Комсомолец. Часть 2

Глава 18

- Нет, Сашок, даже не надейся – я не отстану, - сказал Пашка Могильный. – В этот раз у тебя не получится отвертеться. Ольга тебя приглашала ещё неделю назад. Лично. Было дело?

- Было, - сказал я.

- Вот и прекращай придумывать отговорки. Ты зубришь конспекты больше, чем вся наша группа вместе взятая. По-немецки шпаришь уже лучше Славки. А он учил язык в школе!

Могильный выдернул из моих рук учебник.

- Прекращай заниматься ерундой! – сказал он. – Нас со Славкой жизни учишь, прямо как мой дед. А сам ведёшь себя, будто ребёнок. Славка шампанское купил! Уже спрятал его у девчонок в комнате.

- Я не люблю спиртное – ты же знаешь.

- Шампанское – это не водка.

- Мне без разницы.

- Не пей его, - сказал Паша. – Потягивай из бокала по капле, да и всё. Нам же лучше: больше достанется.

- Аверин порадуется, если не пойду, - сказал я. – Сможет нормально окучивать Светку. И не будет обиженно на меня зыркать, будто я нарочно ему мешаю.

Ухмыльнулся.

- Вот прибьёт меня Славка на дуэли – кто за вас практические работы по вышке будет решать? Или надеешься получить в наследство мои книги по математике?

- Окучивать… Слова-то какие используешь. Как иностранец.

Павел хмыкнул.

- Не тронет тебя Аверин, не трусь, - сказал он. – Он сторонник честной борьбы. А дуэль с тобой – это разве честно? Ты ведь даже в армии не служил. Да и не отъелся ты пока – хлипковат для поединка со Славкой.

- Чем больше шкаф, тем громче падает.

Вспомнил, как часто эту глупую фразу в прошлой жизни говорили мне – я был тогда не просто шкаф, а настоящий гостиный гарнитур.

- Шкаф.

Пашка покачал головой.

- Славка такой шкаф: упадёт на тебя и раздавит, - сказал он. – Он в школе боксом занимался, если ты забыл. Бокс, как ты помнишь – это не раздел математики.

Могильный постучал кулаком по книге.

- Это мы ещё посмотрим, кто и кого раздавит, - сказал я. – Буду на него давить морально – авторитетом. Или засыплю его умными математическими формулами. Высшая математика – это вам не бокс. От неё не гематомы на лице появляются – мозг вскипает! Знания – сила, чтоб ты знал.

Согнул руки, демонстрируя бицепсы (которые уже проглядывались после нескольких недель занятий на брусьях и турнике).

- Впечатлён, - произнёс Могильный.

Указал на мою правую руку – показал мне большой палец.

- Не нужно ни на что смотреть, Сашок, - продолжил он уже серьёзным тоном. – Слава тебя не тронет. Даже если ты его сильно разозлишь. Когда Светка узнает, что вы с Авериным пособачились – как думаешь, кого защищать будет? Уж точно не нашего героического и здоровенного старосту. Она ему такого не простит. Тогда Славке можно будет расстаться с надеждой ходить с Пимочкиной.

Пашка положил «Лекции по истории КПСС» на тумбочку, поправил стопку книг – придал ей видимую аккуратность. От него пахло одеколоном – час назад Могильный вернулся из парикмахерской. Его рыжие волосы были уложены – волосок к волоску. Туфли блестели. На сером костюме я не заметил ни морщинки. А Пашкин красный галстук выглядел броско, гордо и торжественно, как Знамя Победы над Рейхстагом.

- Окучивают картошку, - вспомнил Павел моё выражение. – А за девушками ухаживают.

- Вот вы со Славкой за ними и ухаживайте.

- Мы… уже.

- Меня в эти свои дела не вовлекайте. Я в институт поступил, чтобы учиться…

- Да, да, помню.

- Гулянки меня не привлекают.

- Нет, так не пойдёт, Сашок, - сказал Могильный. – Не в этот раз.

- Почему? – спросил я.

Смотрел на соседа по комнате снизу вверх: сидел, скрестив ноги, на кровати (в полюбившейся майке-алкоголичке) – Могильный нависал надо мной, точно туча над кроликом.

- Ты позабыл, что девчонок будет трое.

- Предлагаешь мне развлекать Надю Боброву, пока вы оку… ухаживаете за её подругами?

- Это был бы хороший вариант, - сказал Паша.

Вздохнул.

- Вот только Светка снова будет порхать над тобой, как та бабочка над цветком, - сказал он.

- Летать, как муха над говном, - поправил приятеля вернувшийся в комнату с полотенцем на плече гладко выбритый Слава Аверин.

- Вот и я так считаю: зачем мне туда идти? – сказал я.

- Да потому что она всё равно прибежит за тобой, - проворчал староста.

- Пимочкина?

- Ну а кто же ещё? – ответил мне Слава. – Сам ведь знаешь, что так и будет. Так чего ерепенишься? Собирайся, давай!.. цветок.

- Надо, Сашок, - заявил Павел. – Надо.

Я пожал плечами.

Сказал:

- Ну и что я ей подарю?

Похлопал себя по воображаемым карманам.

- Подарка-то у меня нет. И денег на него – тоже. Стипуху я ещё не получил.

Могильный махнул рукой.

- Все знают, что ты у нас не богач, - сказал Паша. – Так что успокойся: французских духов от тебя никто не ждёт. Ольга от тебя вообще ничего не ждёт – можешь мне поверить. Но и смотреть на то, как её подруга будет весь вечер бегать в третий корпус, носить тебе куски торта, она тоже не хочет. Намекнула мне на это вчера.

- Как будто ему тут жрать нечего, - проворчал Аверин.

Он неторопливо застёгивал пуговицы на новенькой отутюженной рубашке. Его туфли по яркости блеска не уступали обуви Могильного – стояли на газете у входа. А галстук Слава для сегодняшнего мероприятия выбрал тёмно-зелёного цвета. Не позабыл он и про золотистые запонки (раньше я их у него не видел). В парикмахерскую он с Пашкой не ходил, но долго причёсывался, стоя около зеркала.

- Лучшее, что ты можешь подарить Оле – это спеть песню, - заявил Могильный. – Нет, не хмурься. Ты же подбирал музыку под стихи Высоцкого?

- Халтура получилась, - сказал я.

- Мы слышали твою игру, - сказал Пашка. – Вполне нормально у тебя выходит. Ты и сам это знаешь. Вот и выступишь перед девчонками.

Я скривил недовольную мину.

Заметил, что и Слава недовольно поморщил нос.

- Это и будет твой подарок, - сказал Павел.

Смущённо пожал плечами.

- Нет, правда, Сашок – собирайся, а то некрасиво получится. Девчонки могут обидеться.

- Ладно.

Пашка похлопал меня по плечу (немного раздражала эта его привычка).

- Не переживай ты так, Сашок, - сказал Могильный. – Нет, никто не заставит тебя петь весь вечер. Мы же не фашисты – пытать тебя не будем. Знаем, как ты не любишь выступать на публике.

- Я ещё в прошлое воскресенье девчонкам в комнату притащил вертушку, - сообщил Аверин. – Света обещала принести пластинки – она в музыке волокёт. Так что нам и кроме твоего пения будет что слушать.

***

Я посмотрел на себя в зеркало. Рубашка с потёртыми манжетами, доставшаяся по наследству от Комсомольца, была мне великовата. А вот новые брюки сидели на мне если и не идеально, то точно – неплохо. Моё умение из прошлой жизни наводить на штанинах «стрелки» никуда не делось: даже тем допотопным утюгом, что нашёл в общаге (в девяностых годах гладильные доски и утюги нам не предоставляли), я орудовал виртуозно – «стрелками» моих брюк можно было нарезать фрукты.

Брюки и туфли я купил на средства Рихарда Жидкова – потратил на обновки почти все найденные в доме Зареченского каннибала деньги (пришлось ещё раскошелиться на услуги швеи – укоротил штанины). Явился с зажатыми в руке десятирублёвыми купюрами в магазин «Одежда» и порадовался тому, что почти месяц ходил в обносках Комсомольца. Ведь иначе бы мне сложно было надеть на себя шедевры, произведённые современной лёгкой промышленностью.

Я осмотрел в магазине весь предложенный на меня ассортимент брюк. Пришёл к выводу, что ношение штанов Александра Усика пошло мне явно на пользу: усомнился, что в ином случае сумел бы подобрать себе в магазине одежду. Но увидел в зеркале примерочной своё отражение – согласился с мыслью, что новыми брюками испортить его не смогу. Отсчитал на кассе магазина девять рублей (разменял купюру). А чуть позже расстался и двумя другими купюрами Жидкова – отдал восемнадцать рублей за туфли.

В прошлой жизни рубашка, брюки, пиджак и галстук были моей повседневной одеждой. Не часто я позволял себе появляться перед подчинёнными или начальством в джинсах или спортивном костюме (только при загородных поездках – «на природу»). Одежду шил на заказ – у модных и известных модельеров: так было нужно при моём положении. Подмечал каждый неровный шов, каждый дефект ткани. Привык к хорошим вещам… до того, как влез в мешковатые штаны Александра Усика.

Вот уж точно: всё познаётся в сравнении! Я разглядывал своё отражение – сравнивал с тем, что видел ещё пару недель назад. На топ менеджера я пока не походил. Но уже и не выглядел оборванцем. Одежда могла хорошо преобразить любую внешность. Вот и меня отглаженные рубашка и брюки в комплекте с новыми на вид, но уже разношенными туфлями (современные туфли нужно разнашивать – это стало для меня неприятным открытием), превратили во вполне обычного советского студента.

- Хватит любоваться на себя, Сашок, - сказал Пашка Могильный. – Мы уже на три минуты опаздываем.

***

Первый корпус общежития мало чем отличался от третьего. За исключение того, что по этажам здесь разгуливали не взъерошенные студенты, а не менее взъерошенные студентки. При виде нашей троицы девчонки замирали – взирали на нас с недоумением, как на привидений, вынырнувших из старого шкафа. Секунду спустя в их глазах появлялось любопытство и интерес. А ещё через короткий промежуток времени девицы вспоминали о своих причёсках и не накрашенных физиономиях – в панике прятались по комнатам, как те тараканы по углам, когда на кухне ночью загорался свет.

Нашу процессию возглавлял Пашка Могильный. Он шагал по коридорам уверенно, будто давно не считал себя в этих стенах лишним. Рукой он то и дело прикасался к карману пиджака, где лежал подарок – футляр с авторучкой (с золотым пером!). Славка Аверин лишь слегка отставал от приятеля. Свой подарок он уже вручил имениннице. Мне его не показывал, но о том упоминал Могильный – те самые уже пронесённые мимо строгой вахтёрши бутылки с «Советским шампанским». Славка нёс гитару, посматривал на девчонок. Рассматривал студенток и я – лениво плёлся позади приятелей.

Я не лукавил, когда говорил Пашке, что не хотел идти отмечать День рождения Фролович. Отношения с Ольгой у меня сложились не слишком дружественные. Причиной тому стала странная увлечённость моей персоной Светы Пимочкиной – она нервировала не только Аверина, но и Светину подругу (в этом мне признался Могильный). Фролович постоянно отпускала шпильки в мой адрес – я ей снисходительно прощал эти выходки (чем бы дитя ни тешилось…), что тоже раздражало Ольгу. Поэтому я имел чудесный повод остаться сегодня дома, полистать взятые в институтской библиотеке книги.

Студенческие посиделки не вызывали у меня никакого интереса. Я чувствовал отделявшую меня от первокурсников пропасть – почти сорок насыщенных событиями лет. Не находил желания флиртовать с семнадцатилетними девчонками (подобное действо имело запашок педофилии). Уже устал выслушивать рассуждения парней о мире и жизни, не хотел макать наивных советских студентов лицом в грязь реальности. Не видел необходимости делиться с сокурсниками своим жизненным опытом: воспитанные на примере Павки Корчагина советские комсомольцы его должным образом не оценят.

А ещё: я не желал пить спиртные напитки. В особенности те, что продавались в Зареченске. Водку я всегда считал лишь быстрым способом уйти от реальности – не тем напитком, который можно с удовольствием смаковать. Местное пиво признал негодным к употреблению – и «Жигулёвское», и тот, разбавленный водой напиток, который продавали в зареченский пивнушках (ходил туда неделю назад в компании соседей по комнате). Шампанское пока не пробовал, но я не уважал газировки и в прошлой жизни. О хорошем коньяке и вине Славка и Паша мне много рассказывали. Вот только меня этими легендарными «марками» пока не угощали.

***

В комнате девчонок я увидел на стене, поверх салатового цвета обоев, не портреты советских вождей, а цветные журнальные развороты с изображением по большей части неизвестных мне личностей (узнал только молодого Алена Делона и Юрия Гагарина). Пашка со Славой подобными картинками не увлекались – потому я не знал в лицо кумиров нынешней молодёжи. В остальном же девичье жилище походило на наше мужское логово: те же три кровати, столы и тумбочки. И одинокая лампочка у потолка в похожем на горшок плафоне.

Столы к нашему приходу сдвинули и сервировали разномастными тарелками и приборами (похожими на те, что я видел в институтской столовой). На тумбочке у окна приметил проигрыватель; крутилась пластинка – звучал чуть дребезжащий мужской голос: напевал простенькую, но бодрую песенку. Мою прошлую юность отделяли от нынешнего года два десятилетия. Потому я посчитал, что мне простительно не вспомнить имя и фамилию исполнителя песни. Если, конечно, в прошлой жизни я их слышал.

Главной задачей на сегодняшний вечер я посчитал борьбу со своими привычками. Дал себе зарок, что «постою в стороне» - не стану верховодить в компании молодёжи, попридержу лидерские замашки «на будущее». Выработанное за годы прошлой жизни умение руководить коллективом уже не раз за прошедший месяц давало о себе знать и мне, и окружавшим меня людям. Пашка и Слава за месяц жизни по соседству со мной привыкли мыть перед едой руки (хотя поначалу этому противились), вспомнили, что такое «правильный распорядок дня».

Воспринимал соседей по комнате если не как детей, то точно – как молодых работников. Которых следовало умело направлять, напоминать им о «целях и задачах компании». Поначалу отслужившие в армии парни пытались взять надо мной шефство. Но постепенно позабыли о своих первоначальных намерениях. Потому что это мне в итоге пришлось в быту присматривать за этими недорослями. Пусть я и старался не навязывать парням своё мнение. Те даже стали меня в шутку называть «папаша Усик».

