Комсомолец. Часть 1

Вступление

- Санёк, вставай!

Я приподнял тяжёлые веки, сквозь влажную пелену увидел лицо склонившегося надо мной человека.

- Эээ… давай, давай, - повторил мужчина. – Просыпайся. Нам через сорок минут выходить. В автобусе будешь досыпать. Пашка пошёл ставить чайник. Умывайся, да будем чаёвничать.

Я протёр глаза. Попытался сообразить, что за парень меня разбудил. Выглядел тот лет на двадцать (плюс минус год… скорее плюс) – примерно, как мой младший сын. Черноволосый, короткостриженый, гладко выбритый (я поморщился, уловив резкий неприятный запах дешёвого одеколона), с чуть раскосыми карими глазами и то ли большой родинкой, то ли родимым пятном над верхней губой.

«Сосед по палате?» - промелькнула в голове догадка. Мне показалось, что нахожусь в больнице: уж очень казёнными выглядели потолок и стены комнаты, где я проснулся. На мысли о больничной палате наводило и металлическое изножье моей кровати. А вот скрип кроватных пружин показался подозрительным: свежи были воспоминания о том, что пружин на кроватях в стационаре не было.

Я повернул голову, готовый в любое мгновение вновь ощутить боль в груди. Оббежал взглядом тесную комнатушку. В подтверждение больничной версии увидел ещё две кровати (аккуратно заправленные), по старенькой тумбочке рядом с каждой, пару столов, нелепые шторы на окне. Но стойку с капельницей заменял громоздкий платяной шкаф (в больничной палате он смотрелся неуместно).

- Проснулся? - сказал парень. – Молодец. Давай, Санёк, двигай умываться.

Я свесил с кровати ноги, поправил на плече лямку. Только теперь заметил, что одет странно: обнаружил на себе растянутую и давно не белую майку-алкоголичку (такую же, что и на разбудившем меня пареньке) и просторные красные семейные трусы (не боксеры – обычные семейники, какие я не носил со школьных времён). Опустил глаза, обнаружил у своих ног тапочки – старые, потрёпанные и местами протёртые, со стоптанными задниками, не уверен, что домашние.

Парень оставил меня в покое. Подошёл к соседней кровати, выдвинул из-под неё сумку – принялся вынимать и складывать на стол газетные свёртки. В комнате запахло едой. Как в плацкартном вагоне. Я сглотнул слюну, погладил заурчавший живот. Поискал взглядом свою одежду. Ни отутюженных брюк, ни джинсов, ни даже спортивок поблизости не нашёл. Увидел на ближайшей тумбе небрежно брошенные вещи – в том числе и штаны неприятного коричневого цвета.

- Эээ… давай, Санёк, - вновь обратился ко мне черноволосый. – Опоздаем из-за тебя!

Я указал рукой на тумбочку.

- Это… моя одежда?

- Ну не моя же, - ответил парень. – Просыпайся! Горазд же ты дрыхнуть. Сразу видно: в армии не служил. В следующий раз разбужу тебя, как только услышу будильник.

Он извлёк из свёртка кирпич хлеба, принялся нарезать его большим ножом.

Я натянул мешковатые штаны – детского размера на вид, но легко бы вместившие в себя двоих таких, как я. Набросил на плечи подтяжки (никогда не носил их раньше). Сдёрнул с металлического изголовья полотенце, повесил его на шею. Подивился странной высоте мебели: я словно смотрел на неё, стоя на коленях (столешницы обычно едва доставали мне до бедра – эти же едва не дотягивались до поясницы). Заглянул в тумбу – нашёл там зубную щётку (явно бэушную) и тюбик с зубной пастой «Поморин».

Повертел щётку в руках. Точно не моя. Я бы такую убогую никогда не купил. Наверное, досталась мне в наследство от того, кто пользовался тумбой раньше. Чистить ею зубы точно не буду. Спрошу у персонала больницы, может, найдут мне хотя бы одноразовую. Я повертел головой, но мусорной корзины не нашёл. Решил, что выброшу щётку в коридоре. Вставил ноги в тапочки (сын такие приволок, или тоже часть наследства от другого больного?). Шаркая ногами, направился к двери. Но вдруг замер. Потому что увидел в зеркале своё отражение.

Своё?

Молоденький парнишка, что смотрел на меня из зеркала, тоже держал в руке зубную щётку. Так же, как и я, щеголял в дурацком наряде: растянутой майке и похожих на шаровары штанах с подтяжками. Вот только был лет на сорок меня младше, гораздо ниже ростом и… вообще на меня не похож. Я помахал рукой. Белобрысый паренёк в зеркале повторил мой жест, будто действительно был моим отражением. Я сдвинул нижний край зеркала в сторону, с удивлением обнаружил позади него стену.

- Санёк, чего ты там себя разглядываешь? – сказал нарезавший хлеб черноволосый. – Поторопись! Опоздаем ведь!

Я только сейчас вычленил из его слов главное: «Санёк».

Продолжал разглядывать смутно знакомого парня в зеркале. «Какой, нахрен, Санёк?» - промелькнула в голове мысль. И без того немаленькие глаза белобрысого паренька открылись ещё шире. Он в упор смотрел на меня – я пялился на него. Прикоснулся к подбородку (мы оба сделали схожие жесты), не почувствовал и намёка на бороду. А ведь помнил, как недавно подравнивал её в барбершопе. Меня побрили? Прижал ладонь к макушке (мы оба прижали) – нашёл там жиденькие волосы. Вместо привычной гладкой лысины.

Я тут же взглянул на свои руки. Увидел не знакомые широкие ладони (мои друзья обзывали из «лопатами»), а нечто скромное, детское, с длинными и тонкими узловатыми пальцами. Но это уже не в отражении! Я смотрел на своё тело, не в зеркало. «На своё? Разве?» Согнул руки в локтях, не услышал привычных щелчков в суставах. Захотел ударить себя по щекам – чтобы проснуться и прогнать этот сон, в котором мои накачанные в тренажёрном зале руки превратились в две тонкие безволосые чужие верёвки.

Прижал к груди ладонь – по привычке, а не потому что почувствовал сердечную боль. Отражение проделало то же самое. Не передразнивало меня: оно и было моим отражением. Во всяком случае – в этом сне. Ведь я точно сплю. Медикаментозный сон? Не помню ничего похожего после прошлых инфарктов. Или позабыл? Раньше меня в искусственную кому не вводили. Похоже, в этот раз мои дела действительно плохи, как и предсказывал тот молодой доктор, раз вижу (и ощущаю!) себя в чужом теле.

«Сон», - это слово мне показалось хорошим объяснением всем увиденным странностям. Я сплю и вижу себя в странной больничной палате (или не в больнице?), рядом с незнакомым человеком (возможно и знал его раньше, но теперь не помнил) и не в родном теле престарелого великана, а в тщедушном тельце юнца. Вот и объяснение тому, что мебель в комнате казалась мне высокой. Ещё бы! Я-то привык смотреть на неё с двухметровой высоты – сейчас же во мне было от силы метр семьдесят (ну, может на пару сантиметров побольше).

- Эээ… Санёк! Да что ты там возишься?! Нашего сержанта на тебя нет. Он запросто бы научил просыпаться вовремя и быстро.

- Санёк, - пробормотал я.

Напоследок снова пробежался глазами по комнате. Три кровати, три тумбы, два стола, два стула, шкаф, зеркало, бордовые шторы, окно с грязными стёклами. Совсем не похоже на больничную палату. Если только она не из странного сна. Взгляд задержался на чемодане, что виднелся под моей кроватью. Старый, потёртый, коричневый с металлическими углами. Я видел похожие чемоданы в кино (в тех же фильмах про войну), привлек меня не его ретро вид – наклеенная на него пожелтевшая бумага с короткой надписью «Александр Усик».

«Александр Усик, - мысленно повторил я. – Санёк».

***

«Не больница», - подумал я, шагнув за порог комнаты. Вдохнул запах хлорки, поморгал, привыкая к скудному освещению. Посмотрел по сторонам. В удивлении вскинул брови (чужие – светлые, едва заметные). Коридор больницы во сне мог быть любым. Как и больничные палаты. Вот только этот коридор я узнал, пусть он и отличался в мелочах от тех его ипостасей, что мне доводилось видеть раньше.

Находился он точно не в больничном корпусе – в корпусе студенческого общежития. Тут не могло быть сомнений. Уж очень хорошо я помнил это место. Эту лестницу, эту вечно запертую дверь, что вела в проход к соседнему корпусу. В бытность моего студенчества эти стены украшали похабные надписи, а линолеум пола пестрел многочисленными подпалинами – следами от брошенных на него окурков.

Ещё я видел этот коридор с ровными и чистыми розовыми стенами, с аккуратными лестничными перилами и выполненными под мрамор плитками пола – блестящими, новенькими. Таким этот коридор я увидел, когда приходил в общежитие проведать своего младшего сына. Восхитился тогда хорошим ремонтом. И удивился стоявшим на каждом этаже столам – постам строгих дежурных.

Сейчас дежурных я не увидел, как и столов (подобных нововведений не было здесь и во времена моей учёбы – в начале девяностых). А вот плитка на полу была – неприглядная, я бы даже сказал «стрёмная», точно как в ванной комнате, которая не ремонтировалась с советских времён. Да и стены, пусть и не расписанные пошлыми фразами, казались унылыми, походили на больничные – те, что мне запомнились с детских лет.

Я обернулся, посмотрел на дверь. Отыскал взглядом три подтёртые цифры, нарисованные через трафарет. Шестьсот восьмая комната. Вот почему я стоял едва ли не посреди коридора. Моя бывшая комната (шестьсот четвёртая) находилась ближе к комнате с раковинами и верёвками для сушки белья. Сын сейчас проживал в триста пятнадцатой – это на третьем этаже, не на шестом.

Удивительно, что мне приснилось именно это место, а не то моё общежитие из девяностых. Для девяностых этот коридор выглядел более чем странно: слишком чистый (даже без сигаретных окурков на полу), без клубов табачного дыма в воздухе. Да и двери здесь открывались неправильно: внутрь комнат (мы их собственными силами перевешивали, чтобы сложнее было выбить).

Я поправил на шее полотенце. Зашагал привычным в студенческие годы маршрутом к комнате с раковинами (никогда не знал, как она правильно называлась). Удивлялся царившей вокруг тишине. Ни крика музыки, ни воплей телевизора, ни пьяной ругани, ни даже смеха. Словно не общага, а детский сад. Не хлопали двери, шарканье моих тапок звучало пугающе громко.

Не удержался, заглянул в туалет – вход туда находился напротив «помывочно-постирушной» комнаты. В бытность моей учёбы туалет на шестом этаже был всегда закрыт: на вечном ремонте. Приходилось спускаться этажом ниже – временами и двумя этажами, когда уровень фекалий в уборной на пятом этаже поднимался до порога комнаты. Дверь неожиданно поддалась. Резко усилившийся запах хлорки заставил меня чихнуть. Открыто.

