Комсомолец. Часть 3

Глава 35

Советская больница оказалась не столь ужасна, как мне представлялось раньше. Почему-то ожидал увидеть в ней полную разруху. Но очутился примерно в тех же условиях, в каких восстанавливался после операции в двухтысячных (тогда две недели провёл в хирургическом отделении). Меня поначалу напрягало отсутствие тех же одноразовых шприцев. Но потом усомнился – применяли ли их сейчас в Европе. И отличаются ли нынешние платные клиники Западной Европы от советских больниц чем-либо, кроме сервиса. Но если и отличались, то для меня, простого советского студента, эти отличия были всего лишь забавной информацией.

Проблем с вещами я не испытывал. Благодаря Пимочкиной. Прежде чем на меня обиделась, Света вручила мне купленное её родителями бельё. Рассказала, что мама запретила ей ехать в общежитие за моими вещами (у меня при этих словах усилилась боль в груди: представил реакцию комсорга на обрез в моём чемодане). Но родители Пимочкиной согласились с мнение дочери о том, что мне понадобится в больнице чистая одежда. А так как после признания Бобровой считали меня Светиным спасителем – не пожадничали, купили ворох мужских трусов и маек. Они же подарили мне полосатую пижаму – чтобы я в больнице не выделялся.

С соседями по палате мне повезло. Оба мужика оказались неразговорчивыми, с расспросами не лезли, не донимали рассказами. Всё больше спали. Даже днём то со стороны одного соседа, то от кровати другого доносилось похрапывание. И оба потом жаловались врачу, что плохо спят ночью. Рана на груди заживала. Побаливала, но я привык к подобным ощущениям (уже достиг в прошлой жизни возраста, когда постоянно что-либо болело). И мучился в больнице не от боли, а от скуки. С тоской вспоминал ноутбуки и смартфоны будущего. Здесь, в палате, их отчасти заменяли советские газеты (моим соседям их приносили ежедневно).

Вновь нанесла визит ко мне в больничную палату следователь. Обрадовался её визиту: всё ж какое-то разнообразие в общении. При виде людей в погонах моё сердце не сжималось в испуге. А следователь показалась мне женщиной интересной. Я с показной охотой отвечал на её вопросы, мимоходом забрасывая дамочку комплиментами. Понимал, что выгляжу для неё сопливым мальчишкой. Но я и не ставил перед собой цель вскружить служительнице закона голову – просто развлекался. Точно так же, как при общении с медсёстрами и санитарками: допускал лёгкий флирт и шуточки, поднимавшие и мне, и женщинам настроение.

Вслед за следователем заглянула в хирургическое отделение и Даша – Дарья Степановна Кирова. Показалась мне похожей на каплю ртути: ни мгновения не стояла на месте спокойно. Пришла под вечер, вручила мне пачку печенья «Юбилейное» и яблоко (похожее на то, какие мы ели у Бобровых). Заявила, что часто проведывает «своих бывших подопечных». Расспросила меня о самочувствии – что говорил о моём состоянии лечащий врач, не поинтересовалась. В этот раз она показалась мне весёлой и жизнерадостной. Ни словом не обмолвилась о встрече со мной в погребе Зареченского каннибала.

***

После той ночи, когда я очнулся в палате, Королева меня пока не проведывала. Я вглядывался в лица санитарок хирургического отделения: надеялся увидеть хитрых прищур глаз Нежиной. Рассмотрел много симпатичных мордашек. Но незнакомых. Пока разыскивал Королеву, перезнакомился со всеми санитарками и медсёстрами в отделении. А с некоторыми и пофлиртовал – полушутя. Не решился подмигивать только старшей медсестре: уж очень та грозно на меня зыркала (да и выглядела она постарше моего реального возраста – годилась мне если не в матери, то в старшие сёстры).

Поинтересовался, когда Альбина Нежина заступит на смену – у её коллег. Благодаря необычной для нынешних времён причёске девушки, описать её внешность не составило труда – сообразили, о ком я спрашивал даже те, кто не знал Нежину по имени. Узнал, что Королева в больнице не работала (официально). Хотя девушку тут знали многие, если не все. Потому что здесь трудилась её мама. Но не в хирургическом отделении, а в терапии. И чаще всего Нежина-старшая работала в ночные смены (причины этому называли разные, часто противоречившие друг другу). Альбина иногда подменяла мать – с разрешения заведующего отделением.

Наслушался я и о причинах этих «подмен».

- А вот как поколотит Тамарку сожитель, так дочка вместо неё и приходит, - сообщила мне словоохотливая санитарка, намывая в нашей палате пол.

Она же мне рассказала, что «сожитель» регулярно поколачивал Тамару Нежину. Что «живут они не расписанные». Что сошлась мать Альбины с «этим бандитом» два года назад – через три года после того, как пропал без вести её «законный» муж, отец Альбины.

- Не могла подобрать себе нормального мужика – работящего, - говорила женщина. – Ведь симпатичная же баба! Даже сейчас, в свои сорок. Знал бы ты, сколько за ней мужиков пытались ухаживать! Так нет, приютила у себя этого алкаша и душегуба. Да ещё и позволяет ему над собой издеваться!..

По словам санитарки, мать Альбины ни разу не жаловалась на буйного сожителя в милицию. Всем говорила, что получала травмы случайно, по собственной невнимательности. Хотя «вся больница знала», что «лупасил» Тамару «этот её уголовник».

- Как напьётся, так обязательно врежет ей, - просвещала меня санитарка. – А пьёт он часто. Вот и ходит Тамарка с опухшей рожей. Пудрит лицо – прячет побои. Будто все вокруг слепые – пудрой многого не спрячешь. Ну а когда ей совсем уж… сильно достаётся, то отправляет вместо себя на смену Альбинку.

По словам санитарки, Нежина-старшая давно и стойко терпела пьяные выходки своего сожителя. Никому не жаловалась. Не обращалась за помощью к милиционерам. Потому что «влюблена в него, дура»; боялась, что «тот снова попадёт в тюрьму».

- А по мне, так туда ему и дорога, - завершила рассказ санитарка.

Я посчитал не лучшей идеей бегать по вечерам в терапевтическое отделение на поиски Королевы. Да и не видел смысла навязывать Альбине своё общество. Особенно здесь, где проблемы её семьи обсуждал едва ли не весь персонал. Но снова отметил (как и при визите к Нежиной), что сложившиеся у меня в голове представления о Королеве никак не вязались с тем, что я слышал о её семье в больнице и видел у Альбины дома. Очень уж не стыковался образ Альбины Нежиной той информации, что я раздобыл вне институтских стен. Модные наряды Королевы никак не соответствовали видимому благосостоянию её семьи.

***

Вслед за следователем вновь появилась Пимочкина. Случилось это в субботу днём, тридцать первого января. Света вошла серьёзная, с тяжёлыми сумками в руках. Принесла она и свой любимый запах духов – тот быстро распространился по палате. Поинтересовалась моим самочувствием. Смотрела при этом мне в глаза, будто пыталась уличить во лжи. Сообщила, что я выгляжу «уже лучше». И высыпала на меня ворох своих путаных рассуждений. Я слушал девушку, лёжа на кровати. Разглядывал раскрасневшееся лицо комсорга. Думал о том, почему так много сложностей сами для себя придумывали женщины.

Света объявила, что «много размышляла о нашем прошлом разговоре». Признала, что поддалась эмоциям, когда ушла от меня «тогда» столь поспешно. Просила простить её «недостойное» поведение. Заявила, что каждый человек имеет право любить того, кого хочет. И что «нельзя уподобляться таким, как Боброва» - «наказывать людей лишь за то, что их желания не совпадают с твоими». Проговаривала она это, вытянувшись по струнке рядом с моей кроватью – будто зачитывала стихотворение, стоя около новогодней ёлки. Мои соседи по палате перестали храпеть, рассматривали комсомолку с любопытством и интересом.

Говорила Пимочкина громко, много и торопливо. Как о наболевшем. Я быстро потерял нить её рассуждений. Но время от времени кивал – соглашался с её словами. Потому что не соглашаться не мог: уж очень зажигательной получилась у комсорга речь. Заметил, что соглашался с ней не только я – время от времени подобно мне клевали носами и мои соседи. Света нисколько не смущалась их присутствия. Не уверен, что она вообще их замечала. Пимочкина торопливо выплёскивала на меня поток информации, будто та жгла её изнутри. И девушка стремилась поскорее от неё избавиться.

- … Но ведь мы же с тобой можем быть просто друзьями? – выдала она в заключении вопрос.

Оба соседа по палате перевели взгляды на меня, нахмурились. Мне почудилось, что у них сейчас чесались руки от желания отвесить мне в воспитательных целях подзатыльник. Света застыла. Затаила дыхание, дожидаясь моего ответа. Будто боялась, что я отругаю её и прогоню прочь. Вновь удивился вывертам женской психологии. Едва сдержал улыбку: уж очень нелепой показалась мне ситуация. Пимочкина сама для себя раздула проблему. И теперь силилась найти для неё решение. Засмотрелся на её раскрасневшиеся щёки и по-детски пухлые губы, не слишком умело обведённые помадой.

- Мы с тобой друзьями и были, - сказал я. – Что нам мешает таковыми остаться?

Света устало улыбнулась, словно радовалась завершению тяжёлой работы. Шагнула к кровати, холодными кончиками пальцев прикоснулась к моей руке.

- Вот и хорошо, - сказала она. – Я тут тебе кое-что принесла…

«Кое-чем» оказалась гора продуктов (смогу до отвала накормить ими человек десять), банка с компотом, большой чёрный конверт из-под фотобумаги (форматом восемнадцать на двадцать четыре сантиметра) и два десятка книг по математике.

- Ольга напечатала фотографии с Нового года, - сообщила Пимочкина. – Ты очень хорошо выглядишь там в будёновке. Настоящий Павка Корчагин. Папа сказал, что у тебя очень целеустремлённый взгляд. Маме понравилось, как мы с тобой…

Она не договорила: вдруг смутилась, будто чего-то устыдившись. Стрельнула в меня взглядом. Но тут же опустила глаза.

- А это…

Комсорг провела рукой по корешкам книг.

- Скоро снова начнётся вышка, - заявила Света. – И Феликс наверняка будет к тебе придираться. Так что я хотела взять для тебя пару учебников в нашей институтской библиотеке. Но там почти всё только для изучения в читальном зале.

Она дёрнула плечом.

- Попросила папу заглянуть в библиотеку, - сказала Света. – И вот… он взял. Тут, наверное, не совсем то, что мы сейчас проходим. Но папе сказали, что это лучшее, что у них есть. Парни говорили, тебе нравится такое читать. Вот… принесла.

- Спасибо, - сказал я.

Света ушла. Но запах её духов остался. Смешался с больничными ароматами. Потому я не сразу перестал думать о Пимочкиной. Вспоминал её взгляд – несчастный, едва ли не жалобный. И напоминал себе, что «мы в ответе за тех, кого приручили»; пусть «приручил» я комсорга и не нарочно. В прошлой жизни у меня не было дочерей (или я об их существовании не догадывался). Потому мне сложно было с уверенностью утверждать, что я относился к Пимочкиной «как к дочери». Сознавал, что уже не считал Светлану посторонним человеком. Но даже представить не мог её в своей постели. «Но с этим нужно что-то решать…» - подумал я.

Достал из чёрного конверта полдюжины фотографий – в основном, небольшого формата (девять на двенадцать сантиметров). Тут же мысленно перенёсся в прошлое: вспомнил, как праздновал Новый год – в доме Нади Бобровой. Посмотрел на чуть размытое изображение танцующих Могильного и Фролович. Вновь рассмотрел наряд Светы Пимочкиной. Полюбовался на себя, лежащего на диване. Взглянул на глянцевую поверхность большого фото (восемнадцать на двадцать четыре сантиметра). Вот его я уже раньше видел: пять студентов на фоне новогодней ёлки (и эта дурацкая будёновка на голове у… меня).

Спрятал фотографии, окинул взглядом выложенную девушкой на тумбочке гору из книг. От заумных названий на корешках мне стало грустно. Невольно вспомнил о книге Островского. Решил: ей бы сейчас порадовался больше, нежели этой куче учёных трактатов. «С другой стороны, - попытался я оправдать поступок Пимочкиной, - читать книги по математике не так уныло, как газету «Правда» или «Труд». А «Советского спорта» мне надолго не хватает». Разбуженные комсоргом мужики рванули к книгам (я тут же поверил в то, что советские люди – самые читающие люди в мире). Разочаровано вздохнули, заметив названия. Одарили меня сочувствующими взглядами.

***

Могильный и Аверин навестили меня во вторник. Ввалились в палату одновременно. От чего здесь сразу же стало тесно. Оба долго извинялись, что не пришли раньше. Оправдывались тем, что только в понедельник узнали, куда я «запропастился». Хотя я усомнился в их словах (не могли они не заглянуть в воскресенье вечером к девчонкам в первый корпус). Но озвучивать сомнения не стал: мне хватало и ставших с субботы регулярными визитов Пимочкиной (соседи по палате ждали появления комсорга даже больше, чем я: «подсели» на пирожки с ливером; а ещё Света приносила новости и запах духов).

Пашка и Слава набросились на меня с расспросами. Долго выпытывали подробности моих «приключений» в Пушкинском парке. Выдал им ту же версию, что изложил позабывшей обо мне девице следователю (неужто сбежала, наслушавшись моих комплементов?). Похожую историю они наверняка уже слышали в изложении комсорга. Потому парни не очень удивились моему рассказу. Спросили, откуда я взял кастет («Сам сделал?»). Поинтересовались, что я чувствовал, «когда умирал». Староста в очередной раз выдал историю о своём ранении – на Даманском. Сравнил Боброву с «подлыми китайцами».