Однако во всём, что касалось отношений с женщинами, Пашка и Слава с моим авторитетом не считались. Да я и не мог им дать нормальных советов. Уж очень сильно отличалось то, что считалось нормальным сейчас, от тех взаимоотношений с женщинами, к которым я привык в девяностых. Изречение «ночь, проведённая вместе, ещё не повод для знакомства» тогда мы не считали шуткой – нормой. А вот в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году большинству студентов Зареченского горного института эта фраза показалась бы кощунственной.

- Входите, мальчики, присаживайтесь. Ой! Какие вы красивые!

- С днём рождения!

Меня, Пашку и Славу девицы ещё у порога испачкали тремя разновидностями помады – поцеловали в щёки (причём, лобызания следовали с разной высоты – для едва ощутимого поцелуя Нади Бобровой мне даже пришлось приподнять щёку). Тут же заперли дверь в комнату (на ключ): то ли испугались, что мы сбежим, то ли опасались наплыва конкуренток. Нарядная и чуть взмыленная от суеты именинница поблагодарила нас за визит и за подарки (особенно Пашку – его она расцеловывала дольше и тщательней, чем меня или Славу).

- Девки, доставайте из-под одеяла картошку, накладывайте салаты, - скомандовала Ольга Фролович. – Мальчишки, режьте колбасу. Паша, открывай шампанское.

***

В девяностых годах я побывал на бессчётном количестве студенческих вечеринок в общежитии Зареченского горного института. Главной их отличительной чертой всегда было обилие водки, громкая музыка, шумные компании и стандартный набор салатов: рядом с тазиком оливье очень часто соседствовал таз с винегретом. В шестьдесят девятом году отсутствие на столе салата оливье смутило меня даже больше, чем мизерное количество спиртного (помимо «Советского шампанского» в комнате девчонок нашлась только подозрительная, на мой взгляд, бутылка портвейна).

В разговорах молодёжи я старался не участвовать, позволил верховодить за столом Пашке Могильному. Тот неплохо руководил вечеринкой. Уделял внимание всем девчонкам (в отличие от Славки Аверина, не спускавшего глаз с Пимочкиной). Не позволял хозяйкам комнаты скучать, подливал им в стаканы спиртное – сам на выпивку не налегал. Молодёжь обсуждала учёбу, перемывали кости преподавателям и сокурсникам (больше всего досталось Королеве), затронули темы космоса и Нового года. А вот политику обошли стороной, как и ситуацию в мире, и строительство коммунизма.

Нынешняя вечеринка отличалась от тех, из девяностых, отсутствием в разговорах сидевших за столами студентов обсценной лексики и упоминаний о сексе. Не услышал я и споров об извечной проблеме: кто «побежит за добавкой» (хотя две бутылки «Советского шампанского», даже при поддержке портвейна, казались мне очень уж скромной дозой спиртного для шестерых студентов). Могильный разлил по стаканам остатки шампанского (меня обошёл стороной: я всё ещё грел в руке первую порцию игристого вина, не уменьшившуюся и наполовину), откупорил портвейн – плеснул понемногу себе и Славке.

- Паша, давай сюда пустые бутылки из-под шампанского, - потребовала Света Пимочкина. – Не выбрасывай. Я завтра отвезу их домой. Мы в них томатный сок храним.

- Как это? – поинтересовался Аверин.

- Да очень просто, - ответила комсорг. – Заливаешь в бутылку ещё горячий сок, надеваешь на неё соску. Сок остывает – соска втягивается внутрь. Так его можно в погребе хоть год хранить. А твои родители разве так не делают?

Могильный выждал, пока Пимочкина спрячет пустую тару.

- За именинницу! – провозгласил он.

Мы поочерёдно звякнули своими стаканами о стакан Ольги Фролович, раскрасневшейся от вина и всеобщего внимания.

- За именинницу пьём до дна! – заявил Паша.

Грозным взглядом пробежался по лицам «собутыльников». Его послушались все, кроме меня – я лишь коснулся давно не пузырившегося напитка губами: чувствовал, что от трёх предыдущих глотков шумело в голове. Уже определил, что мой «предел» на сегодняшний день – сто граммов водки, или кружка пива, или же стакан шампанского. О пяти литрах пива «для разминки» в этом теле придётся забыть – во всяком случае, в ближайший год, пока не «наращу» массу.

- Ну а сейчас, - вновь взял на себя роль ведущего Могильный. – Именинницу поздравит наш талантливый музыкант Александр Усик. Он исполнит в честь неё песню… хорошую песню. Поприветствуйте маэстро Александра аплодисментами, товарищи!

Под звуки оваций я повернул голову в поисках «испанки» – Славка Аверин тут же сунул мне в руки гитару.

- Дорогая наша и уважаемая Оля!.. – заговорил я, увеличивая-ослабляя натяжение струн.

Шампанское всё же сумело добраться своими щупальцами до моего мозга (в очередной раз удивился, какой маленькой дозы спиртного хватало моему нынешнему телу, чтобы охмелеть). Я трогал струны – настраивал музыкальный инструмент (Аверин умудрялся одним своим прикосновением испортить настройку). Громким торжественным голосом произносил поздравление. Делал это больше для того, чтобы потянуть нужное для настройки «испанки» время, нежели чтобы впечатлить слушателей.

Но уже скоро отметил: опыт не пропьёшь. Не силился даже припомнить, сколько раз я толкал подобные речи на юбилеях у своих начальников и прочих «важных» людей. Нечто похожее на те пафосные, но проникновенные речи, я выдавал и сейчас. С поправкой на эпоху и обстоятельства. К былому опыту предвыборных речей за месяц добавилась соответствовавшая нынешней политической обстановке в стране словесная шелуха – сказались долгие часы, проведённые с «Лекциями по истории КПСС» в руках.

В обращенное к сокурснице поздравление я умудрился вплести не только дифирамбы её уму и красоте (хотя уделил им едва ли не половину выступления). Туда же по наитию добавил восхваление коммунистической партии и правительства. Упомянул успехи Советского Союза в освоении космоса. Отметил «весомый вклад» именинницы в выполнение плана по развитию народного хозяйства СССР на восьмую пятилетку. Отметил её как идейную комсомолку и «настоящего» советского человека.

Привёл в порядок струны – взглянул на обалдевшие лица слушателей. Самодовольно отметил, что не утратил способностей говорить красиво, много и на «правильные» темы. И что по-прежнему способен «пудрить головы» обывателям, особенно не напрягаясь. Мелькнула мысль, заняться в этой жизни политикой, стать комсомольским вожаком или же сделать карьеру партийного работника. «Об этом я подумаю завтра», - мысленно сказал сам себе. Заглянул в искрящиеся от восторга глаза комсорга Пимочкиной.

- … Именно молодежи предстоит настоящая задача создания коммунистического общества, - завершил я свой поздравительный монолог цитатой Ленина. – Ну а теперь, мальчики и девочки… обещанный подарок. Эту песню, Оля, я исполню только для тебя. Она немного похожа на сказку. Я не случайно выбрал именно её. А потому что желаю тебе прожить долгую и сказочно прекрасную жизнь в окружении большой, любящей тебя семьи и многочисленных верных друзей.

Заметил чуть затуманенный взгляд, брошенный Фролович в сторону Паши Могильного (увидел, как тот горделиво распрямил спину, всем своим видом являя иллюстрацию к моим словам о «любящем и верном друге»). Улыбнулся, вспомнив, как когда-то и я любил распушить перед женщинами перья; погладил подушечками пальцев струны. Проиграл вступление – дал время первокурсникам чуть отойти от моей длинной поздравительной речи и сосредоточиться на музыке.

- Я принёс тебе в подарок не тюльпаны, не жасмин…

Руки безошибочно вспоминали нужные аккорды – пальцы не заплетались. А голос Александра Усика легко выдавал правильные ноты. Акустика в комнате меня разочаровала. Сразу же понизил тон. В прошлой жизни я пел неплохо – вполне пригодно для дружеских вечеринок. Но теперь мне казалось (а судя по лицу Светы Пимочкиной – не только мне), что моё нынешнее исполнение сгодилось бы и для большой сцены. Я очень жалел сейчас о том, что не мог послушать себя со стороны.

Песню «Жар-птица» (группы «Браво») на стихи Вадима Степанцова я уже исполнял на дне рождения. И тогда – тоже для девушки (помнил тот вечер отчётливо, будто он случился только вчера). Пел «Жар-птицу» для своей будущей жены. Хорошо выступил: добился в тот раз нужного эффекта. О чём в последствии нисколько не жалел. Даже несмотря на печальное завершение моей семейной жизни. Ведь итогом тех отношений стало не расставание с женой, а мои сыновья – моя гордость.

- … Если ты не веришь в чудо…

Оля Фролович едва ли не впервые с момента нашего знакомства смотрела на меня если и не дружелюбно, то уж точно без антипатии. В мою пользу сыграло не только хорошее пение и правильный выбор песни, но и вскружившее девице голову спиртное. Ольга не ухмылялась, как поступала всякий раз при общении со мной – улыбалась: мечтательно, задумчиво. Я заметил, как пальцы Пашки Могильного будто невзначай прикоснулись к Олиной руке, что застыла на столе (Фролович руку не отдёрнула).

Надя Боброва тоже слушала моё пение. Застыла, распрямив спину и расправив мускулистые плечи. Чуть приоткрыла рот – её напомаженные губы поблёскивали на свету. Вот только Надя посматривала не в мою сторону, а на Аверина. Будто это Славка старательно тянул ноты, рассказывал о том, что принёс именно для неё чудесный подарок – перо жар-птицы. И будто не слушала моё пение, а смотрела в своём воображении чудный фильм с участием летящего на сказочной птице Вячеслава Аверина – улыбалась, покусывала от волнения губы.

- … В день ненастный, в час, когда…

А вот Света Пимочкина смотрела только на моё лицо. Рассматривала мои глаза и нос, губы и подбородок. Словно пыталась запечатлеть их в памяти. И от её пристального взгляда в моей груди тревожно сжималось сердце. В другой раз бы порадовался подобной реакции на моё выступление. Ведь даже тогда, в прошлом, моя будущая жена не смотрела на меня с таким восторгом и обожанием – как на идола. Но сейчас я в подобных восторгах не нуждался. Потому что сегодня не охотился на женские сердца.

К щекам и ушам комсорга прилила кровь. Света едва дышала, словно боялась спугнуть… чудо. А я допевал заключительный куплет и мысленно ругал и себя, и Пашку Могильного. Потому что сообразил: музыкальный подарок – не лучший вариант поздравления. Прежде всего – для меня. «Дурить» комсоргу первого курса голову не входило в мои намерения. Да и на планах Славки Аверина моё пение скажется не лучшим образом (как на отношении Славы к моей персоне).

«Вот такие пирожки с капустой», - промелькнула в голове любимая фраза.

- … И жар-птица прилетит со мной.

Проиграл завершение мелодии (не стал затягивать), накрыл струны ладонью. Старался не смотреть в глаза слушателей. Хотя краем глаза замечал лица студентов. Не сдержал довольную улыбку (всё же и мне не чуждо тщеславие). Поставил гитару на пол, рядом со столом. Сделал глоток из стакана – смочил пересохшее горло. Проделывал все эти манипуляции едва ли не в полной тишине: звуки проникали в комнату лишь с улицы и из коридора общежития – сквозь закрытую дверь.

- Ух, - выдохнул Пашка. – Хорошее поздравление, Сашок. Молодчина! После такого нужно срочно выпить. Как вы считаете, девчонки?

Ольга протянула ему пустой стакан.

- Давай, - сказала она.

Могильный плеснул портвейн в стаканы (мой не пустеющий вновь обошёл стороной).

- За именинницу! – провозгласил он. – До дна.

Спорить с ним никто не стал.

Пашка вылил в стаканы остатки портвейна.

- Не убирай! – сказала Фролович – указала на опустевшую тару.

- Тоже для сока? – спросил Могильный.

Ольга покачала головой. Исподлобья смотрела на Пашку. Улыбалась.

Мне её устремлённый на Пашу Могильного взгляд показался… взглядом кровожадного хищника.

- Будем играть в бутылочку, - заявила Фролович. – Все! И даже не спорьте со мной.

***

- Правила игры простые, - говорила именинница. – Да вы все их прекрасно знаете. Разве не так? Но для забывчивых… или для чуточку охмелевших, как я, всё же напомню.

Ольга накрыла ладонью лежавшую на боку бутылку из-под портвейна. Середину стола Фролович на пару с Могильным очистили от продуктов и посуды – освободили площадку для игры. Проделали это под аккомпанемент из возмущённого, но негромкого ропота Светы Пимочкиной (мне показалось, что комсорг разбубнилась больше из принципа, нежели от искреннего негодования). Очистили на столах едва ли не половину пространства. Посматривали при этом друг другу в глаза, точно заговорщики (после подобных взглядов на вечеринках в девяностых годах парочки обычно спешно искали укромное место, где смогут уединиться).

- Целуются только парни с девчонками, - заявила Фролович.

Улыбнулась, увидев показную радость на Пашкином лице.

- Замечательное правило, - сказал Могильный.

- Ну а в остальном – всё, как обычно… - сказала Ольга.

Заметила усмешку Светы Пимочкиной. Нахмурилась. Толкнула подругу локтем – несильно.

- Я имела ввиду: как положено по правилам! - сказала именинница.

Бросила взгляд на Пашку.

Могильный словно и не заметил её смущения – ободряюще улыбнулся.

- Крутим бутылку, - продолжила Фролович. – Вот так.

Она придала вращательное движение пустой таре из-под портвейна.

- Это пробный раз, - сказала она. – Он не считается.

Бутылка плясала на столе – выбросила на скатерть несколько капель.

Я, подобно другим первокурсников, заворожённо наблюдал за её вращением.

- Когда она остановится, - говорила Ольга, – укажет нам на девчонку. Любым концом: парни и девушки у нас сидят по разные стороны – на двух девочек одновременно не покажет.

Бутылка замедлилась. И, наконец, замерла.

Её горлышко смотрело мне в грудь – дно указывало на побледневшую вдруг Надю Боброву.

- Это несчетово, - повторила именинница. – А просто, чтобы всем было понятно.

- Нет, мы поняли, - сказал Паша.