Старые знакомые конструкции: насесты на высоких помостах с дырами – никаких унитазов. Память воскресила их во сне в точности. Странно, что при этом она рисовала прочую обстановку общаги такой странной. Ведь это именно мой «родной» третий корпус. В этом я убедился, выглянув в окошко, когда мочился. Окна второго корпуса – напротив. В некоторых горел свет – это, несмотря на то, что на улице почти рассвело.

Пошёл умываться. Знакомые покосившиеся раковины. Те же, что были здесь в девяностые (или очень похожие). На натянутых от стены до стены верёвках сохла одежда – странная, словно вынутая из бабушкиного сундука, где старушка хранила вещи покойного мужа. Из неплотно закрытых кранов капала вода. Через открытую форточку в комнату проникали трели пробудившихся птиц.

Я подошёл к окну, выглянул на улицу. Понял, что не ошибся: в этом сне я действительно очутился в Зареченске, в студенческом общежитии горного института. И всё же картина, что предстала перед моими глазами, выглядела и знакомой, и незнакомой одновременно. Потому что проспект Ленина за окном смотрелся на удивление пустынным. А тополя под окном казались хрупкими, совсем юными.

- Что за хрень? – сказал я.

Подошёл к раковине, подставил ладонь под падавшие из крана капли. Обнаружил, что вода мокрая – как бы ни по-идиотски это звучало. Сон удивлял своей реалистичностью. Я чувствовал запахи, слышал пение птиц и урчание (своего?) живота, ощущал холодные прикосновения капель воды. Никакой сердечной боли и нытья в суставах. Но языком обнаружил пустоту вместо малого коренного зуба на нижней челюсти.

Посмотрел на осколок зеркала, висевший на стене над раковиной, что у окна (в девяностые его здесь не было). Заглянул в него. Увидел настороженный взгляд водянисто голубых глаз светловолосого паренька. Потрогал нос – парень в зеркале тоже прикоснулся к своей чуть приплюснутой переносице, нервно провёл языком по пухлым губам. Не моё отражение. Но почему внешность того мальчишки в зеркале мне казалась знакомой?

«Александр Усик», - снова мысленно произнёс я, прислушиваясь к тому, какие воспоминания и ассоциации они вызовут. Фамилия нередкая. Мой зам по экономике в Костомукше носил такую же. Мелькали на экранах телевизоров актёры Усики (или Носики?). Слышал про боксёра Усика, вот только имя его я не сумел припомнить. Был ли среди всей той разношерстной братии подобный щуплый индивид?

«А что если я не сплю?»

Я рассматривал крохотную лужицу на своей ладони.

«Что если эта общага мне не снится? Что если и она, и вот эта вода, и эта тощая рука – реальны?»

Вода скатилась с ладони – струйкой стекла в испачканную зубной пастой раковину.

«Если сейчас не сплю где-нибудь в больнице, накачанный лекарствами, тогда… я умер?»

Посмотрел на (своё?) отражение.

Большеглазый паренёк, что в зеркале, не выглядел мертвецом. И не походил на галлюцинацию. Хотя… я понятия не имел, как должны выглядеть навеянные лекарствами галлюцинации.

«Версия со смертью кажется не менее правдоподобной, чем вариант со сном».

Провёл рукой по щекам – почувствовал редкие щетинки, но в мутноватом зеркале их не видел.

«Но если я умер, то у меня странное посмертие, - подумал я. – С другой стороны… а кто знает: какое оно должно быть? Почему бы и не таким?»

Начинала побаливать голова – пусть она и выглядела чужой, но боль ощущалась очень даже своей. Сердце не поддержало головную боль, что порадовало – в этом сне оно меня баловало.

Я снова по привычке потёр грудь. Плеснул на лицо холодной водой – вполне реальной, не иллюзорной. Проглотил несколько невкусных капель. Сплюнул, потёр виски. Парень в зеркале повторял все мои действия. Я подмигнул ему…

И попытался вспомнить, что произошло перед тем, как я проснулся в этом общежитии.

***

- Здравствуй, Димочка, - сказала Людмила Сергеевна Гомонова, мой бывший институтский куратор. – Вижу, ты не забыл.

Женщина положила на заснеженный постамент две гвоздики – рядом с двумя другими цветками, что я оставил в тени от бюста Пушкина пару минут назад. Принесённые мной цветы успело слегка припорошить снежинками. Снегопада сегодня не было, но в Пушкинском парке не стихал ветер. Гомонова куталась в старое пальто (я помнил его ещё по прошлым нашим встречам здесь же, около памятника Пушкину), от неё пахло плавленым свечным воском и ладаном.

- Не забыл, Людмила Сергеевна. Двадцать пятое января – День студента.

- И дата смерти Светочки.

- Да, - сказал я. – Знал, что застану вас здесь. Ровно в полдень. Как всегда.

Оттянул ворот куртки – сегодня казалось, что тот меня душит.

- Иду сюда каждый год, Димочка. Как ты знаешь. После церкви. Заказывала там заупокойную – по Светочке. Неспокойно ей там. Мается. Да и я тоже. Чувствую, недолго мне осталось сюда приходить: сестрёнка снова сегодня снилась. Звала к себе. Да и возраст уже…

- Какой возраст, Людмила Сергеевна?! – сказал я. – Вы совсем не изменились с нашей прошлой встречи. Всё такой же внимательный взгляд, всё та же ироничная улыбка.

Женщина убрала под платок седой локон, сощурила глаза – вгляделась в моё лицо.

- А вот ты постарел, Димочка, - сказал Гомонова. – Бледный. Краше в гроб кладут. Не пощадила тебя работа. Когда мы виделись в прошлый раз? Лет десять назад?

- Двенадцать. Я тогда разводился с женой.

- Помню. Не женился больше?

- Не было времени на глупости. Работал.

Гомонова кивнула.

- Слышала: тебя поставили генеральным на Костомукшский ГОК. Поздравляю. Помнится, ты всегда хотел стать большим начальником. Молодец: добился своего. Не сомневалась, что у тебя получится.

Она варежкой стряхнула с рукава моей куртки льдинки.

- То устаревшая информация, Людмила Сергеевна. Я уж почти год безработный.

- Подвинули?

Женщина нахмурила брови.

- Уволился. Сам.

- Почему?

У моей бывшей руководительницы дипломным проектом побелел заострённый кончик носа – так всегда случалось, когда она сердилась.

- После второго инфаркта. Написал заявление сразу, как вышел из больницы. Решил, что хватит с меня работы. Захотел пожить подольше, пообщаться с детьми, понянчить внуков. В директорском кресле вряд ли бы дотянул до сегодняшнего дня – с моим-то сердцем. Вот такие пироги с капустой, Людмила Сергеевна.

Я прижал руку к груди, где с самого утра не угасала боль – после разговора с сыном.

- Ну… и правильно сделал. Здоровье важнее.

- Я тоже так решил.

Вдохнул полной грудью, скривил губы.

- Ну и как, пообщался с детишками? – спросила Гомонова.

- Пообщался.

- Помнится, у тебя были мальчишки? Двое? Взрослые, поди уже. Где они сейчас?

- Старший в Москве, - сказал я. – На прошлой неделе у него был.

- Учится?

- Закончил МГУ. Программист.

- Не пошёл по отцовским стопам. Молодец.

- А младший здесь, в Зареченске. В горном. Третий курс. Подземные горные работы. Подумывает перевестись на взрывное дело. Говорит: там больше перспектив. Хотя я и без всяких перспектив мог бы его хорошо пристроить. Хоть здесь, хоть в Череповце. Не поверите, живёт в том же общежитии, где когда-то обитал я. Вот, только сегодня утром с ним разговаривал. Предлагал ему переехать ко мне: я снял здесь квартиру неподалёку от горного института…

- Теперь он – университет.

- Да, слышал.

- И что сын? – спросила Гомонова. – Не согласился жить вместе с папой?

Я покачал головой.

- Не захотел. И денег не взял. Гордый…

Людмила Сергеевна взяла меня под руку.

Мы зашагали по аллее. Под ногами у нас хрустели сугробы. Зима в Зареченске выдалась снежной – такие здесь случались редко. Хотя, по словам Гомоновой, в семидесятом, когда в этом самом парке, рядом с памятником Пушкину убили её старшую сестру, снега в городе навалило на порядок больше. Помню, Людмила Сергеевна рассказывала: сугробы в том году были едва ли не до пояса. Я насмотрелся на подобные и в Череповце, где почти десять лет проходил в замах, и в Костомукше, куда отправился «генералить».

Я вёл своего бывшего институтского куратора по знакомым со времён учёбы местам. Почти не смотрел по сторонам (все эти повороты аллеи хорошо помнил: много раз гулял по ним с девчонками). Перчаткой утирал со лба снежинки и капли пота. То и дело судорожно вдыхал морозный воздух, оттягивал тугой ворот: сегодня он казался мне удавкой. Ну и, конечно же, морщился от сердечной боли – привычно, почти не замечая её: давно смирился с её появлениями. С самого утра во рту стоял привкус лекарств.

Говорил в основном я. Рассказывал о своих детях. О том, что старший нашёл в Москве неплохую работу по специальности, снимает квартиру на пару с симпатичной девицей. Твердит, что хорошо зарабатывает. Не берёт у меня денег – всё, что я ему посылал, переправлял и переправляет младшему брату, не сообщая, откуда те немалые суммы берутся. Потому что младшенький от моих «подачек» отказался. Всё возвращал – до копейки. Так и не простил мне развода с их матерью. Ведь та напела детям, что это я их бросил.

Чувствовал, как по спине под одеждой скользят вдоль позвоночника капли пота. Мысленно ругал себя за то, что слишком тепло оделся. Радовался, что именно сегодня Двадцать пятое января, и мне есть кому выговориться: не сомневался, что встречу Людмилу Сергеевну в Пушкинском парке… если та ещё жива. Непростой утренний разговор с сыном оставил мрачное, тягостное впечатление; давил на сердце – причём мне всё больше казалось, что давил не только в переносном смысле.

Я замолчал, остановился, перевёл дыхание.

Ветер швырнул мне в лицо десяток похожих на ледышки колючих снежинок, заставил зажмуриться. Рука по привычке легла на грудь – поверх источника боли.

- Димочка, тебе плохо? – спросила Людмила Сергеевна.

Его голос звучал приглушённо, будто вдалеке.

- Опять сердце пошаливает, - сказал я.

- Тебе нужно присесть.

- Сейчас всё пройдёт. Не переживайте.

Заставил себя улыбнуться.

