во двор. Он с сожалением оглядывается на мерцающий экран, но тащится за мной — долг есть долг, пусть даже и малый.

Приземляемся на уличной спортивной площадке. Здесь царит мерзость запустения. Ржавые каркасы тренажеров покосились, словно пьяные часовые. Вместо баскетбольных корзин -— гнутые обручи. Турник, грубо сваренный из труб, покрыт лохмотьями облезшей краски. Из технологического отверстия в верхней трубе торчит вонючая копна окурков.

— Так, Степка, об этих Вставших на путь ты рассказывал… Им, значит, обещаны бочка варенья и корзина печенья — в неопределенном будущем, по крайней мере.А у остальных ребят какие перспективы?

— Остальные… масса. Кому повезет — пойдут в батарейки… официально — источники.

— Это еще что значит?

Степка бросает на меня подозрительный взгляд, но долг есть долг — отвечает:

— Ну, усилителями для других магов. Кто по государевой службе, в опричнине, кто — в юридиках, в частном порядке.

— Это что? Быть вечными донорами? И надолго оно?

Понятно, кажется, отчего юные преступники так тряслись над школьной контрольной.

— Смотря кому какой рейтинг к выпуску насчитают… Кто в минуса выйдет, тот будет отрезок. Отрезанный ломоть. Ну ты их видел, в последнем ряду сидят.

— И что будет с… отрезками?

Степан хмуро пожимает плечами:

— А я знаю, ска? Понимаешь, Строгач, нам не докладывают. Пугают только. Но если ты с концу своего срока отрезок — значит, ну, совсем неблагонадежный. Нельзя тебе тогда ни в опричники, ни на частную службу. Маг-преступник, только вот не перековался — опасный-на, как бешеная собака. И как-то тебя, конечно, попользуют, можно не сомневаться. Только вот твоего мнения не спросят-на и за даже пользование не заплатят. Такая история, Строгач! И почему, блин, я тебе все это рассказываю, а?

Трясу головой:

— Ладно, что-то мы отвлеклись, давай ближе к делу. Эти, Вставшие на путь… какая у них магия?

— Ну, Карлос — отморозок… то есть ледовик. Гундрук — боевой маг, навроде берсерка, у уруков это как-то по-своему. Эльф ихний насекомыми управляет, может комаров натравить или, — Степан передергивается, — мошку. Спасибо Илюватару, осы не водятся здесь… Мося — вроде как шаман, у снага своя магия, хрен проссышь… искрится иногда. А Батон… про него не знаю. Не говорит никому. На магтрене только общую программу работает.

Мда, наверное, уже не важно, каким конкретно колдунством владеет мордоворот Батон. Даже четыре мага против лишенного магии меня — это ровно на четыре мага больше, чем нужно.

Потираю мощную гематому на левом бедре — видимо, ногой пнули. Получена она еще здешним Егором, а болит у меня. Вот и вся справедливость этого мира… как его, Твердь, да?

В глубине сознания подает голос трусливая мысль обратиться за помощью к персоналу. С негодованием ее отметаю. Во-первых, это не по-пацански. Во-вторых, заведомо бесполезно — начальство явно в курсе, мастерская вся увешана камерами, и сказал же Степка, что эти Вставшие на путь — орудия администрации. Что означает, убивать или радикально калечить они меня не будут. Скорее всего. Но по-любому хорошего мало.

Вот если бы у меня была моя магия, власть над воздухом…

Степка вопросительно смотрит на меня — полагает, что свой малый долг он отработал. Наверное, так и есть, но я задаю еще вопрос:

— Знаешь кого-нибудь, кто может отключить этот, как его… негатор в моем браслете? Хотя бы на полчаса.

Гоблин задумчиво теребит ухо. Понимаю, что спросил с него больше, чем мне причиталось. Но он вдруг решительно вскакивает и бросает уже на ходу:

— Пускай сама решает. Она все равно перетереть с тобой хотела. Я говорил ей — не надо, но она упертая… Жди здесь, Строгач. Может, придет сюда сейчас. Если нет — сам к ней не лезь. Тогда уж дальше как знаешь…

Гоблин уходит. Пожимаю плечами и жду. Чтобы чем-то себя занять, собираю в урну разбросанные пластиковые бутылки, потом трясу турник — вроде еще держится. Подтягиваюсь раз десять. Забавное ощущение — руки сильнее прежнего, но тело весит больше раза в полтора, так что подтягиваться стало труднее. А этот тренажер на трицепс не так уж трудно будет привести в порядок, если раздобыть где-то инструменты и краску…

Орчаночка — вернее, снага, так ее Степка назвал — Вектра подходит практически бесшумно. Оборачиваюсь на ее взгляд. Она смотрит исподлобья, настороженно, поза выдает готовность в любой миг подорваться и убежать прочь. Ободряюще улыбаюсь и сажусь на скамью, оставляя девушке достаточно пространства. Вектра опускается на самый краешек.

— Не надо бояться меня, — говорю мягко. — Говорят, ты хотела со мной… перетереть? Не стесняйся, рассказывай, в чем проблема. Чем смогу, помогу.

Вектра испуганно моргает, потом решается.

— Это из-за твоего номера, — голос у нее глубокий и низкий. — У тебя… ты не хотел, не выбирал, я знаю… но у тебя — его номер, понимаешь?

Ну да, тринадцатый номер явно прежде использовался — в группе около полусотни мальчиков. Значит, кто-то так или иначе покинул колонию незадолго до моего, то есть местного Егора, прибытия. И, видимо, для Вектры это имеет большое значение.

— Тот человек… — черт, в этом мире не стоит неизвестно кого называть “человеком”! — Тот, у кого был тринадцатый номер… он многое значил для тебя?

Вектра кивает, после чего так и не поднимает голову.

— Если ты расскажешь мне, что с ним случилось, я посмотрю, смогу ли чем-то помочь.

— Его зовут… звали… нет, зовут! Зовут Данила Воронов. Здесь Тормозом кличут, но это со зла. Хотя Данька и правда… не шустрый. Художник он, двери любит рисовать. Дар у него — оживлять картины, — Вектра понемногу успокаивается, и речь становится более гладкой. — Здесь ему тяжело приходилось.

Ободряюще киваю в такт ее словам. Не знаю, как оно у девчонок, но если парень не умеет за себя постоять, его тут мигом сожрут.

— Знаешь, Строгач, я думаю, Данила инициировался вторым порядком. Его легко напугать до полусмерти, он… боится всего. И у него тихо все могло пройти, без шухера… говорят, и такое бывает, чего только с этими инициациями не бывает. И еще крутился вокруг него такой Беня… мутный тип, с каторги к нам переведен, определен воспитателем. Был. Потому что две недели назад Данила… исчез. И Беня этот тоже. Может, Беня вербовщик был и Даньку куда-то вывез. А может… не знаю. Ты только за дурочку меня не держи, но мне кажется иногда, что Данила до сих пор здесь. Как будто… взгляд его чувствую. Может, он прячется где-то, он всегда любил прятаться.

Продолжаю сочувственно кивать. Очень загадочная история — но при чем тут я?

— А ты… Ты его не знал. Но у тебя его номер, ты сидишь на его месте в столовой и в классе, используешь его крючок в душе, — Вектра краснеет, румянец мило смотрится на нежно-зеленой коже. — Спишь в его… его, ну, койке. Он может попытаться оставить послание… там, где привык бывать. Не знаю, что это будет. Записка. Знак. Голос… Я не знаю. Но я должна, я хочу его разыскать.

Бред какой-то, но девушка в самом деле взволнована. С первого взгляда так не показалось, но она очень… нет, слово “хорошенькая” не подходит. Скорее, изящная. Черты лица крупные, но при том удивительно гармоничные. От ее тела исходит терпкий запах, отнюдь не неприятный… Гундрук вот воняет, как груда грязных носков, причем даже сразу после душа. А тут… другое.

Так, не отвлекаемся.

— Вектра, я буду смотреть вокруг себя внимательно. И как только замечу что-нибудь — что угодно — что может оказаться сообщением от твоего друга, сразу тебе скажу.

Девушка пружинисто вскакивает на ноги:

— Так нельзя! Тогда я буду тебе должна! А мне нельзя быть должной, нельзя…

Выставляю перед собой руки раскрытыми ладонями вперед:

— Что ты будешь должна? Я же пока ничего для тебя не сделал. Но, быть может, ты сможешь мне кое в чем помочь? Тогда я останусь должен тебе, и ты вправе будешь требовать любую помощь.

— Чего тебе нужно?

— Ты умеешь… ты можешь каким-то образом ослабить негатор в моем браслете?

Вектра впервые поднимает глаза и несколько секунд смотрит мне в лицо, потом просто отвечает:

— Могу.

Отворачивается всем корпусом и достает откуда-то — похоже, из лифчика — небольшой, с треть стандартного мобильника, девайс. Явно кустарное производство, и без синей изоленты не обошлось. Подсоединяет его шнуром к моему браслету, склоняется к крохотному сенсорному экрану и что-то печатает. Голубоватый свет бросает причудливые тени на ее лицо, губы беззвучно шевелятся, в глазищах отражаются строчки кода. Я чувствую слабый, но быстрый и живой ток силы между девушкой и техникой. Она в самом деле… колдует айти.

Пара минут — и на меня накатывает то же ощущение яркости и четкости мира, как в мастерской. Пожалуй, теперь оно слабее — то ли во второй раз нет эффекта новизны, то ли негатор разблокирован в меньшей степени. Но теперь я знаю, что могу за себя постоять. Особенно приятно, что противник этого не знает.

— Вот ты крута! — говорю совершенно искренне. — Слушай, а ты и датчик перемещений в браслете отключить можешь?

— Наверное, могу. Не пробовала. Но ненадолго. И на пульт сразу придет сигнал, что датчик выключен…

Вектра быстро прячет свое устройство и убегает. Жду минут пять и возвращаюсь в холл. Ребята по-прежнему смотрят телек, там идет что-то историческое про бояр в длинных шубах. Другие тусуются по углам, расслабленно болтают. Дежурный Карась читает книгу в мягкой обложке — “Деньги должны работать”.

Все это выглядит совсем по-домашнему. Похоже на семью, но семью дисфункциональную — такую, где всем на всех наплевать. Этих ребят не кошмарят специально, на них просто… махнули рукой. Их используют для производства ценных артефактов, а в остальном они никому не интересны и не нужны.

Карлос и его парни выходят из казармы. У всех, кроме Гундрука, вид напряженный — похоже, ночной разборки они уже боятся больше, чем я. Но отступать им некуда. Только орчара мерзко скалится, щедро демонстрируя клыки, подмигивает мне и делает когтистыми руками жест, каким выжимают белье.

Электронные часы на стене противно пищат.

— Ну, пойдемте, что ли, в столовую, — зевает дежурный. — Ужин!

И даже не командует построение. Ему все равно. На то, что через какой-то час я буду драться один против пятерых магов — точно так же все равно. Хотя и глядит на меня задумчивым долгим взглядом, отложив книгу.

Глава 5. Ты сам нарвался

Дверь казармы медленно закрывается. Здесь с полсотни коек. Я нахожу глазами свою, под номером тринадцать — такую же, как у всех. Однако укладываться не спешу. Да и никто не ложится.

— Строгач, в последний раз предлагаю по-хорошему, — веско говорит Карлос. — Долг за тобой, отработать надо. Динамить — не по понятиям. Здесь все платят свои долги.

Мы стоим посреди казармы, в пространстве между рядами коек. За спиной Карлоса — четверо его прихлебателей. Я один. Смотрю вожаку прямо в глаза:

— Я у вас в долг ничего не брал.

Карлос обводит глазами зрителей — все таращатся на нас, словно мы на арене античного цирка — и поднимает руку, чтобы дать сигнал к началу… не боя — экзекуции. Усмехаюсь:

— Что, пятеро на одного? Ссыте один на один выйти, да?

Карлос открывает рот, чтобы возразить, но Гундрук опережает его. Шагает вперед, могучей лапой отодвигает своего вождя в сторону и орет:

— Ты это... кого ссыклом назвал, а? Мы тут ласково тебе поучить хотели, Строгач. А ты сам нарвался! Все, разошлись! Место дайте! Щас мы тут один на один разберемся! И собирать тебя будут по частям!

На лоб Карлоса ложится морщина, но спорить со своей боевой машиной не решается даже он. Все отступают в проходы между кроватями.

Казарма превращается в клетку, орк — в хищника, с которым я заперт. Первый удар — молниеносный взмах лапы. Не успеваю подумать, только отпрыгиваю. Свистит воздух, рассеченный перед моим лицом.

Орк невозможно быстр — у меня нет шансов на контратаку. Рубит ребром ладони туда, где была моя голова. Дергаюсь в сторону, чувствую, как ветер от удара бьет по уху.

В третий раз запросто могу не успеть.

Шарахаюсь к койкам — в ту же секунду орк там. Перепрыгиваю, чтоб койка была между нами — едва не упал! Гундрук цапает пятерней воздух, потом прыгает вслед за мной — стремительно, мягко, точно огромный кот. “Бух!” — топают его босые ноги об доски пола.

Все, дальше отступать некуда — стена. На лице орка — свирепое предвкушение избиения. А я… я делаю судорожный вдох. Ведь прошло всего несколько секунд.

Воздух рвется в легкие огненными иглами. Я чувствую его — и волной толкаю орку в грудь. Никогда этого не умел — интуиция сработала. Сила выходит из меня толчком, но орк замедляется в загустевшем воздухе, давая мне шанс на действие.

Ударить его? Все равно что бить кулаком бетонную стену. А меж тем с тумбочек улетают предметы, пацаны прикрывают лица руками — шквал! Одеяло на койке сбоку вздувается пузырем. Подхватываю легкую ткань — сам не знаю, чем! воздухом! — и набрасываю на клыкастую морду.

Орк ревет, срывая с башки ослепившее его одеяло. Отскакиваю опять — подальше. У меня снова есть пара секунд.

Пустить еще одну волну воздуха? Сил мало — хватит на один-два раза. Это отсрочка, но не решение. Решение…

Оглядываюсь. Кровати вмурованы в пол… и на каждой по легкому байковому одеялу. Взмахиваю рукой и запускаю по помещению воздушный вихрь. Он подхватывает одеяла — те, что не придавлены сейчас задницами — собирает в куль и обрушивает на орка сверху. Кровь бешено стучит в висках, горло пересыхает — перерасход энергии — но не отпускаю вихрь, кручу его вокруг орка, заматываю противника в мягкий кокон.

Гундрук, не сориентировавшись, неудачно пытается прыгнуть — и просто падает на пол в проходе.

Повисает мертвая тишина. Ветер стих, опали все вздувшиеся покрывала. Полсотни мальчиков едва дышат. Слышно, как капает вода из неплотно прикрученного крана в прилегающем к спальне туалете.

Я потратил весь свой магический заряд и едва держусь на ногах. Сейчас орк высвободится из кокона одеял — и убьет меня.

А Гундрук неловко садится на полу. Одеяло сваливается с его морды. Он смотрит на меня мутными желтыми глазами — и вдруг начинает хохотать. Хохот идет из самой глубины его туши — раскатисто, на всю спальню, словно грохочут пустые бочки по каменному полу.

Парни секунду ошарашенно молчат — а потом тоже заходятся в смехе. Это не радость и не веселье — скорее облегчение. Большинству из них не особо-то хотелось наблюдать, как меня избивают.

— Н-ну ты даешь, Строгач, — выдавливает Гундрук между приступами смеха. — Красавчик. Хрен ли встали там? — это уже парням. — Забирайте тряпки свои, а то разорву нахрен. Распутывайте меня-на!

Нахожу взглядом Карлоса и остальных “отличников”. Они не смеются. Кажется, ничего еще не закончилось.

— Пацаны, у него не должно было быть магии! — подвывает Мося.

Карлос игнорирует свою шавку и смотрит мне прямо в глаза. Встречаю его взгляд.

— Ты выдержал бой и славно всех тут развлек, — холодно говорит Карлос. — Принимаю это как отработку. Ты больше не должен нам… на настоящий момент.

Мося протягивает Карлосу термокружку — а вроде бы посуда в казарме под запретом… Вожак неторопливо отпивает из клапана — пытается показать всем, что совершенно спокоен и сохраняет контроль над ситуацией. Не отпускаю его взгляд:

— Не так, Карлос. Я одолел твоего лучшего бойца. Это значит, что я не буду вам должен. Никогда. Если только не признаю долг сам.

Карлос молчит. Продолжаю давить:

— Я — убийца, в отличие от вас всех. Мне терять нечего. Вы понимаете, из какого я рода? Знаете, что тут за место? Уверены, что хотите встать у меня на пути?

Не то чтобы я сам все это понимал и знал — но ребят пронимает. Смех обрывается, будто кто-то резко остановил пластинку. Развиваю наступление:

— Мои условия просты. Вы меня не трогаете — и я вас не трону.

Губы Карлоса чуть заметно дрожат, но голос звучит твердо — ему нужно всем показать, кто здесь защитник и лидер:

— Ты не трогаешь никого из них, — он обводит рукой спальню. — И тогда мы не трогаем тебя.

Ой, да больно надо.

— Идет. Я не трогаю никого из вас — вас всех — если только вы сами не будете нарываться.

— Заметано.

Пожимаем друг другу руки — ладонь Карлоса холодная и сухая.

Ребята молча разбирают свои одеяла.

***

И вот ночью, после отбоя, меня наконец накрывает. Начинает слегка потряхивать. Стада панических мыслей — где я? кто я вообще такой? — тоска по дому, по моим близким — всё это всколыхивается внутри, течет, бурлит.

Между коек ползает развалюха-робот, похожий на стальной чайник размером с дворнягу. Его перед тем, как вырубить верхний свет, запустил дежурный. Робот поскрипывает, позвякивает и бубнит: крутит какую-то неразборчивую запись с воспитательной лекцией. До меня доносится что-то про важность исправления, перевоспитания и служения Государю. Предполагается, видимо, что верные установки внедряются спящим преступникам прямо в подсознание.

Всё это точно не помогает ни заснуть, ни успокоиться.

Ну ладно, Егор, бери себя в руки! Сам себе не поможешь — никто не поможет.

Размеренно, спокойно дышу, заставляю мятущиеся мысли и чувства выстроиться в ряды. Эх, мне бы сейчас смартфон с “заметками”! Ну или записную книжку… Дома я привык приводить мозги в порядок этим нехитрым способом. Расписать ситуацию, цели, планы, задачи. Вынести хаос из головы наружу — и разгрести его методично. Реально помогает.

Но здесь у меня только потолок, в который можно таращиться. Ну и самое главное — я сам. Поэтому дыши, Егор, и думай. Думай, что дальше.

Плохие новости — я в колонии, хорошие — я волшебник. Из контекста, и задав пару общих вопросов носатому Степке, я понял, что это вообще-то круто. Потому что в этом мире далеко не все — маги. Здесь маги — ценные кадры… Если они не преступники.

При этом маги бывают двух ступеней. В нашем бараке только те, кто на первой. Достигнуть второй ступени непросто, и не все справляются. Должна наступить так называемая вторая инициация. Но вообще-то, если она случается, то именно в этом возрасте — с восемнадцати до двадцати одного. То есть шансы есть у всех нас, сопящих под одеялами. Что случается с теми, кто вторично инициировался — неизвестно. Куда-то их отсюда отправляют, но они могут и просто исчезнуть, как друг глазастой орчаночки Данила-Тормоз… Мутная там какая-то история, мне показалось. И мне это не понравилось.