- Видите? – спросила Оля. – Она показала на Надю. А значит, Надя первая бы у нас участвовала в игре. Крутим второй раз – выбираем парня.

Снова стрельнула взглядом в Могильного.

- Всё очень просто, - сказал Пашка.

Боброва и Аверин синхронно кивнули (Славка будто и не замечал Надиных взглядов). Я пожал плечами: в подобных детских забавах раньше не участвовал (представил, как бы к ним отнеслись в «моё» время – ухмыльнулся). Пимочкина поджала губы – выказывала недовольство происходящим (молчаливое). Она сложила на груди руки, будто открещивалась от задуманного её подругой безобразия. Хмурила брови. Смотрела на пустую бутылку, словно Троцкий на буржуазию.

- Сами решайте, как станете целоваться, - сказала Фролович. – Можете просто чмокнуть друг друга в губы. А можете… непросто. Помните, что это всего лишь игра. А поцелуй – её часть. Жениться или выходить замуж вас после него не заставят.

Она улыбнулась, взглянула при этом в глаза Паше Могильному, будто слова о поцелуях адресовала именно ему. Тот с серьёзным видом угукнул, решительно сжал кулаки. Мне почудилось, что Павел настраивался на предстоящую игру едва ли не как на свадебную церемонию; он даже побледнел от волнения. Я заметил проступившие на Пашкином лбу капли пота. Подумал, не потому ли Могильный так и не сбросил пиджак: боялся перед девчонками засветить влажные пятна на рубашке?

- Только целовать без всяких этих… гадостей! – сказала комсорг.

Пимочкина строго посмотрела мне в глаза, будто именно меня заподозрила в намерении поцеловать её по-французски. Откинулась на спинку стула, прицелилась в меня обёрнутой в нейлон коленкой. Я невольно представил подобный поцелуй – со Светой. Не удержался – передёрнул плечами, покачал головой. Потому что вдруг ощутил себя в шкуре совратителя малолетних: мерзкого, презренного существа. Заметил, как насупился Аверин. Светкин взгляд в мою сторону старосте тоже не понравился.

- Кто будет вращать? – спросил Слава.

Спрашивал он у меня и у Могильного.

Но получил ответ от именинницы.

- Конечно, я, - сказала Ольга Фролович. – Вам, мальчишкам, такие важные дела доверять нельзя.

Ольга вновь завладела пустой бутылкой, придвинула её к себе, обезопасив от чужих посягательств.

Невольно обратил внимание на её ногти – короткостриженые, неумело окрашенные красным лаком в тон помаде. Не увидел на них никаких рисунков, бисера или блёсток (Зареченск пока не обзавёлся бесчисленными «студиями ногтевого сервиса»). «Так выглядят руки простой советской труженицы», - промелькнула в голове мысль. Обладательницу подобных ногтей я скорее представлял с шахтёрской каской на голове или стоящей около станка на заводе, нежели за рулём новенького люксового автомобиля.

Именинница взглянула на подруг, кончиком языка притронулась к помаде на губах.

- Готовы? – спросила она.

Склонилась над столом – позволила гостям-мужчинам заглянуть в её декольте. Не удержался и я – бросил взгляд на женские прелести. Одобрительно хмыкнул. Посмотрел в декольте снова. И был вынужден признать, что комсомолка Ольга явила нам недурственное зрелище. Причём, наверняка, нарочно: уж очень шаловливо блеснули её глаза. Отметил, что Могильный и Аверин смущённо заёрзали на стульях, а Света Пимочкина недовольно засопела.

- Кручу! – сказала именинница.

Глава 19

Ольга азартно прищурила глаза. Придала пустой таре ускорение. Направленная не слишком умелой женской рукой бутылка подпрыгнула над столешницей, приземлилась с глухим стуком на скатерть и неуверенно завертелась. Шесть пристальных взглядов скрестились на её стеклянной поверхности. Студенты следили за вращением молча, с серьёзными выражениями на лицах. «Словно на экзамене», - подумал я. И тут же сообразил, что для того же Паши Могильного эта игра действительно может стать «тестом на пригодность».

Сразу несколько рук смяли скатерть, с силой сжали края столешницы. Разволновался и я – поддался общему настроению. Хотя причины для волнения и не видел (сколько их было в моей прошлой жизни этих поцелуев!). Отметил, как участился ритм сердца (не иначе как гормоны пошаливали). Дожидался остановки стеклянной тары, будто судьбоносного события. Напряжение в комнате нарастало с каждым проделанным бутылкой оборотом. Стеклянное горлышко вычерчивало в воздухе окружности – всё туже сжимая пружину нашего терпения.

Бутылка уже не вертелась, а устало вздрагивала. Но продолжала дорисовывать воображаемый круг. Я подавил желание надавить на стеклянную тару рукой – прижать её к скатерти, чтобы прервать ожидание. Заметил азартный блеск в широко открытых глазах студенток. Услышал справа и слева от себя шумное дыхание своих соседей по комнате. Бутылка замерла… но мы продолжали выжидающе на неё пялиться. Горлышко не дотянуло до Пашки – целилось мне в локоть. А вот дно смотрело на именинницу.

Фролович вдруг взвизгнула, захлопала в ладоши – заставила нас вздрогнуть и сбросить оцепенение.

- Я первая! – воскликнула Ольга.

Посмотрела на Могильного. С вызовом.

Мне почудилось, что подруги взглянули на неё с завистью. И в тоже время, обе с облегчением выдохнули. Улыбнулись… разочаровано.

- Ну? – сказала Фролович. – Кому повезёт целовать именинницу?

Пашка попытался ей ответить, но выдавил из горла лишь хрип. Закашлял, постучал себя кулаком по груди. Чем развеселил именинницу (та едва сдерживала смех). Потянулся за стаканом – залпом, словно водку, опрокинул себе в глотку почти двести грамм компота из сухофруктов. Мне подумалось, что из покрасневших ушей Могильного вот-вот повалит пар.

- Готовы? – сказала Ольга.

Водрузила руку на бутылку.

Пашка молча кивнул. Мы с Авериным проигнорировали её вопрос. Надя Боброва пожала плечами.

- Крути уже, - велела Пимочкина.

Она вновь откинулась на спинку стула и сложила на груди руки. Посмотрела на Пашу Могильного – с усмешкой на губах. А потом её взгляд, как намагниченный, вновь скользнул в мою сторону. Задержался на моём лице, не добрался до хмурого Аверина. Света уже не улыбалась – напротив: казалась сверхсерьёзной. Будто присутствовала не на студенческой вечеринке, а на экстренном заседании совета комсомольского актива. Отвлечься от разглядывания моих глаз комсорга заставила вновь заплясавшая по столу бутылка.

Подруги именинницы наблюдали за вертящимся указателем без волнения, но с любопытством. Мы со Славкой Авериным – следили за бутылкой с плохо скрываемым безразличием: целоваться с Фролович на глазах у Могильного никто из нас не стремился. Азарт и волнение присутствовали только на лицах Оли и Павла. Эта пока ещё неофициальная парочка смотрела на тару из-под портвейна, будто на перст судьбы. Сжимали кулаки, нервно облизывали губы, бросали друг на друга мимолётные взгляды.

Вращение в этот раз продолжалось недолго. Бутылка совершила около десятка оборотов. Замедлила движение. И, наконец, остановилась. Точно в том же положении, что и в прошлый раз: горлышко уставилось на мой локоть. Никто из сидевших за столом не двигался. Студенты пристально смотрели на бутылку, силясь взглядами придать ей ещё хоть чуточку ускорения. Я протянул руку и легонько щёлкнул ногтем по стеклянному горлышку. То вздрогнуло… и отвернулось от меня. Уверенно показало на Пашку Могильного.

- Повезло Пашке, - сказал я.

Спорить со мной не стали. Никто не обвинил меня в жульничестве. На Ольгу Фролович и на пунцового от смущения Павла посыпался град поздравлений. Я тоже влил свой голос в общий хор. Похлопал Могильного по плечу (нарочно скопировал его любимый жест). Громко (чтобы услышали все) заверил Павла, что целоваться не больно. Выразил уверенность в том, что он обязательно справится с возложенной на него задачей – как не боящийся трудностей советский человек и настоящий комсомолец.

Фролович первая вспорхнула со стула, отошла ближе к входной двери – туда, где было больше свободного пространства. Одёрнула подол платья, скромно поправила декольте. Наблюдала за неуклюже выбиравшимся из-за стола Пашкой с показным смущением (сцепила на уровне живота пальцы в замок, шаркала по полу туфелькой). Её глаза и губы блестели. Тусклый искусственный свет придал её светлым волосам золотистый оттенок. На лице девушки застыла улыбка.

Мы с Авериным не уставали подбадривать приятеля. Словно тот выходил на боксёрский ринг для участия в титульном поединке. Сыпали бесполезными советами. Призывали быть мужественным и «не посрамить честь шестьсот восьмой комнаты». Ольгины подруги тоже адресовали свои реплики лишь Могильному, предоставляя тому возможность «отдуваться» за двоих. Они советовали Пашке «не увлекаться», но в то же время обещали ему всяческие кары «если нашей подруге не понравится».

Комсомолец и комсомолка (оба не забыли нацепить на наряды значки) замерли в шаге друг от друга. Волосы Могильного походили на бронзовый ореол. Причёска Фролович напоминала фейерверк из золотистых искр. Пашкиного лица я не видел. На лице Ольги разглядел любопытство, лёгкий испуг и предвкушение… запретного. Молодые люди обменивались взглядами. Не обращали внимания на голоса приятелей. А будто бы прислушивались к биению собственных сердец.

- Давайте уже, - сказала Света Пимочкина.

Пашка чуть дёрнулся, шагнул вперёд. Ольга приподняла лицо, прикрыла глаза. Её грудь часто вздымалась, будто девица участвовала в забеге и мгновение назад совершила финишный рывок.

- Целуйтесь, - скомандовала комсорг.

Фролович положила руки на Пашины плечи. То ли собиралась того привлечь к себе, то ли хотела оттолкнуть. Могильный не стал дожидаться её решения, склонил голову… и своим затылком закрыл нам обзор.

- Эй! – воскликнул Аверин. – Нам ничего не видно!

Ни Ольга, ни Пашка на его крик не обратили внимания: были заняты. Я не услышал чавканья, каким озвучивали подобные действа в художественных фильмах (хотя представил, какую реакцию оно бы вызвало у подруг именинницы). Мог лишь вообразить, насколько решительно Павел подошёл к ответственному делу. Заметил, как руки Фролович подобно лапам птицы стиснули плечи партнёра. Увидел, что Могильный только и осмелился – прикоснуться руками к Ольгиной талии (к талии – не к ягодицам!).

Услышал тихий вздох Нади Бобровой. Та пристально взирала на целующуюся парочку, будто смотрела на большом экране увлекательную мелодраму – сочувствовала и сопереживала актёрам, воображала себя на их месте (не сложно было догадаться, кого именно она видела на месте Могильного). Она прижимала к груди (на вид – третьего размера) ладони… выказывала реакцию противоположную той, что я разглядел на лице плотно сжимавшей губы Светы Пимочкиной.

- Вы что там, приклеились? – спросила комсорг. – Прекращайте уже.

Её голос вернул слившуюся в поцелуе парочку на землю. Ольга оттолкнула Молильного – тот попятился. Выглядели они ошалевшими и испуганными, будто только что случайно выпили залпом по стакану этилового спирта. Ольга смотрела на Пашино лицо – никого другого пока не замечала. Я мог лишь догадываться, насколько смелым был Пашкин поцелуй. Но видел, что тот привёл именинницу в восторг: об этом буквально кричал направленный на Могильного затуманенный взгляд Ольги Фролович.

- Что-то вы слишком увлеклись… игрой, товарищи студенты, - тоном строгого преподавателя произнесла Пимочкина.

Ольга отвлеклась от лица Могильного – бросила чуть испуганный взгляд на подругу.

- Всё по правилам, - сказала она.

Мне послышался в её голосе вызов.

- По правилам, не по правилам, - пробурчала комсорг. – Может, на этом игру и закончим?

- Нет, - сказала сидевшая по правую руку от неё Надя Боброва. – Будем играть.

Раскраснелась, когда на её лице сошлись три мужских и два женских взгляда. Пожала плечами. Старалась не смотреть на Пимочкину.

- А что такого? – сказала она. – Мы же не закончили. Ведь правда?

- Конечно, - сказала Фролович.

Подтолкнула вытиравшего с губ помаду Пашку к столу. Потрогала причёску, словно заподозрила: та могла пострадать при поцелуе. Одёрнула так и норовивший взлететь к пояснице подол, стыдливо прикрыла ладонью глубокий горловой вырез на платье (мой взгляд нет-нет, да и заглядывал в него). Поспешила занять своё место радом со Светой Пимочкиной. Посмотрела на подруг невинно, будто не целовалась только что с мужчиной, а ходила поправлять макияж. Придвинула к себе бутылку.

- Тот, кто уже целовался, в игре больше не участвует, - сказала она.

Спорить с ней не стали.

- Продолжим, - объявила Ольга.

Вновь привела в движение бутылку.

***

Второй парой для поцелуя стали Аверин и… Боброва. Славка растерянно поморгал, когда горлышко бутылки, уже выбравшее минуту назад для участия в поцелуе Надю Боброву, указало ему в солнечное сплетение. Повода для сомнений стеклянная тара не предоставила – чётко показала, кого именно избрала в партнёры пытавшейся скрыть ликование Наде. Пимочкина и Фролович заулыбались, явно порадовавшись за подругу. Ещё не оклемавшийся от своего «мужественного» поступка Могильный выдавил скупую улыбку. Я сделал вид, что не заметил Светиного взгляда – пожелал Бобровой «удачи» (решил не бередить шутками рану Аверина).

Славка проявил себя, как настоящий герой. Не обидел комсомолку отказом. И не нарушил правила игры. Будто невзначай толкнул меня в плечо, выбираясь из-за стола (от комсорга не укрылся его поступок – Света нахмурилась, хлестнула по Славкиному лицу гневным взглядом). Едва ли не строевым шагом прошёл вслед за Надей на обозначенное предыдущей парой место для обязательного по правилам лобзания. Не устраивал из своих действий клоунаду и не гримасничал. Проделал всё по-военному правильно и чётко. Стремительно атаковал губами Надино лицо – заполучил трофей в виде алого отпечатка помады.