И боль действительно притихла. Утренние таблетки подействовали – как раз вовремя: я потянулся за новой дозой лекарств. Зато закружилась голова. Будто я резко встал. Я пошатнулся, но устоял. Видел, как шевелились губы на лице у Гомоновой. Но не расслышал ни слова. Будто оглох. Заметил тревогу в глазах своего бывшего институтского куратора – когда меня резко повело в сторону, и я сообразил, что всё же падаю. Перед глазами мелькнул памятник Пушкину. «Неужто мы успели навернуть круг по парку?» - подумал я за мгновение до того, как провалился в темноту.

***

Я склонил голову над раковиной, смотрел на падавшие из крана капли. Невольно вёл им подсчёт. И шарил в памяти. Но не находил ни одного воспоминания, что следовало бы по временной шкале за моим падением в парке. Январь. Двадцать пятое число. Зареченск. Завтрак, встреча с сыном, прогулка с Людмилой Сергеевной по Пушкинскому парку. Всё это было словно вчера. А потом – пробуждение в комнате общежития. Зелёная (точно не январская) листва на тополях за окном. И лицо незнакомого паренька в зеркале.

Посмотрел на тюбик зубной пасты, что сжимал в руке. «Поморин» - раньше такой не видел; или видел, но позабыл об этом. Отвинтил колпачок, попробовал пасту на вкус. Мятная. Невкусная. Сплюнул остатки пасты в раковину. Смыл их водой. Бывали ли у меня раньше сны, когда я чувствовал привкус мяты, улавливал удушающий запашок хлорки, ощущал головную боль? Помню, как во сне понимал, что сплю, пытался те сны продлить или прогнать. Но такие, похожие на реальность вплоть до мелочей, не припоминал.

А если рассмотреть версию со смертью? Предположить, что я всё же умер там, в январском парке – моё тело отправили в морг, а не в реанимацию. Что тогда? Не помню светлого тоннеля и доброго старца. Где я сейчас? В раю, в аду или в чистилище? Уж точно не ушёл на перерождение: у моего отражения не облик младенца и даже не мой собственный (это если предположить, что я случайно заглянул в собственное будущее, а не прожил в нём десятки лет). Переселение душ? «Янки при дворе короля Артура»?

Я повернулся к окну. Коснулся взглядом стен домов, что виднелись сквозь листву. Знакомые – сомневаюсь, что спутал бы эту часть зареченского проспекта Ленина с любым другим местом: уж очень часто я замечал её, глядя в окно. Вот и сейчас мне казалось: видел эти дома буквально вчера. Но не пошарпанными временем и непогодой, как сейчас. А совсем иными – свежеокрашенными, с пластиковыми стеклопакетами, застеклёнными балконами. Помнил я их и в нынешнем состоянии – похожими они были в первой половине девяностых годов.

Вот только сейчас явно не девяностые – нисколько не сомневался в этом. Иначе где знакомый линолеум в коридоре? Где следы постперестроечной демократии в виде похабных надписей на стенах и окурков на полу? Во времена моего студенчества в общежитии даже под утро не бывало тишины: кто-то возвращался с гулянки, кто-то собирался на работу под громкие вопли телевизора. И вряд ли я попал в будущее: уж очень архаичным выглядело всё вокруг – ну прямо совдеповская обстановка из моего детства.

- А ведь и правда, - пробормотал я.

По-новому взглянул на интерьер комнаты, на сушившуюся здесь одежду, на молодые тополя за окном, на редко проезжавшие по проспекту Ленина машины (не заметил ни одной иномарки – словно угодил на фестиваль любителей отечественных ретро автомобилей). Заценил и свой прикид: тапочки со стоптанными задниками, убогие штаны, подтяжки, некогда белая майка. Припомнил железную кровать с пружинами, отсутствие простейшей бытовой техники в комнате, древний чемодан с металлическими углами.

«Сон? Прошлое? Или параллельный мир?»

Поправил подтяжки.

«Если прошлое – то когда?»

Посмотрел на своё отражение в зеркале.

«И почему физиономия этого парня кажется мне знакомой?»

Глава 1

Едва не промахнулся, возвращаясь в комнату: ноги по старой привычке привели меня к двери с цифрой шестьсот четыре, а не шестьсот восемь. Сообразил, что пришёл не по адресу, уже хватаясь за ручку. Именно дверная ручка (совершенно незнакомая) помогла не вломиться в теперь уже чужое жилище. Я тихо выругался, покачал головой. Ощущение неправильности всего того, что видел вокруг, начинало меня нервировать.

Заметил шагавшего по коридору рыжеволосого парня с допотопным чайником в руке – высокого (при нынешнем росте мне теперь все казались высокими), узкоплечего и тоже в дурацкой майке. Тот махнул мне рукой, сказал: «Сашок, пошли пить чай». Я не удивился, когда парень по-хозяйски распахнул дверь в комнату шестьсот восемь: должно быть, рыжий и был тем самым «Пашкой», о котором упомянул другой мой сосед.

В комнате я старался помалкивать. Хлебал из старенькой чашки невкусный чай (сон или не сон, но кипяток больно обжёг язык), жевал бутерброд с салом (очень даже неплохим), слушал болтовню соседей по комнате и исследовал взглядом окружающее пространство. Отмечал всё, что соответствовало бы любой из версий, объяснявших произошедшие в моей жизни перемены. Но находил подтверждения лишь одной.

Обожженный язык не заставил меня проснуться (хотя волдырь на его кончике явственно чувствовался). То ли при медикаментозной коме подобные фокусы у спящих не прокатывали, то ли я всё же сейчас не спал. Намёков на параллельную реальность я тоже отыскать не смог: не обнаружил вокруг себя ни незнакомых технологий, ни проявлений колдовства или намёков на альтернативную историю.

А вот следов советского прошлого (или настоящего?) заметил предостаточно. Чего только стоила найденная под подушкой книга Николая Островского «Как закалялась сталь»! Наткнулся на неё, когда заправлял постель. Потрёпанная, с карандашными пометками и следами от грязных пальцев. Раритетное издание от тысяча девятьсот тридцать шестого года – словно сошедшее с полки музея.

Одежда, мебель, вид за окном – всё это напоминало «преданья старины глубокой». Советской старины, если выражаться точнее. Похожего я в детстве повидать успел: застал поздний Советский Союз со всеми его прелестями и недостатками. Причём, воспоминания о детстве сохранились хорошие. Запомнилось, что и небо в те времена было ярче, и вода чище, и трава зеленее. А пионерский галстук – частичка красного знамени.

Я разглядывал бомжеватую обстановку комнаты, активно пережёвывал солёное сало и прислушивался к болтовне соседей по комнате. Разобрался, что будивший меня черноволосый парень носил гордое имя Слава, а рыжеволосый откликался на простое – Пашка. Оба парня оказались местными, зареченскими. Проживали в разный частях города, но далеко от института – потому вчера заселились в общагу.

И тот, и другой по окончанию десятого класса успели отслужить в армии. Сыпали солдафонскими шуточками, рассказывали типично армейские истории – соревновались, чей рассказ произведёт на меня более сильное впечатление: будто принимали меня за наивного школьника. Я старался исправно улыбаться их бородатым анекдотам, помалкивать и наяривать бутерброды.

За десятиминутку чаепития выяснил, что сейчас вовсе не январь (кто бы сомневался), а начало сентября. Точнее, второе число. Узнал, что я (нынешний) вместе с Вячеславом и Павлом учусь на первом курсе Зареченского государственного горного института. Снова. И опять на горном факультете («открытые горные работы», если правильно понял). «Взрывное дело перспективней», - вспомнились слова сына.

Отучился в институте уже целый день (первого сентября присутствовал на ленинском уроке). С соседями по комнате познакомился только вчера – днём они ввалились в мою комнату. И даже сходил с ними в ближайшую пивнушку, чтобы отметить знакомство. Ну а сегодня я вместе со всеми своими одногруппниками отправлюсь в колхоз. На уборку урожая капусты. Как сообщил Слава: «На целую неделю – деревенская романтика».

Я не разобрался, куда попал. Что вокруг – сон или новая реальность? Склонялся к тому, что на реальных первокурсников мои говорливые соседи походили больше, чем на видения. Ни рыжего Пашку, ни Вячеслава я точно не встречал раньше: ни в их облике, ни в поведении не замечал ничего знакомого. Рассудил: будь я во сне, увидел бы здесь не эту парочку, а кого-то из своих бывших институтских приятелей.

Единственное, с чем я чётко определился за время короткого чаепития – что не буду совершать резких движений. Разрешу себе пока оставаться безынициативным, плыть по течению. Моя молчаливость соседей по комнате не удивляла. Значит: я не сильно выбивался из образа. Буду наблюдать за происходящим вокруг и делать выводы. Сон вокруг меня или явь, но спешить мне было точно некуда. Разве что… на уборку капусты.

***

Уже по пути к институту я узнал, что Слава числился старостой моей группы. Потому он и подгонял нас с Пашей: хотел явиться на место сбора одним из первых. Парни несли на себе новенькие туристические рюкзаки – дешёвенькие, даже без элементов жёсткости. Раздутые от вещей – как и мой, судя по его виду и состоянию, прошедший через гражданскую и отечественную войны. Жёсткие лямки давили на подтяжки, натирали кожу. Я терялся в догадках, что именно тащил с собой: прихватить «собранный с вечера» рюкзак перед выходом из комнаты мне напомнил староста.

Зелёная листва на деревьях скрашивала унылость улицы, разбавляла царившую вокруг корпусов общежитий тоскливую серость. На проспекте меня встретил похожий вид. Я не увидел по пути к институту ни ярких рекламных баннеров, ни светящихся неоновых вывесок, ни даже ларьков, как в девяностые. Заметил клумбу с подстриженными кустами там, где недавно (по моим ощущениям) красовалась пиццерия. На месте банка обнаружил магазин «Гастроном» (мне казалось, банк тут был всегда). А вместо автомобильной стоянки – детскую площадку с горками, песочницей и чуть покосившимися качелями.

Я шаркал по земле подошвами неказистых растоптанных туфлей (не сразу поверил, что влезу в них: привык к виду сорок шестого размера), вполуха слушал болтовню спутников. Вертел головой – смотрел по сторонам и пытался сообразить: действительно ли угодил в прошлое или всё же попал в параллельный мир. Упрощённая и обезличенная версия Зареченска, через которую я шагал к горному институту, намекала и на то, и на другое. И знакомая, и незнакомая одновременно – в целом привычная, но отличная в деталях. Она вполне могла быть даже частью сна – странного и в то же время сверхреалистичного.

Главный корпус горного института стоял на привычном для меня месте (что порадовало: хоть что-то осталось неизменным). Он смотрел новеньким фасадом, украшенным лепниной с советской символикой, на проспект Ленина. Знакомые голые античные фигуры над входом, изображавшие простых рабочих – «семь всегда трезвых горняков». Каменные ступени, деревянные лавки. Чуть в стороне, в небольшом скверике притаился бюст главного горняка и вождя мирового пролетариата по совместительству – Владимира Ульянова. Я до сих пор гадал: являлся тот бюст частью комплекса институтских строений или же имел отношение лишь к проспекту.