Вторая хорошая новость — я сумел поставить на место здешних зарвавшихся активистов, отбил их нападки. Обеспечил себе нормальный статус в этом маленьком коллективе, чтобы меня не трогали.

Вот только… этого мало. Я по-прежнему за решеткой — кстати, за преступление, которого не совершал! Как-то не улыбается мотать срок моего… э… реципиента — неважно, в какой роли. Надо решать эту проблему кардинально.

Что здесь можно сделать? Вариант один — донести до начальства, что я, хм… Не тот Егор Строганов.

Если у них тут магия — может, и попаданцы вроде меня не редкость? Тогда разберутся, выпустят… Ага, щас.

Мимо кровати как раз проползает робот, бубнящий про “стать уважаемым членом общества”. Внезапно его бубнеж прерывается и железяка резким, внятным голосом произносит:

— Номер четырнадцать! Положите руки поверх одеяла!

Сегментированное щупальце засовывается Степке в ноги, и…

— Уй! — гоблин подскакивает на кровати. Его током, что ли, треснуло это говорящее ведро?!

— Блин, ты запарил, гобла тупая, — доносится с другой кровати. — Держи лапы сверху, снова из-за тебя проснулся…

— Отставить разговоры! — командует робот. Вот и где он был, такой заботливый хранитель юношеского покоя, пока мы с орчарой пытались друг друга на тряпочки порвать?

Ворчание тут же стихает; Степка, выпростав тощие грабли наружу, тоже помалкивает. Только Гундрук из угла храпит как паровоз.

Если паровозы храпят, конечно.

Итак, вариант “сдаться на милость начальства” я не рассматриваю. Потому что, глядя как тут всё устроено, я уже понял: да похрен вообще начальству на этих… воспитанников. То есть и на меня тоже. Даже если не брать роботов и браслеты, которые фигачат нас током почем зря, а просто внимательно осмотреться вокруг… Всё здесь “на отвали”, не по-человечески. С “исправлением” такой подход не очень вяжется.

Нет, я, конечно, понимаю, что это пенитенциарное учреждение. И контингент тут уже совершеннолетний, сюсюкаться с типами вроде Гундрука или даже Карлоса — дурная идея. Но всё ж таки это вчерашние подростки. С восемнадцати до двадцати одного — это получается… юношеский возраст, вот. Так нам на психологии говорили.

Мне было двадцать четыре — там, на Земле! — и я прям ловлю между нами разницу. Вроде бы и здоровые лбы, не дети точно — но чего-то такое инфантильное еще сквозит, опыта у них маловато. То есть, наверное, у кого-то, наоборот, многовато опыта. Это же колония… Но только не того, который надо!

И черт с ним, с облезлыми бараками и “руки поверх одеяла”. Тут просто всем на нас наплевать. Наплевать, что на самом деле творится. Единственный был дежурный, который неравнодушие проявил — как там его, Немцов? “Хороший полицейский”...

В общем, чую седалищным нервом — если я попытаюсь качать права на том основании, что попаданец… Ничем хорошим это не кончится. Даже если поверят — свободы мне не видать. “В поликлинику заберут, для опытов”.

А вариант “сидеть и терпеть” не рассматривается. Поэтому остается второй выход.

Побег.

А что требуется для побега, кроме отключения чертова браслета и рывка за периметр? Да понятно, что. Выяснить, что там, снаружи. Где ближайший город. Какие там люди живут… гм, или не люди. Где находится эта самая Хтонь, которую поминал Степка, и как там выживать. Я так понял, это что-то вроде магической аномальной зоны. Не хотелось бы рвануть к людям, а убрести в эту Хтонь. Или, наоборот, там можно укрыться после побега пару дней, замести следы? Надо выяснить.

Итак, цель номер один — собрать больше технических сведений об окружающем мире и о самой колонии — чтобы свалить из нее.

Цель номер два — больше узнать о… себе. О местном Егоре Строганове. За что я вообще осужден? Какое, к чертям, убийство, как так вообще произошло? Что-то я сомневаюсь, что мой тутошний тезка грабил путников на большой дороге. И что это за намеки со стороны Шнифта и его подручного? Я что, получается, аристократ? Это значит — имущество есть? И влиятельная родня, наверное. Тогда почему я сижу в этом убогом месте? Со всем этим надо в подробностях разобраться.

Концентрация на размышлениях помогает успокоиться. Меня, наконец, перестает колотить. В жизни бывает всякое… Вот, я теперь гном-убийца. В колонии близ Васюганской Хтони! Ничего, будем работать с имеющимся материалом.

Задвигаю в дальний угол души горе и сожаление о конце прошлой жизни. Пусть они там прогорят потихоньку. Если бы мама знала, что я живой — пусть и гном! — то сказала бы: Егор, слава Богу! И хотела бы, чтобы тут, в новой жизни, я нашел для себя достойное место. Этим и займусь.

Наконец, засыпаю под монотонное бормотание робота об этом самом месте в обществе, долге перед социумом и тому подобных материях. “Кому много дано — с того много и спросится”, — в какой-то момент цитирует робот.

В целом-то он прав, железяка.

***

Просыпаюсь перед общим подъемом и роюсь у себя тумбочке — ищу зубную щетку. Заметил, что у многих ребят есть личные вещи — книги, тетрадки, гостинцы из дома. Но в тумбочке воспитанника Строганова — только скверно сшитое казенное белье и казенные же предметы гигиены. Все уложено в безупречном порядке — словно аптечный склад, а не барахло подростка. Однако под стопкой подштанников — семейная фотография.

Егору здесь лет семь-восемь. Сложение крепкое, но взгляд ему не соответствует: робкий, испуганный, затравленный. А ведь мальчик сейчас в кругу семьи. Мужчина за его спиной — явно отец, сходство черт бросается в глаза. Его лицо словно вырублено из корня древнего дуба — грубо, с несглаженными углами, со свирепой силой в каждой черте. Мать — удивительной красоты женщина: огромные темные глаза, высокие скулы, безупречно очерченные губы. Горделивый изгиб шеи подчеркнут высокой прической. Все гармоничное и утонченное во внешности Егор явно унаследовал от нее. На краю фотографии — девочка-подросток, похожая на мать, но как будто на приземленную, сглаженную и упрощенную ее версию. Бросающейся в глаза сногсшибательной красоты в девчуле нет, но лицо симпатичное, она смотрит в объектив с живым любопытством.

И, кстати, все-таки Егор и родня — люди. Не гномы. На того бородатого коротышку из мастерской мы все-таки не похожи. Рост — выше, пропорции тела — другие. Но что-то такое гномское и в отцовских чертах и фигуре, и в моем теперешнем лице — точно есть. Может быть, здешние Строгановы — потомки людей и гномов?

Однако, где сейчас все эти аристократы — явно богатые, уверенные в себе, облеченные властью? Почему им нет дела до того, что их сын и наследник мотает срок в колонии? Так много вопросов, так мало ответов…

Сегодня обходится без построения с перекличкой — видимо, это показуха существует только при начальстве. Новый день начинается с физзарядки под руководством лупоглазого дежурного Карася. Он просто командует нам построиться между двух корпусов, а потом тыкает пальцем в затылок тому же ржавому роботу. Робот включает трескучую запись: “Раз-два-три-четыре!” Карась отходит в сторону, уткнувшись в планшет. Мы вразнобой занимаемся дрыгоножеством и рукомашеством: задние ряды вообще ничего не делают, просто перетаптываются. Мда-а, тут колоночка Геннадия Харитоновича с его “песней про зарядку” не помешала бы. А впрочем, какое мне дело!

Непроизвольно кошу глазами на банду Карлоса: точно ли всё в порядке. Но они про меня забыли. Гундруку на нос села стрекоза, и громила-орк косит на нее глазами в полном восторге; рядом Бледный важно рассказывает ему, какой стрекоза страшный хищник в мире насекомых.

Поэтому я нахожу взглядом Разломову. Ведь на зарядку нас вывели вместе с соседним корпусом! Девчачьим. Аглая и впрямь занимается разминкой! Только по своей собственной программе. Начинает с плавных круговых движений руками, словно собирая в ладонях невидимые сферы огня, разогревая сразу и суставы, и эфирные каналы, или что тут у них. Затем переходит к резким выпадам, имитирующим боевые заклинания — со щелчками пальцев, от которых в воздухе вспыхивают и гаснут крошечные искры. Завершает растяжкой, застывая в изящных, завораживающе долгих позах.

Рыжая тренируется с полной самоотдачей, на других не глядит — а вот на нее многие пялятся. Особенно… Карлос. Он перехватывает мой взгляд, на роже опять угроза. Серьезно?!

Я, конечно, не отворачиваюсь, и Карлосу остается лишь ухмыльнуться криво. Но он вымещает злость на темноволосом парне, который стоит с краю строя. Точнее — тыкает Мосю, а тот уже заявляет:

— Э, слышь, Бугор! А ты че сачкуешь, зарядку не делаешь? Всех подставляешь-на! Ну-ка, приседай!

Бугор на Мосю просто не реагирует, отчего тот приходит в неистовство:

— Тебе говорю, отрезок! Сел, ска! Сел!

Но тут зарядка заканчивается. Обнаруживаю, что сменился дежурный — снова Немцов. Строит нас, чтобы вести умываться, а потом — на завтрак.

От этого мужика ощущения другие: не забалуешь. Поэтому Мося ничего больше не орет, а просто шипит из строя:

— Ну ты ваще попал, Бугор, понял? На амулетах сочтемся, я тебя говорю! Бойся, ска!

Темноволосый пацан — на куртке у него надпись “9. Bugrov N.” по-прежнему не реагирует на провокации… пока что. Но ведь от Моси — это только пробные камни. Когда подключатся все остальные “отличники”, включая Гундрука — я этому Бугру не позавидую.

И вот вопрос — я буду на это спокойно смотреть? Сам соскочил со “счетчика”, а на других пофигу? Ответ очевидный — не буду. Побег — он еще черт знает когда случится. А равнодушно глядеть, как эти уроды “отрезков” чмырят — всё равно что вонью дышать. Вроде бы меня и не касается, но противно. Значит, нужно больше узнать об “отрезках” этих, местных бунтарях и изгоях… Вот и еще одна ближайшая цель.

Но пока мы идем умываться. Потом — завтрак. Потом… Я ждал, что опять будут уроки, но оказалось, классы в учебном корпусе ротируют по хитрому расписанию. И сейчас будет не обычная учеба, а магическая! По кислым лицам соседей не похоже, что они ждут чего-то сверхъестественного. Но для меня-то это первое в моей жизни занятие, блин, по магии! Поэтому от волнения я даже выкидываю из головы все прочие переживания.

Интермедия 1. Макар Немцов

Тарская исправительная колония представляла собой жуткий гибрид опричного, земского и доменного учреждений, почерпнув из каждой традиции худшее.

От домена-юридики — статус. Земля, где стояла колония, исторически была вотчиной Строгановых. А колония — неким спецпроектом, важным для Государства, который Строгановы курировали.

Только вот ветка рода, владеющая этой землей, захирела. Колония оказалась то ли выморочным владением, то ли почти. Сюда, судя по виду косых бетонных заборов и облупившихся корпусов, последние несколько лет ни деньги медной не вкладывали. Зато где-то в больших городах, где сильные мира сего решают вопросики, шло стратегическое бодание: кто получит этот засохший кусок пирога? И пока вопрос не решился, на саму колонию всем было наплевать.

Опричные элементы, как это часто бывает, тут существовали отдельно. Кто-то там в опричных структурах должен был отвечать за свою часть полянки: охрану обеспечивать и всё такое, не касаясь внутреннего распорядка. Они и обеспечивали. По территории зоны катались ржавые роботы, склепанные еще при царе Горохе, и маячили там и сям охранники в допотопных, явно списанных визорах — не выглядящие профессионалами. Где-то там дядя в серьезных погонах ставил в компьютере галочку: обеспечение выделено. На прочее государевым людям тоже было плевать.

Наконец, от земщины тут было всё остальное. Коридоры, на полтора метра снизу крашеные бежевой краской, с истертым линолеумом. Деревянные лавки, прибитые к деревянному полу гвоздями-”двухсотками”. Плакаты на желтом ватмане — “Наш отряд дружно шагает по пути исправления”. Чудовищная бюрократия. Вот это всё.

Кажется, там и тогда, где исчезают иные веяния, в нашем отечестве немедленно воцаряется атмосфера земщины — так уж природа устроила. Как уже было сказано, в худших ее, атмосферы, состояниях. Для лучших, увы, кто-то должен засучить рукава, ну а в худших — оно само. Как газ, везде проникает.

В общем, после оглашения приговора, покуда меня везли с Сахалина в Сибирь, я за короткий срок всякое повидал. И земские вагонзаки со скрытно там установленным негатором магии, который один стоит как весь вагон: духота, в коридоре служивые гремят ботинками по металлу, и купе у конвоя не сильно комфортнее, чем у зэков. И опричные “телепорты особого назначения” — из изолятора в изолятор, по цепочке, под механические команды ИскИнов Тюремного приказа. И огромного бородатого мужика с табличкой на груди “Лиходей”, которого на телеге доставили к вагонзаку из какой-то окрестной юридики.

И вот — Тарская колония. Сюда меня везли в обычном крытом грузовике какие-то киберказаки из Тарского сервитута: аугментированные, но в папахах, с самыми настоящими шашками на плечевых портупеях. Ну и с негатором, конечно. Хотя я не собирался сбегать…

— Раньше-то тут у них строже было, — проронил тот казак, что побольше, когда я вылез из кузова. — При Строгановых. Расхлябались.

Мы стояли во внутреннем дворе учреждения, в контрольно-пропускной зоне. Вдали маячили водонапорная башня и вышка, а тут — забор из бетонных плит с чахлой колючей проволокой и приземистое строение, обшитое ржавой жестью. Над внутренними воротами вязь: “ОМУ НОГО ДАДЕНО С Т ГО МНОГО И СПРОСИ СЯ” — каждая буква на отдельном жестяном ромбике.

— Угу, — ответил второй казак, поменьше, но с более пышными усами. — Хозяина нет. Спросить некому. С этих, которым дадено.

— Бардак. Хлеще, чем в сервитуте в нахаловке.

— Ты не путай! В сервитуте у нас не бардак, а синергетическая самоорганизация.

Под эти философские разговоры я был передан местной охране, а потом парни с шашками еще немного поругались с парнями с дубинками на предмет того, какие должны быть сопровождающие документы — цифровые или бумажные.

Потом барак. Ну то есть, конечно, корпус — очень приличный, не считая примет упадка, которые обнаружились тут повсюду.

Кормежка, степень суровости распорядка и толщина матраца на нарах — все это мало меня беспокоило. Ну ладно, насчет кормежки соврал. Но вообще в последние годы я привык к аскезе…

А вот соседство по камере! Или вернее сказать — по комнате? Нет, скорее по камере, учитывая распорядок, решетки на окнах и тяжелые двери с “кормушками”, которые намекали — в столовую могут и не повести.

Плохих соседей я боялся больше всего. Я привык к одиночеству — за время, которое в Поронайске служил смотрителем маяка. И на пересылке, как правило, был отдельно — маг же! А вот в колонии…

Когда та самая дверь у меня за спиной захлопнулась, я увидел, что камера — на четверых.

Нарами те лежанки, что здесь были, язык не поворачивался назвать. Кровати. Грубо сваренные кровати, прихваченные к стене.

— Всем… добрый вечер, — сказал я, подавив идиотский порыв брякнуть чего-нибудь с блатным колоритом. Наверное, он возникает у каждого, кто первый раз… вот так вот переступает порог подобного помещения. Чувствуешь себя полным кретином.

— Хуеморген! — лязгнули с левой нижней кровати, и сверкнул алый огонек. — Давай кружку!

— О-о! — раздался скрипучий писк справа, из завешенного, точно в плацкарте, отсека. — Новенький!

Потом простыня-занавеска отвернулась и на меня желтыми глазами уставился мутант размером с медведя.

А на верхней кровати сосед храпел, высунув из-под одеяла тощую зеленую пятку и длинный нос. Храпел так, точно все нормально!

…И все, конечно же, оказалось нормально. Слева снизу — кхазад Лукич, обладатель выдающейся бороды, четырех протезов и трех имплантов, и сам “черный” имплантолог, что он немедленно и поведал. Только потом я узнал, что последний клиент Лукича помер у него на столе, под ножом.

Справа снизу — Солтык Маратович. В детстве я так представлял себе подкроватного монстра: огромный, горбатый, мохнатый, с круглыми глазами. Солтык был именно вот такой. Невзирая на жуткую внешность — результат мутаций — он оказался моим коллегой-ученым, специалистом по аномалиям. К счастью, коллега меня не узнал. А еще у него был тонкий, визгливый голос, неожиданный при его наружности.

Наконец, сверху слева — Шурик. Так представился тихий худой гоблин с цепким взглядом, слегка напомнивший мне паука-косиножку под потолком.

Персонал колонии — те, кто работал с воспитанниками — это тоже был тот еще винегрет.

Прикомандированные опричники — охрана. Наемные сотрудники: воспитатели, медики, “тыловая часть”... то бишь повара, кладовщики всякие — эти из земщины. Иные вообще внештатники, из города на автобусах приезжают, учителя, например. Помимо них, в колонии работают ссыльные. Отсидевшие где-то еще, а потом сосланные сюда (Например, колоритная парочка — Шрайбер и Шниткин, они же Шайба и Шнифт, с которыми я познакомился позже). Мы — такие, как я и мои сокамерники. Отбывающие собственный срок, но отправленные сюда на определенную должность. Как так, казалось бы? Очень просто.

Магию пустоцветам должны преподавать маги. И, например, контролировать производство артефактов должны маги. И выходы в Хтонь… И много чего еще.

А маги, особенно маги-преступники, особенно не пустоцветы… Это всегда особенная история. Любопытная, необычная биография. Отдельный случай.

А еще мы ценный ресурс. Государство магами не разбрасывается… Я, конечно, имею в виду тех из нас, кто не оказался казнен.

Я был приговорен к расстрелу, помилован, мог оказаться в закрытом магическом институте, секретной лаборатории… Но, кажется, судьи решили, что Макара Немцова, невзирая на его опыт и научные знания, лучше держать подальше от исследования аномалий. Потому что первая же моя попытка руководить такими исследованиями обернулась большой катастрофой с жертвами среди разумных. Вторая, неофициальная, обошлась без жертв. Но привела к потере контроля над добычей уникальных ресурсов, что для Государства оказалось даже и пострашнее. Разумных ведь бабы новых нарожают, а вот о промышленной добыче на Сахалине ценнейшей штуки, известной как “мумие”, можно теперь забыть, и руку к этому приложил я.

Поэтому — больше нет. Теперь мне назначено обучать юных преступников-магов. Педагогическая стезя! Смена профессии в тридцать восемь. Я здесь.

Киборгизированный Лукич оказался специалистом по магической технике. Негаторам, усилителям, эфирным преобразователям. Тут, в колонии, он обслуживал эти устройства. Лохматый Солтык Маратович вел практические занятия в Хтони, правда, жаловался, что на деле они оборачиваются немудрящим сбором ингредиентов после выбросов. Шурик о себе рассказывал мало, но, как я понял, числился он инструктором по физподготовке. Отдельный и важный пласт подготовки для магов — и не только для боевых.

Вот только вся физкультура сводилась к пробежкам вокруг корпусов. В лучшем случае. В худшем — вместо нее воспитанники шли на работы, заряжать амулеты.

— Я уж не помню, когда чего дельное им давал, — зевнул гоблин и отвернулся к стене.