Мне показалось: Боброва не сразу поняла, что именно произошло. Она взмахнула руками – то ли чтобы оттолкнуть Славку, то ли собиралась того обнять (я заподозрил: Надя сама не поняла, что именно пыталась сделать). Но среагировать на по-геройски бесстрашный и стремительный выпад Аверина не успела. Лишь ошалело выпучила глаза, затаила дыхание. Взглянула Славке в лицо, слой румянца на её щеках стал гуще. Кончики пальцев девица прижала к губам, будто пыталась задержать там ощущения от поцелуя. Неуверенно улыбнулась. В её тёмных, почти чёрных глазах взметнулся вихрь счастья и восторга.

- Молодцы, - сказала именинница.

Посмотрела на меня и на Свету Пимочкину. Усмехнулась. Указала на «место для поцелуев».

- Идете, что ли, - сказала Фролович.

Я дождался, когда вернётся за стол Слава Аверин. И лишь тогда встал. Проигнорировал ворчание старосты. Языком сковырнул застрявший в зубах кусок колбасы. Поймал на себе панический Светин взгляд. Тот словно пытался меня остановить. И в то же время, призывал не останавливаться. «О женщины…» - мысленно произнёс я. Ощутил себя подонком и насильником малолетних. Комсорг побледнела, словно перед выходом на эшафот. Пожал плечами – показал ей, что «ничего не могу поделать»: правила есть правила. «Сама же станешь меня проклинать, если сбегу», - подумал я.

- А как же…

Пимочкина неуверенно показала на бутылку.

- Ты думаешь, она выберет кого-то другого? – спросила именинница.

Развела руками.

- Всё, подруга, - сказала она. – Только Усик остался. Я бы поискала тебе кого получше. Но для этого придётся бежать в третий корпус. В нашей общаге только бабы живут. А во втором – преподы и семейные. Хотя… Для тебя, Светочка… я разыщу даже Алена Делона. Вот только не сразу. Франция дальше, чем третий корпус. Подождёшь немного? Всего пару лет. Смотри только, не состарься за это время.

Ольга улыбалась.

Пимочкина фыркнула.

- Не смешно, - сказала она.

- А я и не смеюсь – сочувствую, - сказала именинница. – Прости, Светка. Кому-то должно было не повезти. Сегодня не твой день, подруга.

Она смерила меня взглядом (я уже встал на положенное место, повернулся к двери спиной). Подмигнул Фролович – та скривила недовольную рожицу. Ольга явно не пришла в восторг от моей внешности. Даже несмотря на то, что я был в новых туфлях и отглаженных брюках.

- Ты главное следи, Светик, чтобы он…

Фролович сделала вид, что задумалась.

- Обошёлся без всяких гадостей? – сказала она. – Так ты говорила?

Погрозила мне пальцем.

Пашка и Надя улыбнулись – Слава и Света нахмурились.

- Не смешно, - повторила Пимочкина.

Решительно встала со стула, разгладила складки на платье.

- Дурацкие у тебя, Оля, игры, - проронила она.

Сжала кулаки, вскинула горделиво голову, стиснула челюсти. Обошла стул – направилась ко мне с решительным видом, словно намеревалась влепить пощёчину. Зацокала по паркетному полу каблуками. Смотрела мне в глаза, будто силилась прочесть мысли. Я подбадривал её улыбкой, не забывая о том, что на меня смотрели все, кто находился в комнате. Славка прожигал меня завистливым взглядом. Пашка посматривал в мою сторону рассеяно, всё ещё переживая свой недавний поцелуй. Надя Боброва следила за мной равнодушно. Ольга Фролович иронично усмехалась.

Света замерла в двух шагах от меня. Спиной к прочим зрителям: я нарочно стал так, чтобы она укрыла лицо от взоров любопытных подруг. Туфли на каблуке сделали её одного со мной роста (может, и чуточку повыше). Я от подобного факта не комплексовал. Потому что в любом случае считал себя «на голову выше» окружавших меня и институте «детей». Рассматривал густые чёрные брови девушки, её покрытые толстым слоем туши ресницы, большие от чрезмерного слоя помады губы. Чувствовал запах Светиных духов. Видел, что Пимочкина волнуется. Но не заметил в её взгляде ни пренебрежения, ни отвращения.

А вот свой интерес к происходящему комсорг от меня не утаила.

Не сумела или не захотела?

«Покончим с этим фарсом», - подумал я. Шагнул к Пимочкиной. Привычным в прошлой жизни движением прижал свою ладонь к её спине, между лопаток (чтобы вдруг не сбежала). Прижал девичью грудь к своей (почувствовал сквозь ткань прикосновение похожего на бронежилет бюстгальтера). Увидел, как широко раскрылись Светины глаза. Не дал комсоргу опомниться – чмокнул её в приоткрытые губы.

Поцелуй получился беззвучным. Недолгим (едва ли не дружеским). И очень похожим на мой первый – тот, что случился ещё в детском саду, когда мне исполнилось пять лет (на этот безумный поступок меня тогда подбила красивая голубоглазая девочка из моей группы). Пимочкина взмахнула ресницами – высвободил её из объятий, ретировался на полшага назад. Взглянул на её малиновые скулы.

«Особым шиком сейчас было бы спросить: тебе понравилось?» - мелькнула в голове мысль. Прогнал её: схожая цветом лица со спелой ягодой юная комсорг не заслуживала издевательств от старого извращенца. Пимочкина отчаянно пыталась успокоить дыхание и осмыслить произошедшее. Я приветливо улыбался и размышлял о том, что мне не следовало сегодня пить – даже те несколько глотков шампанского.

- Поиграли и хватит, - громко сказала именинница.

Хлопнула в ладоши.

- Мальчики, сдвигайте к окну столы, освобождайте место. Надя, накрой полотенцем салат. Света… Света!

Пимочкина вздрогнула, отвела от меня взгляд, обернулась.

- Света, ставь ту пластинку, что взяла у мамы, - сказала Ольга Фролович. – Да здравствует музыка! Мальчики и девочки, пора нам потрясти набитыми животами. Будем танцевать!

***

Верхний свет погасили. Ему на смену пришло тусклое свечение настольной лампы. Из проигрывателя лилась ритмичная музыка. По паркету шаркали подошвами и постукивали каблуками туфли. Мои челюсти неторопливо перемалывали колбасу (я не гадал, входила ли в рецептуру колбасы туалетная бумага – молча жевал, запасаясь калориями). «Темнота – друг молодёжи», - вспомнил я. В одиночку сидел около стола, наблюдал за тем, как пятеро студентов выплясывали на маленьком пятачке между кроватями.

Не имел желания пускаться в пляс. Но не по причине своего фактически преклонного возраста. И не из-за того, что стеснялся выглядеть, как та лягушка, дёргавшая лапками под воздействием тока. А потому что разношенные (но не совсем) туфли всё ещё слегка натирали ноги и протирали носки. Штопать носки (при помощи иголки, нитки и столовой ложки) я научился ещё будучи первоклассником – мама устраивала мне трудотерапию. Но не представлял тогда, что в будущем (точнее – в прошлом) это умение окажется полезным.

Никто не уговаривал меня танцевать. Фролович и Бобровой не было до меня дела. Пашка ни на шаг не отходил от именинницы. Славка вился вокруг комсорга. Пимочкина тоже не пыталась «вытащить» меня на «танцпол». После игры в бутылочку Света выглядела смущённой, слегка «пришибленной». Будто школьница, что обнаружила на «тесте» две полоски. Изредка задумчиво посматривала в мою сторону. Но не рвалась со мной поговорить – с потерянным видом выплясывала рядом с Авериным.

Я уже покончил с колбасой, когда быстрые танцы сменились «медляком». Пашка и Слава тут же приклеились руками к талиям Ольги и Светы. Надя Боброва разочаровано вздохнула. Я не позволил девице нырнуть в пучину хандры – галантно пригласил её танцевать. Надя не отбивалась. Лишь печально вздохнула, согласившись с тем, что на безрыбье сойдёт и Усик. С удивлением обнаружил под её платьем не мягкие бока, а «жесткий» мышечный «корсет». Закружил девушку в танце, стараясь не смотреть на маячившие на уровне моих глаз губы.

От второго танца со мной Боброва отказалась (неужели от меня так сильно пахло колбасой?). Отправилась «поправлять макияж». А вот парни своих партнёрш из объятий не выпустили. Чему я порадовался: вернулся к столу, заглянул в миску с салатом. Рассеяно посматривал на спины и лица танцующих, монотонно помахивал ложкой. Отметил, что партнёры в парах выдерживали между телами «пионерское» расстояние (даже Ольга и Паша). Парни не давали воли рукам, а девицы не дразнили студентов «случайными» прикосновениями.

«Медленные» танцы чередовались с «быстрыми». Я не стремился участвовать ни в тех, ни в других. Подумывал о том, чтобы улизнуть с этой «детской» вечеринки и отправиться спать. В нынешнем теле сытость вызывала у меня сонливость. Хотя помнил, что не так давно (по моим ощущениям) с наполненным желудком приходилось полночи маяться от бессонницы. Прикрыл недоеденный салат полотенцем, прикинул удобный маршрут до двери – через шевелящийся под музыку частокол танцоров.

Сбежать не успел.

Потому что музыка вновь замедлилась.

Пимочкина прошмыгнула мимо загребущих рук старосты и решительно шагнула ко мне.

- Вставай, Саша, - скомандовала комсорг. – Будем танцевать.

Увидел, как в полумраке за Светиной спиной Надя Боброва подобрала оставшегося бесхозным Славку Аверина. Тот безропотно смирился со своей участью; бросил раздражённый взгляд не в лицо партнёрше – в мою сторону. Нахмурился, когда увидел, что Света ухватила меня за руку. В ответ на его недовольство я лишь пожал плечами. Не обидел комсомольского вожака отказом – поплёлся вслед за Пимочкиной на «танцпол», где уже покачивали бёдрами две парочки (Пашка пока не уступал мне или Аверину право танцевать с именинницей).

Тёплые руки Светы Пимочкиной легли на мои плечи. Запах духов защекотал мне ноздри. Я придерживал партнёршу за талию, следил за тем, чтобы не оттоптать ей ноги. Рассматривал в глазах комсорга отражение своего лица – Света стойко выдерживала мой пристальный взгляд. Молчала (хотя мне казалось, что она несколько раз размыкала губы, желая мне что-то сказать или о чём-то спросить). Я тоже не спешил начинать беседу: потому что все мои мысли были далеко – в третьем корпусе общежития, где я мог бы уже завалиться спать.

- О чём ты думаешь? – спросила Света.

- О тебе.

«Стандартный вопрос – стандартный ответ», - подумал я.

- Правда? И что ты обо мне думаешь?

- Ты хорошо танцуешь.

- Спасибо.

Губы комсорга обижено дрогнули.

Понимал, что Пимочкина надеялась на другой ответ, но предоставил право описывать её «неземную красу» Славке Аверину.

«Попридержи язык, Дима, и не вешай девочке лапшу на уши, - сказал я сам себе. – Сейчас не тот случай, когда нужно блистать красноречием. Угомонись, старый кобель».

- Ты… тоже хорошо двигаешься, - сказала Света.

«Я знаю», - хотел обронить я, но промолчал. Прикусил язык, чтобы не ляпнуть девчонке одну из своих «стандартных» фраз. Напомнил себе, что не ставлю цель, произвести на студентку впечатление или завлечь её сладкими речами в свои сети. Остановил руки, которые уже сместились девушке на спину и принялись опускаться ниже – вернул их на девичью талию. По выражению глаз Пимочкиной не понял, почувствовала ли она мой манёвр. Или почувствовала, но не поняла, где именно тот мог завершиться.

- А ты умеешь целоваться? – спросила комсорг.

«Какие интересные вопросы вертятся в голове комсомолки», - подумал я.

- Тебе не понравился мой поцелуй?

Света дёрнула головой.

- Нет… - сказала она.

Её лицо потемнело.

Почувствовал, как руки девушки сжали мои плечи – будто Пимочкина испугалась, что я сейчас сбегу.

- Я имела ввиду… - торопливо добавила она. – Это же было не по-настоящему! Просто игра.

Комсорг заглянула мне в глаза.

- А я спросила: хорошо ли ты целуешься… ну, когда взаправду.

«Хочешь проверить?» - так и просился на язык вопрос.

Но я его не задал.

- Никогда раньше не целовался.

Мысленно добавил: «Только позже».

- Не может быть. Папа говорил…

Света замолчала: то ли испугалась сболтнуть лишнего, то ли не захотела меня обидеть.

- Что сказал папа?

Я направлял движение нашей пары. Не давал волю рукам. И не прижимался к партнёрше – сохранял между нашими телами «приличное» расстояние. Повернулся спиной к настольной лампе, чтобы лучше видеть раскрасневшееся лицо Пимочкиной. Та разгадала мой манёвр. Но не воспротивилась ему – лишь смущённо опустила взгляд. Я смотрел на её ресницы, на тёмные полоски бровей, на плотно сжатые губы (вновь ощутил во рту вкус помады). Старался не замечать маячившую позади комсорга недовольную физиономию Славы Аверина.

- Папа рассказывал, что у вас там…

Замялась.

- Где, там? – уточнил я.

Вновь напряглись Светины пальцы на моих плечах.

- Ну… в интернате.

- Что, там у нас в интернате?

Света вздохнула. Словно уже пожалела, что затеяла разговор.

- Вы там… с девочками… целуетесь, - сказала она.

Посмотрела мне в глаза. Виновато, как нашкодивший пёс.

Я пожал плечами. Постарался выглядеть серьёзным.

Заявил:

- Некогда мне было целоваться. Я много учился. Не до глупостей было.

Спросил:

- Думаешь, легко после школы-интерната поступить в институт?

Света закивала – отражение настольной лампы в её глазах замигало.

- Папа сказал, что ты большой молодец, - заявила она. – Он говорил, что выпускники интерната обычно идут в училища. А многие – так и вообще: попадают…

Замолчала.

- В тюрьму?

Света мотнула головой.

- В институт после интерната пробиться сложно, - сказала она. – Очень! Так считает папа. Я говорила ему, что ты не такой, как другие. Что ты очень умный. И целеустремлённый…

Пимочкина улыбнулась, будто вспомнила разговор с отцом.

- Он сказал: такие, как ты – редкость, - заявила она. – Один из тысячи. Или даже один из ста тысяч!