Парни простояли около моей кровати больше получаса. Выпили полбанки компота, слопали по паре принесённых Светой часом раньше пирожков (не заметили недовольных взглядом моих соседей по палате). И рассказали новости. О том, что Надю Боброву исключили из института и из комсомола. А Пимочкина и Оля Фролович теперь проживали в комнате вдвоём – до следующего учебного года к ним никого не подселят. Пашка пожаловался на придирки Феликса. Тот на первом же занятии в новом году заявил Могильному и Аверину, что они могут не рассчитывать получить положительную оценку на летнем экзамене.

- Славке-то бояться нечего, - сказал Павел. – Он у нас герой – вышвырнуть его из института никто не позволит. А вот мне, чувствую, придётся туго. Да и ты, Сашок, готовься…

***

Я вспомнил фразу о «готовься», когда парни ушли.

Вздохнул: летом предстояло сдавать по высшей математике не зачёт – экзамен. Расставаться с повышенной стипендией не хотел. Потому уже заранее мысленно костерил Феликса. Ведь если Попеленский угрожал Аверину и Могильному, значит, «кусочек счастья» перепадёт и мне. Хотя мои ладони не потели при мысли о предстоявшей летом сдаче экзаменов. И уж тем более я не переживал за свои знания по математике. Почему-то нисколько не сомневался в их основательности. Ведь что такое «нахватался по верхам» я помнил по прошлой жизни. В этой реальности мой багаж математических сведений «верхами» не выглядел.

Наугад взял книгу из стопки – чтобы подтвердить свои догадки.

***

Никогда не думал, что так зачитаюсь книгой «Математический анализ и конечномерные линейные пространства». Я не увлёкся преподнесённой в текстах элементарной информацией (!), а заинтересовался способом её изложения. Не однажды за время чтения подумал: «К чему так усложнять?». И даже позволил себе несколько раз мысленно не согласиться и поспорить с автором. Уж очень подробно (излишне подробно) тот описывал простые и интуитивно понятные любому, даже поверхностно разбиравшемуся в математике человеку вещи – будто разжёвывал информацию для младших школьников.

Книга показалась забавной. Но и смутно знакомой. Ничего нового я в ней не нашёл, но пометил несколько спорных утверждений, за которые автора следовало бы пожурить: математик не должен был в своих трудах изъясняться размыто и неуверенно.

Вернул книгу на тумбочку – взял из стопки следующую.

***

- Уверен, что они тебе больше не нужны? – спросила Света Пимочкина.

Она держала в руках три увесистые книги – те, что я просмотрел вчера (пролистал их от корки до корки: нечасто приходилось задерживать на страницах взгляд, чтобы разобраться в рассуждениях авторов – чаще моя мысль опережала авторские пояснения). Уловил в Светином голосе удивление и… обиду. Не сразу сообразил, чем именно обидел девушку в этот раз. Покосился на соседей по палате. Не ошибся: оба внимательно следили за ходом моей беседы с комсоргом. Эти два коммуниста не так давно беседовали со мной на тему, как правильно разговаривать с женщинами. Призывали «обходиться» со Светой «поласковее».

- Да, - сказал я. – Можешь унести. И передай папе мою благодарность за них. Книги действительно неплохие и познавательные.

Я не притворялся: моя благодарность была искренней.

И Пимочкина это почувствовала.

- Ты… правда их уже прочёл? – спросила она.

- Вчера. Но…

Замолчал – мысленно подбирал верные слова.

- Это не те книги, что тебе нравятся? – подсказала Света.

Продолговатые линии на её веках («стрелки») выглядели чёткими и ровными, словно рисовали их не торопясь, а то и начертили не с первого раза. Да и помада на Светиных губах смотрелась сейчас не неумелым детским рисунком. Отметил, что комсорг сегодня явно провела у зеркала больше времени, чем обычно. Заподозрил, что она готовилась к походу в больницу не пару минут – как бы ни час. Будто шла на свидание. Или походы сюда она свиданием и считала? «А может, она так накрасилась не для встречи со мной? - промелькнула в голове мысль. – Ведь пришла она сегодня рановато…»

- Знаешь, наоборот, - возразил я. – Очень… интересные вещи. Но мне кажется, что я на похожие темы прочёл уже много литературы – раньше. Может, не в изложении этих авторов… Как-то всё смешалось в голове. Но было приятно освежить воспоминания. Спасибо.

Поднял с кровати толстый том по комплексному анализу, показал его Пимочкиной. Из книги торчала закладка – обрывок газеты. Причём, уже не в начале: приступил к ознакомлению с этим трудом ещё пару часов назад, после возвращения из столовой.

- Вот: взялся за изучение следующей, - сказал я.

О том, что и в этой научной работе не нашёл для себя ничего нового, умолчал.

***

Ровно в двадцать один час в нашей палате выключали свет. Появлялась медсестра (маленькая, щуплая, но очень строгая и суровая) и щёлкала выключателем, игнорируя наши жалобы и негодование. Поначалу меня удивлял подобный «пионерский» режим. Воспоминания о будущем подсказывали, что «отбой» в больнице наступал на два часа позже. Однако здесь, в советской больнице семидесятого года мои воспоминания никого не волновали. Уже за три часа до полуночи я откладывал в сторону интереснейшую книгу о дифференциальных уравнениях (лёгкое чтиво – чтобы не напрягать перед сном мозг), вглядывался в полумрак и предавался размышлениям. Сегодня я не желал вспоминать о маньяках и прочих сумасшедших. Меня увлекли мысли о… математике.

С того дня, как Пимочкина принесла мне книги, я не прочёл ни единой заметки в главных советских газетах (игнорировал и «Советский спорт»!). «От заката до рассвета» листал страницы библиотечных книг, отмечал в уме, что «это я уже знаю»; что разбирая «эту тему» автор учебника «подошёл к лошади не с той стороны». Прикидывал, как сам бы объяснил тот или иной вопрос – находил свои решения изящными и неотягощёнными мусором лишней информации. Вновь сверял собственные умозаключения с рассуждениями автора книги – то и дело скрипел зубами от возмущения. Временами желал отыскать составлявшего учебник «неуча», взять его за седую бороду и ткнуть носом в его нелепые объяснения.

Полтора часа в день у меня уходило на общение с посетителями. Всё остальное время посвящал планированию собственного будущего и… математике. Ближайшее будущее нарисовал в воображении быстро и подробно. Ковылял в компании соседей по палате в столовую, по привычке рассматривал стройные (и не очень) фигуры женщин в белых халатах. Но вместо эротических фантазий выстаивал в голове цепочки рассуждений; жонглировал цифрами, придерживаясь математических законов и правил логики. Ковырял ложкой в недосоленной (или вовсе не солёной?) каше – строил в уме графики. Временами упрекал себя в странном времяпровождении. Но и тут же оправдывался: «А чем ещё мне в этой больнице заниматься?».

В прошлой жизни я с институтских времён не открывал учебники по математике. Да и тогда все эти понятия (теория множеств и математическая логика, математический анализ, комплексный анализ, дифференциальные уравнения, теория чисел, высшая алгебра, топология, теория графов, дискретная математика, теория вероятностей и математическая статистика) казались мне не больше, чем умными словами. Но вот теперь они выглядели ячейками, скрывавшими огромные объёмы конкретной информации. Вот только природа той информации оставалась для меня невыясненной. Каким образом эти знания оказались в моей голове? Достались в наследство от Комсомольца? От семнадцатилетнего пацана, выпускника школы-интерната?

Прикидывал, как именно Александр Усик мог заполучить математические знания. Не верил, что их ему дала советская школа-интернат: иначе весь первый курс Зареченского горного института состоял бы из её выпускников (а может, и первый курс математиков МГУ). Комсомолец был умным парнем – в этом я не сомневался: иначе он не учился бы в институте, а ограничился бы зачислением в училище. Вот только ума и сообразительности для получения знаний недостаточно. «Откуда дровишки?» - прикидывал я. Парень занимался самообразованием? Или у него были мудрые наставники, умело направлявшие жажду знаний паренька в нужное русло? А может, весь этот нехилый объём информации достался мне вовсе не от Комсомольца?

Мог ли я «зачерпнуть» информацию, переходя от одного тела в другое? Я думал об этом и сегодня. Попутно мусолил в мыслях темы, о существовании которых в прошлой жизни даже не подозревал. Уверен: размышления о «геометрических свойствах кривых второго порядка» мне из будущего показались бы сродни белой горячке. Не сомневался, что подобных вещей раньше не касался. Однако теперь мысленно спорил с автором книги на эту тему, находил его рассуждения и утверждения излишне путанными и усложнёнными. Я смотрел в потолок, хмурил брови и в уме отчитывал некого профессора за безответственный подход к изложению важного процесса. Подозревал его в намеренном утаивании от читателей информации.

Соседи по палате уснули – сообщали мне об этом громким сопением. Оба на дневном обходе вновь жаловались доктору на бессонницу. Говорили, что полночи проводят без сна, смотрят в потолок и завидуют комсомольцу (так они величали меня: оба товарищи были гордыми обладателями седых висков и партийный билетов). Вот только они не упоминали о том, что дрыхли половину дня, а потом ещё и засыпали вечером едва ли не в то же мгновение, когда в палате гас свет. Похрапывание соседей мне не мешало думать. Напротив, я даже вычислил в нём некоторую закономерность. Подсчитывал секунды между всхрапываниями и думал о том, из больницы пора сваливать. Иначе вскоре от безделья сойду с ума. Если ещё не сошёл.

- Усик! – услышал я похожий на кошачье мурлыканье шёпот.

Приподнял голову – обнаружил, что дверь приоткрыта. В палату заглянула голова санитарки (в белой косынке). Лицо женщины я рассмотрел не сразу: оно пряталось в тени. Лишь присмотревшись, увидел знакомый хитрый прищур. Узнал Альбину Нежину. Из коридора доносились звуки шагов, голоса медперсонала. В соседней палате громко кашляли, сопровождая кашель жалобными стонами.

- Не спишь? – спросила Королева.

- Нет, - ответил я.

Говорил вслух, не боялся потревожить соседей: их храп заглушал все прочие звуки. В ближайшие часы мужиков не сможет разбудить и выстрел из пушки. Режим их сна я уже выяснил. Привстал, скривил губы – среагировал на боль в груди. Рана по-прежнему отзывалась жжением на резкие движения. Старался её не беспокоить. Но позабыл об осторожности при виде Альбины. Не ожидал, что настолько обрадуюсь приходу Нежиной. Сообразил вдруг, что все эти дни в больнице надеялся на её новый визит. Я искренне радовался и появлениям в палате Светы Пимочкиной: комсорг проведывала меня почти ежедневно. Но встреча с Королевой обещала привнести в мою наполненную обыденностью и математикой больничную жизнь разнообразие.

- Тогда вставай, - сказала Альбина. – Выходи.

Она дождалась, пока я выйду в коридор, прикрыла дверь в палату. В этот раз её коса не пряталась под халатом – висела вдоль позвоночника, слегка покачивалась. Я шаркнул по полу тапком (новым, ещё одним подарком Пимочкиных), замер около стены. Зевнул, хотя минуту назад сонливости не ощущал. Наблюдал за Нежиной. Альбина взглянула в обе стороны коридора. Перевела взгляд на меня. Не увидел на её лице улыбку – нахмуренные брови, плотно сжатые губы. Полюбовался её глазами: при тусклом освещении они казались темнее, чем обычно, но всё так же блестели. Королева не схватил меня за руку, как тогда, в институте. Хотя настрой у неё был похожий. Поманила меня рукой.

- Идём, - сказала она.

- Куда?

- Иди за мной, Усик, - сказала Королева. – Не шуми и не отставай. Нам нужно поговорить.

Глава 36

Нежина повела меня по слабо освещённым безлюдным больничным коридорам. Шла уверенно, целенаправленно и тихо, подобно призраку. Я шёл за ней попятам. Но не поддался её примеру. Шумел нарочно (волочил ноги, покашливал и шмыгал носом) – чтобы звуками развеять мрачную атмосферу. Глазел по сторонам: на однотипные двери, на потрескавшуюся краску на стенах, на пятна на потолке. Всё больше удивлялся увиденному. И раньше не считал лечебницы местом для веселья и развлечений. Не и не ожидал, что коридоры в советских больницах такие бесконечные и угрюмые.

Невольно вспомнил по пути анекдот: «Доктор сказал в морг, значит в морг». Но не улыбнулся. Здесь, в больнице, подобные шутки меня не смешили – особенно в безлюдном коридоре после «отбоя». Сосредоточил внимание на укутанной в белый халат Альбине Нежиной. Невольно сравнил её со Светой Пимочкиной. Нашёл в фигурах девушек массу незначительных отличий (причём не все они были в пользу Королевы). Но почувствовал и главную разницу между девицами. Стройным телом Пимочкиной мне нравилось любоваться. Как красивой картинкой. А вот на Альбину Нежину хотел не только смотреть – желал прикоснуться к ней руками.