Ну что ж, понятно.

Порядки тут были совсем нестрогие: не запрещали ни спать в любое время, как Шурик, ни завешивать свое место простынкой, как коллега Солтык, ни после отбоя читать — сотворив огонек либо же, как Лукич, с планшета. Только что выхода в Сеть тут не было — так далеко наши вольности не простирались.

Со сном у меня сделалось худо. В жизни мне несколько раз приходилось убить разумного — магией либо пулей. Но до Поронайска это было иначе. В экстренной ситуации, грозящей гибелью мне или моим товарищами — когда или мы, или нас. Но не так, чтобы целенаправленно прийти — и убить, как я это проделал с Аркадием Волдыревым, он же Сугроб… Там, на краю света, на Сахалине.

И кошмары, бывало, мне снились еще до того, как я убил Волдырева. Но их стало больше. Лидировал, собственно, сон об убийстве — но в котором само убийство никогда не показывали, а награждали меня только чувством исключительной безысходности, невозвратности, совершенной тяжелой ошибки, которую не отменить. Это чувство после таких кошмаров я вытряхивал из башки еще полдня.

И, кажется, двое моих соседей чувствовали что-то подобное. И каждый практиковал свой метод достичь облегчения.

Киборгизированный Лукич оказался истовым илюватаристом. У него над кроватью висели тонкой работы Звезды и Древа — иные из гнутой проволоки, иные чеканные, а еще два Древа, серебряное и золотое, Лукич ваял из фольги, скупая для этой цели шоколадные конфеты в ларьке. Работа шла медленно, поскольку конфет завозили мало. Еще он молился.

Лохматый Солтык практиковал медитацию, часами просиживая на своей койке по-османски, неподвижно. Весьма кстати, потому что когда Солтык двигался, у меня наверху случались волнения и кроватетрясения.

Оба соседа чуяли, что я их собрат по несчастью (как и я чуял это!) и оба многозначительно на меня поглядывали, готовые посвятить адепта в тайны илюватаризма или глубокого созерцания. Но я таких разговоров избегал.

Только Шурик спокойно дрых на своей верхней кровати, используя для этого, кажется, все свободное время. Притом мне отчего-то казалось, что по части темных дел за душой гоблин даст фору всем нам, вместе взятым. Но уловить хоть малейшее переживание насчет этого я не мог. Каждому — свое.

Меня спасали тетрадка с ручкой. Выписать мысли, мятущиеся в черепной коробке, на бумагу. Даже самые, гм, неприглядные и самоедские. К неприглядным и самоедским мыслям подобрать контртезисы — тоже их записать, подчеркнуть. В записанном виде дурные мысли немедленно блекли, теряли в весе и переставали давить как мешок с цементом. Адекватные и здоровые соображения, напротив, укоренялись и укреплялись, точно рассада в теплице.

Я решительно прикипел ко всяческим планам, спискам, чек-листам и другим способам сфокусироваться на мелких делах, чтобы не грузить голову тяжелыми мыслями. Даже, пожалуй, чересчур прикипел! Некоторые списки становились слишком детальными. Но что делать! Один медитирует, другой молится, третий спит. Я — выписываю из башки на бумагу. Бумаге не тяжело.

А еще я взялся работать руками — где мог. Сантехника, электрика и вентиляция в колонии были как в старом замке с привидениями. Там воет, тут искрит. Ну и возраст соответствующий!

Магию нам, как и здешним воспитанникам, блокировали избирательно, поэтому я сумел прощупать системы местных коммуникаций и изрядно удивился. Рисунок давления был такой, точно и вентиляция, и сантехника продолжаются… куда-то вглубь. Или, вернее, будто бы местные коммуникации соприкасаются кое-где с другими системами, которые ощущались странно. Флюидно, я бы сказал, присутствовали. Словно за пленкой портала. Как если бы за ушатанными, облезлыми корпусами и цехами колонии прятались иные постройки. Только чтоб их увидеть, нужно правильно посмотреть.

Однако ни медь, ни чугун заключенным трогать не дозволялось — в колонии были свои, штатные сантехники и электрики, которые, как по мне, не делали ни хрена.

Гном Лукич в этом плане оказался совершенно солидарен со мной. На пару с ним мы принялись бомбардировать администрацию запросами и заявлениями, указывая, какой и где требуется произвести ремонт, и даже как его сделать нашими силами. Однако все это не имело эффекта, покуда, оказавшись в один из дней в корпусе администрации — с частично разблокированным браслетом, — я не начертал тайком несколько рун. Где попало — одну в сортире, одну в коридоре на подоконнике. Влил туда немного эфира и стабилизировал на недолгое время.

Когда мы с Лукичом покинули корпус, произошли некоторые казусы: лопнула пара труб, а вонь принялась путешествовать по начальственным кабинетам, не спеша утекать в вентиляцию.

Руны я рисовал пальцем в пыли, легонько — поэтому, кажется, шалость осталась незамеченной. Тем же сквозняком их и сдуло. Авариям никто не удивился, а нас с Лукичом привлекли помогать местным “специалистам”. Ну а где одна помощь, там и другая — и вот уж Макар Ильич получает весьма конкретный, хотя и совершенно негласный статус помощника администрации по АХЧ, эдакого придурка. В буквальном смысле придурка, ведь мы тут не лес валили, а занимались педагогическим трудом. В нагрузку к нему мне зачем-то достались обязанности разнорабочего, маляра, сантехника, кровельщика… Кого придется. Шурик с кровати очень непонимающе на меня смотрел.

Ну а я первым делом привел в порядок ту душевую для парней, где в самое первое мое дежурство черный урук обварился кипятком. То есть, конечно, уруку было плевать, напугали ежа голым задом. Но окажись на его месте кто-то другой…

А вот что касается педагогического труда, с ним были сложности.

Мне дали второй отряд — “Буки”. Раздражала всегда эта традиция нумерации на допотопной кириллице, ну да ладно. Уроки по магии — для всех отрядов, в корпусе буков — дежурство.

Моим первым открытием стало то, что уроки по академической магии не проводились тут несколько месяцев.

— Рекомендуют в теплое время года заниматься на воздухе, — пояснил мне старший воспитатель, малоприятный тип с глазами навыкате, имеющий у воспитанников погоняло “Карась”.

“На воздухе” означало “на плацу для магических тренировок”, где по причине отсутствия не то что каких-либо тренажеров, а любого инвентаря, даже стандартных гантелей для телекинеза с разными весами, все, что могли воспитанники — это пуляться сырыми кусками энергии, кто во что горазд.

Второе открытие было такое: учебники сгнили. Буквально. Складировали их в подвале, а про состояние водопровода и канашки я уже говорил. Итог — Карась выдал мне несколько перевитых бечевкой сырых стопок с книгами, из которых пригодна к использованию оказалась дюжина. Страницы прочих покрывала черная плесень. Одна стопка рассыпалась у меня в руках, потому что бечевка тоже сгнила. За-ши-бись.

Ну а сами учебники… Какой там Пепеляев-Горинович, “единый учебник по магии для всех территорий”! Очень хорош, говорят, но я его не листал. Тут у Карася была коллекция букинистических редкостей. И опричные университетские монографии, пугающие одними названиями: “Гидрография Восточной Сибири в аспекте прикладной гидромантии и промышленного рыбоводства”, “Семантика пропринонимов хтонических сущностей через призму феномена интердименциональной аккультурации”. И разнокалиберные учебные пособия из сервитутов, пестрящие аббревиатурами типа “Калужская профессиональная академия изучения космических и магических сущностей”, “Казанский специализированный магический колледж “Казанский UNIVER-SITY”” — те еще шараги, судя по всему. И брошюрки из земских школ — “Пятиклассникам о магии”, “Что делать, если рядом с тобой кто-то инициируется” — абсолютно здесь неуместные. Нашлась даже пара “учебников” из неизвестных юридик — фактурные, снаружи напоминающие древние чернокнижные гримуары, но безобидные и почти бесполезные.

Адекватные, хоть и старые учебники нашлись тоже: “Основы академической магии”, Велесов-Скотинин. По такому еще я учился. Не Пепеляев-Горинович, конечно, но на безрыбье…

Только вот плесень.

А еще местный контингент нас, дежурных, в медяк не ставил. Я пытался найти подход к одному, другому, третьему… В Поронайске же у меня получалось влиять на задиристых юных снага? Получалось. Добился среди балбесов из детского дома известного уважения. Но… Там мы с ними общались друг с другом как есть. А тут — в системе. Я был для парней и девушек частью этой системы, а они не привыкли ждать от нее ничего хорошего. Систему они могли только пользовать, получать от нее преференции — как банда Сергея Карлова. Либо — получать от системы по голове, как отрезки. Но уж точно не доверять представителю этой системы, и не вступать в диалог.

Я был намерен переломить эту ситуацию.

___

*Предыстория Макара Немцова изложена в третьем томе https://author.today/work/465335 трилогии "Твердь: край света" https://author.today/work/series/39405

Глава 6. Огонь и воздух

Занятия по магии проходят на бетонном плацу, в отдалении от корпусов. То есть по большей части плац может считаться бетонным — он построен из древних, разломанных и раскрошенных серых плит, меж которых обильно прут сорняки. Но и самих плит кое-где не хватает: примерно треть площади составляют квадраты пустой земли. То есть опять же: где-то совсем пустой, убитой, утоптанной, но в некоторых квадратах буйно растет трава и даже кустарник. В сочетании с тем, что бетон местами почернел от огня, а местами — позеленел фиг знает от чего, плац похож на пестрое бабушкино покрывало.

— Сэкономили тут на плитах, — говорю я Степе, хотя догадываюсь уже, что к чему.

Гоблин подтверждает:

— Да ну ты чо, это же специально. Пустые квадраты — для магов земли, а где трава — для друидов. Хотя полигон — туфта, конечно. Кроме стихийников, никто тут не развернется. Да и вам туго. Вот я слыхал, в колледжах опричных! Там тренажеры!

— Напомни, а ты сам-то кто? — спрашиваю как бы ненароком. — Говорил, по технике специализируешься?

Степан гордо выпячивает костлявую грудь:

— Техномант! Крашер, если по-авалонски! Любую технику поломаю взглядом! Или починю! — Он слегка сдувается и добавляет: — Ну, если механику…

Охранники со вчерашней машинкой уже ждут. Без препирательств протягиваю им руку с браслетом. Когда они отсоединяют его от устройства, тут же пробую колдовать. Потихоньку: закрутить совсем крохотный вихрь, легкий ветерок организовать… Сейчас же должно получаться? Как бы не так!

Шестым чувством, непонятным мне органом ощущаю блок. Преграду. Логика подсказывает, что виновны в этом подозрительные металлические шкафчики, расположенные по периметру плаца.

Тем временем Немцов строит нас в две шеренги. К нему подходят еще двое из старших: один — знакомый мне Федор Дормидонтович, в пафосном черно-белом мундире с орлом — как я выяснил, это мундир подполковника. Второй — дежурный, в такой же мешковатой форме, как у Немцова. Я внезапно соображаю, что это всё вообще значит. Дергаю гоблина, раз уж он у меня основной информатор.

— Слушай! Выходит, за нами другие зэки присматривают? Взрослые?

Это слово не очень подходит: нам всем тут за восемнадцать, совершеннолетние. Но с другой стороны, Немцову явно под сорокет. Выходит — “взрослый”. И отличается он не только возрастом, но и статусом. Но при том — сам сиделец. Как мы.

Степка кривится:

— Ну… Типа…

Любопытная система.

— А за что он сидит? Немцов этот?

— Вроде за мокруху…

Меня словно колет иголкой: товарищ по… несчастью. Или нет?

— За мокруху, только он подсадной, — изрекает Степка. — Подсадная утка.

Давлюсь пылью:

— В смысле?

— Да чо-то он чересчур активный. Неравнодушный. Без мыла, ска, в душу хочет залезть. Чего-то ему от нас надо, гондону.

Гхм, я, конечно, заметил, что этот Макар Ильич отличается от всех прочих, кто за нами приглядывает — будто бы вправду старается дело делать, а не только видимость создавать. И поначалу он мне этим понравился. Но и вправду подозрительно. Ладно, возьмем мнение гоблина на заметку. Степка в местных раскладах явно больше моего понимает.

— А что вообще у вас уроках магии происходит? — спрашиваю с умным видом. Типа, чем меня сможете удивить?

— Ой, — машет Степка, — мура сплошная. Сперва огненные шары пуляем, потом ледяные стрелы. Потом наоборот. Ну кто может — пуляет, кто не может — так вялится. Мне вот эти файерболы до задницы-на…

Тем временем старшие приходят к какому-то соглашению. Второй заключенный (не Немцов) тащит для Федора Дормидонтыча складной стул и зонтик от солнца. Начальник плюхается на стул, зэка держит зонтик. Немцов выходит к нам — перед строем.

— Здравствуйте, ребята, — говорит он, и Дормидонтыч кривится.

Впрочем, мои соседи тоже. “Ребята в футбол во дворе играют”, еле слышно ворчит кто-то сзади, “чо, в детском садике, нахрен?”

— Я сам тут недавно, так что еще раз представляюсь — Немцов Макар Ильич. Помимо дежурств, я буду вести у вас базовый курс магических практик, — он косится на начальство под зонтиком и уточняет, — по крайней мере, сегодня. Пока мы не начали, есть вопросы?

— По какой статье чалишься? — орет кто-то с задних рядов.

Немцов хмурится.

— Давайте-ка, молодые люди, уважать друг друга. Во-первых, будем с вами на “вы”. Во-вторых, это сейчас не важно, почему я здесь. И у вас тоже спрашивать не собираюсь. Другие вопросы есть?

По рядам катятся разнонаправленные эмоции, выраженные в сопении, хмыканье и присвистывании. Вроде и любопытен контингенту этот Немцов, а вроде и странный какой-то. Странных тут не терпят. Но взгляд у Макара Ильича тяжелый, так что народ не наглеет… пока что.

— А вы кто, пустоцвет? — брякает зеленокожий орк с краю первого ряда.

Пустоцветы — это маги первой ступени, которые не перешли на вторую. Это я уже выяснил. К нам пока это название применяют условно — до двадцати одного года есть шанс, что случится инициация второй ступени. Он и дальше есть, но совсем маленький. И вот если она не случится — то как раз стопроцентными пустоцветами и окажемся. Магами, но слабыми. Ничего страшного в этом нет, но… По иным понятиям — позорно. У аристократов, например.

А в колонии народ чуткий к любым проявлениям иерархии. Так что вопрос с подковыркой.

— Я маг давления второй ступени, — спокойно произносит Немцов.

— У-у! — проносится по рядам. — Круто! Покажите что нибудь! Негатор слабо раздавить? А глаз Сереге лопнуть можете? А мочевой пузырь?! Хи-хи!

— А ну, тихо! — рявкает маг. — Во-первых, вопросы задаем по очереди. Во-вторых, пока вы орали, время вышло. Теперь моя очередь спрашивать.

Обводит шеренги взглядом.

— Стихийники, поднимите руки. Ну? Мне надо понимать, что ваша толпа собой представляет.

Вытягиваются два десятка рук — в том числе, покосившись на строй, я поднимаю свою. Если я маг воздуха — это считается же?

Аглая тоже поднимает руку. И Карлос.

— Отлично, — говорит Немцов. — Теперь — те, у кого физика, но не природные стихии.

И сам показывает пример: поднимает ладонь.

— Тут у нас — что? — спрашивает он у полноватой девчонки со спутанными волосами. — Оптические иллюзии, принято. А у вас? Телекинез, ага. А тут? Телепортация? Редкость. Ладно… Метафизическими стихиями владеет кто-нибудь? Тьма, Свет… Некротика? Предсказуемо, нет.

Мне показалось, что робкая и вся какая-то угловатая девица, стоящая рядом с Аглаей, хотела поднять руку, но постеснялась.

— Техномаги? — продолжает Немцов. — Ожидаемый процент. Друиды, шаманы, м?

Руку вскидывает небрежно эльф, и торопливо, но с независимым видом тянет Мося.

— Боевые маги? — лапищу с ухмылкой поднимает Гундрук, и еще два самых обычных пацана на его фоне как-то теряются.

Неудивительно, в общем-то. Иначе как эдакая туша могла бы вчера развить невероятную скорость…

Немцов, поглядев на Гундрука, аж кашляет.

— Урук — боевой маг? Кхм… Синергично.

Мне показалось, он всё-таки спросит орка “а статья какая?” — однако Немцов удерживается.

— Хорошо. Есть какие-то уникальные специализации? О ком я не спросил?

Руки явно не подняли человек семь, в том числе Батон. Немцов глядит именно на него, и активист булькает:

— Не обязан докладывать…

— Он скрывает! У него магия храпежа! — доносится с разных сторон, но вяло, потому что Батон в группировке Карлоса, а их боятся.

— Тишина. Никого неволить не стану, хочу просто общую картину понять, — чеканит Немцов. — Ясно. Ну что же… Перед тем, как мы с вами перейдем к практике, я еще раз напомню вам одну очень простую, но важную штуку.

Солнце, хоть и осеннее, припекет. Федор Дормидонтович под зонтиком уткнулся в планшет — ему вообще по фигу, что несет препод-зэка, зачем приперся? Дел, что ли, мало у начальника колонии? Немцов хмурится, обдумывая формулировку.

— Основой магии выступают энергии особого рода, которые по существу суть одна энергия. Некоторые представители метафизических школ не согласились бы, ну да ладно. В старой академической традиции это эфир. Сейчас некоторые говорят “мана” — слово из полинезийского языка, вы знали? Орки называют эту энергию “саирина”. В общем, названий много, а суть одна. Ваша сила как мага зависит от двух параметров. Во-первых, величина вашего магического резервуара. С инициацией второго уровня он резко расширяется. Сам собой. Но есть и второй параметр — умение управлять эфиром, конвертировать его ток в разные — качественно разные! — эффекты. Владение тонкими настройками, если угодно. Мы все склонны к какой-то одной специализации, одному способу взаимодействия с этой силой. Но все способны на большее.

— Бла-бла-бла, — бормочет кто-то у меня за плечом.

— А теперь — к делу, — произносит Немцов.

— Ща опять будут огненные шары по очереди, — предрекает Степка. — Вот по той березке пулять станем, ска.

Но дежурный делает иначе.

— Лучший способ прокачивать тонкое восприятие, да и резервуар заодно — взаимодействие с “не своей” энергией, — заявляет Немцов. — Такой, что уже приняла свойства “чужой” стихии. Ну-ка, строимся по парам! Не филоним! Максимально контрастную, неудобную пару себе ищите, ну-ка?

И он начинает сноровисто нас перемешивать, расставляя друг против друга по своей логике.

— Маг воды? Вот вам технарь. А вы кто, геомант? Куда стали с друидом? Это слишком просто. Вот сюда, с оптическими иллюзиями пожалуйте. А оптические иллюзии пускай не цепляются к аэроманту! Так. И вот так. Боевые маги, тоже расцепились! У нас тут спарринга не планируется. Гхм…

Громила Гундрук стоит без пары и лыбится, все глядят на него с опаской. Немцов почти что за шкирку берет Степана и ставит против урука:

— Техномант против боевого мага, отлично!

По роже Степы совсем не кажется, что он согласен с Немцовым.

А вот Карлос без спроса вырастает прямо напротив Аглаи и пафосно заявляет:

— Лед против пламени!

Немцов кивает — вот только Аглая шарахается от нашего старосты, словно обожглась. В глазах — возмущение! Почти ненависть.