Расстояние между нашими животами вдруг сократилось. Грудь девушки второй раз за сегодняшний день прижалась к моей. Только теперь – не по моей вине. Я в удивлении вскинул брови. Ощутил на губах тепло чужого дыхания. Посмотрел в широко распахнувшиеся глаза Пимочкиной. Рассмотрел в них испуг и… решимость. Не успел поинтересоваться у комсорга, почему она разговаривала обо мне с отцом. Потому что музыка смолкла. А громкий голос именинницы позвал нас пить чай.

***

За время танцев хмель выветрился из голов студентов. Вновь вспыхнул верхний свет. Ольга и Пашка разомкнули объятия («Мы просто танцевали»). Столы снова переместились в центр комнаты. Праздник вернулся в изначальное «пристойное» русло.

Пили чай. Ели торт. Вновь поднимали лишь «правильные» темы.

Именинница похвасталась, что родители подарили ей на восемнадцатилетие новый фотоаппарат («Зенит-Е – представляете?!»).

Славка Аверин рассказал о том, как у дружинников проходили вечерние патрулирования улиц (они с Пашей Могильным уже обзавелись значками, повязками и «корочками» народной дружины), поведал нам несколько занимательных историй.

А избегавшая смотреть мне в глаза Света Пимочкина рассказала, что не так давно милиция арестовала её соседа: тот оказался преступником.

- Ну… почти соседа, - сказала она. – Он жил на нашей улице, через несколько дворов от нашего…

***

Именно рассказ Пимочкиной я прокручивал в голове, когда вернулся из женского корпуса и с ещё мокрыми после душа волосами завалился на кровать. Сегодня, во время вечернего чаепития Света рассказала о том, что в прошлые выходные подслушала разговор отца с пенсионером, живущим в тридцать шестом доме по улице Александра Ульянова. Тот жаловался её папе, что милиция недавно привлекала его в качестве понятого – он почти два дня проторчал в огороде своего соседа, наблюдал за тем, как из грядок выкапывали не овощи, а «самые настоящие» человеческие кости.

«А мне он казался таким хорошим человеком! - сказала комсорг о Рихарде Жидкове. – Я и представить не могла, что он способен… сделать такое!»

«С Каннибалом – всё, - подумал я. – Комсомолец всё ещё под моим контролем. Кто там на очереди?»

- Гастролёр, - прошептал я.

Вспомнил о лежавшем в чемодане под кроватью обрезе. «Пять патронов. Этого хватит», - промелькнула в голове мысль. Даже мысленно не стал уточнять, для чего именно «хватит» винтовочных патронов: не позволял себе усомниться в правильности принятого решения. Не разрешил себе нырнуть в пучину сомнений. Уставился на покрытый трещинами потолок и попытался воскресить в памяти всё, что знал о Гастролёре: и собранные Людмилой Сергеевной Гомоновой в отдельную папочку сведения, и то, что я узнал об этом известном на всю страну маньяке из роликов и статей в интернете.

Глава 20

О Горьковском душителе (так Гастролёра называли журналисты) я помнил многое… но в то же время, очень мало такого, что действительно могло быть полезным для моей цели. А цель я себе поставил простую, как и в случае с Каннибалом: сделать так, что бы маньяк больше не мог убивать. Но в этот раз решил пойти по «простому» пути – лишить преступника жизни. Не задавался известным вопросом: «Тварь я дрожащая или право имею». Потому что в случае с Горьковским маньяком у меня не было сомнений в его виновности. Как и в том, что я обязан помешать ему убивать людей в будущем. «Дрожащая или нет – это уже дело десятое. Надо, Димочка. Надо».

Решил, что застрелю Гастролёра из обреза Рихарда Жидкова. Наличие огнестрельного оружия упростило мою задачу. Теперь мне не придётся разыгрывать сцены с «мальчиком из Каплеевки», втираться преступнику в доверие. Да и не буду ломать голову над тем, как доказывать виновность маньяка советским милиционерам. Прошлым жертвам Горьковского душителя помочь я не мог – только предотвратить будущие убийства. А значит, несколько выстрелов в спину и в голову маньяка прекрасно решат проблему. Стрелять в людей мне в прошлой жизни не доводилось. Но в случае с Гастролёром не сомневался: смогу.

Белезов Эдуард Иванович (имя маньяка я запомнил хорошо) проживал в городе Горький, который в прошлом и будущем называли Нижним Новгородом. Нюансы его детства и трудовой биографии моя память не сохранила. Зато я точно помнил, что в тысяча девятьсот семьдесят пятом году Белезов признался (признается?) в двадцати шести убийствах, в том числе и том, что совершил в Зареченске (а о скольких он «позабыл»?). Все его жертвы – молодые симпатичные женщины. Маньяк выбирал их именно по внешним данным; выслеживал, душил и насиловал. На протяжении девяти лет. Пока не попал в устроенную горьковскими милиционерами ловушку.

В этой реальности он попадётся в ловушку раньше. В мою ловушку – в смертельный капкан. Я не помнил точных сведений о первых жертвах маньяка – только их примерное количество (подсчитал когда-то, скольких он убил до командировки в Зареченск). Но я точно знал, где и когда Горьковский душитель окажется в ближайшее время. Седьмого ноября (в тот день в городе проходили демонстрации: советские люди отмечали главный праздник Советского Союза – День Великой Октябрьской социалистической революции) Белезов на пустыре около седьмой подстанции изнасилует и задушит женщину, санитарку из пятой городской больницы… если я ему это позволю.

Совсем не важно, почему Гастролёр приедет в город (что за командировка?). И не имело значения, смогу ли я доказать его причастность к уже совершённым убийствам (хотя… смог бы, но используя не оставленные на местах преступления улики, а послезнание). Да и как бы доказывал? Что говорил бы милиционерам? «Я пришелец из будущего, вы должны мне верить?» Представляю, куда бы подобные откровения меня привели – и в том случае, если бы мне поверили, и если бы посчитали меня сумасшедшим. Вот только я не собирался ничего никому объяснять. Белезов – больной на голову убийца и насильник. И я его вылечу – пятью выстрелами из обреза.

Седьмое ноября – памятная дата. Я не мог спутать её с другим днём и вряд ли смогу пропустить. У меня в запасе оставалось достаточно времени, чтобы к ней подготовиться. Я стучал по стене, каждым несильным ударом кулака отмечая пункты своего плана. Первое: исследую местность около седьмой подстанции – узнаю, где именно и как седьмого ноября устрою засаду. Второе: выясню, в какое время в пятой городской больнице заступали на смену санитарки (не торчать же мне около подстанции с обеда и до утра). И третье: явлюсь на встречу с маньяком в нужное место и время, обязательно прихватив с собой оружие. Вот и всё – ничего сложного.

***

Главное (на мой взгляд), что произошло в моей жизни до седьмого ноября – это то, что в октябре я получил первую в новой жизни стипендию (сорок три рубля, семьдесят пять копеек). Тому мне, из прошлой жизни, подобная сумма показалась бы ничтожно маленькой. Новому мне она… показалась такой же – мизерной. Потому что только плащ в советском магазине стоил девяносто рублей (две моих нынешних стипухи!). Махнул рукой на покупку пиджака и осенних ботинок. Но представил, сколько мне придётся копить на новое пальто – решил, что похожу зимой в том убогом, что унаследовал от Комсомольца.

Вот только это решение убрало лишь часть проблемы: ни зимнюю обувь, ни тёплую шапку, ни даже шарф я среди вещей Александра Усика не обнаружил. В копеечку мне влетела и покупка нового белья. Да и носки я не мог штопать бесконечно. «Хоть отправляйся грабить сберкассу», - подумал я, разглядывая полученные в институте богатства. Отметил: нужно жить в режиме жёсткой экономии, подъедать продовольственные запасы соседей. Но всё же решился с первой стипендии гульнуть: снова купил два кило кильки – потратил десять копеек, чтобы вкусом солёной рыбы заглушить горестные мысли.

***

После дня рождения Фролович я старался свести до минимума общение со Светой Пимочкиной. Делал всё от меня зависящее, чтобы лишний раз с ней не видеться и не разговаривать. Вот только комсорг мне в этом не помогала. Мчалась ко мне каждую перемену, словно звонок с урока был для неё сигналом к старту. И приводила с собой всё остальную компанию – Ольгу, Пашку, Аверина и молчаливую Боброву. Не забывала обо мне Пимочкина и в выходные дни. Каждую субботу привозила мне из дома то пирожки, то булочки. Я во время её визитов прятался на стадионе около школы (сбегал туда сразу после занятий на военной кафедре – не хотел оставаться с комсоргом в комнате наедине). За что получал нагоняи от прикормленной Светиными пирожками вахтёрши.

О субботних визитах Пимочкиной каким-то образом всегда узнавал Аверин (тот не оставлял попыток достучаться до сердца комсомольского вожака). Хотя я старался, чтобы от Светиных подношений (отказываться я от них и не думал) к воскресному вечеру не оставалось ни крошки. Играть в гордеца я не собирался (как и грабить сберкассы). Но и не видел смысла голодать, когда вкусную еду бесплатно доставляли едва ли не к порогу. Романтику я в отношениях с Пимочкиной не искал. Но и не ссорился с девчонкой по надуманным поводам (мне её ещё от маньяка предстояло спасти). И не подпускал её «близко к телу». Решил, что в отношениях с комсоргом мне хватит и пирожков – Славка пусть забирает её руку и сердце.

С соседями по комнате поддерживал приятельские отношения. Хотя и не смог влиться «третьим мушкетёром» в компанию недавних дембелей: сказалась реальная разница в возрасте (отсюда – разные интересы). Пашка и Слава всё больше времени проводили в женском общежитии, да в пивнушке. Я же оставался в комнате – читал и втихомолку штопал носки, зашивал расползавшееся от износа бельё. А ещё Могильный и Аверин по вечерам патрулировали город с повязками дружинников на руках – распугивали бравым видом хулиганов и зарабатывали бонусы перед институтскими чиновниками. Меня парни считали замкнутым и нелюдимым – объясняли моё поведение «интернатовским прошлым».

Сближаться с сокурсниками (помимо Пашки и Славы) я не пытался, но всё же старался не выглядеть белой вороной. Пожимал руки парням, обменивался с ними шутками, разговаривал о футболе. Здоровался с девчонками, старался каждую называть по имени, делал им комплименты. Отношение ко мне со стороны одногруппников в целом сложилось нормальное. Единственным исключением стала Альбина Нежина. Королева по-прежнему меня словно не замечала. Не здоровалась (даже в ответ), не улыбалась мне и не смотрела в мою сторону. Хотя с другими парнями была вежлива и приветлива. Недружелюбно она вела себя только со мной. И эту странность в поведении Королевы подметил не только я.

Среди первокурсников поползли слухи о том, что я чем-то обидел Нежину – давно, ещё во время вступительных экзаменов (потому этот случай и не стал достоянием общественности). Кто-то говорил, что я пытался к Альбине приставать (грубо, «по-детдомовски»), а Королева меня отшила. Другие твердили (у меня за спиной), что я у Нежиной что-то украл – доказать это Королева не смогла, но обиду не простила. Третьи же считали, что мне просто не повезло: случайно увидел, как Альбина целовалась с заведующим нашей кафедры – Нежина посчитала, что я нарочно за ними подглядывал. Ни одна из этих версий не казалась мне правдивой. И ни одну я не мог опровергнуть – даже перед собой: не знал, что происходило с Комсомольцем до второго сентября.

***

Я всё меньше тосковал по чудесам высоких технологий из будущего. Хотя во сне всё же иногда «шарился» по новостным порталам в интернете, переписывался в мессенджерах с сыновьями и бывшими коллегами по работе, искал в «Википедии» статьи о маньяках и о способах перевыполнить план по развитию народного хозяйства СССР на восьмую пятилетку. Это вместо того, чтобы смотреть эротические сны с участием знакомых комсомолок, как полагалось в моём нынешнем физическом возрасте.

В октябре я почувствовал себя настоящим советским человеком. Попробовал газировку из уличных автоматов (предварительно сполоснув стакан). Продегустировал квас из бочки (её частенько подвозили к детской площадке, что неподалёку от первого корпуса). Купил кефир в бутылке (всё же прав был Весельчак У из фильма «Гостья из будущего: я бы тоже «взял на борт» пару ящиков такого кефира) и молоко в пирамидальной упаковке. Испробовал и основные доступные нынешней молодёжи развлечения.

Вновь посетил в компании соседей по комнате ближайшую к общежитию пивную. Подивился тамошнему сервису (точнее, его полному отсутствию). Окунулся в незнакомую мне по прошлой жизни атмосферу (в подобных низкопробных заведениях я не бывал даже в девяностых). Попробовал почти не пенившийся напиток (запах пива у него был, а вкус – странный), послушал крики пышнотелой продавщицы (барменши?). Пашкина вяленая рыба мне понравилась – допить кружку разбавленного водой пива не смог.

Пострелял из пневматической винтовки в тире. Десять копеек пулька – развлечение не для бедного студента! Уложил три выстрела подряд в центр мишени (новичкам везёт), чем вновь заслужил восхищённый взгляд Светы Пимочкиной и похвалы от Могильного и Аверина. Пашка и Слава изъявили желание устроить турнир на звание «Самый меткий стрелок из шестьсот восьмой комнаты». Но я ни с кем соревноваться не стал: стрелять нахаляву совесть не позволила, а тратить на пульки деньги посчитал напрасным расточительством.

В будний день, после учёбы в институте, прогулялся я и в кинотеатр (Пашка и Ольга ходили туда едва ли не через день) – на «здоровский новый детектив». Увлечься детективным сюжетом не смог (как и не купил перед началом показа ведро с попкорном). С трудом высидел в зале до окончания сеанса (так и хотел во время просмотра прикрыть глаза и уснуть, но побоялся храпом испортить впечатление от фильма другим зрителям). Пришёл к выводу, что не созрел для современного кино – пока помнил атмосферу, что царила в кинотеатрах будущего.

***

С учёбой у меня проблем не возникало. Изучение немецкого языка продвигалось быстро и легко. Уже к середине октября я переводил примерно половину слов в текстах без помощи словаря. Возможно, сказывалось то, что Комсомолец изучал немецкий в интернате. Или же мне достались от него хорошие лингвистические способности – это в добавок к математическим и музыкальным. Я уже понял, что Александр Усик был талантливым парнем (не удивлюсь, если узнаю, что обнаружил пока не все его таланты). Тем печальнее было вспоминать, к какому жизненному финалу он в итоге пришёл.