«Расслабься, Димочка, - подумал я. – Здесь тебе не там». Взгляд, что изредка бросала на меня Королева, никак не намекал на то, что моим эротическим фантазиям предстояло сбыться (точно не сегодня вечером). И убеждал, что под словом «поговорить» Нежина подразумевала именно разговор (как бы моё воображение ни пыталось это оспорить). Прикинул: «А что если…» Затуманенный математикой разум высчитывал вероятность того, что Альбина здесь и сейчас ответит мне взаимностью. Нашёл её обидно незначительной. И всё же себе признался: одно только присутствие Королевы уже поднимало мне настроение.

Нежина привела меня в тупик очередного коридора. Толкнула ничем не примечательную дверь, щёлкнула в комнате выключателем.

- Заходи, - скомандовала она.

«Вот так и пропадают мужчины, - подумал я. – Поддаются на женские чары. И приходят непонятно куда и неизвестно зачем». Но спорить с Альбиной не стал – послушно переступил порог… кладовки. Именно кладовки: ничем иным это плохо освещённое помещение не казалось. Узкая комнатушка, пропахшая всё той же карболовой кислотой. Пробежался по ней взглядом. Бегло оглядел заставленные всякой всячиной стеллажи у стен. Прошёлся взглядом по исцарапанному паркету. Взглянул на видавший виды стол под окном. Увидел на столешнице эмалированный чайник с торчавшим из него кипятильником (современный вариант электрочайника).

- Будем пить чай? – поинтересовался я.

Прошёл по узкому проходу к столу. Рассматривал на ходу банки, вёдра, щётки, стопки картонных коробок и бумажных упаковок. Уловил запахи хлорки и спирта. Без разрешения уселся на стул. Почувствовал идущее от чайника тепло – воду в нём вскипятили незадолго до нашего прихода.

- Будем, - пообещала Нежина. – И даже блинами тебя накормлю. Если захочешь.

Она закрыла дверь на шпингалет. Тяжело вздохнула, будто собиралась не чай пить, а показывать свои знания экзаменационной комиссии. Не заметил в её глазах того радостного возбуждения, что видел во взгляде у приходившей в больницу проведать меня Пимочкиной.

- Обязательно захочу, - пообещал я.

И спросил:

- С чего вдруг такое внимание к моей персоне? И такая… щедрость?

Показал рукой на чайник, чашки и большой газетный свёрток (с блинами?). Вновь подивился своему аппетиту. Плотно поел, прежде чем завалился спать (не больше часа назад). К больничному ужину добавил пять пирожков и бутерброд с колбасой. Но живот, при мысли о еде, уже жалобно постанывал.

- Поддалась на уговоры нашего комсорга, - сказала Альбина. – Решила нанести тебе дружеский визит. И заодно спасти тебя от голодной смерти.

- Так тебя Пимочкина ко мне отправила?

Поймал себя на том, что разглядываю не обёрнутую белой тканью девичью фигуру (выглядела Нежина в халате великолепно), а стоявший около окна газетный свёрток. Альбина заметила мой интерес (к свёртку). Мне показалось, что он её слегка успокоил.

- Не понимаю, почему она пристала именно ко мне, - пожаловалась Королева.

Наблюдал за тем, как она чайной ложкой раскладывала по чашкам сухие чайные листья.

- Проходу мне в институте не даёт, - говорила Альбина. – Все уши прожужжала о том, что я обязана проведать больного товарища. И главное: пристала именно ко мне – ни кому-то ещё!

- Это потому что ты живёшь рядом с больницей, - сказал я. – Кому ещё сюда идти, если не тебе?

Нежина потянулась к чайнику. Но её рука вдруг замерла, не добравшись до обёрнутой тканью металлической ручки. Девушка посмотрела на меня – понял, что она обдумывала мои слова. Должно быть, раньше она смотрела на уговоры Пимочкиной под иным углом.

- Об этом я не подумала, - призналась Королева.

Налила в кружки кипяток.

По комнате поплыл чайный аромат, заглушил даже запашок карболки.

«А о чём подумала? – мысленно спросил я. – Было бы интересно послушать». Всё же переключил своё внимание с газеты на шею Альбины – не без интереса разглядывал на загорелой коже точки-родинки. Пробежал взглядом по плечам девушки, по груди, по рукам…

- Мой тёзка снова буянил? – спросил я.

Указал на посиневшие кровоподтёки на запястьях Королевы. Гематомы выглядели свежими – ещё не приобрели желтоватый ореол. Нежина поставила чайник, спрятала синяки под тканью халата. Бросила на меня недовольный взгляд. Будто бы винила меня в появлении этих следов на её коже.

- Уже рассказали? – спросила она.

Нахмурилась. Придвинула ко мне бумажный кулёк с кусочками колотого сахара (такой нравился Могильному – Паша пил с ним чай «вприкуску»). Бросила и себе в кипяток несколько белоснежных остроконечных осколков, потыкала в них ложкой.

- Не медики, а сборище сплетниц, - сказала Альбина. – Так и знала, что кто-нибудь из этих старух обязательно распустит язык. Что они тебе наболтали?

- Что Сан Саныч поколачивает твою маму, - ответил я. – Изредка. Потому ты и подменяешь её тут, в больнице. Вот как сегодня.

Сладкий чай я не пил – ни в прошлой жизни, ни в этой. Считал, что сладость портит «благородный» вкус напитка (хотя нынешний советский чай не грех было бы и испортить). Но кусок сахара бросил в рот с удовольствием – кусковой я ел, как конфеты.

- Как чувствовала, что это случится! – сказала Нежина. – Подозревала, что тебе наговорят гадостей о моей семье. Об этом я и хотела с тобой, Усик, поговорить.

Я похрустел сахаром. Запить сладкое не решился: побоялся обварить язык – из чашки всё ещё валил густой пар. Смотрел, как Альбина прятала кровоподтёки на запястьях под рукавами. Отметил, что Королева стыдилась этих пятен – особенно того, что их увидел посторонний.

- А разве мне сказали не правду?

Нежина покачала головой. Я пожалел о том, что пока не обнаружил у неё индикатор настроения – подобный кончику носа Пимочкиной, который белел, когда Света злилась. Об эмоциях Королевы пока мог судить только по её взгляду – да и тот не спешил выдавать настроение своей хозяйки.

- Правда или не правда – кого это волнует? – спросила Альбина. – Если ты об этом…

Она показала мне свои руки.

- … То это ерунда. К моей коже пальцем притронься – останется след.

Заметила мой взгляд.

- Да, - сказала Альбина. – Это эсэсовец меня схватил. Твой тёзка, как ты говоришь. Вцепился клешнями в мои руки, когда я хотела огреть его сковородой.

Нежина сжала кулаки. «Всё же разозлилась», - отметил я. Разглядывал Нежину – изучал её мимику, жесты. Фигуру Альбины я рассмотрел давно (иногда в институте только тем и занимался – смотрел на изгибы тела Королевы). А вот беседовать с Нежиной, как сейчас, раньше не доводилось.

- И ударила бы!.. Если бы он сковородку не отобрал.

Альбина хмурила брови. Явно прокручивала в памяти свою стычку с сожителем матери. И не скрывала эмоций по её поводу. На миг представил её со сковородой в руках – занесённой для удара, подобно теннисной ракетке. Сцена оказалась впечатляющей. Невольно ухмыльнулся. Я не спросил, почему Нежина пыталась ударить маминого сожителя. Раз Альбина сегодня пришла на работу вместо матери – ответ был для меня очевиден. Я подул на кипяток, вдохнул запах чая – ухмылка потухла. Вспомнил, что в моём детстве, родители величали подобный чай клопомором.

- Опять на маму руку поднял, - сказала Нежина. – Когда-нибудь я убью этого эсэсовца. Можешь мне поверить, Усик – рука не дрогнет.

- Почему эсэсовец? – спросил я. – Почему не просто фашист или не гестаповец?

Запоздало сообразил, что фильм «Семнадцать мгновений весны» ещё не шёл на советских экранах. Да и не сняли его пока, насколько я помнил. Хотя… наверняка показывали другие фильмы, где фигурировала государственная тайная полиция нацистской Германии. Это мои дети уже с трудом понимали разницу между гестапо и военизированными формированиями Национал-социалистической немецкой рабочей партии. А в семидесятом году в подобных вещах, наверняка, разбирались даже пионеры. Нежина подтвердила мою догадку: не переспросила, о ком я говорил.

- Потому что СС, - сказала она. – Это аббревиатура от его имени-отчества – Сан Саныч. Можешь мне не говорить, Усик, что правильно говорить: Александр Александрович. Знаю: не малограмотная. Но этот алкаш сам себя величает Сан Санычем. Да и мы с мамой… привыкли его так называть.

Нежина выдержала паузу – будто над чем-то задумалась. Чуть склонилась вперёд, позволив бортам халата разойтись в стороны. Вновь напомнил себе, что Альбина всего лишь на полгода старше Пимочкиной. Нежиной в начале января исполнилось восемнадцать лет – Свете предстояло дожидаться совершеннолетия ещё пять месяцев. Но, по сути, они обе ещё сопливые девчонки, если сравнивать с моим настоящим возрастом. И мне не следовало проявлять интерес к её телу. Но интерес от этих мыслей не исчез – я пялился на открывшееся мне зрелище без особого стеснения.

- Да и не буду я его называть Александром, - сказала Королева. – Папу так звали. А этот эсэсовец никогда для меня Александром Александровичем не станет.

- Я, кстати – Иванович.

Поднял взгляд – взглянул Альбине в лицо.

- Что?

- Моё ФИО – Усик Александр Иванович, - сказал я. – Это так, просто к твоему сведению говорю. Что бы ты понимала, что я не эсэсовец.

Альбина посмотрела мне в глаза.

- Я и не считаю, что ты… такой же, как СС, - сказала она. – Больше так не думаю. Я… поразмыслила над твоими доводами – теми, что ты мне привёл у меня дома. Пришла к выводу, что ты во многом прав.

Она вздохнула – устало.

- Я не должна была проецировать на тебя свои чувства к… маминому любовнику. Ведь действительно тебя совсем не знаю. Так что прости, Усик.

Альбина не прикоснулась ко мне, как сделала бы сейчас на её месте Пимочкина. И даже не придвинулась ко мне ближе – выдерживала всё туже «почтительную» дистанцию между нами. Будто боялась, что я могу «распустить» руки (и не напрасно: мелькали у меня подобные мыслишки). Изучала мою реакцию на её слова. Молчала. Я демонстративно пожал плечами – мол, «фигня вопрос: с кем не бывает».

- Нужно было раньше перед тобой извиниться, - сказала Альбина. – Но не решилась объясниться с тобой тогда, перед экзаменом. Ну а потом… каникулы.

Нежина повела плечом. Полы халата снова чуть разошлись – подкинули в пламя моего воображения дровишек. Намагниченный взор соскользнул с лица девушки, опустился ниже. Мелькнула мысль о том, что Нежина намеренно меня дразнила. Но я допускал и такой вариант: она попросту не видела во мне мужчину. Потому и не следила за проделками халата: не видела в том надобности. Такое допущение слегка охладило мой пыл, приструнило воображение. «Мнимая единица отображает неопределенный интеграл», - выругался математическим языком, разгоняя неуместные фантазии.

- Об этом ты и хотела со мной поговорить? – спросил я.

Задумался о более приземлённых вещах – покосился на газетный свёрток.

- Не совсем, - сказала Королева. – Точнее, не только об этом. Хотела кое о чём тебя попросить.

- Я весь внимание.

Не дождался, пока Нежина предложит мне блины – потянулся за ними сам. Альбина никак не отреагировала на мои действия, словно вовсе не заметила моё самоуправство. «Сейчас счастливые времена: нет полиэтиленовый пакетов, - подумал я. – Счастливое время для природы и несчастное для людей. Зато находится применение для огромного количества периодических изданий – несвежая пресса получает в СССР вторую жизнь. И не только на гвоздике в туалете». Под несколькими слоями газеты «Советская Россия» я обнаружил пропитанные жиром листы ученической тетради (в клеточку). Развернул и их – достал сложенный вчетверо румяный блин.

- Усик, ты не должен никому пересказывать всё то, что услышал обо мне и моей семье здесь, в больнице, - сказала Альбина. – И о том, что видел у меня дома, тебе тоже не следует говорить ни в институте, ни в общежитии.

- Почему?

- Потому что я тебя об этом прошу.

Королева улыбнулась – будто электрическим разрядом подстегнула ритм сокращения моей сердечной мышцы. От взгляда Нежиной у меня забурлили в крови гормоны, по коже побежали мурашки. Захотел придвинуться к девушке ближе… и даже позабыл попробовать блин, что поразило меня больше прочего. Я окунул в горячий чай язык – остудил ожогом на кончике языка собственные желания. Вспомнил, что собирался есть. И затолкал блин в рот целиком, будто побоялся потерять его, как ворона сыр. Подумал, что если бы Альбина посмотрела на меня так же раньше – я бы не гадал, почему за ней увивались стайки поклонников.

Спросил:

- И что я получу за молчание? Кроме блинов, разумеется.

Придвинул к себе газету, взял с неё сразу два блина – на всякий случай. Заметил, что улыбка Королевы угасла. Будто задули огонёк свечи. Даже в комнате от этого стало мрачнее прежнего. Нежина смотрела на меня уже без прежней теплоты, но и без угрозы – задумчиво. Я вновь ощутил себя прежним Александром Усиком, которого Альбина не баловала улыбками. Вновь почувствовал аппетит. Бурление в крови успокоилось, не отвлекало от еды. Продолжил поедать блины (пока их не отобрали). Дожидался ответа на свой вопрос. Прикидывал, что именно хотел бы услышать.

- Что ты хочешь, Усик? – спросила Королева.

Развёл руками.