Поэтому я шагаю вперед, протягиваю ладонь… Поясняю Немцову:

— Огонь и воздух! — и беру Аглаю за предплечье.

И — ору от боли! Чертов браслет дернул меня электричеством — аж до локтя прошибло!

— Дурак, что ли?! — восклицает эльфийка испуганно.

…Черт побери! Эти браслеты током шибают, если… Если мальчик трогает девочку. Очевидно же. Все об этом знали, кроме меня!

Но зато на мое “наказание” все отвлеклись — и Немцов нас с Аглаей уже не меняет, оставил. Бурчит только:

— Гном-аэромант? Оригинально…

Потом его взгляд падает на мою нашивку, и он добавляет:

— А! Точно, Строганов! Из этих Строгановых, выходит… — и спешит дальше вдоль строя.

Карлос, против которого Немцов воткнул Батона, опять глядит на меня свирепо, а я… ну что я? Я улыбаюсь Аглае, тем более, девушка краешком губ мне шепнула: “Спасибо!”

А Карлос пусть бесится. Игнорируя рожу старосты, киваю рыжей красотке.

Понимать бы еще, что значит “из этих Строгановых”!

Немцов, построив всех до конца, кивает начальнику, что сидит на стуле. Ноль внимания.

— Федор Дормидонтович! — зовет педагог.

Эффект тот же.

— Господин начальник!

— Не вопите, Немцов.

Подполковник грузно встает с жалобно заскрипевшего стульчика, вразвалочку идет к нам.

— Воспитанники! — брезгливо цедит он. — Сейчас будет деактивирован контур магического подавления. Вы сможете что-нибудь… сделать. Напоминаю всем особо одаренным: правила колонии запрещают попытки магически навредить себе-дураку, товарищу-дураку, а тем паче — администрации или охране.

Он внезапно набирает воздуху в грудь и орет:

— И БЕЗ ФОКУСОВ, ОБЕЗЬЯНЫ УРОДСКИЕ! УБЛЮДКИ ХИТРОВЫВЕРНУТНЫЕ! Я ВАС НАСКВОЗЬ ВИЖУ, ПОНЯЛИ?

Кажется, мне на шею летят брызги слюны, хотя начальник колонии стоит далеко. У Аглаи на лице гнев, но она потупилась. Большинство девушек и парней делают морды тяпкой — максимально невыразительные. Словно не происходит ничего.

Я медленно поднимаю ладонь, обтираю шею. Разворачиваюсь к Дормидонтычу… Поздно. Он уже повернулся спиной ко мне, лицом к Немцову.

— Выглядит как идиотизм, господин педагог. Уверены, что стоит давать им применять магию одновременно? Мы обычно устраиваем стрельбу магическими снарядами в цель, по одному, по очереди…

— Уверен, — обрывает Немцов.

— Воля ваша, господин педагог. Под вашу ответственность.

Немцов командует:

— В парах! Выставьте ладони вперед. Не соприкасаясь! Особенно в парах “мальчик-девочка” аккуратнее. Расстояние между ладонями партнеров — десять-пятнадцать сантиметров.

— Опять мы батарейки, что ли, энергию переливать? — возмущается какая-то коренастая деваха. — Тренироваться, чтобы потом нас быстрей доили? Ну спасибо!

“Батарейки”, то бишь живые аккумуляторы маны для других магов, которые без клейма — это судьба, ожидающая большинство воспитанников.

— Упражнение в чем-то похожее, — говорит Немцов, — но суть его совершенно другая. Не надо переливать большие объемы энергии. Наоборот. Сейчас попробуйте просто направить малую ее порцию из ладони — в ладонь партнера. Левый ряд начинает. Правый ряд, ваша задача — принять эту энергию и “распробовать”. Разложить на составляющие. Переварить. Но главное — почувствовать и понять, чем она отличается от “вашей”, привычной. Поехали.

И… по моим ладоням растекается тепло. Гляжу в зеленые глаза рыжей, пальцы одновременно гудят — едва-едва, невесомо! — и чувствуют приятные волны жара. Словно невидимого огромного кота глажу.

— Ну как? — спрашивает глазами Аглая.

— Есть, — отвечаю я, тоже молча.

Она чувствует, что я чувствую. Прикольно! И…

И не у всех всё идет гладко, как у нас. Одни молодые маги отдергивают ладони, другие орут, что не чувствуют ничего! Сильнее давай, мол! Но всем явно интересно.

Немцов рыком наводит порядок, получается, впрочем, не очень успешно. Когда упражнение уж совсем начинает походить на базар, взмахивает рукой.

В воздухе между нами раздается серия резких хлопков — пуф, пуф, пуф! От одного конца строя к другому — как попкорн в микроволновке взрывается, только громко. Мы все рефлекторно отскакиваем друг от друга — с вытаращенными глазами, — и только Гундрук с рычанием пытается поймать пустой воздух ладонью, как пес ловит муху. Тоже рефлекторно.

Все ржут.

— Спокойно! Резкое изменение давления в небольшой области, поэтому и хлопок, — объясняет Немцов. — Аэроманты так тоже умеют, да и большинство стихийников. Теперь — меняемся ролями! Те, кто справа, направляют энергию тем, кто слева. Готовы? Поехали!

С последними словами препода Степа отлетает от Гундрука — как мяч от стенки — и катится кубарем.

— Споко-о-ойно! — повышает голос Немцов. — Нетребко, живой?

Степан жив, таращится обалдело.

— Техника, конечно, непростая и эффективная, — выговаривает Немцов Гундруку, — но сейчас ее зачем применять? Таким азиатские монахи любят удивлять туристов. А тебе… гхм… вам — зачем? Такой выброс силы — это как из пушки по воробьям! Какие тут, к чертям, тонкие настройки? Хочешь подтвердить репутацию уруков как небрежных балбесов? С недержанием саирины? Нет?

— Не-а, — гудит Гундрик.

— Тогда аккуратней! Дозируй… те!

— Да мне этот, — оправдывается Гундрик, тыкая в Степку, — вообще никакой саирины передать не смог! Я решил ему показать, как надо…

— Я старался! — пищит Степан. — Но я же крашер! Я по механизмам!

— Тело разумного — тоже отчасти механизм, — поучает его Немцов, — я вам точно говорю. Попытайтесь это почувствовать. Выраженные механические моменты — это движение суставов, например, или работа голосовых связок. Ну, со связками тебе… вам рано взаимодействовать. Кисти рук для начала попытайтесь прощупать.

Немцов бегает вдоль строя, поправляя одних и других, раздавая советы — полезные, судя по всему.

На фоне этого кипеша мы с Аглаей стоим спокойные — и уверенно переливаем энергию туда-обратно, всё более крупными порциями, но не теряя их свойств — всё как Немцов учит.

— Распознание свойств эфира, в первую очередь “чужеродных” — первый шаг к умению наделять его теми свойствами, которые сейчас вам нужны, — заливается соловьем педагог. — В этом плане такое вот сборище разных магов — большая… гхм… большая удача.

Воспитанники скептически хмыкают: сказанул так сказанул.

— И тем не менее это так, — настаивает Немцов. — В этом плане колледжи и академии в опричнине дают сто очков форы обучению в аристократических доменах, где наследников учат одной только магии рода, а с прочими специализациями они не сталкиваются. А разнообразие форм и видов — оно, знаете ли, в мире не просто так…

— А он интересно проводит занятие, — говорит Аглая. — Прикольный дядька, мне нравится.

— Засланец он, — шипит Степка, отвлекшись от упражнения с Гундруком, — и вербовщик. Добренького из себя корчит, неравнодушного. Все они козлы, вот увидите!

Как ни странно, большинство тех, кто слышит Степку, кивают. Озлобились они тут. Или… вправду хорошо понимают, что к чему?

Меж тем, занятие идет уже почти полтора часа. Мы с Аглаей жонглируем этой, как ее, саириной, а стоящие неподалеку Батон и Карлос пыхтят, толкаются и явно не получают удовольствия от процесса.

— Да сделай ты чего-нибудь, дебил! — ругается Карлос. — Руки-крюки! Это что за дрянь? Жир, что ли?

Пухлые ладони Батона и на самом деле блестят, точно жиром намазаны.

— Это просто вода блестит! — визгливо отвечает Батон. — Твой лед тает потому что! У меня все пальцы отмерзли!

— Это жир, ты меня им измазал! Жиртрест!

Поймав мой насмешливый взгляд, Карлос неожиданно дергается. Повинуясь его резкому жесту, небольшой торнадо, который как раз закрутился у меня над ладонью, срывается в сторону. В два счета пересекает плац и… врезается точно в лоб Дормидонтычу. Это совершенно безопасно — я-то знаю! — но тот дергается, скрипучий стульчик под ним разъезжается, и начальник с вытаращенными глазами заваливается на спину, от души приложившись копчиком о бетон.

Воет сирена. Магию как обрубает — и не только у меня. Немцов невозмутимо тычет пальцем в планшет. К нам чешет шестерка охранников — быстрым шагом, но не сказать, что прямо-таки бегом. Видимо, несанкционированные заклинания в колонии для магов — дело привычное.

А вот по усатому Федору, как его, Даздрапермычу этого не скажешь. Он уже на ногах, выпученные зенки, кажется, живут своей жизнью и стремятся удрать подальше с красной, как коммунистическое знамя, физиономии. Понимаю их.

— Строганов, ты эта шта-а-а?! — орет он. — Думаешь, ты особенный, да? Хозяином себя возомнил? Крамольник, бузотер, душегубец! Вышла тут ваша угномичья власть! В острог загремишь, — и тут Даздрапермыч осекается, словно припомнив какие-то обстоятельства. — Нет, не в острог… Но в карцере сгною! На десять, нет, на четырнадцать суток!

— Согласно пункта четыре главы восемь Устава, — скучным голосом говорит Немцов, — за первичное нарушение дисциплины воспитанник может понести взыскание в виде заключения в изолированную камеру на срок не более трех календарных суток.

— Да в гробу я видал Устав этот сраный! — вопит Даздрапермыч. — Он у меня в сортире заместо бумаги висит!

— Устав казенного учреждения "Тарская магическая воспитательная колония Управления Опричной службы исполнения наказаний по Омской губернии" был утвержден лично Государем Иоанном Иоанновичем, — бесстрастно сообщает Немцов, продолжая пыриться в планшет.

Повисает молчание. Все, включая охрану, с искренним интересом изучают редкие облачка в небе и далекую линию леса на горизонте.

— Ладно, пусть будет трое суток, — говорит наконец Даздрапермыч сдавленным каким-то голосом. — Но после отработки смены в мастерской! Проложенной по уставу! Пускай хлеб свой отрабатывает… тоже мне, болотный король.

Даздрапермыч удаляется, осанкой и походкой старательно транслируя невозмутимость и чувство собственного достоинства. Немцов обращается ко мне:

— Скажите, Егор, с какой целью вы изменили направление воздушного потока? И вообще, вы ли его изменили? Ваш браслет в самом деле зафиксировал эфирное возмущение соответствующей силы… Но я явственно ощутил перепад давления. Тогда как аэроманты интуитивно склонны управлять воздушной волной непосредственно.

Карлос тревожно косится на меня. Держу покерфейс.

— Так что в действительности произошло, Егор? — продолжает давить Немцов. — Почему вы без повода и причины напали на господина подполковника? И вы ли это сделали?

Глава 7. Не могу знать, господин дежурный

Все теперь таращатся на меня. Держу морду кирпичом. Карлос стоит метрах в пяти, однако до меня долетает острый запах его свежего пота. По ходу, лидер Вставших на путь исправления не ожидал от нового преподавателя такой восприимчивости. Думал, меня сразу уволокут в карцер, и его подлянка останется незамеченной. Пожалуй, несанкционированное администрацией насилие, да еще в адрес этой самой администрации, может стоить ему приобретенного непосильным трудом статуса.

С другой стороны… Все молодежные коллективы, от группы детского сада до банды гоп-стопщиков, придерживаются неписаного кодекса: члены группы, пусть даже самые отмороженные — свои, а взрослые — враги. Всегда, до конца, по определению. Дети взрослым не доверяют… я успел побыть взрослым в прошлой жизни и могу подтвердить, что не так уж они в этом неправы.

Даже подлюга Карлос не сдал меня напрямую, а пытался использовать администрацию как орудие во внутригрупповой борьбе. Как бы ни хотелось полюбоваться его унижением — после публичного доноса коллектив колонии будет для меня потерян.

Правда, как я тогда объясню Немцову якобы свои мотивы? А никак не буду объяснять. Один мой приятель называл такой способ выходить из неприятных ситуаций “методом тупого лица”.

— Не могу знать, господин дежурный! — вытягиваюсь во фрунт и таращу глаза. — Непредвиденная случайность, господин дежурный!

Немцов скептически качает головой, потом досадливо машет рукой и командует построение. Идем в мастерскую — отрабатывать, как сказал Даздрапермыч, свой хлеб. В этом, если вдуматься, есть здравое зерно. Действительно, мы не дети малые — кормить нас задарма государство не обязано.

Ожидаю, что Немцов зайдет с нами внутрь, и он тоже явно собирается это сделать. Но резво подбежавший Шнифт хватает его за рукав и начинает что-то энергично, но вполголоса затирать. На помощь ему приходит пара человек в черно-белой форме.

— Но это же абсурд! — кипятится Немцов. — Я отвечаю за воспитанников на протяжении всего дежурства!

— Согласно протокола…. — оправдывается один из опричников. — Зона с особым режимом допуска…

Прячу усмешку. Ясен пень, “левая” артефа — бизнес прибыльный, и обосновавшиеся в мастерской уголовники не горят желанием брать в долю еще одного.

Смена начинается как обычно… быстро же я пообвыкся. Мося раздает белые камешки — мне, недобро зыркнув исподлобья, выдает два. Другие воспитанники получают по три, чаще по четыре. Отворачиваюсь — это меня не касается. Моя задача — разыскать того гнома, который что-то вчера говорил про род Строгановых и его место силы. Здесь Шнифт не даст нам пообщаться спокойно, но мы можем договориться встретиться позже. Не похоже, что свободное время воспитанников здесь очень уж жестко контролируют.

Однако гном из подсобки не выходит. Неспешно заряжаю первый амулет. Сила течет ровным потоком, процесс ее высвобождения скорее приятен. Хотя, конечно, хочется тратить ее поинтереснее, чем тупо вливать в камень. Но ничего, выберусь из этой богадельни — оттянусь по полной. Хотя — три дня карцера… Ладно, хоть отосплюсь вволю.

В мастерской все как вчера: кто-то жадно глотает воду из канистры, кто-то бежит к санузлу, закрывая рот ладонью, кто-то уже заливает форму кровью из носа. В дальнем углу мастерской — еще более нездоровый кипиш. Там на сдвинутых столах угнездились отрезки — воспитанники, отчаявшиеся встать на путь исправления и плюнувшие на соблюдение правил. Семеро парней всех рас и расцветок и три девчонки, одна из них — Аглая. А еще — гляди-ка, Бугор, к которому уже приставал Мося. Остальные мне пока незнакомы.

Вот и теперь. Сначала к ним докапывается один Мося, потом Мося на пару с Батоном и вот наконец вся шобла Карлоса двигает туда — Гундрук на ходу разминает могучие плечи. Шнифт и пара охранников демонстративно отворачиваются в сторону.

Все, в общем-то, ожидаемо. Ни к чему мне в это лезть, это не моя война… И все-таки откладываю второй амулет и прислушиваюсь. Банда Карлоса прессует отрезков:

— Эй, ты! Шевелись давай, я всю смену тут стоять не буду! Где должок?

— Че уставился? Заряжай давай, а то сам ща засветишься, как лампочка!

— Руки из жопы вынул и сделал, быстра-а!

Отрезки не остаются в долгу:

— Щас как вдарю артефой тебе по лбу — он сам зарядится от твоего вопля!

— Подвалишь ко мне ещё раз — амулет у тебя в глотке окажется!

— Отвалил, слы-ышь! Впереди собственного визга!

Все-таки среди отрезков есть девчонки… Откладываю свою работу и широким шагом иду в угол — разнимать.

Поэтому ясно вижу все, что происходит в следующие секунды. Аглая заходится визгом, больше похожим на крик ястреба. Из распущенных волос — а только что был конский хвостик — вырываются языки пламени. Она резко щёлкает пальцами прямо перед мордой Гундрука, и воздух взрывается ослепляющей вспышкой. Орк с воем отшатывается, сбивая с ног Батона и Мосю. Тот случай, когда сила союзника работает против тебя…

Не давая никому опомниться, Аглая, вся сжатая как пружина, взмахивает рукой — и искрящийся бич бьет Карлоса в грудь. Тот глупо валится на задницу — вот тебе и лед против пламени. Аглая резко поворачивается к эльфу… Я по инерции продолжаю идти к ним, хотя уже не вполне понимаю, кому тут требуется помощь.

Слышанная с утра сирена. Магию резко отрезает.

— Всё, представление окончено!

В помещение вваливаются охранники. Они машут дубинками направо и налево — прилетает и правым, и виноватым, и случайно подвернувшимся под руку.

Один набрасывается на Аглаю. Не церемонится: скручивает ей руки за спиной и жестко прижимает лицом к стене… вот этим-то можно, значит, прикасаться к девочкам. Аглая пытается вырваться, но скорее по инерции — плетью обуха не перешибешь. Потом просто орет что-то вроде:

— Rámar lyen úrar sinë éar!

Эльфийские проклятья, ну надо же…

Охранники методично зачищают пространство. Амулеты, пустые и заряженные, хрустят под сапогами. Действия персонала быстры, грубы и эффективны. Электрошокеры щелкают не просто так — они упираются в спину или шею каждого, кого нужно сдвинуть с места.

— На выход! Все! Бего-ом! — команды рубят воздух, не оставляя места для споров.

Минут пять спустя все мы выстроены на плацу перед мастерской. Немцов, хмурый и злой, отправляет несколько особо пострадавших от дубинок в лазарет — их уводит охрана. Потом обводит оставшихся яростным взглядом:

— Что за балаган вы устроили? Почему сорвали смену? Кто мне объяснит, что произошло?

Естественно, все молчат как убитые. Глаза Немцова сужаются:

— А главное — почему некоторые среди вас в состоянии эфирного истощения, которого не должно возникать при обязательных работах в колонии? Устав четко прописывает норму выработки, она безопасна и к истощению резерва не ведет! А другие — с полным резервом, то есть явно даже не приступали к труду?

Воспитанники дружно молчат. Молчу и я. До господина дежурного доходит, что обращаться сразу ко всем — это все равно что обращаться ни к кому.

— Карлов, шаг вперед! — командует Немцов. Карлос шагает, как оловянный солдатик. — Вы староста корпуса “Буки”. Доложите, что произошло во время смены.

— Не могу знать, господин дежурный! — Карлос по-идиотски таращит глаза, прямо как я давеча. — Был занят положенной по уставу работой, потому не имел возможности наблюдать!

— А возможность схлопотать огненным бичом, значит, имел? — вздыхает Макар. На форме Карлоса — почерневшее пятно, да и рожа слегка закоптилась. — Алгоритмы прямо сейчас обрабатывают поступившие с ваших браслетов данные, я через минуту официально буду знать, кто тут что сделал… Хотя и так понятно. Ребята, не надо усложнять свое положение. Молчанием вы никакие проблемы не решите и никому не поможете. Расскажите, что произошло — и мы вместе подумаем, как избегать такого в дальнейшем. Это в ваших интересах!

Все держат морды кирпичом и молчат. Слышно, как ветер шумит в ветвях чахлой березки. Пара золотых листьев, изысканно кружа, опускается на плац. Эх, мне бы мою магию — я бы мог такой перформанс устроить!