«Лекции по истории КПСС» стали моей настольной книгой. Что сказалось на моих отношениях с преподавателем по этому предмету. После нескольких «политически грамотных» выступлений с кафедры на «правильные» темы я стал его любимчиком. Он частенько обращался ко мне с просьбой растолковать студентам те или иные «политические» моменты – я ни разу его не подвёл (всё же не один десяток лет практиковался «толкать грамотные речи» при начальстве). Профессор пророчил мне хорошую карьеру в будущем. Ставил меня в пример прочим студентам. А я пометил в голове, что одна «пятёрка» за экзамен уже практически у меня в кармане.

Физика на первой сессии считалась самым «страшным» экзаменом. «Автоматы» по этому предмету не ставили. И получение «минимальных» баллов не гарантировали. Да и преподаватель моему курсу достался строгий и принципиальный. Студенты передавали из уст в уста информацию о том, что ежегодно едва ли не каждому пятому экзаменуемому он выставлял «неуд». Вот только меня эти данные не смущали. Лекции по физике ложились в моей голове на уже хорошо удобренную почву. В прошлой жизни тоже зубрил этот предмет – а если я тогда что-то учил, то делал это основательно, не спустя рукава.

Проблемы намечались не с предметами. А с преподавателем по высшей математике. Феликс внёс меня в свой чёрный список; и вычёркивать из него не намеревался. Каждая практическая работа выливалась для меня в очередной конфликт с козлобородым доцентом. Я перестал сдавать выполненные работы первым – но Попеленский всё равно доставал мои работы из общей кучи, демонстративно перечёркивал их и громко объявлял, что «Усик – бэздарь». Говорил, что мне следует искать себе место в училище, потому что в институте таким бездарностям, как я, не место; уверял: зачёт ему я в конце года не сдам.

Поначалу я относился к выходкам Феликса с иронией. Потому что видел: мои знания по предмету значительно превосходили уровень, достаточный для обычного первокурсника. Задачки Феликса я решал едва ли не в уме. Ни одно из заданий в практических работах по вышке, что давал нам доцент, не вызвало у меня даже временных затруднений – я относился к ним, как к примерам для первоклассников. Справлялся с решениями за десятую часть отведённого на решение времени. Но вновь и вновь видел, как Виктор Феликсович решительно перечёркивал мою работу и громогласно объявлял: «Бэздарь!»

Мои «тёрки» с доцентом вскоре стали привычным делом. Я не пытался спорить с преподавателем: видел бесполезность подобного действа. Феликс наслаждался своими выходками (мне казалось: он с радостью спешил на занятия к нашей группе, потому что предвкушал, как снова перечеркнёт работу Усика). И получал едва ли не физическое удовольствие, вновь и вновь выкрикивая мне в лицо своё «бэздарь». Я поначалу усмехался в лицо доценту. Потом перестал реагировать на его действие. Но очередная забракованная Попеленским работа всё же пошатнула мою уверенность в своих знаниях.

Я выдернул из рук доцента свою перечёркнутую самостоятельную. И прогулялся на кафедру высшей математики – только лишь для того, чтобы выяснить: действительно ли мои знания столь хороши, как мне казалось (или Феликс всё же прав – я всего лишь самоуверенный бездарь). Вошёл в пропахшую табачным дымом комнату, увидел там двух увлечённых беседой преподавателей (учёные мужи обсуждали не статьи иностранных коллег в научных журналах и не проблемы, стоявшие перед советской интеллигенцией на пути строительства коммунизма – они выясняли, как раздобыть к новогоднему столу мандарины).

- Прошу прощения, что помешал, - сказал я, привлекая к себе внимание учёных. – Виктор Феликсович велел мне явиться сюда и отыскать кого-нибудь, кто разбирается в высшей математике.

- Попеленский? – спросил молодой лысый, как моя коленка, преподаватель.

- В высшей математике, говорите? – сказал его коллега – обладатель густой, наполовину седой шевелюры. – Здесь?

Мужчины переглянулись.

- Мы, как я надеюсь… обладаем некоторым набором знаний по математике, - сказал лысый (его лицо показалось мне знакомым: наверняка встречал его в Зареченском институте девяностых годов).

- Будьте любезны, молодой человек, уточните, по какой именно причине Фе… Виктор Феликсович вас к нам направил, - попросил обладатель наполовину поседевшей шевелюры.

Я протянул ему свою перечёркнутую работу по математике.

- Он хотел, чтобы на кафедре мне пояснили: где именно я допустил ошибку.

Лысый изобразил удивление.

- А почему Попеленский не сделал этого сам?

Я развёл руками.

- Виктор Феликсович сказал, что устал разговаривать с бэздарями.

Выделил интонацией букву «э» - скопировал манеру Феликса.

Седоволосый преподаватель недовольно пожевал губы, рассеяно взглянул на тетрадный лист. Чуть отдалил его от лица – попытался что-либо разглядеть на странице. Потянулся к карману (за очками?).

- Позволите, профессор?

Лысый принял из рук коллеги мою самостоятельную работу, пробежался по ней глазами. Вдруг приподнял брови. Взмахнул листом, поморгал, будто настраивал зрение. Вернулся взглядом в начало страницы – просмотрел мою работу уже не так поспешно, как в первый раз. Хмыкнул. Покачал головой. Бросил взгляд на коллегу, будто хотел поделиться с тем интересной информацией или пересказать шутку. Но промолчал – лишь снова хмыкнул. Посмотрел на меня.

- Что не понравилось в вашем решении Виктору Феликсовичу, студент? – спросил он.

- Не знаю, - сказал я. – Он просто объявил его неверным. И направил меня к вам.

- Хм.

- В чём же ошибся молодой человек? – спросил профессор.

Лысый ухмыльнулся.

- Ошибки в его решениях я не увидел, - сказал он. – Да и ответы… кажутся верными.

Пожал плечами.

- Должно быть, мои знания по предмету всё же… недостаточны, чтобы понять претензию Феликса к этой работе, - сказал он.

- Виктора Феликсовича, - поправил молодого коллегу профессор.

Протянул руку.

- Дайте-ка.

Он всё же извлёк из кармана футляр, надел очки.

- Так-с…

Профессор углубился в проверку моей работы. Шевелил губами, будто пытался проговаривать моё решение вслух. Водил по строкам на странице мизинцем левой руки (там у него был длинный, похожий на мини указку ноготь). Мы с лысым молча дожидались его вердикта (я стоял, вытянувшись по струнке – лысый вынул из пачки сигарету, закурил, придвинув к себе наполненную окурками пепельницу). Длинная стрелка на настенных часах в преподавательской комнате монотонно отсчитывала секунды.

- Так-с, - повторил профессор.

Он снял очки, посмотрел сперва на меня – потом на пускавшего в потолок дым лысого.

- Вы оказались правы, коллега, - сказал он. – Наших знаний, действительно, недостаточно, чтобы помочь молодому человеку.

Профессор взглянул мне в лицо.

- Ошибок в вашей работе я не нашёл, - заявил он. – Ваши решения и ответы верные.

Постучал по листу длинным ногтем.

- А почерк – так и вовсе: выше всяких похвал.

Профессор достал из лежавшей на столе пачки «Примы» сигарету – помял её между пальцами.

- Что же касается просьбы Попеленского… - продолжил он. – Могу вам лишь сказать, молодой человек, что он вас направил не на ту кафедру.

Закурил.

- Вам следовало обратиться со своей проблемой на кафедру психологии. Только там вам смогли бы пояснить поступок вашего преподавателя.

- Лучше – на кафедру психиатрии, - сказал лысый, ухмыльнулся.

- Вот только таких кафедр в нашем институте нет, - сказал профессор. – А нам, математикам, сложно понять, что именно Виктору Феликсовичу не понравилось в вашей работе.

Развёл руками.

- И уж тем более, мы с коллегой не сможем объяснить суть его претензий вам.

***

В конце октября я уже прикидывал, когда, куда и по какому поводу буду строчить кляузы на математика. Потому что понимал: Феликс вряд ли отступится. Он обещал «прокатить» меня «мимо зачёта» едва ли не на каждом занятии. И вряд ли откажется от выполнения своих угроз… без давления со стороны «инстанций». А лучшим поводом организовать «давление» всегда была вовремя и по адресу доставленная «бумага». Куда можно пожаловаться, я определился быстро – сходу придумал полдюжины адресатов, потом добавил к ним ещё пару (жалоб много не бывает).

А вот на что именно стану пенять в «кляузах» – тут мне было над чем задуматься. Потому что содержимое писем-жалоб на Феликса должно было нести в себе не только голословные утверждения и слёзные просьбы «разобраться», но и подтверждение самого факта творимой математиком несправедливости. Опыт бюрократической работы подсказывал: с написанием «бумаг» медлить не стоило. И в то же время я не находил весомого довода для жалоб. «Слова к делу не подошьёшь» - отказ Попеленского принимать у меня зачёт до «зачёта», мне виделся слабым доводом.

«Хоть бери и обвиняй его в сексуальных домогательствах», - думал я.

Моя озадаченность перед неумолимо приближавшейся зачётной неделей (сколько там осталось до конца декабря) стала очевидна и для окружающих. Света Пимочкина пыталась заступиться за меня перед Феликсом («Я же комсорг!»). Но тот отшил её, посоветовав задуматься о собственном зачёте: знанием математики Света не блистала. Я заявил Пимочкиной, что не нуждаюсь в защитниках – нарочно обидел девчонку этими словами, чтобы она выбросила из головы историю с Попеленским. Светка надулась. Но пирожки в субботу принесла. О чём вновь проведал Слава Аверин (я даже подумал проверить комнату на предмет установленных там «жучков»).

О моей назревавшей проблеме с получением зачёта по высшей математике староста заговорил со мной в понедельник третьего ноября.

- Эээ… Санёк, я могу тебе помочь с вышкой, - сказал он.

Случилось это, когда они с Могильным собирались на очередное вечернее патрулирование района – уже нацепили на плащи красные повязки и значки народной дружины.

- С вышкой я и сам кому угодно могу помочь, - ответил я.

Отложил в сторону конспекты по физике: почувствовал, что Слава затеял «серьёзный» разговор. Записываться в ряды народной дружины я не спешил (у меня были свои способы борьбы с преступностью) – отговаривался тем, что загружен учёбой. Потому часто по вечерам оставался один в комнате. Во время учёбы в девяностых это была бы прекрасная возможность водить к себе девчонок; ведь тогда было, как в том анекдоте: «есть чем, есть с кем, но негде». В шестьдесят девятом же у меня возникла проблема ещё и «с кем».

- Эээ… я говорю о зачёте, - заявил староста. – Могу тебе помочь его получить.

- Каким образом? – спросил я.

- Сейчас это не важно, - сказал Аверин. – Придёт время – узнаешь. До зачёта ещё далеко. Но способ верный, можешь мне поверить. Мне его парни со старших курсов подсказали. Они об этом Феликсе побольше нашего знают. Сами они так не делали… Но у нас получится – точно тебе говорю.

- Ну… помоги.

- Только у меня есть одно условие.

- Пимочкина?

Славка кивнул.

Таким серьёзным я его давно не видел – мне сразу расхотелось шутить.

- Да.

- Что ты хочешь, чтобы я с ней сделал? – спросил я. – Заставил в тебя влюбиться? Так не смогу: я не этот… не гипнотизёр.

- Отстань от неё, - сказал Аверин.

- Я?

- Да, ты.

Славка насупился. Напомнил мне моего младшего сына – то примерно с таким же серьёзным видом пытался поговорить со мной «по-мужски». Невольно вспомнил тот разговор, когда младшенький доказывал, что это я ушёл из семьи – бросил их ради… Не запомнил, что именно наговорила сыну обо мне моя бывшая жена. Обвиняла в супружеских изменах? Или в том, что променял семью на «пьянки с приятелями»? Слышал от неё разные версии. Помнил только, что о реальных причинах нашего расставания она детям не сказала.

Вздохнул.

- Я к ней и не приставал. И пирожки у неё не выпрашивал. Она их сама приносит – по собственной инициативе или по дурости.

- Поклянись, что отступишься от неё, - потребовал староста. – Поклянись! И считай, что зачёт по вышке уже у тебя в кармане.

Я вздохнул, покачал головой.

Старался не улыбаться.

- Чем ты меня слушал, Слава? – сказал я. – Сколько раз можно повторять одно и то же? Я не претендую ни на руку, ни на сердце Светы Пимочкиной – ни на прочие части её тела. Комсорг не в моём вкусе. Понимаешь? Мне нравятся другие девчонки.

- Такие, как Королева? – подал голос Паша.

Он вертелся около зеркала, укладывал расчёской свою рыжую шевелюру.

- Возможно, что и такие, как Нежина, - сказал я.

Пожал плечами.

Добавил:

- А Света Пимочкина – хорошая девчонка. Умная и красивая – с этим спорить не стану. Но она совершенно не интересует меня, как женщина. У меня на неё не сто… эээ… нет, и не будет никаких планов. Я вам об этом уже говорил. И повторяю снова. Кто её папа – меня тоже не волнует.

- Поклянись, - потребовал Аверин.

Смотрел на меня сверху вниз, пытался пригвоздить к кровати суровым взглядом.

- В чём? – спросил я. – В том, что Светка не в моём вкусе? Так и есть. Снова это повторяю. Запиши, чтобы не забыть. Чего тебе ещё от меня нужно? Спа… эээ… ходить я с ней не собираюсь. За это можешь не переживать. Но от её пирожков не откажусь – тут хоть режьте меня.

Могильный хмыкнул.

Слава махнул рукой.

Мне почудилось, что после моих слов он повеселел.

- Ешь свои пирожки, - сказал Аверин.

Кивнул на стол, куда вчера выложил гору газетных свёртков.

- Мамка тебе тоже пирог с рыбой передала. Съесть его нужно сегодня-завтра, чтобы не пропал. Она так сказала. Там ещё сало, копчёная рыба… и что-то ещё – я не смотрел. Ты лучше меня разбираешься, что можно долго хранить – что нельзя. Посмотришь.

Он поправил красную повязку на руке.

- А на счёт Феликса можешь не переживать: проставит он тебе в декабре зачёт, не отвертится. Вот это – я тебе обещаю.