Радость от встречи со старой знакомой альма-матер чуть схлынула, и я стал замечать не только знакомые черты главного корпуса института, но и отличия, в основном касавшиеся ландшафта вокруг здания. Совсем молодые деревца (лиственные – никаких ёлок), «неправильные» фонарные столбы, незнакомый забор – такого я здесь точно никогда не видел. Парочка застывших около ограды автомобилей: «Москвич-424» и «Москвич-408» (подбор транспортных средств показался мне странным). А по соседству с ними – чудо советского автомобилестроения: автобус, модель которого даже я затруднялся припомнить.

«Неужто мы поедем вот на ЭТОМ? – мелькнула в моей голове догадка. – Покровители института не расщедрились на что-то поприличнее? Я, помнится, тоже выделял подшефным далеко не мерседесы. Но до подобного позора не опускался. А ОНО вообще до колхоза доедет?»

Около автобуса уже топтались студенты. Кто с сумками, кто с рюкзаками. Одетые – кто во что горазд. Тут и юбки, не достававшие до колен, и «треники» с вытянутыми коленками. Туфли, резиновые сапоги. Футболки, рубашки, блузы и жуткого вида свитера. На ум мне пришло слово «колхоз». А значит, наряды студентов вполне соответствовали цели поездки. Я и сам не особенно выделялся в этой компании.

Но меня удивили не наряды и причёски этих едва перешагнувших детский возраст людей. А их странное поведение. Молодёжь разделилась на компании по три-пять человек. Что-то обсуждали, недовольно кривились, посмеивались. Парни посматривали на девчонок – те делали вид, что никого, кроме подруг не замечали. Кто-то зевал, кто-то дремал, усевшись на рюкзак и прижавшись спиной к забору.

Но НИ ОДИН студент не держал в руке ни смартфон, ни даже простенький кнопочный телефон. Не делали селфи, не фотографировали друг друга. Что со стороны казалось странным и неправдоподобным. Ведь даже моя рука шарила по карманам в поисках гаджета. А в голове вертелись мысли о том, что нужно проверить почту, узнать, не звонил ли мне младший сын, заходил ли сегодня старший на свои странички в соцсетях.

- Ох ты ж блин, - пробормотал я.

Сообразил, чего мне не хватало в этом сне или в этой новой реальности – интернета. Прошло около часа с момента пробуждения, а я не прочёл ни одной новости, не узнал курсы валют, не пробежался взглядом по котировкам акций, не поинтересовался прогнозами на сегодняшние лыжные гонки и биатлон. Словно внезапно ослеп и оглох. Мир для меня сузился до размеров крохотного участка проспекта Ленина в Зареченске.

Рука прижалась к груди – сердечная боль не появилась. Зато я нащупал острые края комсомольского значка. Искал взглядом похожие значки на одежде одногруппников, пока я вслед за Пашей и Вячеславом здоровался за руку со всеми явившимися раньше нас парнями. Не увидел ни у кого. Похоже, лишь я щеголял с эмблемой ВЛКСМ. Нацепил его «для прикола»? Или потому что рьяный комсомолец?

Павел и Слава влились в одну из мужских компаний. Завели разговор о футболе (названия команд звучали знакомые, но вот фамилии игроков – совершенно мне неизвестные), об армии (ну как без неё), поделились информацией, кто на какую оценку сдал экзамены. Я постоял рядом с соседями по комнате, изображая бедного родственника; потом отошёл в сторонку, уселся на рюкзак, вытянул ноги.

Мысленно раскладывал в голове по полочкам добытую информацию. Но не проанализировал её. Успел лишь прикрыть глаза, да пару раз зевнуть, прежде чем появился молодой усатый мужчина (не старше тридцати) в отутюженных брюках. Тот пробежался по студентам рассеянным взглядом, тоскливо вздохнул и заявил, что будет сопровождать нас «на картошку» (забыл или не знал, что едем собирать капусту?).

Мужчина поинтересовался, все ли собрались. Выслушал противоречивые ответы, поморщился, будто надкусил лимон. Стрельнул глазами в сторону группы девчонок – те взирали в его сторону аки преданные щенки. Тут же отвёл взгляд, насупился. Строго спросил, кто староста – кивнул в ответ на поднятую руку Вячеслава. Представился доцентом нашей кафедры (с труднопроизносимой фамилией). Достал из нагрудного кармана шариковую ручку, открыл тонкую тетрадь (не журнал учёта посещаемости).

- Сделаем перекличку, - сказал он. – Товарищи первокурсники, те, кого я отметил – сразу проходите в автобус, занимайте места.

Он посмотрел на циферблат наручных часов.

- Семь часов. Четверть часа подождём опоздавших студентов и отправляемся.

Он снова взглянул на ту же группу девчонок, словно ждал возражений с их стороны.

Не дождался. Пригладил тонкие пижонские усики.

- Начнём. Так… Аверин!

- Я! – бодро отрапортовал староста нашей группы и мой сосед по комнате – Слава.

Усатый кивнул, чиркнул ручкой в тетради.

- Так…

Я слушал фамилии своих одногруппников, пытался запомнить и их, и сонные физиономии их обладателей. Не из любопытства. Действовал по старой памяти: хороший руководитель должен помнить подчинённых в лицо – по возможности всех, а не только ближний круг. Руководителем я перестал быть. Но выработанные с годами привычки остались. Я не видел надобности от них избавляться.

Мой второй сосед, как оказалось, являлся обладателем звучной фамилии Могильный. Я пометил этот факт в памяти. Как и то, что некоторых девчонок Пашкина фамилия заставила улыбнуться. Те улыбки не показались мне злыми или насмешливыми – скорее ироничными, будто их обладательницы мысленно представили себя законными супругами Павла Могильного.

Особо отметил я и фамилию Нежина – сама по себе она не произвела на меня особого впечатления. В отличие от её хозяйки, явно выделявшейся из собравшейся рядом с автобусом группы студенток. Именно к ней в первую очередь устремился мой взгляд, когда я решил заценить внешность своих одногруппниц. Да и не только мой – на неё украдкой поглядывали все парни, хотя никто не осмелился к ней подойти, чтобы поболтать.

Девицу не смущали чужие взгляды. Она их словно не замечала. Лишь хитро щурила глаза, насмешливо улыбалась – возможно, это и отпугивало представителей сильного пола. Я пристально рассматривал Нежину, когда та дефилировала к автобусу. Примерно с меня ростом; с хорошей, но не первоклассной фигурой; с заплетёнными в косу светло-русыми волосами. Ничего необычного… но взгляды к себе девица притягивала, как магнитом.

- Так… Пимочкина, - царапнул мой слух голос усатого доцента.

- Я здесь! – отозвалась стоявшая ко мне спиной девчонка.

Она махнула рукой, схватила сумку с длинными ручками, забросила те на плечо и сразу же направилась к гостеприимно распахнутой двери. «Пимочкина», - мысленно повторил я. Шарил в закромах памяти, пытался понять, чем заинтересовала меня эта фамилия. Ведь она точно мне о чём-то напомнила. Или о ком-то. «Пимочкина…». Очень знакомо звучит. Нет, у моей бывшей жены была другая девичья фамилия…

- Светка, подожди! – крикнула худая блондинка со щедро присыпанным веснушками лицом. – Стой! Дай я тебя сфотографирую!

Пимочкина остановилась около ведущих в салон ступеней. Обернулась.

- А давай, - сказала она.

Подпёрла бока кулаками, горделиво приподняла голову, улыбнулась. Остроносая брюнетка с дурашливой усмешкой на фоне старенького автобуса. Такой я её и увидел впервые – давным-давно, когда пришёл домой к Людмиле Сергеевне Гомоновой. Фотография стройной девушки с сумкой на плече на фоне грязного автобуса стояла на полке серванта – в рамке за стеклом. Старая, пожелтевшая по краям.

Тогда я и услышал впервые о Светлане Сергеевне Пимочкине. О Свете. О той, кого до сегодняшнего дня видел лишь на старых чёрно-белых фотографиях: о старшей сестре моей институтской кураторши – весёлой и умной девушке с трагической судьбой. О той самой Светочке, которую убили в Пушкинском парке двадцать пятого января тысяча девятьсот семидесятого года. Или убьют.

***

- Так… Усик!

Света Пимочкина ушла в автобус. Вслед за ней туда же направились и ещё несколько студентов. А я сидел на рюкзаке, заворожённо рассматривал ступени, около которых девушка только что, на моих глазах, позировала для той самой фотографии. Вспомнились комментарии Людмилы Сергеевны: «Это Светочка на первом курсе. Отправляется вместе с группой на картошку. Тогда все студенты ездили в колхоз на уборку урожая». «Такое мне вполне могло присниться», - промелькнула в голове мысль.

- Студент Усик здесь?

Усатый посмотрел на меня в упор. Потому что смотреть ему было больше не на кого: из мужской части группы первокурсников только я не забрался в автобус. На меня же уставились и две девчонки, чьи фамилии в списке усатого следовали за моей. В том числе и блондинка с фотоаппаратом «Смена» (прочёл название на корпусе) в руке. Фотографировать меня девица не спешила – морщила покрытый желтоватыми пигментными пятнами нос, недовольным выражением лица намекала, что я «всех задерживаю».

- Твоя фамилия Усик? – спросил доцент.

Спросил у меня – без сомнения. Дохнул в мою сторону чесночным ароматом. А ветерок добавил к запаху чеснока ещё и удушающий смрад дешёвого одеколона.

Я неуверенно кивнул.

- Да. Александр Усик.

Сказал это не усатому доценту, а прежде всего себе. Словно привыкал к звучанию нового имени.

«Точно! Того боксёра звали, как и меня нынешнего. Вспомнил».

Сон не спешил заканчиваться. Кто знает, думал я, как долго мне предстояло отзываться на чужое имя. Придётся пока позабыть о «Димочке». Или теперь имя уже не чужое? Ведь и тело это вовсе не моё прошлое… было. Нужно привыкать поглядывать вокруг с нынешнего скромного росточка, а не с высоты двух метров.

- Тогда чего молчишь? – сказал доцент. – Вспоминаешь основные тезисы доклада Леонида Ильича Брежнева на двадцать третьем съезде КПСС? Или ещё не проснулся?

- Не проснулся.

Доцент сделал пометку в тетради, усмехнулся.

- На поле быстро проснёшься, - сказал он. – Вам, городским, там понравится. Собирать урожай – это не книжки про шпионов читать.

Бросил взгляд на девчонок. Приосанился.

- Шагай в автобус, студент Усик. Не задерживай товарищей.

- Всегда готов, - пробормотал я.