- Хочу квартиру в Москве с видом на Красную площадь, - ответил я. – Новенький ГАЗ-13 «Чайка» - желательно чёрного цвета. И место в Политбюро.

- Я серьёзно спрашиваю.

- Ты думаешь, я шучу?

Посмотрел на блины – прикинул, какой съем первым.

- Что ты рассчитываешь получить за молчание? – спросила Альбина.

- Кроме блинов?

- Кроме блинов.

- Хочу, чтобы ты ответила на парочку моих вопросов, - сказал я. – И пригласила меня на чай. К тебе домой. В первые же выходные, после того, как меня выпишут из больницы.

- Ко мне домой? – переспросила Нежина.

Я молча кивнул. Потому что вновь затолкал в рот блин. Позволил Альбине наблюдать за процессом поедания её выпечки. Специально не чавкал – если только ненамеренно (всё же пока не полностью искоренил эту привычку Комсомольца). Всем своим видом показывал, что восхищён кулинарным талантом Королевы.

- Послушай, Усик, - сказала Альбина. – А может ты не солгал тогда в милиции? Может, ты действительно в меня влюблён?

- А может я не солгал – действительно хотел подловить тебя с нашим завкафедрой? – сказал я. – Потому что я злой и коварный человек. Который отчаянно желает разболтать все твои секреты.

Нежина одарила меня укоризненным взглядом.

- Роман Георгиевич – очень хороший человек. Он был другом моего папы.

- Это мешает ему в тебя влюбиться?

- Усик, не говори ерунду, - сказала Альбина. – Роман Георгиевич порядочный человек. К тому же, он влюблён в мою маму – не в меня. Два года назад он даже делал маме предложение. Но та предпочла этого… эсэсовца.

Она поморщила нос.

- Это Роман Георгиевич уговорил меня учиться в горном институте, когда я решила не уезжать в Москву, - сказала Королева. – И помог подготовиться к поступлению.

Я прикинул возраст нашего заведующего кафедрой. По всему выходило, что Роман Георгиевич значительно моложе меня (того меня – из будущего). И раз уж я нет-нет, да и посматривал на комсомолку Нежину плотоядным взглядом… То почему бы завкафедры не сменить направление вектора влюблённости с матери на дочку? Тем более что Нежина-младшая пока – вольная птица. Вот не верил я, что в голове у заведующего кафедрой горного дела при виде Королевы не появлялись в голове пошлые мыслишки… как у меня. Или этот (лет сорок ему?) холостяк дожидался Альбининого совершеннолетия?

- Вы… привлекательны, - процитировал я министра-администратора из пока не снятого фильма «Обыкновенное чудо». – Я… чертовски привлекателен. Чего зря время терять?

- Что ты несёшь, Усик?

Я осторожно отхлебнул из чашки. Вкус чая меня неприятно впечатлил. Едва сдержал желание сплюнуть напиток на пол.

- Я выдвинул тебе, Нежина, свои условия – простые и конкретные. И всё ещё не получил на них ответ. Жду… пока не закончатся блины.

- Какие ответы ты хочешь от меня получить? – спросила Альбина.

- Это значит, что в гости ты меня пригласила?

- На чай, - сказала Нежина.

- Разумеется. Часикам… к пяти?

- Хорошо.

Я улыбнулся.

- Но не рассчитывай ни на что, кроме чая, - сказала Королева. – Выпьешь чай и уйдёшь. Договорились?

Встретился с ней взглядом.

- Что, и блинов мне к чаю не предложишь?

- Не предложу.

Пожал плечами.

- Ладно, - сказал я. – К чаю… принесу с собой.

Сцапал с тетрадного листа очередной блин, но не спешил отправлять его в рот. Повертел его в руке, будто примерялся, как с какой стороны откусить. Но потом вздохнул… и положил блин на газету (всё же и у моей прожорливости был предел), отодвинул от себя чашку. Откинулся на спинку стула – заставил её тоскливо скрипнуть (веса моего прошлого тела этот стул не выдержал бы, рассыпался бы под ним в щепки).

- С первым условием разобрались, - сказал я. – Ну а теперь вопросы.

- Спрашивай, - сказала Альбина.

***

Блины я не доел, но унёс с собой в палату: посчитал их частью сделки с Королевой. Альбина проводила меня до хирургического отделения (побоялась, что заблужусь в больничных коридорах). Напоследок удостоверилась, что я намерен исполнить данное ей обещание – помалкивать о ней в институте. Заверил, что выполню свою часть договора. Но и в полной мере стребую с неё плату: обязательно нагряну к ней в гости («только, чтобы выпить чаю, разумеется»). Прикрыл дверь, завалился на кровать. Сонливость пока не возвращалась. Я смотрел в потолок. Под аккомпанемент из двухголосого храпа обдумывал то, что рассказала о себе Нежина.

Моим главным вопросом к Альбине был: «Откуда дровишки». Хотел понять, почему сложившийся у меня в голове образ Королевы не соответствовал тому, что я видел у Нежиной дома, и узнал из ходивших по больнице сплетней о её семье. Ведь поначалу всерьёз считал Альбину дочерью богатых родителей – потом прикрепил к ней ярлык содержанки. Вот только факты сбивали с толку. И я бы не обращал на них внимания… если бы временами ни строил относительно Нежиной планы. Да и больничная скука помогла разыграться любопытству. Вот я и воспользовался случаем, чтобы выведать тайны Королевы.

Тайны Альбины Нежиной оказались более прозаичными, чем я воображал, подыскивая на них ответы. Ответы Альбины понравились мне больше, чем версии с любовниками и с богатыми родственниками (и даже вынудили меня устыдиться собственного любопытства – совсем чуть-чуть). Та атмосфера, что я застал в квартире Нежиной, полностью соответствовала нынешнему благосостоянию её семьи. Мама Альбины работала санитаркой – отец трудился на шахте (был начальником участка), пока пять лет назад не пропал бесследно (поехал на рыбалку и не вернулся). Тамара Нежина ждала мужа три года – потом сошлась с Сан Санычем Кузиным.

Альбина надеялась на папино возвращение, не верила, что тот умер («Ведь за пять лет так и не нашли ни тело, ни мотоцикл»). Жалела мать. Согласна была, чтобы та вышла замуж за папиного друга Романа Георгиевича, когда Александра Нежина по закону признали умершим. Но Тамара Нежина выбрала себе другого спутника по жизни – «с ног до головы покрытого татуировками» Кузина. Маминого сожителя Альбина невзлюбила. Сразу после того, как тот впервые напился и избил её мать. Уговаривала маму прогнать «бандюгу». Но Тамара и слушать о подобном не желала – терпела побои и унижения.

Сан Саныч работал в магазине грузчиком. А по вечерам пропивал свой заработок. Тратил на спиртное и деньги сожительницы. Потом стал продавать купленные ещё Альбининым отцом вещи – ковры, телевизор… Королева призналась, что временами в их семье не оставалось средств даже на хлеб. Тогда им на помощь приходил тот самый Роман Георгиевич. Тамара Нежина занимала у него деньги. Но Альбина сомневалась, что её мама возвращала папиному другу долги – тот никогда и не требовал возврата. Я узнал, что Королева окончила школу с золотой медалью, мечтала поступить в МГУ на факультет журналистики.

Но в Москву Альбина не поехала. «И как бы я бросила маму одну с этим эсэсовцем? - сказала она. – Да и на какие средства я бы там жила? Думаешь, я ношу эту косу от хорошей жизни?» Я узнал, что Нежина отрастила волосы вовсе не для того, чтобы выделиться (как считали её сокурсницы) – у Альбины банально не было средств, чтобы посещать парикмахерскую. Богатый гардероб девица имела исключительно благодаря проживавшей с ней по соседству пенсионерке. Та раньше работала швеёй. И обучила Альбину рисовать выкройки, кроить ткани и обращаться со швейной машинкой (у соседки имелась настоящая старинная «Зингер»).

«Изольда Матвеевна приносила старые вещи из сундуков своих подруг, - рассказывала Нежина. – Мы их перекраивали – шили вполне приличную и современную одежду. Я и теперь этим занимаюсь. Не за деньги: я не спекулянтка. Перешиваю вещи для других – взамен мне оставляют ткани. Я и маму так одеваю, и себя. Быстро. И экономно. Вот только позавчера перешила для приятельницы Изольды Матвеевны пальто. Та оставила мне пару старых плащей. Я прикинула – получится замечательная обновка на весну. Все эти больничные сплетницы языки проглотят, когда увидят его на моей маме!»

«Вот такие пирожки с капустой», - подумал я. Представил, как радостно злословили бы первокурсницы горного института, проведай они историю Нежиной. Так и слышал те шепотки, что подобно ветру проносились бы по коридорам главного корпуса: «Живёт в одной квартире с алкашом, работает вместо непутёвой мамаши, донашивает старушечьи вещички…» Прекрасно представлял, какими злыми бывали люди – особенно к тем, кому завидовали. Вспомнил, как говорила Оля Фролович: «Наша Королева из кожи вон лезла, чтобы показать, какая она умная – лучше нас. Даже экзамены ради этого сдала на пятёрки».

Кто бы поверил, что Королева (как и я) стала отличницей, только ради повышенной стипендии? Вспомнил условия, что выдвинул Альбине в обмен на молчание. Мелькнула мыслишка, что нужно было добавить к ним поцелуй – получилось бы в стиле настоящего злодея: воспользовался трудностями девицы. Отбросил эту идею: уж очень по-разному мы с Нежиной восприняли бы этот поцелуй. Ведь для меня он был бы «всего лишь поцелуй». А для неё – сродни изнасилованию. Но всё же подумал: «Согласилась бы?» Ведь решилась же она пригласить такого мерзкого и злого меня к себе в гости…

***

Рассчитывал заглянуть к Королеве на чай уже четырнадцатого или пятнадцатого февраля. Вот только в пятницу тринадцатого меня не выписали. Оба моих соседа отправились по домам (пожелали мне скорейшего выздоровления). А «батеньку» Сашу Усика лечащий врач приземлил обратно на койку. Заявил мне, что о выписке думать рано, что хочет за моим здоровьем «ещё понаблюдать». Поведение врача мне совершенно не понравилось. Потому что больничные стены давно надоели. Заподозрил доктора в желании «подстраховаться», залечить мне всё, вплоть до плоскостопия.

В первых же числах нового года Светиного отца всё же назначили на высокую должность в Зареченском горкоме КПСС. Об этом мне сообщил Пашка Могильный (потом его информацию подтвердила и Пимочкина). Я не исключал, что именно разговор главного врача пятой городской больницы со Светиным отцом стал причиной повышенного внимания к моей персоне со стороны докторов. Те решили не рисковать со скорой выпиской – продержали меня «под наблюдением» ровно месяц. Заветный билет на свободу я получил лишь в четверг двадцать шестого февраля, когда готов был на стену лезть от скуки и… от математики.

В день выписки моих первых соседей по палате Света Пимочкина принесла новую стопку литературы (той же направленности, что и первая, уже прочитанная мной партия). Библиотечных печатей я на страницах не увидел. Света сообщила, что книги принадлежали «папиному знакомому». Я взглянул на названия научных трудов – заподозрил, что отец Пимочкиной ограбил библиотеку академика (а то и нескольких академиков): простые смертные дома такие книги не хранили (попалась даже книга на английском языке – пришлось освежать знания из прошлой жизни). Все эти научные труды я до выписки прочёл. Но они не улучшили моё душевное состояние.

***

Больше других моему возвращению в общежитие порадовалась вахтёрша. Женщина потребовала, чтобы я спустился к ней вечером «поболтать за жизнь». Пообещал выполнить её просьбу. Взглянул на обновлённые плакаты на стенах около вахты – с лозунгами в честь грядущего столетнего юбилея Ленину. Поднялся в свою комнату. Аверина и Могильного там не застал. Поэтому первым делом заглянул в чемодан, проверил сохранность свёртка с обрезом (тот выглядел нетронутым). Дал себе зарок почистить оружие: ведь через полторы недели (восьмого марта) собирался им воспользоваться.

Глава 37

Город, интерьеры помещений (общежития и главного корпуса института) изменились, пока я лежал в больнице. Эти изменения бросались в глаза. Вождь мирового пролетариата и раньше не выпускал меня из вида – смотрел с портретов и с плакатов. Теперь же он утроил усилия: изображения Владимира Ульянова взирали на меня с фасадов домов, с вымпелов победителей соцсоревнований в магазинах, с плакатов внутри института, и даже со стенгазеты около входа в коморку вахтёров. Я подозревал, что до двадцать второго апреля количество ликов вождя вокруг меня будет лишь увеличиваться. И даже сам временами прикидывал, куда ещё возможно приткнуть очередной флаг, портрет или баннер.

К празднику всесоюзного (а может, и мирового) значения страна готовилась и в прошлом году. Но после Нового года подготовка ко дню рождения Вождя мирового пролетариата многократно усилилась. Её отголоски проникали даже за больничные стены (предстоящий праздник обсуждали врачи и больные, появлялись в больничных коридорах новые плакаты с патриотичными картинками и слоганами). Ну а за пределами больницы подготовительная суета окружила меня со всех сторон. В салонах автобусов и на автобусных остановках обсуждали всяческие соцсоревнования. Студентов напрягали подготовкой к концертам (меня сия участь миновала благодаря ранению и «неокрепшему здоровью»).