Пищит планшет Немцова. Тот смотрит сначала на экран — потом на Аглаю:

— Вот и зачем вы набросились на своих товарищей, Разломова? Чего хотели добиться? Что пытались доказать?

— Hróta tye mi saira mar! — выплевывает Аглая.

Немцов то ли понимает эльфийский, то ли уловил смысл высказывания по интонации — дело, в общем, нехитрое.

— Напрасно вы так, — вздыхает он. — Вам надо остыть… извините за глупый каламбур. Разломова, за несанкционированное применение боевой магии — сутки карцера. Проводите ее, — это уже охране. — И Строганова заодно, это решение господина подполковника. Остальные — построились на обед! И никакого сегодня телевизора — к сдаче норматива по физкультуре готовиться будете!

Мда, а я-то, дурак, уже думал, будто Немцов этот — нормальный дядька. Надо же настолько не разобраться, кто тут жертва, а кто — агрессор! Или он это… с какой-то целью?

Улыбаюсь Аглае краешком рта: ничего, мол, подруга, прорвемся. Она в ответ мне подмигивает.

Нас отводят к торцу одного из каменных корпусов. За низкой тяжелой дверью — мрачный сырой подвал.

***

Ладно, про мрачный сырой подвал — это я несколько сгустил краски. Бокс вполне благоустроенный: лампа дневного света под потолком, койка такая же, как в спальне, и застелена чистым бельем. Унитаз и раковина — за перегородкой. Прохладно, конечно, но жить можно. Видал я базы отдыха, обставленные куда скромнее.

Голодом тоже не морят — обед принесли столовский, то есть вполне приличный: густой куриный суп, гречку с тушеным мясом, пирожок с капустой. Компот только зажилили, зато вода из крана идет чистая.

А вот заняться решительно нечем: ни телевизора, ни книг, ни даже бумаги для рисования. Я затребовал томик своей детской энциклопедии — охранник сказал, не положено. Видимо, в этом и заключается наказание — в депривации. Посиди, мол, спокойно, и подумай над своим поведением. На самом деле не такой уж плохой способ унять разбушевавшегося подростка. В целом, порядки в колонии сами по себе не изуверские — их делают такими отдельные люди… или, как здесь говорят, “разумные”.

Для подростка, и так утомленного однообразной жизнью в колонии, депривация может быть серьезным наказанием; но только не для взрослого человека, который, во-первых, умеет занять себя собственными мыслями, во-вторых, еще не разобрался в массиве обрушившейся за последние сутки информации. Да и спортом заняться не помешает — исследовать возможности нового тела, благо место для отжиманий на полу как раз есть. Но сначала, пожалуй — выспаться. Даже хорошо будет провести три дня в тишине…

— Эй, Тринадцатый, как тебя… Егор, да? Слышишь меня?

Голос идет из стены… вернее, из довольно определенного места в стене. Провожу ладонью по пластиковой облицовке — так и есть, один из фрагментов пригнан неплотно. Подцепляю его ногтем и вытаскиваю. За ним — грубая каменная кладка, в щели между камнями — раструб ржавой трубы.

— Ты меня слышишь? — повторяет голос уже более внятно. Теперь уже никаких сомнений: говорит девушка, причем совершенно определенная.

— Аглая, ты?

— Ну а кто, святая Галадриэль, что ли, ять? Эти два бокса чаще всего заняты — ближе всего ко входу потому что, кому охота зазря казенные сапоги топтать. А между ними — старая вентиляционная труба.

— Понятно. Ты как?

— Да что они мне сделают, — воздух в трубе дрожит, передавая усмешку. — Вот, как раз гребешок завалялся в кармане — вычешу волосы без суеты. Так что даже спасибо Немцову, детективу хренову…

— Козлина этот Немцов, — говорю с чувством. Ничто так не сближает… разумных, как наличие общего врага. — А прикидывался таким добреньким…

— Засланец он, — подхватывает Аглая. — Вербовщик. Вот и прикидывается. Он тут прямо перед тобой появился, дня за два. Сегодня первое самостоятельное дежурство у него. А все уже все про него поняли. Мы такую мразь за версту чуем.

Так оно или нет, а отличный повод разузнать, куда тут кого вербуют.

— Он уже кого-нибудь окучивал, этот Немцов?

— Нет, ну не так же с места в карьер… Те, кто его заслал сюда, не пальцем деланные. Присматриваться будет, в доверие втираться…

— Слушай, ну раз доказательств пока нет, может, не так все плохо? Вроде он пытается вести себя по-людски, — упс, уместно ли это слово в разговоре с эльфийкой? — Ну, нормально, в смысле. С тобой, конечно, накосячил, не въехал в ситуацию… Но, справедливости ради, все молчали, а ты ему только грубила.

— Справедливость, х-ха! Знаешь что, Тринадцатый? У нас одна… кое-кто умеет к базам местным подрубаться. Так вот, Немцов этот осужден не за кражу морковки с огорода, а за убийство. И не в аффекте, как ты, а преднамеренное. Причем судимость не первая у него. Таких обычно на кол сажают — и еще повезет, если сразу, без предварительных процедур.

Надо же, эта огнищенская эльфийка — первоклассный тролль! Серьезно так говорит про сажание на кол, будто и не стебется совсем.

— А Немцову всего восьмерку впаяли! — Аглая продолжает кипятиться. — И сразу сюда, на льготный режим! Обычно-то тут персонал, за ерунду всякую осужденный, вроде мошенничества или мелких взяток. И тех сперва через каторгу прогоняют, чтоб прочувствовали, и только потом — сюда, в санаторные условия. Чтоб ценили свое место и не филонили. Это что, по-твоему, не доказательство, что Немцов не просто так здесь?!

Шутки шутками, а в этом мире, похоже, система наказаний куда более сурова, чем в моем.

— Да, ты права, это подозрительно, — нет лучшего способа расположить к себе собеседника, чем согласиться с ним, ну или с ней. — А если этот Немцов правда вербовщик… кого он вербует и куда, есть идеи?

— Да мало ли… криминальные группировки, черные сталкеры, всякие серые и сероватые структуры — свои маги нужны всем. Тем более — маги второй ступени. Особенно маги, замешанные в каком-нибудь дерьме, чтобы их можно было шантажировать и контролировать. Мы тут, — Аглая грустно усмехается, — ценный ресурс. Да и дерьмо — не дефицит…

— Понятно. Кстати, раз уж мы заговорили о дерьме. Тебя Карлос, мафиози этот доморощенный, не слишком достает?

— Съест-то он съест, да кто ж ему даст… — философски тянет Аглая. — Как Карлос меня достанет, тут же под током все… ты вот сегодня, скажем так, прочувствовал. Но мозг знатно клюет. Давай, мол, тусить с нами — тогда подкрутим тебе рейтинг. Судимость погасишь, карьеру сделаешь, с золота есть будешь… и прочие заманухи для земского быдла. Я-то, в отличие от Карлоса и его болванчиков, с золота уже ела. И блевала обратно на это золото. Хватит с меня. Vana!

— Расскажешь, что случилось с тобой?

Повисает молчание. Может, я влез без мыла в то, что меня не касается?

Обычно девушки обожают рассказывать о себе. Есть у меня приятель Вован… то есть был в прошлой жизни… который окучивал девиц по беспроигрышному методу. Вован говорил тем, кто ему глянулся: “Ты все время улыбаешься, а глаза у тебя грустные. Расскажешь мне, отчего так?” Главное, по словам Вована, после этого надо выключить мозг и не слушать, а только кивать и вставлять иногда реплики вроде “Да что ты говоришь?” “Как такое возможно?” “Ты такой необыкновенный человек”. Через пару часов девица видит в тебе родственную душу и вся твоя.

Сам я даже в бытность свободным радикалом подобное не практиковал — если с девушкой не интересно разговаривать, то о чем с ней трахаться? Однако Вована, увешанного девицами, как новогодняя елка, наблюдал неоднократно.

А может, на эльфийках это и не работает.

— Извини, если не хочешь рассказывать… Я понимаю, каждый имеет право хранить секреты. В конце концов, у нас здесь больше ничего нет.

— Да брось, какие тут секреты… Статьи-то оглашаются на утреннем построении. Я здесь потому, что сожгла свой дом.

— У тебя, конечно же, были на то причины?

— Какие еще причины? У меня порочная от рождения натура, — движение воздуха в трубе передает горькую усмешку. — Как сказала на суде моя мачеха, Gwîl in gûr… “гнилая кровь”. Егор, я Dîn-genedi… незаконнорожденная. По-вашему — ублюдок.

Ну и как на это реагировать? Информационные системы, техномагия… и незаконнорожденные.

Но Аглая моей реакции не ждет:

— Слышал, наверное, сказки об эльфийских брачных союзах? Два сердца, связанные вечной любовью как в этой жизни, так и за ее чертой?

— Было что-то такое…

Может, и слышал — но в самом деле полагал, что это просто сказки.

— Оно и правда так бывает. Не у всех эльфов, конечно — у друидов и тех, кто пытается следовать их путем, держаться древних традиций. Но даже у чистейших и благороднейших случаются… проколы. Особенно у юношей между инициациями. И на солнце, как говорится, бывают пятна. Вот я и стала таким… проколом. Пятном на солнце своего высокого рода.

— Но почему пятно — это ты, а не… то, что сделали твои родители? В особенности — отец. Мужчина всегда в ответе за свои поступки.

— Кто призовет к ответу лорда Разломова? Должно быть, он искупал свой грех, но этого я не помню. И родной матери тоже не помню. Даже среди эльфов бывают такие, о ком в приличном обществе не говорят. Наверное, я стала бы счастливее, если бы меня отдали на воспитание или хотя бы в приют — там я была бы в том же положении, что и все. Но отец взял меня в свой дом и растил наравне с законными сыном и дочерью. Его супруга из любви к нему смирилась с этим.

— Звучит как сценарий фильма ужасов… Но значит, отец все же любил тебя?

— Любил, но не столько меня, сколько сокровенное зерно родового дара. Древними магическими генами не разбрасываются, знаешь ли. Лет до десяти я не могла понять, что со мной не так. Потом, как водится, прислуга проболталась… К четырнадцати я пыталась сбежать трижды, но лорд Разломов каждый раз меня возвращал. Мага всегда можно разыскать по эфирному отпечатку, кстати, здесь их тоже со всех снимают, имей в виду. И тогда я решила покинуть отцовский дом единственным доступным мне способом. Дождалась, когда все уехали на бал, куда меня не пригласили — и сожгла его.

— Вот это, я понимаю — Золушка…

Или Керри — но если даже Стивен Кинг в этом мире и существует, то вряд ли популярен. Тут, кажется, и безо всякой беллетристики ужасов хватает.

А про эфирный отпечаток — скверные новости. Браслет, раз был однажды надет, то может быть и снят, а этот чертов отпечаток… Надо выяснить технические подробности. Но сейчас момент не тот, да и вряд ли Аглая их знает. А вот Немцов знает наверняка, он явно шарит в технических аспектах магии.

— Что это я все о себе и себе, — спохватывается Аглая. — У тебя ведь тоже семейка та еще.

— Не то слово, — решаю сблефовать. — Что тебе известно о Строгановых?

— Известно то же, что и всем, — Аглая, кажется, не распознала подвох. — На истории магических родов вас проходят… в земских школах, кажется, нет такого предмета.

— У меня его тоже не было, — чистую правду же говорю. — А что о нас на истории магических родов рассказывают?

— Древнюю часть не помню, честно говоря… но там как у всех — подвиги, награды, самоотверженное служение Государям… Неоценимый вклад в покорение Сибири: именно ветра Строгановых надували паруса стругов, идущих по сибирским рекам, бла-бла... То ли вторые, то ли третьи в России по силе дара среди аэромантов. В Сибири при Федоре Втором лютая заруба шла со снажьими царствами. Орков теснили на север, к аномалиям, а они не особенно стремились туда оттесняться и за каждую пядь дрались как бешеные. Опереться государевым людям было не на кого. Самые отчаянные из дворян даже пытались жениться на сестрах и дочерях снажьих военных вождей, чтобы заключить союз; кому, как говорится, и снага — невеста. Но это работало ровно до инициации следующего вождя, который радостно вырезал предыдущего и всех его родственников. И только Егорий Строганов сумел заключить союз с гномьим королем, женившись на его дочери. При поддержке гномов с их стремной местной магией орков удалось… как пишут в учебнике, переместить в аномалию на постоянное место жительства. Говорят, в Васюгах до сих пор полно орочьих деревень, населенных скелетами, иногда довольно бойкими. Государь Федор Дмитриевич так расчувствовался, получив новые земли, что на радостях признал законным брак Строганова с гномихой, хотя тогда такое считалось… слегка мезальянсом, моветоном и фу так делать. Так в российском дворянстве появились потомки людей и гномов. Но другие ветви Строгановых, которые при государевом дворе отсиживалась вместо того, чтобы в тундре с орками меситься, с тех пор всячески пытаются от сибирской родни отмежеваться. Как их там… Бельские-Строгановы, Строгановы-Гнедичи и еще какая-то шелупонь. Впрочем, денежные субсидии клянчат исправно, сибирские Строгановы богаты, при гномьих-то… связях с местной Хтонью. Про это в учебнике уже не было, так… поговаривают, что тут под болотами огромные полости, и в них живут какие-то твари, у которых кое-что можно выменять, но выходит обычно себе дороже. Я же в силу, хм, особого статуса больше при кухне тусовалась, а прислуга — тот еще разведцентр, никакого Приказа Тайных Дел не надо. Правда, после того, как глава рода и его супруга пропали без вести, считается, что сибирские Строгановы все вышли… И тут ты… их сын и наследник, верно?

Значит, мощный мужик и красивая женщина с фотографии пропали без вести? А их сын — единственный, похоже — угодил в тюрьму за мутное какое-то убийство? И все это при наличии толпы жадных бедных родственников? Не очень-то похоже на совпадение. Но обсуждать это я пока не готов, поэтому съезжаю с темы:

— Ты очень здорово рассказываешь! Всегда интересно, как… другие видят твою историю.

Ты даже не представляешь, милая девочка, до чего интересно.

— Ладно, Егор, а с тобой-то что случилось? Кого ты убил, почему? Я, если что, белым пальто сверкать не буду. Кому никогда до смерти не хотелось убивать, того просто жизнь еще мордой об стол не приложила как следует.

— Честно, Глань?.. Ты, может, не поверишь… Но я не помню. Нет то головой ударился, не то…

— Понимаю, бывает. Не то чтоб у многих, но не ты один. Говорят, где-то в колонии есть место, которое возвращает память. Но не бесплатно. В жизни вообще ничего не бывает бесплатно. А здесь — и вовсе. Над разными старыми дверями даже выбито — “все имеет свою цену”. Здесь до колонии северная магическая школа была. А впрочем, кому я рассказываю, это ж твое, строгановское, наследие…

Мы болтаем до глубокой ночи — с перерывом на ужин, который приносит охрана. Аглая умна, наблюдательна, остра на язык — и печальна. Стараюсь ее рассмешить, рассказываю всякие байки. Странное дело, я эту красавицу даже не вижу, и никогда, возможно, не смогу к ней прикоснуться — но сейчас, разделенные мощной каменной стеной, мы удивительно близки. Словно бы и не принадлежим к разным, во всех отношениях, мирам.

А вот утром попрощаться не успеваем — Аглаю выпускают вскоре после завтрака. Кажется, я слышу голос Немцова, но слов не разобрать — видимо, со стороны Аглаи заглушка на месте. Странно, ведь уже не его дежурство… и чего ему, в самом деле, нужно от девушки в сложной жизненной ситуации, наделенной мощным даром? Дверь соседнего бокса захлопывается, и я действительно остаюсь один.

День посвящаю физкультуре. Новое тело не перестает радовать. Что бы там в жизни местного Егора Строганова ни происходило, тренировками он явно не пренебрегал.

Спать срубает вскоре после ужина — видимо, накопившийся стресс дает о себе знать. С удовольствием погружаюсь в сон, наполненный путанными сновидениями. Среди ночи просыпаюсь от четкого ощущения чужого взгляда на себе.

Вскакиваю с постели. Зияет открытая дверь — и это, черт возьми, не дверь карцера! Это проход в боковой стене, которого еще вечером сто процентов не было, даже никакого намека. В проходе стоит паренек моих лет и моего роста с бледным, отрешенным каким-то лицом. Волосы, вопреки местной моде, отросли, челка падает на лоб. А вот форма на парне самая что ни на есть обычная, на нашивке Воронов Д. и номер тринадцать.

Мой номер!

Глава 8. Ясный ум, что зрит в самую суть

Прежний тринадцатый смотрит на меня, чуть склонив голову, слегка улыбается и не говорит ничего. Трясу головой… не снится же мне это, в самом-то деле?

Ситуация становится попросту глупой.

— Привет, — говорю, чувствуя себя полным идиотом. — Послушай, я, получается, занимаю твой номер… Мне просто его выдали, окей? Без обид…

Парень как будто не реагирует. У меня в голове щелкает — это о нем говорила та симпатичная снага, Вектра!

Открываю рот, чтобы сказать это — и тут парень слитным, невероятно быстрым движением отступает назад, в глубину прохода.

Бегу за ним, прихватив ботинки — благо форму на ночь я не снимал, дубак в камере.

— Да подожди ты! Тебя подруга твоя ищет, волнуется за тебя!

За проходом — мощеный тяжелыми камнями туннель, уже безо всякой облицовки. Пол холодит босые ноги. Парень бесстрастно улыбается и отступает в полумрак.

Ну уж нет… я этой снага, Вектре, должен. Поэтому узнаю, что с ее другом.

— Вектра за тебя беспокоится! Скажи, что с тобой случилось — я ей передам! Может, помощь какая нужна?

Коридор ведет в обширный, погруженный в полумрак зал. Источника света не видно, хотя должен же он быть, в самом-то деле. Оглядываюсь — парня не то больше нету здесь, не то он спрятался где-то в дальнем углу.

И что делать — вернуться в камеру? Когда здесь что-то непонятное и интересное? Ну уж нет!

Обуваюсь, застегиваю куртку. Помогает слабо — исходящий от стен холод проникает в глубину тела, пронизывает кости, замедляет сердечный ритм. Иду вперед, всматриваясь в полумрак.

А всмотреться есть во что! Стены украшены каменными барельефами — грубыми, явно древними. По общим очертаниям узнаются битвы: тут — строй гномьих щитов, там — толпа орочьих фигур. Все в движении, всё перемешалось в давней схватке. А эта грозная тень напоминает дракона. Где-то угадывается огромный изгиб хвоста, где-то — крыло, наполовину обрушившееся вместе с куском стены. Черепа и лапы с когтями сохранились получше, выглядят как жуткие символы былой угрозы. А на другом панно фигурки с кирками замерли в вечном труде, но детали их инструментов и лиц потеряны.

В глубине зала —низкий каменный жертвенник с глубоко вырезанной надписью: “Vse imeet svoiu tsenu”.

— Чего ты ищешь, наследник заключивших Договор? — спрашивает голос из камня.

Удивляться уже попросту надоело. Будем работать с тем, что есть.

Действительно — чего я ищу? Свободы? Но если мое наследие здесь, точно ли мне нужна свобода где-то еще? Силы? Но во мне есть сила, надо только ее развить. Знания? Да. Того, что я должен знать. Без знания и свобода, и сила бесполезны.

— Я ищу свою память. Мне нужно вспомнить, что привело меня в эту точку.