Перед моим мысленным взором всё ещё стояла та старая фотография с брюнеткой на фоне автобуса. Я упрямо пытался припомнить хоть одну деталь, отличавшую её от картины, что недавно увидел собственными глазами. Та же юбка на девчонке поверх трикотажных штанов. Похожая кофта (красный цвет по фотографии я распознать не смог бы, но фасон узнаваемый). Да и внешность девчонки – почти точная копия облика её младшей сестры. Знакомый внимательный взгляд, схожие улыбки…

- Шевелись, Усик! Так… Фролович!

- Это я!

Девушка-фотограф подхватила вещички, рванула к автобусу, словно хотела опередить меня. Она и опередила – нагло оттеснила моё непривычно легковесное тело плечом от двери, резво взобралась по ступеням. Позволила мне полюбоваться на её обтянутые синими трико ягодицы. Вошёл в автобус, следуя за ягодицами-маяком. Привычно склоняя голову, чтобы не протаранить макушкой притолоку дверей. Поймал на себе пару мимолётных равнодушных взглядов. Большинство студентов не обратили внимания на моё появление.

Блондинка уверенно зашагала по салону, нещадно ударяя сумкой по выставленным в проход локтям. Я двинулся следом – внимательно оглядывался по сторонам. Не искал свободные места (тех в начале салона и не осталось). Пытался найти взглядом знакомое остроносое лицо: хотел убедиться, что там, на улице, оно мне не привиделось. Девчонка с фотоаппаратом вдруг резко свернула – плюхнулась на сиденье. Рядом со Светланой Пимочкиной. Та поприветствовала подругу, вновь удивив меня схожестью с моей институтской кураторшей.

- Клёвый фотик, - услышал я знакомый голос.

Увидел, через проход от места, где уселась блондинка, своего соседа по комнате – Пашку. Вячеслав сидел с ним рядом, у окна. Тоже с интересом посматривал на соседок.

- Спасибо, - сказала Фролович. – Это мне папа из Москвы привёз.

- Тебя ведь Олей зовут?

- Да.

Пашка протянул девчонке руку.

- Я – Павел.

- Могильный. Я помню.

Фролович пожала кончики Пашкиных пальцев – заметила меня. Вопросительно приподняла брови. Смотрела на меня с затаённой досадой, будто я ей мешал.

Я обратился не к ней, а к её соседке.

- Ты ведь Светлана Сергеевна Пимочкина?

- Ну… да.

Пимочкина растеряно улыбнулась. Продемонстрировала мне ямочки на щеках – в точности такие же, какие я бессчётное количество раз видел на лице Людмилы Сергеевны Гомоновой. На фотографии я не мог точно определить цвет её глаз. Но теперь видел, что они карие.

- У тебя есть младшая сестра. Как её зовут?

- Люда.

Я кивнул.

- Сколько ей сейчас?

- Четырнадцать лет, - сказала Пимочкина. – А почему ты об этом спрашиваешь?

Света нахмурилась. Я вновь отметил её знакомый строгий взгляд.

Ничего ей не ответил.

На негнущихся ногах пошёл между рядами кресел. Уселся на ближайшее незанятое место. Пристроил в ногах рюкзак.

«Странный какой-то, - услышал слова Фроловой. – Кто это?»

«Сашка Усик, - ответил ей Могильный. – Живёт вместе с нами в комнате, в общаге. Нет, так-то он нормальный парень. Просто он детдомовский».

«А-а. Понятно».

Я не пытался догадаться, что именно Фролович стало понятно.

Откинулся на спинку кресла, смотрел в потолок поверх головы седевшего впереди меня парня. Размышлял над добытой информацией. И думал о Светлане Пимочкиной: именно она стала якорем, определившим моё место в новой реальности. К предположению о том, что я сплю или пребываю в коме, встреча со старшей сестрой Людмилы Сергеевной ничего нового не добавила: мой спящий разум мог придумать и не такое. Зато она внесла некоторую ясность в версию с переносом сознания (или души?).

Попал я в прошлое своего мира или в альтернативную вселенную – пока не понял. Но точно определился с годом этого попадания. Старшая сестра Гомоновой погибла в январе семидесятого, так и не доучившись на первом курсе горного института. Ездила она «на картошку» в сентябре тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Во времена расцвета Советского Союза. Когда у руля СССР стоял пока ещё «свеженький» Леонид Ильич Брежнев. А жители Страны Советов уже жили при «развитом социализме».

Я посмотрел на свою руку: слабосильную на вид, с пальцами карманника или музыканта. Заметил на ней несколько тонких белых шрамов – чужих, незнакомых. Это точно не рука того известного боксёра. Да и не родился тот ещё. Не появился на свет в шестьдесят девятом и я – мои родители лишь год назад познакомились на летней студенческой практике в Кингисеппе. Им и в голову пока не приходило, что будущий старший сын пойдёт по их стопам. Но выберет для учёбы не Ленинград, и даже не Москву.

На вопрос, где нахожусь (в этой реальности или во сне), я ответил ещё час назад: в Зареченске – тут не могло быть никаких сомнений.

Не сомневался теперь и когда я здесь очутился: второго сентября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года – это подсказала встреча со Светой Пимочкиной.

Догадывался и чьё тело занял.

Я поправил на груди комсомольский значок. Подумал: «Такое могло только присниться». Покачал головой: всё ещё не верил в реальность происходящего. Провёл языком по сухим губам. Вспомнил лицо со впалыми щеками и голубыми глазами – того молодого паренька, которого рассматривал сегодня в зеркале. Знакомое лицо. Потому что я точно его видел раньше. И даже вспомнил, где именно. На фотографии.

«Александр Усик, - мысленно произнёс я. – Вот такие пирожки с капустой. Лучше бы моё сознание переместили в меня молодого. Или хотя бы в того боксёра».

Сжал кулаки, посмотрел на острые костяшки, обтянутые тонкой кожей.

«Не боксёр».

«Точно не Боксёр». Печально известного в Зареченске Сашу Усика, телом которого я теперь управлял, журналисты в будущем окрестили иначе: Комсомолец.

Глава 2

Светлану Пимочкину в тысяча девятьсот семидесятом году убил маньяк. В этом не сомневалась её родная сестра, проводившая собственное расследование. По словам Людмилы Сергеевны, к тому же выводу в начале семидесятых пришло следствие. Об этом же в семидесятом шептались на кухнях Зареченска (официально о маньяке тогда не говорили) – тоже, по словам Гомоновой. Похожую версию уже в девяностые выдвинули и журналисты, выплеснувшие на страницы зареченских газет старые криминальные истории.

Пимочкина погибла в промежутке между одиннадцатью часами вечера до полуночи. Двадцать шестого января, в начале первого ночи её обнаружил на аллее Пушкинского парка, в нескольких шагах от памятника, случайный прохожий. Уже мёртвую. С пробитой головой. Там же потом нашли и орудие убийства – обычный молоток, какие в те времена использовались и продавались повсеместно. Точно такой же, какими маньяк убил до неё двух других женщин. А после – проломил голову и четвёртой, ставшей последней из его известных жертв.

Личность маньяка осталась неизвестной. Все свои преступления он совершил по схожей схеме. Подходил к молодым женщинам со спины, оглушал молотком. Потом оттаскивал их в кусты или, как с первой жертвой, в павильон на детской площадке. Насиловал. И добивал одним ударом молотка. Из общего ряда выбивался лишь эпизод с Пимочкиной: сексуальное насилие к ней маньяк не применил. Потому что убил девушку первым же ударом. Перестарался, в тот раз не рассчитал силу – так полагала Людмила Сергеевна.

Она знала о действиях и жертвах зареченского «маньяка с молотком» намного больше, чем писалось в газетах. Гомонова лично беседовала со всеми, кто находил жертв маньяка, разговаривала уже в конце восьмидесятых с отставными милиционерами, что расследовали убийство её сестры. Выдвинула множество собственных предположений – попыталась подтвердить их фактами. Много часов провела в архивах и библиотеках. Расследование смерти Светланы Пимочкиной заменило ей личную жизнь.

Моя институтская кураторша собрала много информации по тем событиям шестьдесят девятого и семидесятого годов. Мы с приятелями приходили к ней домой (консультировались по вопросам дипломного проекта, да и просто пили чай) – слушали её рассказы, читали записанные ею рассказы очевидцев тех давних расследований, смотрели газетные вырезки, разглядывали фотографии. Гомонова была бездетной, рано овдовела. Рада была даже таким не слишком внимательным и тактичным собеседникам, как мы.

Я с удовольствием слушал рассуждения Людмилы Сергеевны о том, почему «маньяка с молотком» из советского прошлого так и не поймали. Поглощал при этом килограммы пирожков, пирожных и прочих вкусностей: готовила Гомонова превосходно, а мой молодой организм постоянно требовал всё новые партии белков и углеводом. Но если первые разы я наведывался к кураторше больше для того, чтобы отведать вкусностей, то после окончания института заходил к ней по-дружески, благо работал неподалёку от её дома – на шахте «Юбилейная».

Главным обвиняемым в случившемся с её сестрой несчастье Людмила Сергеевна считала неизвестного мужчину. Называла множество причин, по которым тот мог в семидесятом «забросить свою преступную деятельность»: умер, переехал, угодил за решётку, женился. Раздобыла список всех мужчин, осуждённых в Зареченске после марта семидесятого года и вплоть до начала семьдесят первого. Попыталась проследить их дальнейшие судьбы. И узнавала: не появлялись ли по месту их нового, послетюремного, проживания убитые молотком женщины.

Поймать за руку бывших зэков она не смогла. Как и не обнаружила в криминальных сводках советских годов других похожих на убийства в Зареченске случаев. Однако она исследовала и иные пути, связанные уже не с убийствами при помощи молотка, а непосредственно с её сестрой. Выяснила, кто из людей, имевших то или иное отношение к Светлане Пимочкиной, мог бы в теории решиться на убийство девушки. Помню, информацию об этих людях она складывала в отдельные папочки. На одной из таких папок красовалась надпись: «Комсомолец».

***

- Это правда, что ты живёшь в общежитии вместе с нашим старостой? – прозвучал у меня над ухом тихий грудной женский голос.

Я повернул голову. Лишь сейчас заметил, рядом с кем уселся.

Крупная девица. Неплохо смотревшаяся бы рядом со мной… прошлым. Повыше меня нынешнего. Не полная – скорее, крепкая. С румяными щеками, похожим на небольшой шарик подбородком и длинными кукольными ресницами. Она смотрела на меня в упор, словно вела допрос. То и дело поправляла свою стрижку (должно быть, безумно популярную в это время: похожие сооружения я видел на головах двух третей сидевших в автобусе девчонок). Её тёмно-русые локоны упрямо не желали лежать «правильно».

Вынырнул из пучины воспоминаний и рассуждений. Мысленно повторил вопрос соседки. Потому что в изложении девицы я его услышал, но не понял.