Переглянулся с Могильным.

Парни усмехнулись – как те заговорщики.

- И кстати, мужики, - сказал староста, словно вдруг о чём-то вспомнив. – Спешу вас расстроить. Не получится у нас в пятницу махнуть на пикник – только не на этой неделе. Завтра и девчонкам об этом скажу. Потому что седьмого мы всей группой дружно пойдем на демонстрацию.

- Это ещё с какой такой стати? – спросил Могильный. – Нет, Слава, если не будет пикника, то я с отцом на рыбалку махну – на Михайловский ставок. Или поведу Ольгу в кино: в праздничные дни наверняка что-то интересное покажут. А может и в театр! Чего я на этих демонстрациях не видел?

- Меня сегодня в деканат вызывали, - сообщил Аверин. – По поводу грядущей годовщины Революции. И по поводу демонстрации. Велели провести с нашей группой беседу. Объяснить вам, что демонстрация седьмого ноября дело очень нужное и очень важное. И обязательное для всех студентов горного.

Пашка приоткрыл рот, собираясь возразить.

- А тех, кто на неё не явится – перед Новым годом лишат стипендии, - сказал староста.

Могильный выдохнул – словно сдулся.

- Вот гады, - пробормотал он.

Слава развёл руками – будто говорил: «Ну а я что могу сделать?»

***

Вечером шестого ноября я дождался, пока Аверин и Могильный уйдут на очередное патрулирование города, запер на ключ дверь комнаты. Достал из-под кровати чемодан, вынул из него свёрток с обрезом – развернул плед. Убедился, что укороченная с двух сторон винтовка системы Мосина мне не приснилась. Не держал её в руках с того дня, как вернулся от Каннибала – стал уже сомневаться, действительно ли хранил среди своих вещей огнестрельное оружие, или то были мои фантазии.

Обрез выглядел настоящим. Как и запах оружейной смазки. Я погладил рукой гладкую поверхность древесины. Подушечками пальцев ощупал вмятины на ложе. Провёл пальцем по стволу – там, где остались следы от крепившейся раньше на винтовке прицельной планки. Планка сейчас отсутствовала. Да она и не была мне нужна. Даже не думал изображать снайпера, как там, в тире. Из обреза я собирался стрелять почти в упор – по большой мишени: помнил, что Горьковский душитель был крупным мужчиной.

Высыпал из платка на плед патроны. «Калибр семь шестьдесят два». Такие же патроны я использовал при охоте на кабанов, когда ездил со своими начальниками в заповедник. Вот только тогда у меня была винтовка с оптикой. Да и патронов побольше, а не жалкая кучка, как сейчас. Пересчитал боеприпасы, коснувшись каждого взглядом. Пять штук – одинаковые, как близнецы. Отодвинул затвор. Один за другим стал загонять патроны в магазин. Не спеша, но уверенно. Подумал: «Пяти выстрелов мне завтра будет более чем достаточно».

Глава 21

Утром седьмого ноября, зевая и недовольно ворча, мы прошли по привычному для нас маршруту – к институту. Именно там строились в колонны студенты Зареченского горного для участия в массовом шествии в честь главного в Советском Союзе праздника – Дня Великой Октябрьской социалистической революции. Во двор института мы явились одними из первых. Славка, как староста, возглавлял нашу процессию, состоявшую из трёх хмурых комсомольцев и трёх не выспавшихся комсомолок.

Все лавочки около института оказались заняты (мы явились всё же не первыми). Наша компания прогулялась к бюсту Ленина – решили дожидаться одногруппников около него. Староста и комсорг вскоре бросили нас, помчались к входу в главный корпус института – каждый по своим делам. Укутанная в плащ с приподнятым воротником Оля Фролович повисла на локте Паши Могильного. Невозмутимо озиравшаяся по сторонам Надя Боброва мой локоть проигнорировала (меня это не расстроило).

К возвращению «лидеров» наша группа собралась около памятника вождю мирового пролетариата почти в полном составе. Подошла к нам и вечно свежая и улыбчивая Альбина Нежина – квартет нарядных парней (все в костюмах, при галстуках) тут же бросился к ней навстречу. Королева обменялась с одногруппниками приветствиями. И лишь меня вновь обделила вниманием. Да я и сам бы на себя не взглянул. В своём единственном полосатом свитере выглядел бедным родственником в окружении расфуфыренных студентов.

Явились Пимочкина и Аверин – раздали нам плакаты с кричащими крупными надписями, флажки и уже надутые воздушные шары. Мне достался один флажок и красный шар. Славка велел держать его крепко, словно боялся, что шар унесёт меня в небо, как того Пятачка в мультфильме. Могильный и Аверин развернули большой транспарант, гласивший: «Великому Октябрю слава!» Фролович прочла эту надпись вслух, усмехнулась и сказала: «Великому Октябрю не только Слава, но и Паша». Пимочкина погрозила подруге пальцем.

***

Около института мы стояли почти до полудня – ждали, когда «появится наше окно». Колонны советских граждан с транспарантами, флагами и портретами вождей Революции проходили по проспекту Ленина нескончаемым потоком. Нарядные, шумные, весёлые (некоторые, как мне показалось, уже «навеселе»). Следовали к Площади Революции – от Зареченского горного института до неё нужно было ехать четыре остановки на автобусе… или идти пешком, как предстояло нам. Со стороны это массовое перемещение людей выглядело впечатляюще. Я следил за ним с интересом. В прошлой жизни я подобные людские массы наблюдал только по телевизору – во время парадов на Красной площади в Москве.

Наше место в этой длинной, состоящей из людей и плакатов змее было за колонной Зареченского педагогического института – перед студентами Института культуры имени Крупской. О приближении окна нам минут за десять сообщил Слава Аверин – он уловил чей-то сигнал. Студенты после слов старосты радостно загомонили; забили копытами в предвкушении скорой развязки, да и чтобы согреться: ноябрь в Зареченске вполне походил на нормальный осенний месяц – температура ночью опускалась до пяти градусов, из ртов утром шёл похожий на табачный дым пар. Ряды демонстрантов подровнялись, шары и флажки устремились к небу, расправились транспаранты. Как только среди демонстрантов появилась растяжка с надписью «Зареченский педагогический институт имени Ленина» - атакующие колонны студентов-горняков ринулись на проспект.

Прямо передо мной маячил затылок Альбины Нежиной. Королева помахивала красными флажками, покачивала заплетёнными в косу волосами, виляла бёдрами. Рядом с ней вышагивал обновившийся отряд её воздыхателей и телохранителей. А я нисколько не жалел, что шёл позади Альбины: отсюда мог по достоинству оценить её обтянутые в ткань штанов ягодицы – Нежина словно специально ради меня нарядилась не в плащ, а в короткую куртку. Пристроившаяся по правую руку от меня Света Пимочкина уловила направление моего взгляда (в отличие от большинства парней я пришёл не в очках с тёмными стёклами). Нахмурилась. Пробурчала в адрес Королевы что-то неразборчивое, но наверняка не хвалебное. Словно случайно толкнула меня локтем – заставила задрожать соединённый тонкой лентой с моей рукой красный шар, так и рвавшийся ввысь.

Безоблачное небо, застывшее в зените яркое солнце, улыбки на лицах студентов, то и дело звучавший радом со мной смех, аппетитная попа Альбины Нежиной. Все эти приятные факторы отвлекали меня от мрачных мыслей (ведь сегодня седьмое ноября – тот самый день, к которому я давно готовился) и улучшали моё настроение. Невольно подумал о том, что примерно в такой же весёлой компании, только первого мая тысяча девятьсот семидесятого года, шёл по этому же проспекту Александр Усик – Комсомолец. Нёс сумку с бомбой, на которую никто не обращал внимание. Собирался убить и покалечить своих товарищей. И готовился умереть. Светки Пимочкиной рядом с ним тогда не было. А вот Славка и Пашка наверняка тогда шагали поблизости от него. А значит тут же были и Фролович с Бобровой. Возможно… и Королева.

Я представил, как поражающие элементы бомбы впиваются в ноги и спину Альбины Нежиной. И попадают в бок Славки Аверина, уже пострадавшего в этом году от пуль китайцев. Мысленно обозвал Комсомольца «больным ублюдком». Пять человек погибло, вспомнил я. «Пятеро, - подумал я, – это только убитых». Но наверняка что-то долетело и до Оли Фролович – то, что не попало в тело Пашки Могильного. Получила свою долю «счастья» и широкоплечая Надя Боброва. Кто-то из них после той первомайской демонстрации стал инвалидом. «А что если после двадцать пятого января настоящий Александр Усик вернётся в своё тело? – промелькнула в голове мысль. – Что если меня сюда забросило именно с целью спасти Пимочкину? Я отправлюсь на небеса… Или куда-то ещё. Захочет ли Комсомолец в мае… и в этой реальности поиграть в бомбиста?»

***

Студенты прошлись по проспекту в хорошем настроении. Словно все явились на демонстрацию по собственному желанию, а не из страха лишиться декабрьской стипендии. «А вот идут студенты знаменитого своими выпускниками не только в Советском Союзе, но и во всём мире Зареченского горного института…» - прозвучало из динамиков на площади Революции, когда наша колонна подходила к деревянным трибунам, откуда на нас смотрели «отцы» города. Я оценил расстояние до хлопающих в ладони серьёзных мужей. Усомнился в том, что Комсомолец всерьёз рассчитывал ранить кого-то из этих партийных и комсомольский боссов.

Но их внимание студент и уже не комсомолец Саша Усик к себе, без сомнения, привлёк. С трибуны наверняка хорошо просматривалась площадь. А значит, высокое начальство лично смогло (или сможет) лицезреть последствия майского взрыва – того, который пока не случился. Дружным «ура» студенты горного ответили на прозвучавшее из динамиков приветствие: когда и что кричать первокурсников заранее проинструктировала комсорг Пимочкина. Я кричал вместе со всеми – с удовольствием и почти искренне, не в последнюю очередь потому, что на этом праздничная демонстрация для меня завершалась.

Я всё же позволил красному шару устремиться в небо. Тот полетел не в одиночку, а в составе целой стаи. Увидел разочарование на лице Пимочкиной – запоздало сообразил, что у Светы на мой шар могли быть иные планы. Но благодарность во взгляде Аверина напомнили мне о том, что у любой медали всегда две стороны. Ведь Славка наверняка подумал, что я не отдал комсоргу шар, чтобы не злить соседа по комнате. Я отыграл дурачка: сделал вид, что не заметил бушевавших рядом со мной страстей. Глазами попрощался с попой Королевы, прикинул, каким маршрутом вернусь к общежитию: на проспекте Гагарина колонны рассеивались.

Ни Пашка, ни Слава возвращаться в общежитие не собирались. Они планировали вместе с девчонками посетить какой-то магазин, где продавали молочные коктейли; уговаривали меня присоединиться к их компании. Но я составил на сегодня распорядок дня, отклоняться от него не собирался. Воспользовался тем, что староста и комсорг отвлеклись (собирали флажки и транспаранты) – шмыгнул в сторону, затерялся в толпе. Дворами поспешил к общежитию. В ближайшие часы в моём расписании значилось много важных дел (в том числе: пообедать). Тратить время на дебаты с приятелями я не имел желания.

***

Выяснил, что санитарки в пятой городской больнице заступали на дежурство в двадцать часов. А значит, убитая в моём предыдущем прошлом санитарка вряд ли шла на работу раньше восемнадцати ноль ноль – в это время я и собирался засесть в засаду. Промежуток между шестью и восьмью часами вечера определил, как наиболее вероятное время встречи Горьковского душителя со своей жертвой. Склонялся к мысли, что преступление произошло (произойдёт) в промежутке между девятнадцатью и половиной восьмого вечера. Но всё же решил перестраховаться – дежурить на месте пока несовершённого преступления с шести.

Оружие я вновь обернул пледом – бережно и аккуратно, словно пеленал ребёнка. Проследил за тем, чтобы не выглядывали ни дуло, ни обрубок приклада; и чтобы силуэт свёртка не стал узнаваем. Снял со стен в комнате верёвку, на которой обычно сушил бельё, обвязал ею упаковку. Сплёл красивую ручку (в детстве увлекался макраме) – чтобы нести обрез в горизонтальном положении: так моя ноша будет выглядеть безобидно, не станет привлекать внимание. Нарочно запланировал все эти действия на время после демонстрации – чтобы работать спокойно, не опасаясь неожиданного возвращения Пашки или Славы.

До пятой городской больницы доехал на автобусе. То была следующая остановка после «Пушкинского парка», где буду зимой спасать Пимочкину от «маньяка с молотком». В праздничный день пассажиров в общественном транспорте было не меньше, чем в будни – и всё шумели, суетились, спешили, будто опаздывали на работу. На мою ношу пассажиры автобуса не обращали внимания. Лишь нещадно пинали её бёдрами и коленями – устроили сконструированному генерал-майором Мосиным изделию проверку на прочность. За целостность обреза я не переживал – только за сохранность своей одежды: иного свитера, кроме этого полосатого, у меня не было.

Выбрался из автобуса на остановке. С удовольствием вдохнул пропахший выхлопными газами воздух. Волнения не чувствовал – лишь радость от того, что покинул набитый людьми салон. Всё больше скучал по своему оставшемуся там, в будущем, автомобилю. Испытывал угрызения совести от того, что когда-то ругал своего железного коня за «нескромный аппетит». Представил, как выглядел бы сейчас мой внедорожник в окружении дребезжащих порождений советского автопрома – ухмыльнулся. Но всё же отметил, что с нынешними доходами студента вряд ли потянул бы обслуживание того прожорливого монстра.

В прошлом месяце я дважды прошёл путь от здания больницы до проспекта Гагарина. Именно тот путь, каким сегодня будет идти санитарка – мимо седьмой подстанции. В первый раз я прогулялся, чтобы убедиться: другого пригодного для совершения преступления места, кроме того самого пустыря, на маршруте от проспекта до больницы не было. Ограбить и убить жертву можно было на многих участках того маршрута: оживлённого движения пешеходов я там не заметил – проблемы со свидетелями у преступника не возникло бы. Но другого удобного места, где Горьковский душитель мог бы изнасиловать жертву, кроме пустыря я не обнаружил.