— Чем готов заплатить? — интересуется голос.

Хм, что у меня есть с собой? Форма и ботинки мистическую сущность вряд ли заинтересуют. Часть тела? Перетопчется, самому пригодятся. Разве что…

— Я готов заплатить кровью.

Голос не отвечает, но на краю жертвенника теперь лежит маленький каменный нож — пару секунд назад его здесь не было. Беру его и надрезаю запястье — сбоку, чтобы не задеть вены. Крупная капля медленно набухает, потом падает на холодный камень.

Я прикрываю глаза — и переношусь в пространство, отстоящее далеко отсюда как по расстоянию, так и во времени. Это тренажерный зал — современный, просторный, с навороченным высокотехнологичным оборудованием. Светильники под высоким потолком приглушены, царит полумрак.

Егору Строганову тогда было лет двенадцать. Мерно, тщательно, выверяя дыхание, он выполнял упражнение на гребном тренажере. Сейчас он контролировал каждую мышцу, и я понимаю, что это ему нравилось. Здесь он был уверен во всем, что делает, и это наполняло его почти что счастьем.

Но тишину зала нарушили шаркающие шаги и голоса. Егор замер, здоровый спортивный пот мигом сменился липким, тревожным.

— Точно вам говорю, здесь он заныкался, этот выродок-на! — заявил звонкий мальчишеский голос. — Просто попинаем его или пускай опять собачку показывает?

— Он в тот раз так прикольно лаял! — поддержал его ломкий басок. — И полотенце в зубах таскал, ска! Ему это нравится, извращуге!

Егор скатился с тренажера — от прекращения запланированной тренировки ему стало почти физически больно, он ненавидел нарушать установленный порядок. Заполз в тень, спрятался за стойкой с гантелями.

— Ребзя, а вы уверены, что нам ничо не будет? — прогундел третий голос. — Егорка ссыкло тупорылое, но все-таки этот, Строганов… Из сибирских. Про них чего только не болтают… Вдруг затаит на нас, а потом ка-ак призовет какую-нибудь болотную Хтонь…

— Да мне насрать-на, — лениво ответил басок. — Мне эти аристо поперек горла… И где он прячется? А-а-а, тут, за гантелями! Ну, как дела, Егорушка? Как тренировка? Пульс в норме? Ручки и ножки не бо-бо? А сейчас будет бо-бо!

Егор забился дальше в угол, руками прикрывая глаза. Он боился не одноклассников с их кулаками, а шума, хаоса, отступления от понятной процедуры… Но этим шакалам довольно было одного: он боится.

И как же хочется подойти к нему, встряхнуть за плечи, заорать: “Очнись, здоровяк! Ты придурков одной левой разметаешь — они сами слабаки, раз прут на слабого, да еще втроем! Заставь их пожалеть, что связались с тобой!”

Но Егор не был способен за себя постоять, у него была очень своеобразная картина мира; он не понимал людей и как взаимодействовать с ними. Это прошлое, его уже не изменишь. Просто… не хочу смотреть, что там дальше, все-таки тот Егор — это в каком-то плане я. Зажмуриваюсь, коротко трясу головой — и переношусь в другое пространство и время. Это кабинет, обставленный с тяжеловесной, сдержанной роскошью. В камине потрескивали дрова, но от каменных стен все равно тянуло холодом.

— Диагноз окончательный, — тяжело сказал мужик с фотографии — отец. — Егор не смог адаптироваться и в третьей по счету школе. Магия, лекарства, ритуалы, месмерические техники — ничего не помогает. Сдались все, от докторов наук до шарлатанов. Таисия, посмотри правде в лицо. Наш перворожденный сын не способен унаследовать Договор.

— Парфен, отчего ты не позволяешь мне родить другого наследника? — тихо спросила мать.

Егору здесь уже тринадцать — но она осталась так же величественно красива, как на фотографии.

— В этом нет ни малейшего смысла, — ответил отец. — Договор наследует только перворожденный Строганов. А с ним я допустил ошибку.

Егор снова забился в угол — на этот раз между массивными дубовыми креслами. Родители беседовали так, словно его здесь не было. Они давно привыкли, что их сын где-то далеко, даже когда он находится с ними в одной комнате. А он словно бы и не слушал их, вертел в руках странную игрушку… кажется, это тессеракт. Четырехмерный кубик-рубик, созданный с применением магии. Похоже, головоломка интересовала Егора больше, чем собственная судьба.

— Твоя ошибка — это я, — мать склонила голову. — Слабая кровь моего рода. Тебе следовало тогда жениться на ком-то из Гагариных или Бекетовых.

Отец подошел к матери, взял за подбородок, поднял ее лицо и посмотрел прямо в глаза:

— Не смей упрекать меня, женщина! Это я возжелал тебя и избрал тебя. Твоей вины здесь нет. А что до сына… Пришло время признаться тебе. Его… особенности — результат сделки с йар-хасут.

Мать заморгала — она явно была потрясена, но при этом не понимала, что сказать. Что ей позволено говорить отцу. На лице отразился шок, но Таисия волевым усилием продолжила подбирать велеречивые фразы:

— Неужто йар-хасут обманули Заключившего Договор?

Отец обернулся к ней так резко, словно собирался ударить, но сдержал себя в последний момент:

— Йар-хасут не обманывают, они… всегда трактуют условия в свою пользу. Я отдал часть собственной души, чтобы получить для Егора ум — ясный, что зрит в самую суть. Не предусмотрел, что такого рода ум… не предназначен для общения с разумными. Но раз ошибка моя, то и исправлять ее мне.

— Как ты… Как ты вообще мог доверить будущее нашего сына йар-хасут? — вскинулась мать.

Да что это, блин, за “йар-хасут” такие?

— Допрежь того мена всякий раз оборачивалась наилучшим для меня образом. Я возмечтал, что нашел подход к Нижним Владыкам и они благоволят мне. Это моя ошибка, и мне за нее платить. Но я все исправлю. Если йар-хасут попробуют увильнуть, затребую неотклонную сделку. Завтра я отправлюсь Вниз и договорюсь с Нижними о замене личности Егора.

— Замене? — выдохнула мать.

Я, невидимый и бесплотный, часто моргаю. Парфен Строганов решил сдать неудачного сына назад в магазин, будто бракованную соковыжималку?

— Такое происходит чаще, чем все полагают, — невозмутимо ответил отец. — В тело разумного вселяется душа извне. Эти души сильны, отважны и без колебаний идут к поставленным целям. То, что нужно для наследника Договора.

По моей призрачной коже бегут мурашки. Выходит, я попал в тело бедолаги Егора не сам по себе. Меня… приманили, как муху на клейкую ленту.

Какая все-таки неприятная семейка. По ходу, это и хорошо, что никого из них нет рядом.

Тринадцатилетний Егор упорно продолжал складывать тессеракт.

Мать отступила от отца. Грудь ее часто вздымалась, на висках выступили капельки пота.

— Но ведь это означает… означает, что Егор должен будет… что он умрет?

— Он нежизнеспособен, — холодно ответил отец. — В этом мире выживают те, кто умеет одновременно и приспосабливаться к обстоятельствам, и быть сильнее их… как, полагаю, и в любом другом. Я принял решение и обсуждать его не намерен. Завтра я отправляюсь Вниз.

— Я с тобой! — быстро сказала мать.

— Нет. Ты остаешься ждать.

Тонкие пальцы женщины сжались в кулаки — неожиданно крепкие:

— Я иду с тобой, — повторила она яростно, но твердо. — Егор — и мой сын тоже, это мое тело дало ему жизнь, я имею право быть там, где решается его судьба! Слышишь, Парфен — право имею!

Похоже, отец некогда выбрал себе жену не только за смазливую мордашку — у нее явно есть характер. И ее аргументы, против его воли, оказались действенны.

— Ладно. Может быть, — медленно сказал Парфен. — Я хотел избавить тебя от этого, но раз ты настаиваешь… Да, ты имеешь право. Тогда временным опекуном останется Ульяна.

— Ульяна? Но она сама почти ребенок, ей едва стукнуло восемнадцать!

— Да, твоя сестрица глупа и наивна даже для своих юных лет. Но больше я никому не доверяю. Учуяв слабость наследника, Бельские, Гнедичи и прочий сброд кружат вокруг богатства Строгановых, как стервятники. Но мы недолго будем в отъезде. Обычно во время отлучек в Нижний мир здесь и вовсе не проходит времени. Даже если для нас путешествие окажется долгим — мы скоро вернемся и все исправим…

Роскошный кабинет рассеивается. Я снова стою в алтарном зале. Кровь на дне чаши превратилась в бурое пятно.

Потираю виски, пытаясь отбросить эмоции в адрес совершенно, по существу, посторонних мне людей и проанализировать ситуацию. Егору теперь восемнадцать — кажется, совершеннолетие он встретил в следственной тюрьме; значит, план его родителей по замене сына душой из другого мира был приведен в действие с запозданием. Но почему Егор попал в колонию, да еще по обвинению в убийстве? Я же видел его, больше того, побыл в его шкуре — этот пацан мухи не обидел бы. Его оклеветали? Доказательства вины сфабрикованы? Суд подкуплен… кем-то, вероятно, из претендентов на наследство?

Я обязан все это выяснить. Заявляю:

— Мне нужно больше памяти. Я хочу вспомнить, как произошло убийство, из-за которого я здесь.

— Накорми меня ещ-ще… — шепчет камень.

Стискиваю зубы и ножом углубляю надрез на руке. На этот раз по-настоящему больно… Но я должен докопаться до сути.

Снова тот же кабинет, но массивный стол стоит косо, камин не горит и покрыт копотью, на всей обстановке налет запустения.

Егор, уже почти взрослый, сидит в том же углу и вертит в руках даже не тессеракт — еще более сложную игрушку. По центру комнаты, там, где прежде стояли отец и мать — молодая женщина, которая была подростком на семейной фотографии, и какой-то хлыщ с залысинами и завитыми кверху усами.

— Нет, мне это решительно надоело, — протянул хлыщ. — Я завтра же отправляюсь на охоту! Ульяна, распорядись подготовить выезд.

— Я ведь тебе объясняла уже, — Ульяна говорила торопливо, сбивчиво — будто оправдываясь. — Не промышляют зверя в наших краях весной. Нельзя бить матку с детенышем или птицу на кладке.

— На меня ваши дурацкие деревенские запреты не распространяются! Немедленно готовь выезд!

— Но это не дурацкий запрет! — Ульяна даже раскраснелась от волнения. — Это про выживание нас всех! Тот, кто это нарушает, губит не просто зверя, а будущее всего промысла.

— Но я не могу целыми днями сидеть взаперти с тобой и твоим недоумком!

— Не моя это печаль! — взорвалась Ульяна. — Я тебя не держу и не неволю! Хочешь — езжай хоть в Москву, хоть в Париж, хоть к Морготу на кулички, скатертью дорога! А живешь у нас — уважай наши законы, Александр.

— Сколько повторять — мое имя Александер, на европейский манер! — заорал в ответ хлыщ. — Хотя что с тебя взять… Ульяна! Спасибо, что не Фекла или Матрена! Пресветлый Илюватар, будь проклят тот карточный долг, из-за которого Бельские вынуждают меня жениться на убогой деревенщине!

Девушка затравленно оглянулась на Егора — словно бы в поисках помощи. Хотя несчастный больной подросток не мог помочь не то что ей — даже самому себе.

— А на меня такие дамы заглядывались! — не унимался хлыщ. — Тебя бы в их дома не взяли даже горничной, да что там — отхожие места чистить, и то бы не доверили! А из-за проклятых Бельских мне придется взять в жены тебя, да еще киснуть тут, пока твоего горе-племянника не признают невменяемым официально! Хотя этот слюнявый кретин только что под себя не ходит!

Никто из них не заметил, что Егор совершил кое-что для себя почти невозможное — встал и медленно пошел к вопящей парочке. Его трясло от ужаса, но он был искренне привязан к тетке и счел нужным попытаться ее защитить.

Ульяна сжала кулаки — как некогда ее сестра:

— Не смей оскорблять Егора, слышишь! Пока не вернутся его родители, я за него в ответе!

— Они не вернутся, — усмехнулся хлыщ. — Четыре года прошло. Со дня на день их признают официально погибшими, а этого идиотика — недееспособным…

— Даже если и так! Мой племянник болен, но он заслуживает уважения.

— Уважения… — скривился Александер. — Да он же конченый псих! Кто знает, что варится в его тупой башке! Он же попросту опасен! Надеюсь, он хотя бы сдохнет пустоцветом…

Егор быстро вскинул руки — и Александер замолк на полуслове, его рот остался открытым. Раздался приглушенный хруст из грудной клетки — словно смяли пустую пластиковую бутылку. Глаза широко распахнулись, белки мгновенно залились алым. Тело судорожно изогнулось, сложилось пополам и рухнуло на пол.

Чутьем аэроманта сразу понимаю, что произошло: воздух вытянули из легких, и они схлопнулись. Несложный трюк, ни силы, ни искусства не требует… вот только мне бы такое и в голову не пришло.

Но Егор определенно сделал это — и в тот момент в его голове не было ни единой мысли.

А я снова оказываюсь возле каменной чаши, наполненной моей кровью — и падаю в нее лицом.

***

— Эй, тринадцатый, ты тут вообще живой? Коньки не отбросил часом? Нехорошо с твоей стороны — в мою-то смену!

Люто хочется пить. Кто-то трясет за плечо. Открываю глаза. Надо мной склоняется рожа одного из охранников.

Ошалело киваю:

— Живой, живой. Уже и поспать нельзя человеку…

— Да ты двенадцать часов спишь. Завтрак остыл вон. Может, медика вызвать?

— Не надо. Нормально все.

— Ну смотри у меня! Я жмуров терпеть не могу, за каждого знаешь сколько бумаг заполнить приходится…

Охранник выходит, замок тяжело проворачивается. Тру глаза руками. Трогаю одеяло, спинку кровати, покрытую пластиком стену — все ощущается совершенно реальным. Неловко иду к раковине — мышцы как деревянные, то ли перетренировался вчера, то ли… еще что-то. Плещу в лицо горсть холодной воды, потом жадно пью.

Похоже, многовато на меня обрушилось, вот и снится всякое. Мальчик с моим номером из стены, какой-то тронный зал, жертвенник… Школьная травля, родители, хладнокровно приносящие в жертву единственного сына, влажный хлопок в легких этого… Александера. Наверное, нормальная реакция психики на избыток информации и стресс.

Психики?

Боковую сторону левого запястья пересекает небольшой, но глубокий и явственно свежий порез.

Глава 9. Чай пить – не дрова рубить

Из карцера сразу ведут на работы — на обучение всем наплевать, его я пропустил, а вот лишние два амулета с меня получить, м-м! Да и вообще: труд — главное средство исправления. Понятненько, приоритеты администрации ясны.

И снова: грязная старинная дверь с напыщенной надписью, колченогие парты, молодые парни и девушки, склонившиеся над амулетами. Которым кровь из носу нужно перевыполнить норму. В буквальном смысле.

Мое появление ажиотажа не вызывает: ну привели новичка из карцера, ну и что с того? Только Степка приветственно машет ладонью, и улыбается Аглая! Удивительно, но от этого сразу становится легче. Хотя я по-прежнему в заключении, да и этих двоих не то чтобы хорошо узнать успел. Ну ладно, девушку уже более-менее, а гоблина — так… Я у него больше про окружающий мир расспрашивал, чем про него самого. Кстати, надо это исправить.

Дежурным сегодня длинный мужик в чёрно-белой форме — выходит, местный, не зэка. И стало быть, в курсе раскладов с переработками, если его Шнифт внутрь запустил. Педагогическая методика у мужика вот какая: рыкать “Р-разговорчики!”, едва кто-то начинает бубнить, и хвататься за электрическую дубинку. Из плюсов: в углу никто не клубится, ни отрезки, ни банда Карлоса. Все сидят за отдельными партами и если не заряжают амулеты, то хотя бы делают вид. Даже наш староста барака.

Мне недвусмысленно указывают на свободное место, зарядное устройство уже подготовлено, рядом валяется шарик. Или это я — зарядное устройство? Ой, всё!

Неторопливо, гомеопатически заливая ману в амулет, раздумываю, что со всем этим делать дальше. Для себя я норму отстоял, окей. А для остальных? Взять и потребовать от Карлоса: “А ну, перестань эксплуатировать товарищей по несчастью!” — не вариант. Нет у меня рычагов воздействия! Гундрука я одолел чудом, второй раз не прокатит. Значит, надо, чтобы эти “товарищи” сами решились за себя постоять. “Ты хоть лотерейный билет купи”, как говорится. Опять же, если два корпуса хором заявят “не будем перерабатывать!” — то и администрации будет сложнее нас прогнуть. Требование-то самое что ни на есть законное!

А еще… Решившись сымпровизировать, прекращаю цедить по капле и “под горлышко” наполняю свой шарик маной. Шнифт как раз вышел из цеха — и я решительно встаю из-за парты.

— Куда-на?! — грозно рычит охранник, хватаясь за дубинку.

…О-о, блин, я вспомнил, где мне впервые встретились электрические дубинки! В “Незнайке на Луне”! Вот уж не думал, что сам окажусь в его роли.

— За основой, — невозмутимо поясняю охраннику, демонстрируя заряженный амулет. — У меня пустышки закончились.

И, не давая ему опомниться, прохожу в отдельную каморку в дальнем углу цеха. Туда, откуда в прошлый раз выплыл колоритный гном.

Дядька и вправду тут! Узнаю его по мощным плечам и по бороде — потому что на голове у гнома хреновина, похожая на ведро. И одновременно — на устройство из фильма про безумных ученых. С макушки, то бишь со дна ведра, светит фонарик с цветными линзами, тянутся какие-то проводки, бегают огонечки. Крутится пропеллер сбоку. И из-под этого чудо-девайса торчит — с обоих боков! — пышная рыжая борода.

Гном восседает за верстаком, точнее — посреди верстака, потому что столешница окружает его могучее пузо и справа, и слева. Сверху нависают полки с хламом. Ковыряется с камушками, спиной ко мне.

Я перебарываю желание постучать ему по ведру — вместо этого трогаю за плечо.

— Отвали, Шнифт! — гулко доносится из-под ведра. — Заготовки в коробке, не мешай работе!

Настойчиво хлопаю по другому плечу — и наконец мастер убирает с башки этот образчик нанотехнологий, оборачиваясь ко мне красной мордой. Озадачен.

— Хуетак! Тебе чего надо?

— Где и когда с вами можно поговорить? — шепотом спрашиваю я, не обращая внимания на такое приветствие, отнюдь не любезное.

И по наитию добавляю:

— О наших делах… подземных!

Гном аж перхает от такой формулировки, а потом — тоже шепотом, хоть и громким, всё-таки произносит:

— Вечером подходи по наряду камушки разобрать, если начальство одобрит. Запишу тебя! — и уже в полный голос рявкает: — Заготовки в коробке, грю!

Я демонстративно беру один белый шарик и, сделав лицо кирпичом, возвращаюсь за парту. На выходе из каморки сталкиваюсь со Шнифтом — тот злой как черт! Схватив эту самую коробку, начинает по очереди отсыпать каждому еще шарики: кому два, а кому и все четыре. Мне достается парочка в придачу к тому, что я уже зарядил. Ну ладно.

И вот теперь, со значением зыркнув на Карлоса, Шнифт говорит охраннику:

— Пошли покурим, Петро.

И выходят.