Слово «Ленин» уже зимой звучало в Зареченске отовсюду – я убедился в этом ещё по дороге из больницы. А уже на следующий день, когда вошёл в главный корпус института, даже не удивлялся, что количество ликов вождя на стенах многократно увеличилось. Пашка и Слава обсуждали своё участие в праздничных мероприятиях, в честь юбилея Владимира Ильича. Уговаривали меня составить им компанию в праздничных забегах (ещё бы на марафон меня после больницы позвали); рассказывали, какие роли получили в театральных постановках (оба изображали революционеров – соратников Вождя); агитировали посетить вместе с ними множившиеся, как грибы после дождя, патриотические фильмы.

Я невольно подумал, что пуля Надиного револьвера, подобно руке провидения защитила меня от всей этой всеобщей истерии и суеты. В ответ на предложения участвовать в том или ином мероприятии я хватался за сердце, закатывал глаза – изображал страдания от боли и печаль (больше всего донимал меня предложениями и требованиями староста – пытался спихнуть проблемы «со здоровой головы на больную»). Я ни от чего не отказывался. Но тоскливо вздыхал и с готовность обещал: «как только…» и «если…» («как только почувствую себя лучше, обязательно взвалю на себя общественную нагрузку», «если в ближайшее время не случится ухудшение здоровья – подумаю об участии в…»).

***

«Учиться, и учиться, и учиться! В. И. Ленин», - прочёл я на плакате около кабинета, где мне снова предстояло встретиться с «любимым» преподавателем – Виктором Феликсовичем Попеленским. Четверг стал первым для меня учебным днём в новом году. И начинался он с практического занятия по высшей математике. Что я не посчитал плохим предзнаменованием: и без того уже несколько недель в голове вертелись математические символы и понятия (спасибо Пимочкиным). Вытеснять их из головы лучше всего получалось, воскрешая в памяти пятнышки родинок на шее Альбины Нежиной, мыслями о еде и размышлениями о том, на чём сосредоточу свои усилия, когда утром восьмого марта застрелю рядом с шахтой «Юбилейная» «маньяка с молотком».

- Готовься, Сашок, - сказал Могильный. – Сейчас и тебе перепадёт от Феликса на орехи.

Он по привычке занёс руку над моим плечом. Но вспомнил о моём «ранении» и… пригладил ладонью рыжие волосы на своей голове. Около аудитории наша троица стояла обособленно от других групп студентов (я, Могильный и Аверин). Ещё вчера Пашка мне сообщил, что Пимочкина так и не простила старосту – общалась со Славкой подчёркнуто официально. И если я свою вину за тот спор искупил «кровью», то Аверину пока не помогали ни подарки, ни комплименты, ни печальные вздохи – Света Пимочкина оказывалась принимать его ухаживания и не проявляла в отношении него «дружеское участие». От чего страдал и Могильный. Ему приходилось в институте довольствоваться нашей компанией, обмениваться с Фролович лишь взглядами.

Я уже сделал для себя вывод на основании событий вчерашнего вечера: мои вечерние посиделки в одиночестве закончились (Могильный теперь уходил в первый корпус один – староста ему компанию в это не составлял). Исключением были лишь дни, когда оба моих соседа с повязками на руках шли на патрулирование улиц. Павел всё же сделал Ольге предложение. Об этом мне ещё в больнице рассказал и он сам; и подробно, фонтанируя эмоциями, поведала Света Пимочкина (пусть она и не присутствовала при том историческом событии, но знала от Фролович о нём всё, вплоть до мельчайших подробностей). Свадьбу назначили на июль. Меня и Аверина Паша заранее на неё пригласил (хотя пока не огласил точную дату и место проведения «мероприятия»).

- Да пусть Феликс клоунадничает – мне не жалко, - ответил я Могильному, махнул рукой. – Всё первое полугодие донимал меня своим «бэздарь». У меня теперь иммунитет на его шутки. Лишь бы потом пятёрку на экзамене поставил. Всё остальное – ерунда.

***

Встретился взглядом с Виктором Феликсовичем Попеленским – понял, что моё возвращение в институт сделало счастливым как минимум одного человека. Феликс приподнял подбородок, указал на меня своей козлиной бородкой. Улыбнулся, выставив напоказ жёлтые от никотинового налёта зубы. На миг мне почудилось, что доцент бросится меня обнимать. Но либо я ошибся, либо Попеленский сдержал свой радостный порыв. Нашу с математиком встречу заметили многие стоявшие в коридоре студенты – замолчали: ожидали, чем она завершится. Но вскоре поняли, что «праздник только начался». Феликс решительно шагнул в аудиторию, велел студентке, рванувшей к парте около преподавательского стола, найти себе другой место.

- Здесь будет сидеть студент Усик, - объявил он.

Я кивком головы поблагодарил доцента за «оказанную честь» - разложил на столешнице свои вещички. Подумал, что ни к одному предмету не готовился так тщательно, как к высшей математике. Одних только книг по математическим наукам прочёл за прошедший месяц с центнер весом. А сколько мусолил в голове собственных теорий – так и вообще не взвесить и не сосчитать. Останься я в больничной палате ещё на месяцок – точно бы стал разговаривать исключительно с использованием цифр и формул. Не однажды за время болезни с тоской вспоминал «Лекции по истории КПСС». Вот чего недоставало мне перед отбоем – парочки глав, написанных в ровном, убаюкивающем стиле (да и Королева мне после чтения «Лекций» снилась чаще, чем после математики).

Попеленский подозвал к себе комсорга (в этом полугодии – не старосту), велел Свете переписать на доску задания. Пимочкина взяла с преподавательского стола мел, улыбнулась мне. И крупным, но далеко не каллиграфическим почерком принялась выводить на поверхности доски математические символы. Я следил за движением её руки – вдруг подумал о Королеве. Нежина поздоровалась со мной и сегодня – ни чем не выделила меня среди массы студентов. Не улыбнулась, но и не хмурила при виде меня брови. Полюбовался очередным её нарядом (не новым – в нём она уже приходила в институт месяц или два назад), но всеми подзабытым. Подумал, что Альбине следовало бы учиться не на горном факультете, а в институте лёгкой промышленности (существуют же сейчас такие?).

- Усик! – обратился ко мне Попеленский – отвлёк меня от размышлений.

- Слушаю вас, Виктор Феликсович.

- На доску не смотри, - сказал доцент. – Ты же не думал, что я буду требовать от тебя знания изученной нами в этом году темы?

- Я справлюсь, Виктор Феликсович, - ответил я. – В больнице я ознакомился с конспектами лекций.

Смотрел на те примеры, что выводила Пимочкина – не замечал в них ничего примечательного. Простейшие задания. Навевавшие скуку. Не помню, чтобы решал похожие в прошлом (но наверняка решал: ведь это для меня не первое обучение на первом курсе института). Но понимал, что найду ответ к заданию раньше, чем комсорг перепишет с листа бумаги на доску следующее. А для того, чтобы подробно расписать свой ответ для Попеленского, потрачу не больше пары минут. Придвинул к себе тетрадь, не поспевавшей за моими мыслями рукой переносил всплывавшие в воображении цепочки математических символов на бумагу. Справился с первым примером, когда вновь услышал слова Феликса.

- Усик, ты слышал меня? – спросил доцент. – Эти примеры не для тебя. Расслабься. И можешь не спешить жаловаться на меня на кафедру. Вот, держи. Я набросал для тебя заданьице попроще. Как раз подходящее для такого бэздаря, как ты. Перепиши в тетрадь. Бумажку мне верни.

Попеленский протянул мне лист бумаги (не вставая со стула – лишь наклонился над столешницей). Я принял из его рук тетрадный лист (вдохнул резкий запах одеколона). Посмотрел на выведенные почти врачебным почерком строки. И передумал заверять преподавателя в том, что справлюсь с самостоятельной работой, предложенной для всей группы. Потому что мне Феликс предложил задачку поинтересней: похожую на те задания, что выводила на доске Пимочкина, не больше, чем австралийский кенгуру на Мировой океан. В голове появились пока смутные воспоминания: почудилось, что подобные задания мне встречались (в книгах Пимочкиной?). Не стал шарить в закромах памяти (чтобы не тратить время) – приступил к работе.

***

«…Рассмотрим компактное трёхмерное многообразие…» Кончик шариковой ручки порхал над страницей, выводя всё новые буквы и символы. Слова появлялись на странице быстрее, чем мой мозг успевал их осмыслить. Мне чудилось, что я и не думал вовсе. Мозг, будто суперкомпьютер, всего лишь обрабатывал информацию, облекая её в образы. Заставлял мою руку преображать всплывавшие в воображении картины в слова, математические значки и цифры – прямо на листе бумаги. Никаких долгих размышлений и блужданий по лабиринту размышлений – только чёткий, пусть и извилистый путь к пока невидимой впереди, но реально существующей цели. «…Каждое односвязное замкнутое три-многообразие гомеоморфно три-сфере…»

***

- Эээ… Санёк!

Тень легла на тетрадную страницу.

- Санёк, закругляйся, - сказал Аверин. – Всё. Пара закончилась. Перемена. Нужно идти на физику. Не успеем до звонка – физик нас не впустит в аудиторию.

«…Фигурирующее в определении потока число, может быть заменено любым другим ненулевым числом». Я дописал на странице очередную фразу – вынырнул из математических фантазий (будто проснулся или избавился от наркотического опьянения). Оторвал взгляд от тетради, сообразил, где нахожусь (кабинет почти опустел). Пошевелил сухим языком, прислушался к жалобам мочевого пузыря. Заморгал – сфокусировал взгляд на лице старосты. Мысленно повторил произнесённые Авериным фразы, пытаясь понять их смысл. Заметил позади Славы очертания фигуры Паши Могильного.

- Я… не закончил…

- Потом дорешаешь, Санёк, - сказал Аверин. – Феликс всё равно уже свалил – понесёшь ему свою работу на кафедру. Потом. А сейчас нужно бежать на лекцию.

Я повернул голову – за преподавательским столом никого не обнаружил. Не вспомнил, когда ушёл Попеленский. Но представил его довольное лицо. Феликс, наверняка, радовался тому, что я не решил его задачку до завершения пары (хотя я просидел над ней даже всю прошлую перемену – меня никто не побеспокоил, не выгнал в коридор). Я посмотрел на исписанные страницы тетради. Тут же почувствовал, как побаливали мышцы правого предплечья (давно не приходилось писать так много и так быстро). Поднял растерянный взгляд на Славу Аверина. Прогнал из головы математический туман – закрыл тетрадь.

- Ладно, - сказал я. – Закончу позже.

***

Самостоятельную работу по математике я в пятницу так и не сдал. Решил, что раз уж не уложился в отведённое для решения задачи время (такое случилось впервые: обычно я решал самостоятельные работы раньше одногруппников), то спешить не буду. Феликс уже теперь имел полное право не принять мою работу ни в конце дня, ни после выходных. Поэтому я вернулся к задаче только вечером, уже в общежитии. Да и то, когда разобрался с прочими делами (приготовление ужина я ни Славе, ни Паше не доверил: кулинары из парней были никудышными). Соседи по комнате не разъехались в пятницу по домам – с красными повязками на руках отправились охранять покой советских граждан. А я вернулся к математике, лишь после того, как выпроводил Аверина и Могильного за дверь.

***

В последний день февраля я впервые «прогулял» военную кафедру: проспал. Открыл глаза уже после полудня – разбудили голоса соседей по комнате. Я приподнял голову над кроватью, обнаружил, что уснул, не разобрав постель. Не вспомнил, когда вернулись с дежурства в народной дружине Пашка и Слава. Процесс перехода от письменного стола на кровать в памяти тоже не сохранился. Зато я точно помнил, что дописал решение выданной мне Феликсом задачи. Пусть и растянул решение толстенную тетрадь, потратил на писанину едва ли не весь вечер и ночь. Улыбнулся, воскресив в памяти момент, когда уже засветло поставил на странице финальную точку и вынырнул из математического угара. Прикинул, как буду оправдываться на военной кафедре. Напомнил себе, что сегодня, ровно в семнадцать часов, должен явиться к Королеве.

***

В гости к Нежиной я отправился не только с пакетом конфет (купил их в магазине едва ли не наугад), но и с маленькой упаковкой чая. На этикетке брикета был нарисован слон и значилось: «Чай индийский». Такой чай приносил в общежитие Паша Могильный. Он же отсоветовал мне приобретать сухие чайные листья в магазинах. «Там одно сено продают, - сказал Павел. – Нормальный чай нужно доставать. Раньше был нормальный китайский. Но теперь его днём с огнём не сыщешь. Довольствуемся индийским». Один из Пашкиных брикетов я и прихватил для похода к Королеве.

Повертелся около зеркала, прежде чем вышел из комнаты – разглядывал своё отражение. Дырку от пули зашили (я предполагал, что сделали это либо Света Пимочкина, либо её мама), следов крови на ткани не осталось (постарались в химчистке). И всё же своим видом я остался недоволен. Пальто висело на мне, будто на вешалке (мышечная масса, «нажитая непосильным трудом» на школьной спортплощадке, за прошедший месяц бесследно испарились). Щёки ввалились (и это несмотря на регулярное поедание пирожков Пимочкиной). Глаза опухли от недосыпания (спасибо Феликсу и его задачке).

В пальто, в кроличьей шапке и в тщательно отглаженных брюках я походил не на серьёзного мужчину – на измученного и болезненного подростка. Попытался припомнить, когда отправлялся на свидание в прошлый раз (предыдущую поездку к Альбине Нежиной я не учитывал – то была лишь разведка боем). Воскресил в памяти, как тогда выглядел (высокий широкоплечий красавец с небольшим животиком и седыми висками). Сравнил воспоминания из прошлой жизни с нынешним своим обликом. Покачал головой. Щуплый паренёк в зеркале спародировал мои действия – завертел увенчанной меховой шапкой башкой.