Снова прошёлся по неровному асфальту тротуара, вдоль потрескавшегося белого бетонного забора уже вечером. Чтобы понять, как именно будут освещать путь преступника фонари, и узнать, проникал ли их свет на поросший пожелтевшими сорняками пустырь и на место моей будущей засады. Работающих фонарей на участке между проспектом и больницей увидел всего несколько. Провал в заборе, за которым начинался заваленный строительным мусором и поросший сорной травой участок земли между кустами и подстанцией, так и вовсе освещался ночью лишь луной – ближайший светлый островок заканчивался в пяти метрах от него.

Место для засады на Горьковского душителя я приметил в двадцати метрах от входа на пустырь – за высокими полудикими кустами шиповника. Грязный бетонный забор прикроет меня со спины (кусты не позволят моей фигуре выделяться на его фоне). Надеялся, что седьмого ноября не пойдёт дождь. И что к началу ноября шиповник сохранит хотя бы часть листвы – пусть и увядшей. Тогда меня невозможно будет заметить с дороги, хоть высматривай в упор. А вот дорога и тротуар для меня будут, как на ладони: всего в двух десятках метров от места моей засады находился рабочий фонарь – его свет никому не позволит проскользнуть мимо меня незамеченным.

Уже на подходе к пустырю я скрестил пальцы. Но не потому, что боялся опоздать. До восемнадцати часов оставалось почти двадцать минут (хотя на небе уже угасал закат). Я сомневался, что санитарка любила свою работу так сильно, что помчится на смену за два часа до положенного по расписанию времени. Переживал сейчас по другому поводу. Уж очень удобное я подыскал место для своей засады. Укромное. Теперь боялся, как бы его не посетили в предыдущие дни с целью не поймать маньяка, а «сходить в кустики». Мороза пока не было – неприятные запахи могли сильно осложнить мне «пребывание на посту».

На пустырь я всё же заглянул. Обошёл его вдоль и поперёк (фонаря у меня не было) – едва ли не наощупь убедился, что не опоздал (о бездыханное тело не споткнулся). Запоздало сообразил, что провал в заборе не очень-то и виден вечером с дороги. А значит, что маньяк тоже заранее обследовал этот маршрут и запланировал, где именно расправится со своей жертвой. Вот только он вряд ли будет прятаться в засаде: скорее последует за женщиной от автобусной остановки, чтобы заранее не вспугнуть жертву, выбираясь из кустов. «Нормальные люди вечером по кустам не прячутся, - подумал я. – Только охотники на маньяков… и засранцы».

К месту засады свернул по заранее примеченной тропке – та вела к очередному «окошку» в заборе (прикрытому досками – отодвинуть их я в октябре не смог). Вдоль забора прошёлся к кустам шиповника. Всматривался под ноги, чтобы не вступить в мину биологического происхождения – где-то такая была: об этом говорило моё обоняние. Добрался до облюбованного ещё в прошлом месяце пяточка за кустами, убедился, что там безопасно (даже ветер не приносил сюда неприятные запахи). Выглянул через просвет в кустах – туда, откуда со стороны проспекта Гагарина ждал появления женщины и маньяка. «Фонарь светит, - отметил я. – Замечательно».

От проезжей части проспекта меня отделяли примерно пятьсот метров. Но шума от проносившихся там автомобилей я не слышал. Всего в полукилометре от центральной транспортной артерии города я стоял за кустами в полной тишине. Будто посреди безлюдной степи. Не слышал ни человеческих голосов, ни лая собак. К вечеру смолкли и птицы. А вот насекомые не подавали голосов: не иначе как вымерли от холода. Пар у меня изо рта не шёл. Но ветерок холодными пальцами приглаживал мне волосы, так и норовил забраться за ворот. Я передёрнул плечами, размял пальцы; дождался, когда глаза привыкнут к полумраку.

Снял со свёртка верёвку, гирляндой повесил её на куст. Развернул плед (достал обрез и будёновку) набросил его себе на плечи: предчувствовал, что иначе замёрзну в своём свитере (полосатый свитер я использовал «на все случаи жизни» - в нём я ходил в институт, в нём же отправился охотиться на маньяка). Укороченную с обеих сторон винтовку системы Мосина уложил, как на полку, на ветки шиповника – те прогнулись, но удержали обрез. Повязал на шею белый платок, натянул на голову суконный шлем с коротким козырьком и красной звездой – решил повторить маскировку, что использовал при «охоте на Каннибала».

Вздохнул. Скрестил на груди руки. Приготовился к долгому ожиданию.

***

Не стал мудрить со сценарием охоты. Постарался не усложнять себе задачу. Составил план по принципу: «пришёл, увидел, победил». Примерные время и место будущего преступления знал. Поэтому не боялся опоздать. Понимал, что преступник и его жертва появятся со стороны проспекта Гагарина – оттуда, где светил фонарь. Замечу я их заблаговременно. Фото маньяка я в интернете видел. Вот только было это давно. Поэтому сомневался, что узнаю Белезова, когда увижу его «вживую». Лакмусовой бумажкой послужит та самая санитарка. Придётся женщине всё же пережить несколько неприятных мгновений. Я подожду, когда на неё набросится маньяк – только после этого стану действовать.

В идеале было бы подождать, пока санитарка потеряет сознание. И лишь после этого начинать пальбу в её обидчика. Но я так и не воскресил в памяти, когда Горьковский душитель насиловал своих жертв – до или после их смерти (не помнил, чтобы в статьях или интернетовских роликах упоминали подобные подробности). Поэтому опасался пропустить момент, когда женщина лишится сознания навсегда. Потому и затеял вновь маскарад с платком и будёновкой – пусть они станут главными моими приметами, которые запомнит испуганная дамочка. Альтернативу свитеру я не нашёл. А вот штаны я нацепил ещё те, что были на мне во время обезвреживания Каннибала. Не так будет жалко, если сгоряча изорву их о колючие кусты.

Белезов, по моим прикидкам, набросится на санитарку в паре шагов от дыры в заборе – той, через которую узкая тропка вела к пустырю. За пару секунд он её не задушит (шеи маньяк своим жертва не ломал – смотрел женщинам в глаза, «наслаждался» их предсмертным испугом). А там уже подоспею я. Выстрелю мужику в бок (чтобы не задеть санитарку). Потом ещё пару раз – куда посчитаю удобным. Ну, и напоследок – сделаю парочку контрольных выстрелов. Проделаю свою работу на манеру киллеров из девяностых годов. Быстро, кроваво, шумно, но эффективно. Пока слегка помятая Гастролёром женщина оклемается, я уже буду далеко. Вытру с обреза свои отпечатки – брошу его в приоткрытый канализационный люк (видел его сегодня). Вот и весь план.

- Гениально, - пробормотал я.

Шмыгнул носом. Полупустой желудок тоскливо урчал (негромко – с дороги его не услышат). Плед – не пончо: он так и норовил соскользнуть с плеч. Но хорошо защищал от осеннего ветерка спину. Надетые на ноги три пары несколько раз штопаных носков не позволяли зябнуть ногам (новые туфли обувать не стал – натянул старенькие, убогие, но хорошо растоптанные). Отворот будёновки закрывал уши и шею. Я сдвинул рукав, но не сумел рассмотреть положение стрелок на циферблате невзрачных, доставшихся в наследство от Комсомольца часов. Прикинул, что стою в засаде уже около часа (три четверти часа так уж точно!). Сунул в карман озябшие пальцы. Переступил с ноги на ногу. Всё отчётливей замечал, что волнуюсь.

***

«Где они?!» - так и хотелось мне воскликнуть. Поправил на плечах плед. Будь у меня фонарь или зажигалка – давно бы посветил ими на циферблат часов (чудилось, что отметку восемь часов вечера стрелки давно миновали). Но выходить к фонарю я не решался: казалось, что стоит мне только «засветиться», как неминуемо спугну свою жертву (что пока ещё считала себя охотником). Горьковский маньяк представлялся мне сейчас эдакой пугливой ланью, которую мог испугать даже треск сломанной ветки.

Мочевой пузырь подсказывал: я проторчал около забора часа полтора, не меньше. Пятки побаливали, точно меня били по ним палкой (тому виной туфли или долгая неподвижность). То и дело поочерёдно приподнимал ноги, сгибал их в коленях – убеждал себя, что коленные суставы пока не окаменели. Волнение сменилось раздражительностью. Уже не размышлял над тем, смогу ли я выстрелить человека. Думал: скорее бы расстрелять этого командировочного гада, да поехать в общагу пить горячий чай с большим (очень большим!) бутербродом.

Шесть человек прошли по дороге, пока я прятался за кустами шиповника. Ни один из них не походил на тех, кого я поджидал. Со стороны больницы к проспекту Гагарина направилась компания из трёх немолодых мужчин (ветерок принёс мне источаемый ими запах пива). В обратную сторону – в разное время проследовали подросток и две женщины, чья молодость пришлась на времена Великой Отечественной войны. Никаких одиноких молодых женщин я из своей засады пока не увидел. И не наблюдал за тем, как ни них набрасывались маньяки.

Услышал со стороны проспекта шаги – на освещённый фонарём островок вышли сразу три женщины. Относительно молодые, со стройными ногами, в не достававших до колен юбках. Вполне подходившие для целей Горьковского душителя кандидатуры. Вот только двигались они в чрезмерном количестве. Мне вдруг представилось, как расстроил этот факт Эдуарда Белезова. Ведь он тоже наверняка заметил дичь и сейчас, без сомнения, с досады покусывал губы, провожая взглядом этот шумный табун из аппетитных молодух.

Женщины прошли мимо ведущей на пустырь дыры в заборе: громко переговариваясь, не таясь – никто не выскочил им навстречу. Заставили меня разочаровано вздохнуть. Проводил их взглядом. Зевнул. Вновь повернулся к островку света под фонарём. Почему-то не сомневался, что женщины направились к больнице. «Заступали на смену?» Я в очередной раз нащупал ложе обреза, лежавшего на ветвях шиповника. Вновь примерился – прикинул, как ловко (и не издав шум) его схвачу. Прежде чем рвану к маньяку.

«Не двигаюсь с места, пока он не начнёт её душить, - повторял в уме сценарий охоты. – Стою за кустами. Только наблюдаю. Идти отсюда до пустыря не больше двадцати секунд. За это время девица не задохнётся: не успеет. И после такого потрясения не сможет меня запомнить… надеюсь. Как только он вцепится ей в шею – срываюсь с места. Иду беззвучно! Чтобы не спугнуть. Но быстро. Выйду из-за кустов у него за спиной. Вряд ли при виде меня он побежит. Но всё же лучше, чтобы он меня не заметил».

Я вновь прикоснулся к обрезу – словно хотел убедиться, что не потерял оружие.

«Издали не стреляю, - думал я. – Подхожу к нему вплотную. Стараюсь зайти со спины. Плохо, конечно, что меня увидит девица. Но к тому времени она от страха уже будет плохо соображать. В спину Белезову стрелять нельзя. Ещё не хватало мне пристрелить двоих одним выстрелом. Резко смещаюсь вбок и выпускаю пулю ему подмышку. В крайнем случае – в почку или в печень. Вторым выстрелом можно продырявить ногу. Должен успеть пустить вторую пулю, пока он сообразит, что происходит».

Нащупал повязанный под подбородком платок.

«Да! – сообразил я. – И морду не забыть прикрыть! Будёновка – это здорово. Но будёновка вместе с повязкой на лице – ещё лучше. Кто его знает, что там за девица попадётся. Может, у неё фотографическая память. Бывают и такие уникумы. Пусть лучше опишет милиционерам пятна на платке, а не мою детскую физиономию. Тем более что она точно увидит, как я буду Гастролёра добивать. Надеюсь, к тому времени тот уже будет корчиться на земле. Главное, чтобы девица потом не увязалась за мной…»

***

Услышал стук каблуков, когда уже почти решился выбраться из засады, чтобы выяснить точное время. В удивлении вскинул брови – будто не поверил собственным ушам. Чуть склонил набок голову, сосредоточился на звуках. Те приближались с правильной стороны. И казались реальными – не фантазией. Вгляделся в темноту, различил в полумраке силуэт женщины. Он двигалась ко мне – в направлении больницы. Каблуки стучали громко и часто, словно женщина спешила. Их перестук разрывал тишину, эхом отражался от бетонного забора. Заставил моё сердце увеличить частоту сокращений.

Я провёл языком по губам (те от волнения вдруг пересохли). Напряг зрение, смотрел в полумрак за островком света – вглядывался в сторону проспекта Гагарина. Старался не шмыгать носом и не дышать шумно, боялся спугнуть принимавший всё более чёткие очертания силуэт. Отметил смутно знакомую плавность походки – женщина будто дефилировала по подиуму. Смотрел на приближавшуюся к освещённому фонарём участку тротуара женскую фигуру. Увидел, как блеснули золотыми искрами собранные на затылке женщины то ли в хвост, то ли заплетённые в косу волосы. Вскинул в изумлении брови.

Мой взгляд скользнул по короткой куртке и юбке, задержался на белых коленках. Потом вновь устремился вверх – к лицу женщины. Я моргнул – попытался прогнать наваждение. Сощурил глаза, словно надеялся, что так смогу видеть лучше. Потому что от долгого пребывания в засаде мне мерещилось… странное, невероятное. Невольно затаил дыхание. Едва удержался от того, чтобы протереть глаза руками. Не только походка и наряд женщины показались мне знакомыми. Но и её лицо, которое я хорошо рассмотрел, когда женщина, не дойдя лишь пару шагов до фонарного стола, повернула голову, бросила взгляд на кусты шиповника.

Альбина Нежина.

Свет фонаря придал её лицу болезненный желтоватый оттенок. Но хорошо осветил и скулы, и нос, и подбородок. Увидел я и хитрый прищур глаз Альбины – та словно посмеивалась над моим удивлением.

Это точно была она: я не мог обознаться – не с такого расстояния и не в случае с Королевой. Я часто смотрел на неё в институте. Хорошо запомнил её фигуру – опознал бы её и со спины, безошибочно. Чётко рассмотрел и её сумку, и наряд – тот самый, что я разглядывал сегодня на демонстрации, пока вышагивал в составе колоны студентов.

Узнаваемой походкой Нежина бодро вышагивала в сторону пятой городской больницы.

Я не успел задуматься над тем, зачем и почему она туда шла.

Потому что увидел, как в восьми-десяти метрах за спиной Королевы из мрака беззвучно вынырнула тёмная фигура высокого широкоплечего мужчины.