- Правда.

Девчонка прикоснулась к моей руке.

- А куда его ранили? – спросила она.

Вспомнил её фамилию: Боброва.

- Кого? – переспросил я.

- Нашего старосту, конечно, - сказала Боброва.

- Кто его ранил?

Девица одарила меня презрительным взглядом, точно я только что доказал ей свою умственную неполноценность.

- Китайцы, кто же ещё, - сообщила она. – На Даманском. Нам на Ленинском уроке об этом говорили!

- Славку?

Боброва нахмурилась. Поджала губы.

Я понял, что она не поверила в искренность моего удивления.

Девица бросила мне в лицо:

- Ну и ладно! Не больно-то и хотелось знать.

Отвернулась к окну.

Но тут же, словно невзначай, взглянула на тёмную макушку Вячеслава Аверина, сидевшего через два ряда кресел от нас. Посмотрела на неё с нескрываемым интересом.

Я огляделся: на Славу поглядывала не только моя соседка.

«Вот значит, почему Аверина назначили старостой, - подумал я. – Отслуживший в армии. Раненый в самом настоящем бою. Герой. Хороший образец для подражания. Всё правильно».

Думать об Аверине я сейчас не мог.

Вернулся к воспоминаниям о Комсомольце.

***

Понял, почему Паша Могильный назвал меня «детдомовским». Александр Усик был выпускником школы-интерната. И этот факт, пожалуй – всё, что я помнил о достуденческом прошлом Комсомольца. Его краткая биография точно имелась в папке Людмилы Сергеевны. Память подсказала, что Гомонова расписала её на пяти страницах. Вот только прошлое Усика меня она тогда не заинтересовало. Я спешил прочесть о деяниях, вписавших имя Александра Усика в криминальную историю Зареченска.

Неприметный студент заинтересовал мою кураторшу в первую очередь тем, что был одногруппником её покойной сестры. Это во-первых. А во-вторых: мутной историей, связанной с некой попыткой изнасилования, в которой обвинили бывшего ученика школы-интерната. Имя девицы, на чью честь покусился Усик, в бумагах Людмилы Сергеевной не упоминалось. Там было сказано, что делу дали ход лишь по комсомольской линии – да и то: только благодаря «активным действиям» комсорга первого курса Светланы Пимочкиной.

Александру, благодаря Пимочкиной, «впояли аморалку». И исключили из комсомола. Мне тогда показалась притянутой за уши версия Гомоновой с подозрениями в адрес Усика. Исключение из рядов комсомольской организации не виделось мне чем-то ужасным. Тем более что в милицию заявление на Сашу Усика не написали, не исключили парня из института. Плюнуть, растереть и забыть. Если тот действительно попался на попытке изнасилования, то должен был радоваться, что легко отделался. Вот только парень, как оказалось, считал иначе.

Первого мая тысяча девятьсот семидесятого года Александр Усик явился на праздничную демонстрацию в честь Дня Интернационала вместе с другими студентами горного института. Шёл в составе колонны первого курса. Пока не сработало лежавшее в его сумке взрывное устройство. Бомба взорвалась неподалёку от трибуны, с которой в тот день приветствовали рабочих и учащихся руководители партии и комсомола города. Ни один из партийных и комсомольских вождей от взрыва не пострадал. Погибли пятеро студентов, два десятка – получили ранения.

Погиб и Александр Усик. В его комнате позже провели обыск – в вещах студента нашли предсмертную записку с жалобами на «несправедливое» исключение из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи. А ещё: несколько нераспечатанных пачек пороха – того самого, которым обиженный студент начинил свою бомбу. Парень всё же сумел привлечь к себе внимание властей. Официально горожанам объявили, что рядом с трибунами в тот день взорвался газовый баллон.

История Александра Усика стала достоянием общественности только в девяностые.

Журналисты в своих статьях прозвали его Комсомольцем.

***

Я поднял голову. Посмотрел по сторонам.

Свет в салоне не горел. Но в искусственном освещении уже не было необходимости: за окнами рассвело. В воздухе витал запах пыли, бензина и табачного дыма (курил папиросу водитель автобуса). Передняя дверь оставалась открытой. Рядом с ней маячил усатый доцент.

Студенты первого курса шумно переговаривались, смеялись. Размахивали руками. Там, впереди, бренчали на гитаре. Кто-то пытался петь. Наряженные в нелепую одежду. Улыбчивые, со смешными причёсками. Живые. Для меня все эти первокурсники выглядели детьми. И парни, и девчонки. Даже те, кто успел отслужить в армии. Мой младший сын казался старше каждого из этих студентов. Пусть и был столь же юным. Но тоже оставался для меня маленьким мальчиком.

«Интересно, кто из них погиб в тот день вместе с Усиком? – подумал я. – Кто получил ранение? Кто остался инвалидом? Если я сейчас размозжу голову своему новому телу – это спасёт кому-то из них жизнь? Или я в этом теле надолго, и детишкам не грозит пострадать на первомайской демонстрации?»

***

Не сам взрыв в День Интернационала привлёк внимание к Александру Усику моей институтской кураторши. А готовность парня убивать. Она предположила, что если Комсомолец был тем самым непойманным «маньяком с молотком», то это многое объяснило бы. В образ маньяка-Усика укладывался и тот случай с неудачным (так я полагал) изнасилованием (которое парень в предсмертном письме отрицал). А его ссора со Светланой Пимочкиной объясняла, почему убийца не рассчитал силу первого удара: не совладал с эмоциями – ведь именно действия комсорга Пимочкиной инициировали исключение Усика из комсомольской организации.

Во время первых двух убийств Александр Усик уже проживал в Зареченске – учился в институте. Я помнил, что те случились осенью. Но не читал о них – теперь не мог припомнить, где именно и когда погибли первые две женщины (или погибнут?). Знаю только, что каждый раз рядом с мёртвыми телами находили (найдут) орудие убийства – молотки. Но не обнаружат никаких указывавших на убийцу следов. Как и в случае с Пимочкиной. И в случае с той женщиной, что погибла восьмого марта в парке Ленинские аллеи и стала последней известной жертвой «маньяка с молотком». Не потому ли, что первого мая тот погиб при взрыве самодельной бомбы?

Предположение, что зареченским маньяком мог быть Саша Усик, выглядело не лучше и не хуже, чем несколько других. К каким-то событиям из известной биографии «маньяка с молотком» кандидатуру Комсомольца Людмиле Сергеевне удалось привязать. Но где-то выходили не состыковки: на одно из первых убийств у студента первокурсника нарисовалось алиби. Это не снимало с него подозрения. Как и не указывало на других, чьи «дела» хранились в отдельных папочках Гомоновой. Но всё же у Александра Усика было самое большое количество «пересечений» со Светланой Пимочкиной». Ну и, конечно же, у него был мотив для убийства.

***

Я рылся в памяти – выуживал всё, что помнил о прошлом и будущем бывшего владельца своего нового тела. Зевал, потирал глаза. Наблюдал за тем, как мои соседи по комнате вели уже активную беседу с блондинкой фотографом. Парни демонстрировали Фролович свою эрудицию и чувство юмора. Девица им о чём-то рассказывала, жестикулировала, улыбалась. Пимочкина в разговоре почти не участвовала. Но прислушивалась к нему. Иногда усмехалась, согласно кивала. И изредка посматривала в мою сторону.

Пару раз наши взгляды встретились. Я не прятал глаза. Не улыбался и не подмигивал. На время выныривал из глубин памяти. Вглядывался в правильные черты лица девушки, изучал их без стеснения. Удивлялся тому, как сильно Светлана походила на свою младшую сестру. Вновь и вновь отыскивал сходства Светланы Пимочкиной с Людмилой Сергеевной. И с теми чёрно-белыми изображениями покойной Светочки, что хранила Гомонова в гостиной, за стеклянными дверьми старенького серванта.

Пимочкина замечала моё внимание. Поначалу надменно отворачивалась. Потом вопросительно вскидывала брови. Я невольно улыбался, наблюдая за её узнаваемой мимикой: всё же общался с её сестрой не один год – семейные черты у них прослеживались очень явно. Изучал внешность девушки – как смотрел на картинку. Но у меня и мысли не возникло вступить с Пимочкиной в общение. Игнорировал её немые вопросы. А когда Светлана снова отворачивалась – вспоминал о Комсомольце.

- Всё-таки не скажешь? – вновь прозвучал рядом с моим ухом тихий женский голос.

Я повернулся к соседке.

Спросил:

- Не скажу, что?

- Куда Славика ранили, - сказала Боброва.

«Славика», - мысленно повторил я.

Обратило на себя внимание не только само имя моего соседа по комнате, но и то, каким тоном оно было произнесено – ласково, с придыханием.

Отметил: «У Аверина появился клуб поклонниц. Правильно. За геройство положены награды. Сомневаюсь, что можно считать за награду назначение старостой группы. А вот восторженные взгляды девчонок – в самый раз для паренька его возраста».

- Не спрашивал у него, - сказал я. – Честное… комсомольское. Но если хочешь, поинтересуюсь. Потом. Когда приедем в колхоз.

В глазах Бобровой промелькнул испуг.

Девица отстранилась от меня, будто я испортил воздух. Прижалась плечом к оконному стеклу. В то пространство, что освободилось между нами, запросто поместился бы мой рюкзак. Боброва посмотрела на меня сверху вниз – одарила суровым взглядом. Я увидел, как напряглись её мощные мышцы предплечий (руки этой девчонки больше, нежели те, что достались мне, напоминали мужские). Отметил и её мускулистые бёдра, обтянутые тонкой тканью трикотажных штанов. К ушам и скулам студентки прилила кровь.

- Да я… так, просто спросила! – сказала она. – Не нужно ему ничего говорить!

Я пожал плечами.

- Как скажешь.

И вдруг добавил:

- Советую тебе самой к нему подойти. И расспросить его о ранах и о китайцах. Мужчинам нравится о таком рассказывать, хвастаться своими подвигами.

- Вот ещё, - фыркнула Боброва. – Нашёлся… советчик.

- Я тебе хороший совет даю, - сказал я. – Таким можно и воспользоваться. Это сейчас Славка свободный парень. А будет ли он свободным, когда вернёмся из колхоза – это уже не факт. Смотри, уведут парня. Вон, как ему уже глазки строят. Герои – это штучный товар, на каждом углу не валяются и редко остаются бесхозными.

- Что ты болтаешь! – сказала девица.

Тут же спросила:

- Кто уведёт? Олька Фролович, что ли? Эта рыжая и тощая?

Посмотрела на бодро ворковавшую с парнями студентку фотографа. Недоверчиво ухмыльнулась. Вцепилась в поручни на спинке переднего кресла, не постеснявшись отодвинуть голову сидевшего впереди неё паренька. Прислушалась к рассказу рыжей. Не знаю, что она услышала (до меня доносились лишь обрывки фраз), но Боброва нахмурилась. И взглянула на Фролович уже иначе: как на соперницу.