- Да уж, Димочка, - пробормотал я. – Хреновый из тебя сейчас герой-любовник. И нищий. Цветы не купил. Из закуски – только дешманские конфеты. А вместо дорогого вина несёшь девчонке убогий псевдоиндийский чай. Стыдно, Димочка. Печально. Не выглядишь ты девичьей мечтой. И убери с лица эту дурацкую ухмылку!»

***

Расписание автобуса, что шёл до пятой городской больницы, я заучил наизусть. Уже затруднялся вспомнить, сколько раз воспользовался этим маршрутом в этой, новой жизни. Ездил в том направлении к Рихарду Жидкову (Зареченскому каннибалу) и на встречу с Гастролёром (Горьковским душителем). Туда же направлялся, чтобы в Пушкинском парке схлопотать револьверную пулю в грудь (и чтобы спасти от удара молотком Свету Пимочкину). Теперь вот ехал в тот же район в гости к Альбине Нежиной. С пакетом конфет и пачкой чая в сумке. В этот раз не захватил с собой ни обрез, ни свинцовый кастет (после встречи с Надей в парке я его не видел), ни даже будёновку (скрывать свою внешность, пряча лицо за платком и суконным шлемом со звездой, я не собирался).

Простоял на автобусной остановке не больше десяти минут. Порадовался, что не прихватил цветы, когда протискивался вслед за вечно спешившими пенсионерками в салон автобуса: решительные советские граждане не пощадили бы букет – к конечной остановке я добрался бы с растрёпанным веником в руках. Переживал за сохранность конфет, пробираясь подальше от входа по заполненному людьми проходу. Всё же они и в нормальном, не помятом состоянии не выглядели подарочным вариантом. А вот за пачку чая не беспокоился: изуродовать ещё больше её можно было только промышленным прессом. Воспользовался локтями – добрался до середины салона. Лишь здесь перевёл дыхание, повис на поручнях – уставился в окошко.

Рассматривал украшенные в честь грядущего праздника улицы (не в честь восьмого марта или дня космонавтики – о них в этом году словно позабыли). Отметил, что натянутые на домах баннеры напоминали рекламу импортных газированных напитков (большей частью были выполнены в той же цветовой гамме). Вот только в тысяча девятьсот семидесятом году на них изображали не Санта-Клауса и не сообщали, вместе с чем «к нам приходит праздник». А утверждали, что торжество коммунизма неизбежно; что «Ленин с нами уже сто лет»; что он «жил, жив и будет жить»; что «имя и дело Ленина – бессмертны». Разглядывал витрины магазинов – тоже пестревшие ленинской и советской символикой.

Не слушал, о чём переговаривались люди в салоне. Хотя изредка до моего сознания всё же доходили их слова – бессвязные, не имевшие никакого отношения к тому грандиозному юбилею, к которому «готовилась вся страна». Смотрел за окно – отмечал, что снега на улицах города почти не осталось. Заметил несколько снежных шапок лишь на крышах домов. Но не увидел ни одного сугроба даже на газонах. Несколько раз температура поднималась выше ноля градусов (почти до десяти градусов тепла), и пока я лежал в больнице. Да и сейчас я не почувствовал холода, когда стоял на остановке (на вскидку – пара градусов выше нуля). Кое-где на земле темнели непокрытые льдом лужицы. Природа тоже готовилась к весне.

***

Задержался рядом с автобусной остановкой, чтобы отряхнуть брюки: спешившие непонятно куда в субботний день горожане изрядно попинали мне штанины. Взглянул в сторону пятой городской больницы, откуда выписался только в четверг – часть пассажиров автобуса поспешили именно в ту сторону. Проводил взглядом невысокую, но очень широкую (похожую на бочонок) женщину: та рванула с автобусной остановки через дорогу, не пугаясь проносившихся мимо неё и недовольно сигналивших автомобилей. Подумал, что лет через сорок никому бы и в голову не пришло переходить проезжую часть в этом месте – транспорт тут днём и ночью будет двигаться сплошным потоком.

Искать дом Королевы мне не пришлось. Уже проложил к нему маршрут второго января. Дорогу не забыл. Вот только сейчас улицы и дворы вновь выглядели незнакомо. Снежный покров растаял (не везде – грязные снежные кучи оставались в тени деревьев, белели остатки снежных крепостей), обнажил дыры в асфальте, голые кусты вдоль дороги. Тропки, по которым я шёл в январе, превратились в топкие болота – не подмёрзшие и не засохшие, с чёткими следами от обуви торопливых граждан. Я пока не опаздывал на встречу. Потому берёг ботинки. Перешагивал трещины в асфальте, прыжками через лужи развлекал занявших свои посты на лавках около подъездов пожилых женщин.

Дом номер тридцать шесть на улице «Красноармейская» встретил меня блеском оконных стёкол, где отражалось спускавшееся к горизонту солнце. И детскими голосами. Те же детишки, что при моём прошлом посещении этого двора лепили комки из снега, теперь замеряли сапогами глубину грязных луж. Тощие тополя избавились от снега, чуть покачивали ветвями – прогоняли стаи отчаянно чирикавших воробьёв (птицы взмывали вверх при очередном порыве ветра, но тут же упрямо возвращались на облюбованные места). Я снова не увидел припаркованных во дворах легковых автомобилей. Заметил только знакомый бежевый микроавтобус с красным крестом на борту – РАФ-977И. Стоял он рядом с подъездом Альбины Нежиной.

Присутствие скорой под окнами Королевы показалось мне дурным знаком. Я понимал, что в доме проживало много людей. Но всё же подумал о том, что моё чаепитие сегодня не состоится. Не рискнул идти к дому Королевы по той же тропке, на которую свернул в январе: побоялся промочить ботинки и испачкать штанины. Обходил детскую площадку, превратившуюся к последнему дню зимы в болото, по неровному, но сухому тротуару. Смотрел на машину скорой помощи. Видел серый табачный дым, что выбирался на улицу через приоткрытое окно со стороны водительского места. Прислушивался к голосам людей, суетившихся около микроавтобуса. Захлопнулись дверцы. Водитель метнул в окошко окурок – скорая вздрогнула и тронулась с места.

Машина проехала мимо меня – пропустил её, взобравшись на бетонный бордюр. Увидел лица шофера и медика в кабине. В окнах микроавтобуса блеснул солнечный диск. Я зажмурился. Вдохнул выхлопные газы, проводил микроавтобус взглядом. Дождался, пока машина скорой помощи свернёт в сторону пятой городской больницы. Бросил взгляд на окна Нежиной (вычислил их ещё в прошлый раз). Света в квартире Альбины не увидел. Но тот пока не горел в большинстве окон. И всё же предчувствие «провала» меня не покидало. Я спрыгнул с бетонного постамента, и направился к справочному бюро – к сидевшим около подъезда Альбины женщинам. Те наблюдали за мной с интересом, рассматривали мою улыбку… и мою сумку.

- Здравствуйте, - сказал я. – Не подскажете, к кому приезжали врачи?

- Так это… Томку Нежину увезли, - просветила меня синеглазая пенсионерка.

- Полюбовник башку ей пробил, - добавила её соседка по лавке.

- А вы не знаете, Альбина…

Мне не позволили договорить.

- Так дочка с мамашей в больницу поехала, - сообщила синеглазая. – А ты никак к Альбинке пришёл?

- К ней, - ответил я.

- Опоздал ты, парень.

Женщина указала пальцем вверх.

- Там только ихний алкаш в квартире остался.

Глава 38

«Вот и сходил в гости, попил чаю», - подумал я. Посмотрел на свою сумку – на неё же взглянули и сидевшие на лавке женщины. Ветер вновь оживил ветви тополей и кустов – те взмахнули ветвями, будто прогоняли назойливую мошкару. Но мошкаре пока появляться было рановато. Да и сидеть на лавке около подъезда, на мой взгляд, тоже пока не сезон. Прикинул, как должны были истосковаться по общению пожилые дамочки, что решились покинуть тёплые помещения и примоститься на ещё не прогретые весенним солнцем доски лавочек. Женщины обменялись шепотками.

- А ты кто такой будешь, мил человек? – спросила у меня синеглазая пенсионерка. – Альбинкин ухажёр? Или по делу какому к ней явился?

Строгие (но любопытные) взгляды женщин просканировали мою внешность. Мне тут же вспомнилось, как я сам рассматривал своё отражение в зеркале перед поездкой к Королеве. Память воскресила увиденную тогда картину. Я прикинул, кем сейчас выглядел. На важного начальника точно не походил. Да и вообще не казался «серьёзным человеком». Скорее годился на роль тайного воздыхателя. Или напоминал посыльного – измученного долгой беготнёй, толкотнёй в общественном транспорте, бестолковыми указаниями начальников и жизненной несправедливостью.

- Комсомолец я. Разве не видно?

Ткнул пальцем в свой комсомольский значок – тот блеснул, будто драгоценный камень.

- По поручению совета комсомольского актива Зареченского горного института, - выдал я скороговоркой, - разношу подарки лучшим студенткам в честь Международного женского дня. Альбина Нежина сегодня седьмая в моём списке. И не последняя.

Стряхнул рукой с пальто «пыль дорог», устало выдохнул (напрашивался на сочувствие). Отметил, что взгляды женщин потеплели (я перестал быть для них непонятным и подозрительным незнакомцем – обрёл в их глазах ярлык с конкретным названием), оставили мою физиономию в покое, отстали от одежды и вновь скрестились на сумке. Женщины всматривались в мою ношу – ну точно как охранники в аэропорту будущего, искавшие в ручной клади туристов предполагаемую бомбу. Я чуть взмахнул сумкой – намекнул, что ничего опасного и тяжёлого не принёс. Вывел этим жестом пенсионерок из оцепенения.

- Так рано ж ещё! – удивилась синеглазая. – До восьмого марта, почитай, больше недели!

Помахала ресницами.

- Наша Альбинка, никак, лучшая? – спросила её соседка по лавке.

Поджала губы.

- А что ты ей принёс-то, комсомолец? – сказала третья женщина. – Чем студенток-то нынче поздравляют? Что-то тощая у тебя сумка-то. Небось, ерунду какую притащил? Ваш комсомольский актив не очень-то расщедрился на подарок для нашей девки?

Женщины обменялись взглядами, заулыбались. Читал в их взглядах, что они довольны сегодняшним днём: сперва наблюдали, как в скорую усадили Альбинину маму, теперь допрашивали разносившего подарки комсомольца. Они явно чувствовали себя важными людьми. И считали, что не зря сегодня мёрзли около подъезда. Думаю, о подобных развлечениях они мечтали с осени. Я состроил серьёзную мину. Гордо выпрямил спину. Расправил плечи. Изобразил представителя комсомольского актива Зареченского горного института (не самого главного представителя, а того, что на посылках).

- До восьмого марта не восемь дней, а всего три выходных осталось, - сказал я. – Все остальные дни – учебные. А я тоже студент. И по будням носиться с подарками по городу не могу.

Тряхнул головой.

- Отличниц в Зареченском горном институте много. И наш город большой. А мне одному приходится бегать. На автобусе разъезжаю за свой счёт, между прочим.

Вздохнул.

- Машину с личным водителем мне не выделили. Отсюда аж к Комсомольским прудам поеду! Успеть бы добраться туда до темноты.

Женщины сочувствующе покивали.

- Так в сумке-то что принёс? – спросила синеглазая.

Она вытянула шею. Соседки по лавке последовали её примеру. Женщины, словно три гусыни, склонили головы – будто надеялись сунуть в мою сумку носы, не вставая с лавки. Я важно хмыкнул, обтёр ладонь о пальто. Запустил руку в сумку, достал бумажный пакет с конфетами. Пакет не выглядел подарочным, да и помялся в автобусе. Но в нынешние времена люди в Зареченске и не привыкли к ярким обёрткам и красивым упаковкам: тут не заграница и даже не Москва. Я взвесил пакет в ладони – показал женщинам, что он не лёгкий (полтора килограмма). Приоткрыл его, продемонстрировал содержимое пакета пенсионеркам.

- Конфеты, - разочаровано сказала синеглазая. – Самые обыкновенные. В нашем «Гастрономе» таких конфет полно.

Женщины заулыбались – будто обрадовались, что им не придётся завидовать Альбине Нежиной.

- И ещё вот.

Я вынул из сумки пачку чая – очень невзрачную, на мой взгляд. Сам бы на такую в магазине и внимания не обратил – раньше, в прошлой жизни. Сейчас же такой чай я в магазине не замечал. А Пашка Могильный уверял, что и не увижу. «Это тебе не первый сорт, - говорил он. – Такой чай на полках пылиться не будет. Сейчас нужно связи иметь, чтобы его купить». Я выровнял вмятину на упаковке. Повернул пачку к женщинам стороной с этикеткой. Увидел, что пенсионерки дружно встрепенулись при виде картинки со слоном. Вновь вытянули шеи, сощурили глаза.

- Ух ты ж! Индийский! Высший сорт!

- Это ж в каком-таком магазине его комсомольцы брали?

- А пенсионерам что на праздник выдавать будут?

Я воровато спрятал в сумку чай и конфеты. На шаг попятился – на всякой случай. Взмахнул рукой, отметая претензии к своей персоне.

- О подарках для пенсионеров ничего не знаю. Это не в моей компетенции вопрос. Я только по линии комсомольской организации поздравления разношу.