Карлос тут же активизируется:

— Так, слушаем сюда! Позапрошлую смену мы сорвали! Еще один срыв — и всем будет плохо, поняли? Всем! Мне так сказали! Поэтому все сидят на местах, никто не рыпается! Сейчас Мося пройдет с пакетом — и все кладут туда добавочные амулеты!

По рядам воспитанников пробегает волна: большинство дергается и кивает. Степка вон даже уши прижал. А вот Аглая презрительно хмыкает — негромко, но так, что всем слышно. Мося и вправду бежит вдоль рядов с пакетом, а я поднимаюсь за партой:

— Народ! Ну не будьте вы стадом! Положено два амулета — отдаем два! Если все так сделают, — упираю на слово “все”, как и Карлос сделал, — никому ничего не будет!

— Всех дубинками отметелят и порции в столовой урежут! — угрожает Карлос.

— Да и Моргот с ним! — трубит какая-то деваха из женского корпуса, с виду гномиха гномихой. Кто такой “моргот”, интересно? — Пускай урезают!

— Не-е, не пойдет! Где будем харчеваться, если не в столовке? — орет какой-то зеленый орк.

— Да не урежут они ничего! Права не имеют! — пищит умный Степа.

— Вы проблем хотите, алло? — давит староста. — Мы тут нормально чалимся! На мази все с администрацией! А иначе будут проблемы — не жалуйтесь! Не смогу помочь! Длинный вышел, но камеры все пишут, алло! Кто сдал, кто не сдал!

Он прав. Длинный — видать, так зовут надзирателя — и Шнифт изображают святую невинность. Если снова случится замес — они ни при чем, типа. Если актив обирает массу и угрожает — тоже личная инициатива, значит. Однако — вот парадокс — если кто-то не сдаст “лишние” амулеты Мосе, надзиратели это чекнут как раз по камерам. И после не будут против, когда актив проработает этот вопросик с отказниками, по одному.

…По одному, щас! Как бы не так!

— Я Мосе сдавать ничего не стану, — провозглашаю я, глядя в чертовы камеры. — И всех призываю так делать!

Несколько голосов открыто поддерживают меня, в том числе Аглая, конечно. Я всех их запоминаю. Но основная масса (вот оно! масса!) воспитанников, сутулясь, ссыпают алые камешки орку в мешок.

Едва Мося пробежал с пакетом, снова вваливаются Длинный и Шнифт.

— Смена закончена!

Я снова встаю из-за шаткой парты — неудобная, блин, какая! заколебался! — и во всеуслышание заявляю, глядя прямо на Шнифта:

— Хочу сдать дополнительный, третий заряженный амулет! Официально! С зачислением премии на переработку на мой личный счет!

Повисает пауза.

Потом Шнифт нервно выдирает камешек у меня из пальцев:

— Как скажешь, Строганов! Занесу в журнал!

Тогда неожиданно вперед выступает Степка.

— Строганов, не так надо. Искин! — восклицает гоблин, задрав нос к потолку. — Засвидетельствуй сдачу заряженного амулета.

Шнифт и Длинный глядят на Степана очень недобро, все остальные — заинтересованно. Замечаю, что Вектра сокрушенно качает головой.

Потолок молчит.

— У вас искин не работает, — в тишине констатирует гоблин. — А он должен.

Вот и с камерами, небось, такая же шляпа. Всё, что они снимают, будет использоваться только против нас, никак не наоборот. И…

— Цеховой искин на профилактике! — визгливо прерывает Степана Шнифт. — Кому говорю, конец смены!

А Длинный рявкает:

— Строй-ся! Отставить разговорчики!

Мы строимся, Степка опять оказывается рядом и бурчит что-то про нарушения. А еще — про “взломать сеть”, еле слышно. Ну я гляжу на наших активистов. Прямо сейчас Шнифт что-то торопливо говорит Карлосу — и косится на меня с гоблином. Что ж, пободаемся. Интересно, кто успеет сделать ход первым?

***

Перед ужином, пользуясь тем, что Длинный отвлекся и строй нашего отряда смешался, пытаюсь наладить контакт с другими отказниками, которых я засек в рабочем цеху. Из нашего (не девчачьего) корпуса их всего-то двое. Один — тот самый Bugrov N., на которого уже разевал пасть Мося. Второй — тоже человек, подвижный жилистый парень, поросший заметной щетиной. Проталкиваюсь к нему, без лишних предисловий знакомлюсь.

— Егор.

— Тихон.

Имена тут, конечно, у них… этакие! У доброй четверти. Ну а чего удивляться, если до сих пор царь правит.

Беру быка за рога:

— Тебя ночью сегодня, я полагаю, будет актив щемить. Предлагаю держаться вместе. Я за тебя вписываюсь, ты — за меня. Уговор?

Может, конечно, ошибку делаю. Вот так обещать “вписываться” за всех — здоровья не хватит. Только иначе что делать? Сидеть на жопе ровно? Масса этим и занимается. Итог — несколько человек прессуют всех остальных, неспособных объединиться, опасающихся каждый за свою шкуру. Нет уж, надо действовать.

Тихон глядит на меня с сомнением:

— Не брешешь?

— Ну ты же видел, я всем говорил артефу в общак не кидать. Потому что это не общак. Это эксплуатация. И с Карлосом закусился позавчера по серьезке. А дальше будет жестче. Мне нужна поддержка.

Тихон кивает:

— Ладно. Если начнется кипиш — стоим друг за друга. Уговор.

Ладонь у него хоть и узкая, но рукопожатие крепкое.

— Какая у тебя магия? — спрашиваю я, небось пригодится. Тихон, кажется, был одним из тех, кто руку на вопросы Немцова не поднял.

Он усмехается:

— Пользы мало… Ищейка я. Могу найти… Ну, чего надо найти. Батя сталкер, ходили с ним в аномалию. Там и инициировался. Только вот на учет не стал, решил сам жизнь жить. Вот и здесь.

Киваю. Подробности узнать интересно, но не сейчас. Ищейка, значит… Тихон и вправду выглядит как поджарый лесной волчара, лохматый весь. То ли его брили раньше, чем остальных, то ли он обрастает быстро.

Ладно. Шурую к Бугрову. Этого звать Никита, и разговор с ним выходит похожий. Спокойный такой, флегматичный парень. “Чужого не надо, а свое не отдам”. Только вот с кем-то объединиться, договориться, организованно вместе выступить — ну не его это. А по специализации он маг земли, между прочим! Это я еще позавчера на занятии запомнил. Ладно, пацаны, теперь у вас есть я. Я и в универе старостой был. И тут могу шороху навести.

Мои телодвижения не остаются секретом для Карлоса: зыркает, берет на заметку. Как же я его бешу, наверно! Сначала для себя выбил особое положение, теперь еще и группу сколачиваю.

Сзади подбирается Степка. Бубнит:

— Еще из массы есть несколько человек, с которыми можно поговорить. Они артефу сдают, но уже достало. Могут поддержать, если что.

И непоследовательно заявляет:

— Только толку из этого не будет.

— Почему так? — интересуюсь я.

— Потому что Карлос и его туса — отличники, — поясняет гоблин. — Вставшие на путь исправления-на!.. Ну, кроме Гундрука — но и ему обещают рейтинг подкрутить, вот он за Карлосом и таскается. Администрация с ними поэтому контакт держит. А не только потому, что они ей жопу лижут. А масса ссыт в отрезки вылететь — это же или перевод на каторгу, или чего похуже. Отрезки тоже многие хотят вскочить хотя бы в массу, а некоторые отчаялись… Уже на вербовку чуть ли не надеются.

Гляжу на свой дурацкий браслет. Вот оно как. Богатые богатеют, значит — а бедные беднеют. Если у тебя высокий рейтинг, то администрация будет к тебе лояльна, встанет на твою сторону, если что. А если ты отрезок — хрен тебе, а не конкуренция со старостой. Ну что же, правила игры понятны. Придется их поменять!

— Степа, — спрашиваю, — ну а ты сам почему решил меня держаться? Если все равно “толку не будет”? Это ведь ты тогда в душевой кипяток пустил, да? Кстати, спасибо. Выручил.

Мы как раз входим в столовку, гремят какие-то чаны и тарелки, дребезжат кухонные роботы и тетка на раздаче рявкает: “Буки! Явились не запылились-на!”

Буки — это не деревья, и не детские страшилища. Это у них тут нумерация на старославянском. Аз, Буки, Веди — ну и дальше. То есть Буки — это второй отряд, второй корпус. Такая вот шляпа: пишут латиницей, а нумерация на старославянском. Нормально, не?

За всем этим шумом мой вопрос, кажется, никому не слышен, кроме Степки. Гоблин морщит нос:

— Ну ты чо, Строгач. Кипяток сам по себе пошел, там вся система голимая. Все время аварии! А я — чего я? Я сам по себе, понял? Чисто советы тебе иногда даю по-соседски. Просто ты новичок, и… О! Макарошки!!! Гадом буду — это вчерашние, в яйце обжарили. Класс!

И внезапно облизывает себе длинным, как у лягушки языком всю рожу. Чуть ли не до носа достал! Сопливого.

Своеобразный, надо сказать, народ эти гоблины.

***

В конце ужина браслет у меня неожиданно вспыхивает: “Наряд: уборка цеха №1”. Ого, ого! Это получается, гном меня назначил, а начальство подтвердило. Тоже как бы на дежурство. Ну логично: я ведь тоже того… болотный принц, блин. Ценный кадр.

— Степан, — спрашиваю у гоблина, который с чавканьем доедает сизые макароны, — а как того гнома зовут, который, ну, артефактор?

— Что, — с подозрением моргает Степка, — опять? “Тут помню, тут не помню”?

— Прикинь!

— Эмиль Эдмундович.

Тьфу ты!

— Но вообще его зовут Шайба. Он тут на поселении-на, отмотал за контрабанду магкомпонентов.

Степка вылизывает соус, оставшийся на тарелке, длинным языком — и выразительно глядит на мою.

— Даже не думай, блин! — говорю.

— А чо! Ты ж не будешь?

— Считай, что примета плохая.

— Каво? Почему?!

— Просто в рожу дам, если будешь тянуться.

— А, ну так бы сразу и сказал!

После ужина предъявляю браслет с нарядом дежурному надзирателю.

— Полтора часа до отбоя, — лениво говорит он. — Опоздаешь — взыскание прилетит, штраф в рейтинге.

И врубает телек. Вроде как добренький — не чета Немцову. На самом деле ему просто лень чем-то занимать воспитанников. Обо мне с моим нарядом он тоже уже забыл. Напоминаю:

— Мне бы из жилой зоны выйти.

Там, конечно, заборчик перепрыгнуть — как нечего делать, но к чему нарушать распорядок без необходимости?

Надзиратель нехотя тащится во двор и командой со своего браслета открывает калитку. Накрапывает мелкий холодный дождь. Ускоряю шаг.

Дверь в мастерскую не заперта. Шайба в своей подсобке вяло сортирует рассыпанные по столу камешки. Когда я вхожу, он вскакивает с табуретки, обширным пузом покачнув столешницу. На роже отображается замешательство — явно не понимает, как на меня реагировать.

Сажусь на второй табурет напротив гнома:

— Давай по-простому, без чинов. Я тут, сам понимаешь… не в официальном статусе. То есть, в статусе, и даже официальном — но не в том.

— Да вижу, не слепой, — под обширной бородой проступает улыбка. — Чаю будешь?

— А давай!

Шайба включает в сеть древнего вида алюминиевый электрочайник — у них еще нагревательная спираль загибается змеей. У моего деда на даче такой был, пока не сгорел, когда привыкшая к самоотключающимся чайникам Ленка не забыла его вырубить. Дедушка тогда ругал бестолковую молодежь на чем свет стоит…

Гоню несвоевременные мысли. В этом мире у меня другая семья, у которой, похоже, проблемы посерьезнее, чем сгоревший электроприбор. И сам я с одной стороны — приговоренный к заключению в колонии убийца, с другой — потомок хозяев этих мест. Потому и держать себя нужно по-хозяйски.

— Ну, рассказывай. Как вы тут без нас жили?

Могучий гном по-бабьи подпирает голову ладонью — смотрится забавно — и начинает жаловаться на жизнь:

— Да разве ж это жизнь, без заключивших Договор, под Бельскими? Они хоть и Строгановы-Бельские по бумажкам, но пришлые, обычая не знают. Эффективный менеджмент, прости Илюватар, внедряют… Понавезли гастарбайтеров в браслетах, не протолкнуться от них стало. Техника, опять же, ИИшницы эти дурные, магов каких-то понанимали… Вот Нижние Владыки нам не благоволят больше, они этой суеты не любят. А вышняя мелочь страх потеряла, беспредельничает вовсю. Добыча сошла на нет, разве что после выбросов крохи собираем. Опытных старателей, тех, кто обычай держит, с рынка вытесняют — не мытьем, так катаньем. Я вот в Большереченской артели работал — так развалили ее, понавводили каких-то регламентов и придрались к невыполнению. Теперь половина артели за нелегальную добычу срок мотает, вторая половина — за контрабанду.

Понятненько, прогресс беспощаден, и в этом мире тоже.

Гном заваривает в стеклянной банке крепкий чай. Подбираю наводящий вопрос, который меня не спалит, но Шайбу, на мое счастье, пробивает на ностальгию:

— Народ-то Парфеном Строгановым был недоволен. Не вышел он в отца и деда, хозяин слабый. И все ж при нем такого бардака не было, а как он сгинул, Бельские шустро принялись все к рукам прибирать. Слышали, что сын остался, но Парфен его при себе держал, в дела наши вводить не спешил, его и не видел толком никто. А как Парфен исчез, все ждали, ждали наследника, вроде уже и в возраст войти должен… и вот, — гном горько усмехается. — Дождались.

Ну да. Почему Парфен прятал сына — понятно. Если вспомнить затравленного невротичного мальчика, которого я видел в подвале — старым промысловикам действительно не судьба была дождаться достойного, что бы это для них ни значило, наследника. Теперь, правда, я вместо него. Но это же все не мои заботы. Я в наследство от здешнего Егора получил только судимость за тяжкое преступление. Или подождите…

Шайба разливает чай в щербатые казенные кружки. Чай у него какой надо — крепкий, ядреный, не перестояшийся; с добавлением каких-то трав или листьев, но аптекой не отдает. Здесь, конечно, голодом не морят, но выпить свежезаваренного чайку — это же совсем другое качество жизни.

Говорю, осторожно выбирая слова:

— А вот представь себе, Эмиль Эдмундович, что ты можешь дать возможному наследнику… совет. Допустим, он вырос в отрыве от корней и семейных традиций, не знает ничего толком про старые порядки… про Договор. Куда ему идти, у кого просить совета и наставления?

Шайба отчего-то нервно оглядывается и понижает голос:

— Не у скромного сортировщика, я всего-то хабар разбирал… С наследниками Договора Нижние Владыки сами мену вершат. И то сказать, захотят ли, после всех этих безобразий… Говорят, они давно ушли в глубины, куда разумным хода нет.

— Мену?

Чай в кружке гнома колышется мелкими, частыми волнами. Он ставит ее на стол и запускает трясущиеся пальцы в бороду:

— Послушай, ну, во что ты меня втягиваешь? Строгановы сами такие дела решали, об этом считалось дурным знаком не то что говорить — думать лишний раз! Нижние Владыки, они пустых вопросов не любят! Того хуже — могут и ответить, даже если вопрос только в мыслях был — а за ответ плату потребовать. Если не готов платить — не лезь куда не след.

Ловлю бегающий взгляд Шайбы:

— А если я готов платить? Куда мне идти с вопросами?

— Да тише ты! — вскидывается гном. — Не накликай! Как войдешь в аномалию, йар-хасут сами тебя найдут… если захотят. Но лишнего им не давай… а впрочем, они распустились и сами норовят взять, свое или не свое. А большего, прости, не скажу… Помни только, что все имеет свою цену, все.

Бросаю взгляд на часы — десять минут до отбоя. Вот интересно, ждать ли чего этим вечером? Карлос снова грозил проблемами, причем всем, кто не скинулся “в общак”.

Однако в холле перед спальней мальчиков какая-то непонятная движуха. Сердитый Немцов сидит на стуле и тычет то в планшет, то в принесенный откуда-то ноутбук. Перед ним топчутся двое парней — один в костюме надзирателя, другой и вовсе в черно-белой форме опричника, которые тут внешней охраной заведуют. Однако держатся оба как провинившиеся школьники. Прикидываюсь ветошью и грею уши.

— Почему? — грозно вопрошает Немцов. — Почему в казарме не работает ни одна камера?

— Да ну чего не работает, все очень даже работает, — оправдывается надзиратель — видимо, по совместительству местный сисадмин. — Видите индикаторы искина “Смотрящий”? Все системы исправны, фурычат штатно. И вот, в это приложение записи транслируются в реальном времени…

— В каком, к Морготу, реальном времени? — кипятится Немцов. — Вы дверь откройте,загляните — там совсем не то, что транслирует этот Смотрящий. Приложение показывает, будто Карлов валяется на койке и читает — а в реальном времени вон он стоит вместе со своими друзьями, мрачный, будто к чему-то готовится. Ваша система просто передает старую запись, выдавая ее за прямую трансляцию. Причем вчера ничего подобного не было — я проверял.

Надо же, въедливый какой дядька этот Немцов! Не каждый станет сверять показания камер с реальностью, да еще каждый день.

— Ну, может, рассинхронизировалось, — сисадмин едва не ковыряет ножкой пол. — Опаздывает, может, на пару минут…

— А может, на пару дней? Или на пару недель? Общая стрижка по графику была четырнадцатого августа, я проверял. И в записи, видите, все воспитанники обриты наголо, как положено по уставу. Но посмотрите на них сейчас — у всех как минимум ежики на головах, а Тихон Увалов уже и вовсе оброс, как рок-звезда. Эта запись не имеет никакого отношения к нашей сегодняшней реальности!

— Ну я не зна-аю, почему так отображается, — блеет сисадмин, выразительно косясь на опричника. — Я прове-ерю настройки еще раз…

— Благодарю за бдительность, Макар Ильич, — вступает опричник. — Мы разберемся и примем меры. Вероятно, произошел сбой настроек. А теперь вам необходимо проследовать по месту размещения персонала. Сейчас ведь не ваше дежурство.

— А я заступаю на дежурство досрочно, — заявляет Немцов. — Потому что не надо, как говорят на Авалоне, оскорблять мой интеллект. Сегодня у воспитанников произошел конфликт на почве внеплановых отработок в мастерской — и сегодня же по удивительному совпадению искин “Смотрящий” транслирует старые записи под видом актуальных! Поэтому я ночью буду дежурить в холле. При открытой двери в спальню.

— Но по Уставу…

— Глава девятая пункта третьего Устава гласит: “В ночное время воспитатель не имеет права находиться в корпусе воспитанников противоположного пола”. Из этого следует, что в корпусе воспитанников своего пола — имеет. И про график дежурств здесь ничего не сказано. У вас какие-то претензии к Уставу?

— Нет, но…

— Более вас не задерживаю.

Странное дело, но сотрудник в форме разворачивается и выходит — это по приказу осужденного уголовного преступника. Сисадмин тащится за ним. Немцов прикрикивает ему вслед:

— Надеюсь, вы скоро исправите эту, как вы ее назвали, рассинхронизацию. Я намерен сверять показания камер с реальностью каждый день. — И потом встает в проеме двери: — Три минуты до отбоя! Кто не будет в постели через три минуты — оштрафую на балл!

Ночь проходит под бдительным присмотром убийцы. Претензий ни у кого ни к кому не возникает.