- Ей этот… второй понравился, - неуверенно сказала она. – Могильный. Заметно же. Вон как она на него зыркает.

Я не продолжил беседу с Бобровой.

Потому что вдруг сообразил: видел лицо этой девчонки раньше. Как и лица Вячеслава Аверина и Павла Могильного.

И понял, почему не сразу опознал в своём отражении Александра Усика.

Среди бумаг, что я видел в папке с надписью «Комсомолец», была и одна фотография. Большая (форматом восемнадцать на двадцать четыре), чёрно-белая, но неплохого качества, хоть и местами пожелтевшая. На ней Светлана Пимочкина стояла по соседству с тем самым Комсомольцем; едва ли не прижималась к нему плечом. Выглядела счастливой. Людмила Сергеевна тогда сказала, что других фотографий Александра Усика в альбоме покойной сестры не нашла. Только эту, сделанную на фоне новогодней ёлки.

Я прикрыл глаза, попытался воскресить в памяти всё, что видел на том фото. Всех.

Пимочкина и Комсомолец стояли в самом центре снимка – создавалось впечатление, что они держались за руки. Улыбались. Казались примерно одного роста: должно быть, девчонка нацепила обувь с высокими каблуками. Платье Светланы украшала мишура и бумажный серпантин. Усик же, словно только вернулся с улицы, где гонял с приятелями в футбол: не выглядел нарядным. Я сообразил: не сразу узнал его лицо из-за дурацкой шапки, отвлекавшей на себя внимание – будёновки.

«Будёновка», - мысленно повторил я. Суконный шлем со складывающимися бортами и большой звездой над козырьком – именно в таком был Комсомолец на фото. О цвете шлема и звезды на нём я мог только догадываться (благо видел подобные штуковины в старых фильмах). Головной убор Усика показался мне нелепым и странным ещё при первом знакомстве с фотографией; совсем не подходящим для новогоднего костюма. Он сильно отвлекал внимание от лица парня, делая то незаметным при первом взгляде на фотографию.

А вот от лиц двух других парней, что стояли на снимке по правую руку от Комсомольца, внимание ничто не отвлекало. Напротив: их улыбки притягивали взгляд. Да и их одежда, пусть и была в стиле ретро, но гармонировала и с ёлкой, и с нарядами девчонок. Не постеснялись парни и украсить себя серпантином. Додумались не нахлобучивать на голову странные шапки со звёздами. Потому я и сумел сейчас воскресить их лица в памяти. Рядом с Усиком на том фото стояли Пашка Могильный и Славка Аверин.

«Ух ты ж, как интересно, - подумал я. – Получается, та Пашкина фраза: «Тебя ведь Олей зовут?», прозвучала не впустую. Усик, Аверин и Могильный жили в одной комнате. До Нового года успели сдружиться – это понятно. Оказались на одной новогодней вечеринке. Кто-то из них замутил с Пимочкиной или Фролович. Уж не Комсомолец ли? Понятно, почему Ольги Фролович не было на фотографии: она фотографировала. А вот как оказалась на том снимке Боброва? Сумела всё же охмурить Славку?»

Я покосился на свою соседку по автобусу. Тёмные волосы, короткая причёска, маленький нос – никаких отличий от той нахмуренной дамочки, что была на новогоднем фото рядом со Светланой Пимочкиной. Без сомнения, на то фото с Комсомольцем затесалась и Боброва. Три парня и две девицы под ёлкой… три девицы, если учитывать Олю фотографа. Мысленно тут же вообразил три счастливые пары… Вот только на том фото студенты не казались влюблёнными парочками (если только – Усик и Пимочкина).

«Усик и Пимочкина мутили любовь? – подумал я. – Не на попытке ли форсировать события парень схлопотал аморалку? Светке не понравилось? Или… он решил развивать отношения, но не с ней?»

Я снова взглянул на Боброву. Заурядная мордашка. Да и фигура – средняя, но слишком уж мощная. Не сумел представить её и тщедушного Сашу Усика, идущими по улице, держась за руки (или в нынешние времена непринято держаться на людях за руки?). Комичная получилась бы картина. С её мускулатурой, она Комсомольца и на руках смогла бы носить – особенно не напрягаясь.

Ухмыльнулся.

Скорее уж я видел рядом с Бобровой не Комсомольца, а героя битвы на Даманском Славку. Тем более что девица уже мысленно застолбила для себя место рядом с ним. И, судя по её серьёзному взгляду, за это место она поборется. Если преодолеет стеснительность. Хотя… успех бы я ей не гарантировал. Потому что на том новогоднем фото она и Аверин не казались влюблённой парочкой.

Мои размышления прервал громкий крик усатого доцента.

Он не только разогнал мои мысли, но и заставил замолчать первокурсников.

- Так… студенты, занимаем места! Больше никого не ждём!

Доцент кивнул водителю. Уселся на сиденье, где раньше стояла большая сумка. Рядом с той самой приглянувшейся мне студенткой, обладательницей заплетённых в косу светлых волос – Нежиной. Пригладил усики, положил на колени тетрадь со списком студентов. Помахал рукой – отогнал от себя клубы табачного дыма (водитель пыхтел папиросами без перерыва).

Шумно закрылась дверь автобуса.

- Отправляемся! – скомандовал доцент.

***

Автобус поехал – дребезжа, подпрыгивая и раскачиваясь: настоящее чудо техники. Затрудняюсь вспомнить, когда в прошлый раз имел удовольствие прокатиться на подобном шумном транспорте. Пол под моими ногами завибрировал. Запах выхлопных газов в салоне усилился. Но ненадолго: через приоткрытые форточки хлынул свежий воздух, лишь слегка пахнувший табачным дымом. Разговоры в салоне продолжились – из-за дребезжания они стали на порядок громче. Снова забренчала гитара, то и дело раздавался девичий смех.

Я отвлёкся от раздумий, с интересом смотрел за окно на знакомую и в то же время почти неузнаваемую улицу. Проспект Ленина – главная улица Зареченска. И невероятно длинная. Потому что сам город… в девяностые был протяжённостью в тридцать пять километров – тонкой кишкой тянулся от шахты к шахте. В советские времена в Зареченске работали семнадцать шахт (рядом с каждой – свой микрорайон). В девяностые – только тринадцать. Когда я интересовался этим вопросом в две тысячи семнадцатом году, рабочими оставались девять.

Поначалу я просто тешил любопытство: уж очень странной казалась проплывавшая за стеклом картина. Сверял увиденные за окном картинки со своими воспоминаниями, как в тех рисунках, где следовало находить отличия. Вот серый фасад с большой вывеской «КНИГИ». Заглядывал в этот магазин, будучи студентом. Помню витавший там между стеллажей запах типографской краски, длинные ряды стеллажей с книгами и строгую продавщицу, напоминавшую библиотекаря. Расстроился, когда тот магазин закрылся.

Ярких красок на проспекте стало меньше. Исчезли броские рекламные стенды вдоль дороги. Над домами не светились большие буквы иностранных брендов. Лишь пару раз мне попадались выцветшие плакаты, прославлявшие Ленина, СССР и КПСС. Что вернуло меня к догадкам о том, я угодил в осень тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Я стал посматривать за окно уже не бесцельно – искал подтверждения любой из трёх своих версий: сну, перемещению во времени, попаданию в другой мир.

Отметил пустынность проспекта и слабое движение транспорта. Обилие ретро автомобилей. Причём, совсем ретро: «Победы», «Москвичи»… Не увидел ни единого детища АвтоВАЗа, что совсем уж было странным для Зареченска с его возрастным населением. Помню, сколько стареньких «Жигулей» ржавели во дворах, под бдительным присмотром хозяев пенсионеров. Или же… сейчас те возрастные жители, что составляли в девяностых большинство избирателей, только-только начинали свой трудовой путь?

Я с удивлением замечал рядом с домами таксофонные будки. В детстве застал их на городских улицах. Вот только всё больше они тогда встречались с разбитыми окнами, с обрезанными трубками и загаженным полом. Те таксофоны, что попадались мне на глаза теперь, выглядели вполне целыми и, судя по суете людей рядом с ними (в семь утра!), вполне рабочими. С недоумение увидел у стены красного кирпичного здания, рядом с автобусной остановкой, автоматы для продажи газировки. Разглядел в них стаканы! Даже брови вскинул от удивления.

Так и не понял, был ли этот проспект Ленина плодом воображения моего спящего мозга. Но точно не заметил на нём следов неведомого и непонятного. Лишь видел знакомую по детским воспоминаниям и старым фильмам реальность: спешащих по делам советских граждан (разных, но чем-то неуловимым всё же похожих друг на друга), старинные машины, дворников с большущими мётлами. Незамысловатые надписи на вывесках магазинов, ателье и парикмахерских. Не приметил полицейских (милицейских?) патрулей.

Картинка за окном вдруг изменилась. Автобус резко свернул на светофоре – на улицу Коммунаров. Проехал через жиденькие ряды неказистых пятиэтажек, быстро добрался до разношёрстных частных домов – мы словно заехали в деревню. В этом и была отличительная черта Зареченска. При полумиллионном населении во многих своих частях он состоял из четырёх-шести параллельных улиц, обрамлённых территорией частного сектора, за которой почти сразу же начиналась степь, некогда бывшая колхозными полями.

Вот только в этой реальности колхозные поля рядом с Зареченском ещё не заросли сорной травой. Хотя по большей части уже пустовали, пашней привлекали к себе стаи птиц – в основном ворон и воробьёв. Я не сообразил, что росло летом на ближайшем к городу вспаханном поле. Засмотрелся на убегавшую вдаль просёлочную дорогу. «Нам повезло, что вчера не было дождя», - промелькнула в голове мысль. Между полями я не заметил ни клочка асфальта, ни даже утрамбованного щебня – лишь две извилистые колеи.

Не помню, чтобы бывал именно в этих местах раньше. Уж очень сильно походили одна на другую картины местности за пределами Зареченска. Раньше вокруг города мне виделась лишь степь – ездили через неё с приятелями на рыбалку (к прудам в безлюдных деревнях). Теперь же дикая степь сменилась полями. Что не слишком изменило картину: сплошное однообразие вокруг. Поля разделялись тонкими полупрозрачными лесополосами. Отличались друг от друга лишь видом растущих там сельхоз культур.

Картошка с кукурузой меня сейчас не интересовали. Похожие насаждения могли быть и в прошлом, и в будущем; и в параллельной вселенной и во сне. Отсутствие дорог лишь говорило о том, в какой именно стране я находился: то наша отличительная черта – была, есть и будет, как мне казалось. Какое-то время я смотрел сквозь запылённое окно на сельские пейзажи. Потом сомкнул плотнее челюсти, чтобы не щёлкать зубами, прикрыл глаза. Надеялся, что сумею породить гениальные умозаключения. Но сам не заметил, как задремал.