Скопировал жест пенсионерки – указал вверх.

- Так вы говорите, есть сейчас кто-то в двенадцатой квартире? – спросил я.

- Уехала Альбинка. В больницу с мамкой укатила.

- Там только полюбовник её мамаши.

- Пьяный он уже. Вон как Тамарку-то отоварил! Бошку ей пробил.

Я вздохнул, покачал головой.

Сказал:

- Нет, от Комсомольских прудов сюда обратно не поеду. Да и на следующие выходные мне ещё кучу мест посетить придётся. В конце концов… моё дело – только доставить подарки по адресу. И всё. А дальше – они сами пусть потом разбираются!

Показал женщинам сумку.

- Я своё дело сделаю, - сообщил пенсионеркам. – Подарок отнесу. Будете свидетелями.

Женщины закивали, будто китайские болванчики.

- Двенадцатая – это четвёртый этаж? – спросил я.

Женщины хором ответили.

- Ну… хорошо, хоть не пятый, - сказал я.

Постучал подошвами ботинок по земле (отряхнул с них мусор). Улыбнулся напоследок бдительным пенсионеркам. И направился к двери подъезда.

***

Любители писать в подъезде на стенах пока игнорировали приближавшийся юбилей Вождя. В этом я убедился, пока поднимался по ступеням. Заметил несколько свежих надписей. Отметил, что парочка сообщений даже написаны без ошибок (если только те не закрались в смысл текста, исказив его до неузнаваемости). Но ни одна строка на стене не посвящалась грядущему в апреле событию. Как комсомолец, я возмутился политической несознательности создателей внутриподъездных петроглифов. Однако не внёс изменения в чужие записи: посчитал себя не вправе корректировать народные творения. Да и понадеялся, что уличные прозаики всё же осознают ошибку и внесут свой вклад в подготовку к всесоюзному празднику.

Я удивился, услышав собственный печальный вздох. Остановился между вторым и третьим этажом – задумался над тем, что именно меня вдруг опечалило. Прислушался к своим мыслям и чувствам. И обнаружил: расстроился вовсе не потому, что не встречусь с Альбиной Нежиной – мне стало жаль… своё пальто. Я понял, что вновь испачкаю одежду. Химчистка, безусловно, устранит эту неприятность. Вот только в этот раз оплачивать услуги специалистов буду из своего кармана. И дома отсидеться не смогу – придётся походить в институт в стареньком пальто Комсомольца. Это открытие едва не заставило меня развернуться и отказаться от визита в квартиру Нежиной. Уж очень мне не нравилось расхаживать оборванцем.

«Ладно, Дима, - подумал я. – Успокойся. Ты и в этом прикиде не похож на мажора. Походишь немного в старье – ничего с тобой не случится. Попридержишь гордыню и перетерпишь». Сунул руку под пальто, достал из кармана рубашки сложенные пополам денежные купюры. Отделил от денежной массы трёхрублёвую банкноту… покачал головой, вернул «трёшку» обратно. Взял пять рублей. Мысленно попрощался с «пятёркой» (в прошлой жизни и не подумал бы, что стану грустить при расставании с подобной суммой), сунул её в карман брюк. Остальные невеликие финансы я вернул на прежнее место хранения – поближе к шраму на сердце. Понял, что совершенно не волнуюсь. Будто шёл просто пить чай с конфетами.

«Человек привыкает ко всему, - напомнил я сам себе. – И даже к неприятностям». Взобрался на четвёртый этаж, уловил знакомый запах – в одной из квартир жарили котлеты. Сглотнул слюну, расстегнул верхнюю пуговицу на пальто, сдвинул на затылок шапку. Огляделся. С прошлого моего посещения на этой лестничной площадке ничего не изменилось. Не появились тут ни камеры наблюдения, ни дверные глазки. По-прежнему отсутствовали и кнопки звонков. Из квартир доносились голоса жильцов. Я разобрал часть слов – узнал, что соседи всё ещё обсуждали травму Тамары Нежиной и визит медиков из скорой помощи. Женский голос помянул милицию – мужской велел присматривать за котлетами.

Громко кашлянул – голоса в квартире номер пятнадцать смолкли. Услышал скрип паркета. Что-то царапнуло по деревянной поверхности двери изнутри, но дверь не приоткрылась. Я снова разразился кашлем – сообщил, что моё присутствие Альбининым соседям не померещилось. Покосился на вход в тринадцатую квартиру. Именно там проживала Изольда Матвеевна – одинокая пенсионерка, о которой рассказывала Королева. В её жилище имелся телефон, спаренный с аппаратом из соседнего подъезда. Я почти не сомневался, что именно вдова сегодня и вызвала для Альбининой мамы скорую помощь. А значит, женщина была дома. Пусть и не афишировала своё присутствие ни голосом, ни скрипом, ни звоном дверной цепочки.

«Очень надеюсь, что этот урод не уснул», - подумал я. Всё же расстегнул пальто (чтобы не растерять пуговицы). Подошёл к двери Нежиной, решительно постучал – громко, но не нагло. Об улыбке не позаботился: в глазок меня Альбинины соседи не увидят. Но и ломиться в дверь не пытался: не сомневался, что каждое моё слово или шумное действие станет достоянием общественности. Хлопнул рукой по карману – проверил, на месте ли пятирублёвая банкнота. «И помни, Димочка, - напомнил я сам себе. – Теперь ты не двухметровый гигант. А щуплый мальчишка. Веди себя соответственно. И всё у тебя получится». Я не услышал шум шагов в Альбининой квартире. Но дверь вдруг резко приоткрылась – в нос мне дохнуло спиртным запашком.

- О! Пионер!

Мне показалось, что голос Сан Саныча Кузина звучал хрипловато, будто мужчина застудил голосовые связки. Да и сам Сан Саныч выглядел нездорово – предстал передо мной с опухшим лицом, с воспалёнными глазами. Блеснул золотой коронкой, скривив губы в усмешке. Я смотрел на его помятую внешность. И сравнивал Кузина собой (со своим отражением, которое только сегодня внимательно рассматривал в зеркале). Отметил, что мы оба невысокие. И вовсе не атлеты. Природа не наградила нас густой шевелюрой. Зато она выдала нам схожие овалы лица. На этом замеченные мной сходства закончились. Не удержался – улыбнулся. Потому что пришёл к выводу: я настоящий красавец – в сравнении с этим татуированным алкашом.

- Здравствуйте! – громко сказал я. – Знаю, что Альбины сейчас нет дома. Это очень печально. Но я бы хотел оставить для неё подарок. Если вы, конечно, не возражаете.

Времени на возражения Сан Санычу не оставил. Шагнул через порог, протиснулся в дверной проём. Чиркнул тканью пальто по доске дверной коробки, плечом отодвинул Кузина со своего пути (проделал это уверенно, без лишней вежливости). Сожитель Альбининой мамы пошатнулся. Но на ногах устоял. Растеряно заморгал. Я сразу же взглянул в сторону кухни – никого там не увидел. Почувствовал в воздухе запах табачного дыма и больницы (должно быть, принесённый сюда медиками). Заметил, как Сан Саныч почесал голый живот, подтянул штаны (не треники – серые в полоску брюки от костюма). Дохнул на меня спиртными парами… и молча прикрыл дверь – без громких возмущений и гневных воплей.

- Ну… входи, пионер, - спокойно сказал он. – Брось, что принёс, в Альбинкину комнату. Вечером домой вернётся – найдет твои подарки.

С прошлого моего визита интерьер квартиры не изменился. Видавший виды коврик на полу прихожей смялся у меня под ногами – собрался «гармошкой». Я расправил его носком ботинка. Вновь рассматривал сваленную горой обувь в прихожей, трещину на зеркале, потёртые и пожелтевшие обои. Взглянул на вмятины, что красовались на плотно прикрытых межкомнатных дверях. Из прихожей смог заглянуть только в кухню. Разглядел там заваленный грязной посудой стол, пару пустых бутылок на полу, пепельницу с горой окурков, туман из табачного дыма. Но не увидел собутыльников Сан Саныча: либо те уже ушли, либо сегодня сожитель Альбининой мамы пьянствовал в гордом одиночестве.

Кузин икнул, прижал руку к животу.

- Пионер, ты трёшку мне до зарплаты не займёшь? – спросил он.

Сан Саныч снова блеснул золотом во рту – будто продемонстрировал свою платежеспособность. Я пробежался глазами по синим линиям татуировок на его груди и животе (похожие «картинки» видел в прошлой жизни, но не интересовался, какой смысл вкладывали в эти рисунки). Отметил, что по штанам Кузина не мешало бы «пройтись утюгом» (меня раздражало, когда мужчины носили не глаженые брюки). Взглянул на босые ноги Сан Саныча – покрытые сеткой синих вен, с толстыми короткими пальцами и с изъеденными грибком ногтями. Увидел разбитые костяшки на руках у мужчины – раны явно несвежие: Кузин если и дрался, то точно не сегодня (об этом говорили и пожелтевшие гематомы на его челюсти).

В уличной обуви я прошел к комнате Королевы, без стеснения распахнул дверь.

Первое, что заметил – это выкройки для пошива одежды, вырезанные из миллиметровой бумаги. Нежина разложила их на кровати, будто пыталась собрать пазл. Обрезки миллиметровки я увидел и на столе – там, где раньше стояла печатная машинка (сейчас машинку я в комнате не разглядел). Линейка, карандаши, ножницы, белые мелки – всё это бросили на столешнице в беспорядке, будто хозяйка покидала комнату в спешке. «Так, похоже, и было, - подумал я. – Уж точно Альбина не планировала на сегодня поездку в салоне машины скорой помощи». Но не заметил я в комнате и признаков подготовки к встрече со мной. Словно Королева рассчитывала влить в меня на кухне чашку чая и тут же выпроводить.

- Займи денег, пионер, - повторил Кузин. – Я ж вижу, что рваные у тебя есть. Даже Альбинке вон что-то припёр – не пожадничал.

Он указал на мою сумку.

- С хорошими людьми нужно делиться, пионер, - заявил Сан Саныч. – Не жмись – отслюнявь троячок. Стипендию, небось получаешь. Так что делись.

Кузин скрестил на груди руки, следил за мной мутным взглядом. Он не отходил от входной двери, будто своим телом преграждал мне путь из квартиры. Явно пребывал навеселе. Но пьяным в стельку мужчина не выглядел. И крепко стоял на ногах (пусть и босиком). Я помнил, как легко оттеснил его с пути. Ни на миг не усомнился, что смогу дать этому алкашу отпор – если захочу. Здоровяком Сан Саныч не выглядел. Но и хилым мальчишкой не казался… как я. Однако, в отличие от Кузина, я был трезв и уверен в себе. И хорошо понимал, зачем явился в эту квартиру. «Повезло мужику, что мне не вернули кастет, - подумал я. – А то не удержался бы сейчас – подправил бы этому козлу физиономию».

- Иди нахрен, урод, - проговорил я (тихо, но чётко).

В комнату Альбины я не вошёл. От порога бросил пакет с конфетами на кровать (он приземлился между листами миллиметровой бумаги, повалился на бок, просыпав на покрывало несколько карамелек), туда же метнул и пачку с чаем – та кувыркнулась по покрывалу, повернулась к входу этикеткой со слоном. Я скомкал тряпичную сумку, сунул её в карман пальто. И повернулся лицом к Кузину. Тот смотрел на меня широко открытыми глазами. Не усмехался. Выглядел удивлённым.

- Что ты сказал, сосунок? – спорил он.

Я объяснил ему, куда именно его отправил. Сделал это подробно (даже слишком). Говорил негромко – чтобы меня расслышал только Сан Саныч, но ни в коем случае не соседи Нежиных. Описывал позы, какие советовал принять Кузину. Подумал, что тот всё же недостаточно трезв для понимания моей речи: уж с очень глупым выражением на лице сожитель Тамары Нежиной выслушивал мои объяснения. Мои намёки на нетрадиционную сексуальную ориентацию Сан Саныча явно не доходили до его замутнённого алкоголем сознания.

- В общем, что пытаюсь тебе объяснить, мужик, - сказал я. – Пид..ас ты, Сан Саныч. Или этот… как там у вас говорят… петух – вот!

- Что ты сказал?!

Я покачал головой. Не ожидал от «эсэсовца» подобной заторможенности – Кузин в прошлый раз не показался мне тугодумом. По спине скатилась капля пота. В доме Нежиных не экономили на отоплении. Я простоял в прихожей не больше минуты, но уже вспотел. Именно от жары, а не от волнения: был на удивление спокоен. Всё же решился – снял шапку. Сунул её подмышку, смахнул со лба влагу. Наблюдал за тем, как наливались краской щёки Кузина (не скулы, не уши – именно щёки).

- Тебе повторить всё? – спросил я. – Или хватит сокращённой версии?

Ухмыльнулся – максимально нагло и вызывающе. Представил, как выглядела бы моя ухмылка, будь я сейчас в своём прежнем теле. Тогда бы подобный номер с Кузиным точно не сработал – Сан Саныч сам бы повторил всё вместо меня. И сделал бы это максимально вежливо и подробно – сомневаюсь, что он среагировал бы иначе на размер моих кулаков (тех, прошлых): проверял на подобных ему моральных уродах неоднократно. А вот нынешние мои кулаки не должны были его испугать.