Может, и неплохой мужик этот Немцов. Жаль, что засланец и вербовщик…

Глава 10. Жизнь неумолимо налаживается

Смена в мастерской проходит на удивление спокойно. Карлос со своей шоблой собирают с некоторых лишние амулеты, но без особого рвения, и на рожон не лезут. Отрезки спокойно отрабатывают обязательный урок, и больше никто от них ничего не требует.

Потом уроки — физика. Расписание здесь незамысловатое: вольнонаемные учителя-предметники приезжают из ближайшего городка, поэтому уроки по каждому предмету идут подряд, иногда не по расписанию, а как попало. Надеюсь на занятия по истории или хотя бы по географии, но Лев Бонифатьевич куда-то запропастился, а без него даже учебники не выдают.

Похоже, для учителей работа в колонии — неприятная низкооплачиваемая нагрузка.Они не пытаются вникнуть в реальный уровень знаний учеников или найти к ним подход, а механически отбарабанивают программу и задают побольше самостоятельных работ. Контингент здесь такой, что кому надо, те как-нибудь сами исхитрятся получить приличные оценки, а кому не надо — с теми и возиться не стоит. Масса пойдет в батарейки, а какая разница, насколько батарейки понимают формулы сокращенного умножения или любовную лирику Пушкина. Пушкин, кстати, в этом мире был кхазадом, то есть гномом; это не мешало ему пользоваться бешеным успехом у светских дам и посвящать им стихи — почти те же, что у нашего Пушкина. Видимо, гении некоторым образом универсальны для всех миров.

А вот моего соседа по парте гоблина Степку никак нельзя назвать гением — на формулу правила рычага он смотрит с неподдельным отчаянием. Это же механика, у него к ней, по идее, дар… Не выдерживаю:

— Ну что ты тупишь, это же очень просто: выигрыш в силе равен проигрышу в расстоянии…

— Кто будет болтать, баллы срежу! — гаркает учителка.

После урока спрашиваю Степку:

— Ну как так вышло-то, а? Ты — маг-механик, а элементарных формул не знаешь!

— Да вот так, — Степка шмыгает носом. — Я в началку ходил, потом как-то… не до того стало. А на малолетке физик когда из запоя выходил, то орал на нас только. Оценки за пивас ставил, в крайнем случае — за рассол… Я так-то технику нутром чую, а вот эти циферки и буковки — ни о чем.

— Расскажи, как ты вообще дошел до жизни такой?

…Степка любил технику, сколько себя помнит. Момента инициации как такового не было — “у нас, у гоблы в смысле, без этих специальных эффектов… у кого к чему дар, тот с детства нутром его чует”. Уже в детстве все подряд чинил: игрушки, оконные рамы, засорившиеся стоки, перебитые провода… После школы бегал к дяде Хрюку на лесопилку — его зачаровывали реймусовые и фуговальные станки, шлифовальные машины, прессы… Чуть что где заклинивало — звали Степку. Пацан даже не сразу понял, почему в конце месяца дядя Хрюк вручил ему горсть денег — Степке так нравилось лечить технику, что он сам приплачивал бы за такое удовольствие, если бы было, чем… В тот день он принес домой огромный пакет винограда и слив и долго доказывал матери, что это не ворованное.

Жить да жить бы Степке — толковые техники всюду нарасхват. Но однажды дядя Хрюк отвел его в сторонку и спросил:

— Слышь, мелочь, а ты только чинить горазд или и ломать можешь? Ну, чтоб точечно, в нужное время в нужном месте?

Степка задумался. Отчего-то такое ему не приходило в голову. Но конечно, ломать оказалось куда проще, чем чинить.

— Молодцом, — обрадовался Хрюк. — Сведу тебя кое с кем. Парни надежные, опытные. Поднимите бабла — купишь своим квартиру в новом доме, а то что вы в развалюхе ютитесь…

Степке понравилась идея про квартиру в новом доме, но еще больше — что серьезные взрослые парни, здоровенные снага, относились к мелкому гоблину с уважением, как к равному. Он быстро и бесшумно ломал для них замки, запорные механизмы и самые сложные сейфы…

Банду взяли через полгода. Самое обидное — при обыске у Степки изъяли деньги, которых почти уже скопилось на хорошую новую квартиру. Четыре года он чалился на малолетке, а теперь — здесь.

— Понятненько, — вздыхаю. — Так, у нас тут вроде класс для самостоятельных занятий есть? Пойдем-ка, объясню тебе правило рычага… Ты его интуитивно, в смысле нутром, всю жизнь понимаешь, я только формулу покажу, почему она такая и как используется.

Проходим через общий холл. Замечаю, что Немцов поставил в углу рядом с креслом дежурного еще одно, и в нем сейчас сидит квадратная бровастая гномка — подруга Аглаи. Они беседуют — по виду довольно непринужденно, девушка улыбается и что-то рассказывает. Ни разу не видел, чтобы кто-то из персонала здесь пытался поговорить с воспитанниками по душам. Наверное, никому, кроме вербовщиков, мы не интересны.

В классе для самостоятельных занятий (да, находится в корпусе и такой) — мерзость запустения. Робот здесь как-то прибирается, но даже более небрежно, чем в спальне. Грязь размазана по полу и партам длинными полосами. Нахожу тряпку и раковину, протираю стол. Из учебного оборудования тут только сероватая бумага и дешевые шариковые ручки — из тех, что сначала не пишут, а потом отчаянно оставляют кляксы. Ничего, для начала сойдет. Поехали.

— Смотри, Степка, как все просто. Эта формула показывает, что выигрыш в силе равен проигрышу в расстоянии. Чем длиннее плечо силы по сравнению с плечом груза, тем меньшее усилие нам нужно приложить, чтобы поднять большой груз. Но зато наша рука пройдет при этом большее расстояние. Плоскогубцы, ножницы, да даже самая обычная дверь — все работает на этом принципе.

— Да знаю я, ять, как все работает! Ты мне скажи, буковки эти дурацкие зачем?

— А чтобы все можно было быстро посчитать. Давай попробуем…

Минут через пять в класс с независимым видом заходят два пацана. Улыбаюсь им и приглашающе машу рукой. Они подсаживаются и смотрят на исчерканную расчетами бумагу сперва с подозрением, но потом втягиваются и даже берут свои листочки…

Час спустя приходится сдвигать три стола — так много на мой спонтанный курс физики собралось слушателей. Даже девчонки подтянулись — им можно тусоваться в нашем корпусе, это нам к ним нельзя, браслеты не пускают. Мы уже перешли к кинематике, скоро начнем осваивать динамику…

Становится темнее — дверной проход преграждает могучая туша Гундрука. Ребята и даже девочки непроизвольно втягивают головы в плечи — явление орка всегда означает неприятности.

Но Гундрак не бычит и ни на кого не наезжает. Несколько секунд он нерешительно жует толстенную губу, а потом с некоторой даже робостью говорит:

— Слышь, Строгач, ты реально сечешь в формулах всяких? А можешь вот эту объяснить, ну, которая на следующей контрошке будет?

Скрипят стулья — все поспешно освобождают орку пространство у стола. Прячу улыбку: боевой маг Гундрук — не только самая грозная, но, по большому счету, единственная значимая силовая единица у Карлоса. Если удастся посеять в этой туше сомнения в вожаке, остаток банды особой проблемы представлять не будет.

Но начинать надо с малого.

— Ничего сложного. Вот смотри…

Как я и ожидаю, минут через десять в дверях нарисовывается Карлос и бросает с нарочито небрежным видом:

— Гундрук! В холл. Сейчас.

Орк раздраженно оборачивается — он едва начал понимать материал. Открывает рот. Все, затаив дыханье, ждут, что он ответит своему вожаку.

Однако Гундрук ничего не успевает сказать — раздается звонок на ужин.

***

После возвращения с ужина Немцов подходит ко мне:

— Егор, мы можем поговорить? — наверное, в моем лице что-то такое мелькает, потому что он добавляет поспешно: — Это предложение, не приказ.

Надо, пожалуй, выяснить, что этот мутный тип всем предлагает. Тем более что и про отключение браслетов он может быть в курсе, и про этот эфирный отпечаток… Не так у меня тут много источников информации, чтобы быть слишком разборчивым.

В кресло сажусь с осторожностью — облезлый кожзам протерт до дыр на подлокотниках, один ролик отъехал в сторону.

— Согласно правилам внутреннего распорядка, завтра вам… гхм.. то есть тебе — не против, если я на ты буду? — отключат негатор в браслете, — говорит Немцов. — У тебя снова будет возможность применять магию. Ты понимаешь, почему здесь так заведено?

— Расскажите.

— Потому что, Егор, это учреждение для тех, кому Государство оставляет шанс. Не знаю, как тебе читали теорию магии. У тебя в досье указано домашнее образование, а отметок о сдаче экзаменов нет. Поэтому расскажу. Конечно, было бы проще постоянно держать воспитанников на негаторах. Но это запрещено, потому что до двадцати одного года эфирное тело мага только формируется — как и физическое тело юноши или девушки. Длительное подавление магии в этот период может привести к необратимым последствиям. Чем дольше юный маг находится под негатором, тем ниже его шансы на инициацию второго порядка, и даже потенциал первой ступени будет реализован слабо. А разбрасываться магами Государство не может себе позволить. Поэтому для вас создан режим, в котором вы можете или доказать свою полезность, или подтвердить, что представляете для общества только угрозу.

Киваю. Интересно, что Немцов не стал морализировать в духе “к вам, убогим, проявлено снисхождение”. Вы или полезны — или опасны. Все четенько.

— Обязан тебе сообщить, что применять магию ты имеешь право только во время выполнения работ в мастерской, занятий по магии с разрешения преподавателя или выездных экспедиций — также с разрешения ответственного лица. Все случаи несанкционированного изменения эфира фиксируются браслетами и вызовут последствия. Вплоть до перевода в острог.

Снова киваю. Фиксируются заклинания, конечно, только тогда, когда это кому-нибудь нужно…

— Каждый из нас оказался здесь, потому что совершил ошибку, — продолжает Немцов. Мысленно отмечаю это “нас”. — Но вы сделали это в возрасте, когда разумный не может в полной мере отвечать за свои поступки. Поэтому даже после совершеннолетия вас не отправляют в тюрьму для взрослых — это был бы билет в один конец. У вас три года, чтобы успеть себя проявить. У тебя есть вопросы, Егор?

— Есть. За что вы здесь, Макар Ильич? И зачем?

Не люблю словесные игры.

Лицо Немцова на миг цепенеет, шрамы явственно проступают сквозь короткую бороду. Однако голос остается спокойным:

— Да, лучше я скажу сам, прямо и честно, чем вы будете питаться слухами и домыслами. Егор, я здесь потому, что убил человека — жестоко и преднамеренно. В тот момент я видел в нем виновника и воплощение большого зла, а себя считал вершителем справедливого возмездия. Но, как это чаще всего бывает, ничего это убийство не исправило, напротив — подставило под удар тот план, который один только и мог сработать.

Немцов рассеянно трет виски и смотрит куда-то в дальний левый угол потолка. Там, разумеется, ничего нет, кроме мерцающей люминесцентной лампы. Но мыслями преподаватель сейчас далеко отсюда. Он молчит с минуту, потом дважды моргает и возвращается в реальность Тарской колонии:

— В итоге казнь мне заменили ответственностью за вас. Вмешались… влиятельные друзья. Тогда казалось, что я отделался легко. А теперь… будем работать с тем, что есть. Егор, тебе понятны правила внутреннего распорядка касательно применения магии?

Ага, вот и к чему эти намеки на влиятельных друзей? Однако не похоже, что Немцов собирается вербовать меня в незаконное бандформирование прямо сейчас. Пожалуй, не стоит бежать впереди паровоза, чтобы не насторожить засланца слишком прямыми вопросами. Будем постепенно выстраивать, что называется, доверительные отношения.

— Правила понятны. А насчет “работать с тем, что есть”... Я хочу восстановить спортивную площадку. Нужны инструменты и материалы. Цемент, песок, доски и брус, металлические трубы и уголки. Грунтовка по металлу и краска. В идеале — сварочный аппарат… Передадите заявку в хозчасть, или как тут это делается?

Немцов смотрит на меня с живым интересом и слегка улыбается:

— Составляй список, Егор. Только грунтовку требуй с преобразователем ржавчины — металл там весь насквозь проеденный. Под такое начинание пусть только попробуют не выделить…

***

Солнце клонится к краю площадки, отбрасывая длинные рыжие тени от обновленных снарядов. Воздух остывает, но еще хранит тепло раскаленного металла и густой запах краски. На фоне унылых обшарпанных корпусов спортивная площадка кажется игрушечной, слишком новой и яркой. Алая краска на турнике пламенеет в косых лучах. Белоснежная разметка слепит глаза. Даже старые, видавшие виды мячи, лежащие в новом сетчатом коробе, кажутся нарядными. На таких разных лицах воспитанников — общее выражения удовольствия от хорошо выполненной работы.

Не то чтобы все они сразу с энтузиазмом оторвались от телевизора и бросились в свободное время работать — только после того, как Немцов обещал начислять за это баллы. Потерять баллы можно за любой чих, а вот заработать трудно; за внеплановые амулеты их не добавляют, а приличные оценки у учителей, которые ничего не объясняют, поди еще получи. Хотя у дежурных из зэков — я выяснил — небольшой пул, много они начислить не могут, крохи. Но на работу по восстановлению площадки подорвались почти все, доходило чуть ли до драк за инструменты. Даже девушки подтянулись, им я подобрал работу по силам. Хотя Аглая настояла на том, чтоб орудовать ломом наравне с парнями, давая им не только лишнюю возможность полюбоваться проступающими под мешковатой формой изгибами своего тела, но и мощный стимул не филонить — кому охота отстать от девчонки. Только Карлос и его банда побрезговали — не барское это дело вместе с плебсом горбатиться, а баллы им администрация начисляет в особом, недоступном простым смертным порядке.

Все нужные инструменты и материалы нашлись на удивление быстро — оказалось, на складе колонии всего в избытке, просто никто не запрашивает. Поначалу царил неизбежный при избытке неподготовленных энтузиастов бардак, но я вспомнил навыки управления студенческой группой, разбил ребят на бригады и поставил каждой четкую и доступную задачу. Заодно перезнакомился со всеми — совместный труд здорово объединяет, кот в старом советском мультике знал, о чем говорил.

Работа завершилась за три дня. Степка с Вектрой проверяют брусья уровнем. Пузырек воздуха замирает строго по центру ампулы, подтверждая безупречную вертикаль. Честно говоря, особой необходимости в этой процедуре нет, просто уровень на складе нашелся, а эти двое обожают возиться с приборами.

Остальные заняты финальной уборкой. Метут жесткими метлами, сгоняя в кучу окалину, опилки и пустые банки из-под краски. Металлическими скребками счищают с бетона засохшие брызги грунтовки. Собирают новый строительный и старый бытовой мусор в черные пластиковые пакеты. Я, конечно же, тоже машу метлой — воспитывать надо в первую очередь личным примером.

И вот дело сделано. Все стоят плечом к плечу, обозревая плоды своих трудов. Гоблин, приятель Степки, подпрыгивает, пытаясь ухватить перекладину турника. Ору ему:

— Эй, не так быстро, спортсмэн! Краска дня через два только высохнет. Сейчас давайте соберем инструменты и сдадим на склад.

Все начинают громыхать оборудованием. Ко мне подходит сосед по столу, Алька Марков:

— Слышь, Строгач, а можешь до отбоя еще тему по матише объяснить? Марь Степанна завтра небось опять контрошку зарядит…

— Сразу после ужина, не опаздывай только.

Моя спонтанная вечерняя школа пользуется успехом. Всем нужны баллы — залететь на взрослую каторгу не хочется никому. В целом, не так уж плоха эта система перевоспитания юных преступников. Если бы она еще работала по-людски, а не через явно вредный для магического здоровья рабский труд…

Алька расплывается в улыбке — но тут же ее будто ветром сдувает. Поворачиваюсь в направлении его взгляда — к площадке развязным шагом шествуют Карлос и его шобла.

Сам Карлос впереди — закладывает большие пальцы за ремень и окидывает новострой тем самым небрежным хозяйским взглядом, будто только что подписал на него документы. За ним Гундрук — каждый раз поражаюсь, насколько легко и точно двигается эта гора мышц; интересно, он сейчас магию свою применяет, или от природы такой, или у уруков одно от другого вообще неотделимо? Рядом семенит Мося, зыркая исподлобья; как обычно, в руках у него термокружка Карлоса. Сбоку, стараясь выглядеть отстраненно и элегантно, идет Бледный. Замыкает шествие Батон — я сразу приметил, что этот здоровяк предпочитает держаться за спиной урука. Тылы прикрывает, ага.

— Ну и чего вы тут наремонтировали, работнички? — осведомляется Карлос нарочито ленивым тоном. — Молодцы, хвалю, красивенько стало. А теперь все брысь отсюда! Мы опробуем вашу работу.

Несколько ребят, среди них Бугров и Тихон, сжимают кулаки. Аглая шипит — словно вода, которую плеснули на раскаленные камни. Но я только улыбаюсь и делаю всем знак отойти в сторонку. Краску, конечно, придется подновить — но шоу будет того стоить.

— Ну, чего встали? — бросает Карлос своим. — Обкатаем.

Гундрук подходит к брусьям и хватает перекладины своими лапищами. Раздаётся тихий, но отчётливый липкий звук. Гундрук отрывает руки, рассматривает ладони, покрытые ровным слоем синей краски. Он хмурится, пробуя стереть её пальцами, только размазывая синеву ещё больше.

Мося, не глядя на товарища, юрко ныряет под волейбольную сетку со свежеокрашенной окантовкой. Полминуты спустя на спине у него яркая белая метка — как у скунса. Бледный строит скучающее лицо — он, мол, выше этого дрыногожества и рукомашества, и элегантно опирается спиной о стойку шведской стенки. Батон хватается за турник — и немедленно прилипает к нему. Карлос небрежно облокачивается о стойку силового тренажера, выкрашенного в цвет бешеной молодой травы.

Минуту спустя Вставшие на путь исправления смотрят друг на друга, часто моргая.

— Ну что, — выдавливаю я, с трудом сдерживая смех. — Поздравляю, обкатали площадку. Выглядите… грозно так, по-мужски. Очень боевой раскрас. Вам идет.

Повисает мертвая тишина. Пять пар глаз, полыхающих гневом, уставлены на меня. Гундрук тяжко дышит, раздувая ноздри, Батон сжимает свои крашеные кулачищи. И вдруг…

Воздух взрывается — все смеются. Это живой, рождающийся на глазах гул, сотканный из десятка разных оттенков хохота. Высокий визгливый смех сплетается с низким, гулким, грудным. Если кто-то пытается перевести дух, его тут же снова захлестывает общей волной.

Измазанные краской короли песочницы и вправду выглядят потешно, но накал веселья вызван не только этим. Смех, как поток воды, смывает пережитые унижения, злобу и страх. Все режиссеры фильмов ужасов знают — что смешно, то уже не пугает. Это не просто смех, это дикая, очищающая общая истерика.

Карлос, однако, и в этот непростой для него момент сохраняет достоинство. Батон и Мося пытаются ретироваться, но вожак ледяным взглядом останавливает их — поле боя надо оставить за собой во что бы то ни стало.

Выждав, пока первый вал хохота выдохнется, Карлос цедит сквозь зубы — и все против воли к нему прислушиваются:

— Смешно вам, малята? Ну, радуйтесь, пока можете. Завтра — экспедиция в аномалию. Посмотрю я, как там поржете.