- Друзья и знакомые называют тебя Шурочкой, - начал я рассказ. – Потому что Александр – это мужское имя, тебе оно не подходит…

Говорил спокойно и уверенно, глядя Сан Санычу в глаза. Добавил в голос писклявых ноток, чтобы речь моя звучала с минимумом угрозы и максимально обидно. Сутулился и «нервно» шевелил пальцами на руках – показывал Кузину «неуверенность и беззащитность». Мои слова звучали тихо и монотонно. Я говорил неторопливо, чтобы каждая фраза доходила до затуманенного алкоголем разума Сан Саныча. Боролся с зудом в носу – чувствовал: вот-вот чихну от табачного дыма.

- …Ну а по вечерам ты надеваешь платьице своей подруги и прогуливаешься по кварталу – надеешься своей тощей жопой приманить ухажёров…

Кузин шагнул ко мне резко, стремительно, будто профессиональный боец. Без крика и ругательств. Только скрипнул паркет под его ногами. Ни вздохом, ни взглядом Сан Саныч предупредил о своём рывке. Смотрел на меня, скрежетал зубами. И вдруг уже сократил расстояние между нами за – доли секунды. Ударил без замаха. Целил мне кулаком в глаз. Я не ожидал от него подобной прыти. А потому от удара увернулся – лишь ощутил движение воздуха около своей скулы.

- И это всё, что ты можешь? – выдал я шаблонную фразу из киношных боевиков. – Еле ноги переставляешь. Алкаш. Руками машешь, как девчонка. Ты бы ещё попытался мне глаза выцарапать… петушара.

Следующий удар не стал сюрпризом. Я бессовестным образом подставил под него физиономию Саши Усика – решил, что новые шрамы её хуже не сделают (а может даже украсят). Кузин и тут оплошал. Врезал мне сбоку в челюсть – нокаут у него не получился, да и нокдаун тоже. Встреча с его кулаком звоном отозвалась у меня в голове. Но не принесла для моих нужд ни капли крови. Я отшатнулся, отошёл от стены (врезаться в неё затылком не планировал). Провёл по лицу ладонью: убедился, что цель не достигнута.

- Да ты и бить не умеешь, Шурочка, - прошипел я. – Хватит уже меня за лицо лапать и наглаживать. Я в твои девичьи забавы играть не намерен.

Кузин стёр со своего лица улыбку. Выдохнул в мою сторону ругательства и спиртовой запашок. Снова ударил. Бил без затей – кулаком в нос. Вот только рассчитывал, что я отклонюсь. Я же шагнул ему навстречу. И удар превратился в толчок. В удачный толчок. В болезненный. Но не это главное. Из моих ноздрей брызнула кровь! Яркая, густая. Полила на губы и на подбородок. Я ощутил на языке её солоноватый привкус. Увидел кровавые капли поверх синих линий на груди Сан Саныча. И потёки крови на своей рубахе.

«Испачкал пальто», - всплыла в голове печальная мысль. Я запоздало сообразил, что, прежде чем принялся дразнить Кузина, должен был снять верхнюю одежду. Подозрительным бы этот момент потом не выглядел. Не пришлось бы нести в химчистку пальто. Сдул с губ кровавые брызги – угодил рубиновыми каплями в лицо Кузина. Мужчина пошатнулся, как от удара – размазал кровь по своим щекам. Я заметил, что выронил шапку. Та откатилась к входной двери, словно боялась, что позабуду её в квартире Нежиной.

В этой новой жизни меня ещё не били (если не считать встречу с Горьковским душителем). И уж точно не молотили по моему лицу с таким остервенением, как это делал Кузин. «Эсэсовец» уверовал в безнаказанность. Размахивал руками, точно мельница лопастями. И целил мне не только в лицо – дважды врезал по уху, расцарапал мне ногтем кожу на лбу. Я принял на себя пять ударов (считая первое попадание в нос – шесть). Решил, что этого вполне достаточно. Шагнул в сторону – подсечкой повалил Сан Саныча на пол. Ухмыльнулся ему в лицо.

- Ты ещё и еле на ногах стоишь, балерина.

Кузин встал на четвереньки.

- Ну всё, пионер! – сказал он.

Сунул руку в карман.

- Ты договорился.

Сан Саныч извлёк из кармана складной нож. Большим пальцем ловко открыл его. Раздался тихий щелчок. Короткий клинок блеснул в свете тусклой жёлтой лампы. Взглянул острым кончиком на мои ботинки. Я едва сдержал желание сплюнуть кровь на паркет, проверил языком, не пострадали ли зубы (повреждений не обнаружил). Наблюдал за тем, как Кузин неторопливо и неловко поднялся на ноги. Он не спускал глаз с моего лица. Улыбался. Сжимал в кулаке чёрную рукоять. Грудь его часто вздымалась, будто после бега.

Сан Саныч медленно приподнял руку, направил острие ножа на мою шею.

- Сейчас я отрежу тебе язык, пионер, - пообещал он.

«А это уже другая статья, более весомая, - подумал я. – Но и другие риски». Смотрел на нож в руке Кузина, прикидывал варианты дальнейших событий. С ножом на меня бросались трижды – в прошлой жизни (дважды – если не считать ту выходку моей бывшей жены). В память о тех событиях я до старости хранил на теле шрамы (оставила метку на моей руке и жёнушка). Но серьёзной угрозой для моего здоровья те случаи не обернулись. Не переживал за свою жизнь я и сейчас, пусть и был теперь не двухметровым детиной.

Смотрел на клинок – слушал угрозы Кузина. Взвешивал в уме все «за» и «против». Отмечал, что «нападение с применением холодного оружия» – это совсем другой коленкор. Но и иной уровень опасности. «Придётся менять пальто, - промелькнула в голове мысль. – С этим уродом у меня будут сплошные расходы. Лучше бы я на маньяков охотился. Те люди серьёзные – при деньгах. Не алкаши, как этот». Кузин подходил неторопливо, без резких движений. Плавно приближался к моему лицу и заострённый кончик клинка.

- …Будет не больно, пионер, - приговаривал Сан Саныч.

Он не шептал – говорил в голос.

- Я только вырежу тебе язык. Чик – и всё. Быстро и аккуратно…

Кузин повёл кистью – чиркнул лезвием по воздуху. Заставил меня среагировать (я дёрнул головой – следил за пляской ножа). Сан Саныч оскалил зубы – блеснул золотой коронкой. После ударов по моему лицу он чуть успокоился. С гордостью от содеянного смотрел на мою окровавленную физиономию, будто скульптор на своё удачное творение. Угрозы теперь не выкрикивал – спокойно проговаривал их, будто копировал мои недавние речи. Водил перед моим лицом блестящим клинком ножа.

- …Ну что же ты замолчал, пионер? – говорил Кузин. – Закончилась твоя смелость? Давай, расскажи мне свои истории. Повесели, меня пока можешь…

- Нет!! – закричал я. – Что вы делаете?! Не надо!! Не убивайте!!

Крики получились резкими и звонкими. И, как я надеялся, жалобными. Звуки моего голоса отразились от стен и потолка, отразились от треснувшего зеркала и одинокой лампочки – эхом умчались на кухню. Добрались они и до соседних квартир. Где, я уверен, давно прислушивались к нашим голосам. Сан Саныч застыл (мои вопли словно парализовали его). И замолчал. Нож замер в воздухе (лишь чуть вздрагивало острие). Чем я воспользовался. Вскинул правую руку, накрыл ладонью сжимавшую рукоять кисть «эсэсовца».

И сразу почувствовал, что моих силёнок недостаточно для успешной борьбы с Кузиным. Тот хоть и не выглядел здоровяком, но в мышечной силе мне нынешнему не только не уступал – значительно превосходил. Сан Саныч тоже это заметил. Оправился от замешательства. Хмыкнул, когда я левой рукой прикрыл своё горло, направив локоть ему в лицо. Не попытался высвободить свою кисть. Он словно и не заметил моего сопротивления. Приблизил нож к моей голове.

А я помог ему. Надавил на его руку, подправил направление её движения. Я не отталкивал нож, как ожидал Кузин. Притянул его острие к себе: резко, неожиданно для Сан Саныча. Векторы наших усилий сложились. Нож послушно приблизился к моей руке. Набрал ускорение. Пропорол ткань, вошёл в тело. На четверть клинка погрузился в моё плечо. Проткнул мышцу. Не коснулся кости. Но всё же подарил мне букет неприятных ощущений. Я вздрогнул. И тут же зашипел от боли.

Воткнуть в плечо нож – это не вогнать иглу в ягодицу. Оба ощущения были свежи в моей памяти. Особенно от встречи с ножом – свежее некуда. Я сам для себя отметил, что ощущения от этих двух по сути похожих действий чувствительно отличались. Как мне сейчас показалось: даже слишком чувствительно. Я заскрипел зубами. И выплеснул в лицо Кузина поток нецензурной брани. Вот только не кричал – зашипел, точно вода в кране. На губах запузырилась всё ещё струившаяся из носа кровь.

- Ты что творишь, пионер? – выдохнул Кузин.

А я заорал:

- Не убивайте!! Всё отдам!!

Выдернул из плеча клинок – вскрикнул вполне искренне. Почувствовал, как потекла по руке тёплая кровавая струя. Видел, как Сан Саныч отшатнулся, будто испугался моего вопля. Смотрел ему в лицо, наблюдал за тем, как Кузин глуповато хлопал глазами. Он смотрел то на нож, то на моё плечо, то капавшую с моих пальцев кровь. И явно не понимал, как «докатился до такой жизни». Но я не думал ему это объяснять. Да и задерживаться в этой квартире больше не собирался: уж очень активно струилась по коже кровь.

- Не убивайте!! – вновь прокричал я.

Достал из кармана пятирублёвую купюру, оставил на ней кровавый отпечаток (не очень большой, но заметный). Сунул бумажку в руку Сан Саныча – тот слегка «завис» после моих воплей, но не отказался от подарка. «Вот и ещё одна статья, - промелькнула мысль. – Берите, я не жадный». Решил, что всё же зря расщедрился: хватило бы и «трёшки». Подумал: «Если тратить на каждого алкаша по пять рублей, то так я скоро с торбой по миру пойду». Но переигрывать было поздно – смирился с потерей синей купюры.

- Возьмите всё!! – заорал я. – Все мои деньги!! Больше у меня ничего нет!!

На последнем слове я поперхнулся, закашлял. С губ слетели кровавые капли, оросили стену (получилась эффектная картина – будто в квартире поработал мясник). Подумал, что Королева этим брызгам не обрадуется. Ведь вытирать со старых обоев мои художества придётся именно ей (я сомневался, что Кузин возьмётся сейчас за щётку или тряпку). Боль в плече не утихала. Левая рука повисла плетью. Кузин опустил нож. Пять рублей не бросил – рассеяно на них взглянул.

- Ну ты и придурок, пионер…

Сан Саныч покачал головой, шагнул ко мне. Всё так же с ножом в руке. И явно не для того, чтобы извиниться или помочь. Скорее – из любопытства: пытался выяснить, что именно со мной сотворил. Выглядел он сейчас… своеобразно: на груди поверх татуировок и на лице у него темнели капли моей крови – эдакий персонаж из фильма ужасов. Я пожалел, что его сейчас не видели соседи. Они могли нас только слышать. И наверняка прислушивались к нашим воплям.

Кузин сделал ещё шаг – я отпрянул от него, заверещал дурным голосом.

- Не трогайте меня!! – орал я. – У меня больше нет денег!! Не убивайте!!

Сан Саныч брезгливо скривил губы.

- Проваливай отсюда, пионер, - сказал он. – Иди, просуши штаны. Уматывай, пока я действительно тебе язык не отрезал. И в следующий раз думай, кому ты и что говоришь.

Хмыкнул.

- Но за пятёрик благодарю.

Он помахал купюрой, спрятал её в карман.

- Выпью за твоё здоровье, - сообщил Кузин.

Он не стал дожидаться пока я уйду – поплёлся на кухню. Кузин ушёл спокойно и неторопливо. Будто из его головы уже выветрились все мои оскорбительные слова. Я посмотрел ему вслед, поднял с пола шапку. Отряхнул её, напялил на голову. Порадовался, что хоть её не заляпал кровью. Поморщился от боли в плече – подумал, что всё же зря напоролся на нож: хватило бы и разбитого носа. Видел, как Сан Саныч уселся за стол, плеснул себе в стакан остатки прозрачной жидкости из бутылки.

Прочувствовал весь идиотизм происходящего. Десяток секунд назад Кузин угрожал меня зарезать – теперь сидел за столом и преспокойно закусывал водку (или что он там пил?). Словно золотая рыбка, у которой памяти хватало на три-пять секунд. «Это ж сколько он выпил до моего прихода?» - подумал я. И сам себе ответил: «Достаточно для того, чтобы разбить голову сожительнице». Взглянул на кровь, что капала с моей руки – около входной двери собралась уже лужица. Я громко застонал и буквально вывалился из квартиры Нежиных.

Рисовал за собой след из капель крови. Дошёл до двенадцатой квартиры – несколько раз будто бы из последних сил ударил по двери рукой. Дверь задрожала. Я громко застонал. Оставил на гладкой деревянной поверхности кровавый отпечаток. Прижался к стене плечом, сполз на землю. Шаги пенсионерки я не услышал. Мелькнула мысль о том, что Изольды Матвеевны нет дома. Это стало бы для меня печальным фактом. Но расстроиться я не успел. Услышал звон металлической цепи – дверь немного приоткрылась.

- Кто это? – спросил скрипучий старушечий голос. – Что вам нужно?

- Вызовите скорую, - простонал я. – И милицию. Кажется… меня зарезали.