Глава 3

- Эй, просыпайся!

Я почувствовал толчок в бок. Разомкнул веки – увидел перед собой тонкую загорелую шею и покрытый короткими русыми волосами затылок. Не сразу сообразил, что за картину узрел. Громко зевнул. Огляделся. Не без удивления понял, что нахожусь в салоне автобуса. Вместе с шумной ватагой студентов. И моего роста снова не хватает, чтобы смотреть поверх головы сидевшего передо мной парня. Взглянул на свои руки – маленькие, почти детские. Тот странный сон продолжился.

Сообразил: автобус сбавил ход, покачивался, словно не ехал – подкрадывался. Я выглянул в окно. Пейзаж не изменился. Всё те же поля и жиденькая лесополоса. Солнце светило уже не в лобовое стекло – слепило меня со стороны, где сидела хмурая соседка. Не помню, когда мы свернули, и когда солнце успело подняться так высоко. Мне почудилось, что кто-то перемотал время: утро резко сменилось днём. «Неужели я так долго спал? Получается: я спал во сне? Такое, вообще, бывает?»

- Эй, просыпайся, - повторила Боброва. – Сказали: мы почти приехали.

- Куда?

- В колхоз, куда же ещё.

Студентка одарила меня презрительным взглядом. И тут же отвернула лицо к окну, будто испугалась, что я продолжу спрашивать глупости. Но к ней новые вопросы в моей голове не появились. Хотя я всё же отметил: «Давно меня так не называли». Если ко мне вообще когда-то так обращались: «Эй». «Теперь понятен мой статус среди однокурсниц, - подумал я. – Не «Димочка» и даже не «Славик» - всего лишь «Эй». Чувствую, на кокетливые взгляды девчонок мне рассчитывать пока не стоит».

***

Из автобуса нас высадили в поле, около небольшого кирпичного строения с покатой крышей, покрытой серой черепицей. В колхозах мне раньше бывать не доводилось. Но одинокое здание среди полей даже вместе с прижимавшимися к ней мелкими деревянными постройками выглядела уж очень скромно для «колхоза имени Ильича». Нам объяснили, что в этом домике обычно обитала бригада трактористов, что обрабатывала окрестные поля. Здесь колхозники питались, отдыхали – в сезон. Теперь на неделю уступили своё жилище нам.

Колхозники провели беседу с усатым доцентом и с нашим старостой. Мы в это время подобно стаду овец толпились на месте высадки (автобус уехал, едва из салона выбрались студенты). Лишь сейчас я с удивлением отметил, что девчонок в нашей группе немало – почти половина состава. Удивился: что позабыли они на «открытых горных работах»? Когда я учился в Зареченском горном институте девяностых, в моей группе было только пять студенток – диплом после пятого курса защитили две.

Колхозники укатили. Поспешно, будто боялись: мы станем их просить вернуть нас в город. Но пока среди студентов не звучали жалобы и мольбы вернуть их домой, к маме. Напротив – среди первокурсников царило веселье. Поднятая машиной колхозников пыль медленно оседала на сухую, изрезанную трещинами землю. Я проводил автомобиль взглядом и в хвосте длинной процессии направился к унылым строениям. Видел, что над крышей дома струился дымок – понадеялся, что нас не погонят на поле голодными.

Доцент со старостой устроили экскурсию по новому жилищу уже для нас. Показали две похожие на казармы комнаты (заставленные двухъярусными деревянными кроватями): «девочки направо, мальчики налево». Сообщили, где колодец, где дрова для печи – доцент пообещал расписать очерёдность дежурств по дому. Славка Аверин ткнул пальцем в сторону расположенных на улице «удобств». Повел нас в столовую. Сказал, что обед нам колхозники приготовили. А вот ужин придётся готовить самим.

***

После простенького, но сытного обеда студенты отправились делить койки в спальнях. Мне досталась кровать на нижнем ярусе – ближе к дальней от входа стене. Её для меня застолбил Пашка Могильный. Его кровать находилась в ряду после моей, под койкой Славки Аверина. Похоже, бывшие дембеля, поселившиеся вместе со мной в комнате общежития, решили взять надо мной шефство. Я этому противиться не стал: пока не разобрался, где очутился (сон или нет?) – пребывал в лёгкой прострации.

Выдалась, наконец, минута, чтобы заглянуть в рюкзак. Видел, что студенты переодевались для полевых работ. Решил последовать их примеру. Потому что догадывался: те брюки, что были на мне сейчас, вполне могли оказаться парадными. Резиновых сапог среди своих вещей не обнаружил – единственной сменной обувью оказались серьёзно потрёпанные кеды. Ещё увидел в рюкзаке кучку до дыр застиранного нижнего белья, синие текстильные штаны с вытянутыми коленками… и будёновку.

Достал суконный шлем из рюкзака – повертел его в руках. Не новый головной убор с потёртыми краями и попахивавший нафталином. Ткань и звезда над козырьком выгорели, словно будёновка редко лежала на дне сумки или чемодана, а уже немало повидала на своём веку. Вспомнилась та новогодняя фотография, где присутствовал Комсомолец. Та ли это будёновка, я определить не смог. Похожа. Такая же нелепая. От мысли, что головной убор мне на поле не помешает, отмахнулся – вернул суконный шлем на дно рюкзака.

***

Радовало, что в колхозном доме не оказалось зеркал: я не видел себя со стороны. Но уже то, как усмехались при виде меня одногруппники, намекало, что мой прикид не годится для столичного показа мод. Хотя я мог бы то же самое сказать и об окружавших меня студентах. Ни один из них не явился для уборки урожая в наряде от Версаче или в найковском спортивном костюме. А вытянутые коленки присутствовали не только на моих штанах. Славка Аверин протянул мне сложенную из газеты шляпу – точно такая же красовалась и на его голове.

- Так…

Голоса собравшихся на площадке около колодца студентов смолкли. Доцент, сменивший отутюженные брюки на штаны от спортивного костюма, указал рукой на меня. Сощурился, будто о чём-то задумался. Пощёлкал пальцем. В новом наряде он выглядел ещё моложе. Если бы не усы – казался бы первокурсником. Доцент, как мне показалось, и сам это понимал: удерживал на лице напускную маску строгости и высокомерия (чтобы выглядеть начальственно), пытался выставить себя в лучшем свете.

- Усик, - подсказал Пашка Могильный.

Он стоял справа от меня.

- Да, Усик, - сказал доцент. – Что это у тебя на ногах?

- Кеды, - ответил я.

Нацепил на голову пилотку из газеты «Труд».

- В этом ты собираешься работать? – спросил усатый начальник.

Он пригладил усики – прикрыл рукой усмешку.

Улыбнулись и стоявшие рядом с ним девчонки.

- В этом я собираюсь хорошо работать, - подтвердил я.

Старался, чтобы мой голос звучал браво.

- Ты вообще понимаешь, куда приехал? – спросил доцент. – Здесь не городской парк, мальчик. Где твои резиновые сапоги… студент?

Все студенты посмотрели на мои ноги – на кеды.

Мне вдруг вспомнился мультфильм «Каникулы в Простоквашино», где Шарик купил кеды вместо валенок. Представил, как выглядел сейчас в глазах окружающих. «Шарик, ты балбес», - мысленно повторил я слова Матроскина. Но балбесом себя не почувствовал.

И смущенным тоже: не без штанов же стоял перед строем ранимых девиц. Да и в том случае тоже… Взглянул на свою далеко не новую обувь. «Не угробить бы в этом колхозе кеды», - подумал я. Уже узнал: стипендию мне выплатят только в октябре. Если не проснусь раньше.

- В магазине, - сказал я. – Дожидаются моей первой стипухи.

Скулы доцента налились краской.

От чего мужчина ещё больше помолодел: теперь казался ровесником того же Аверина.

- Это ты так шутишь? – спросил он.

Подпёр кулаками бока. Маленькими кулаками – такими же, какие теперь были у моего нового тела. Заметил, что стоявшая рядом с ним девица прикусила губу, чтобы не улыбнуться.

- Он детдомовский, - раздался позади меня возмущённый девичий голос (Пимочкина?).

После этой фразы у доцента запылали ещё и уши. Обида в его глазах сменилась смущением. Усатый начальник скользнул растеряным взглядом по лицам студентов, откашлялся. Мне даже почудилось, что он чего-то испугался. Неужто посчитал, что я могу ночью перегрызть ему горло? Или что пожалуюсь на притеснения с его стороны в обком комсомола?

Доцент взглянул на мои кеды, вздохнул. Снова посмотрел на меня – виновато, точно нашкодивший щенок, а не строгий руководитель.

- Так… - сказал он. – Оденешь пока мои… студент. Размер тебе подойдёт: я покрупнее тебя… буду. Поработаешь в моих сапогах. Это лучше, чем в кедах. Я не пойду сегодня с вами на поле: займусь распределением дежурств – дело важное и небыстрое. А завтра… завтра мы что-нибудь придумаем.

Доцент кивнул головой, словно в подтверждение своих слов. Посмотрел мне за спину – будто пожелал удостовериться, что поступил правильно.

Его поступок, должно быть, одобрили: доцент улыбнулся, перевёл дыхание. Я обернулся – наткнулся на суровый взгляд комсорга Светланы Пимочкиной. Невольно представил её к кожаной куртке, с наганом у пояса. Улыбнулся. Маска комсомольского вожака дрогнула – Пимочкина в немом вопросе приподняла бровь, как не раз делала в автобусе.

- Так… инцидент исчерпан, - сообщил доцент. – Теперь все в порядке очереди получают орудия труда и дружно следуют за старостой. Не забывайте об осторожности при работе с инструментом. И не снимайте головные уборы – опомниться не успеете, как получите солнечный удар. Надеюсь, мне никому не придётся напоминать, что мы сюда приехали не развлекаться, а работать?

Усатый начальник нахмурил брови.

- Помните, что я буду писать отчёт о нашей поездке, - сказал он.

Выдержал многозначительную паузу.

Продолжил:

- Слава Аверин на месте объяснит вам, что и как нужно делать.

Указал на старосту.

- А на дежурстве в доме останутся…

Доцент вдруг снова посмотрел на меня. Напрягся, будто вновь силился вспомнить мою фамилию. «Неужто сапоги зажал?» - пронеслась в моей голове мыслишка. Но проверить догадку я не сумел. Потому что у забывчивого руководителя так и не получилось совладать с памятью.

- Так… - оттягивая момент произнёс он.

- Могильный и Фролович, - подсказал Пашка Могильный.

- Могильный и Фролович, - повторил усатый доцент.

Обречённо выдохнул.

- Все остальные студенты идут… за старостой.

***

Самым трудным испытанием для меня (недавнего генерального директора ГОКа) в этом сне или новой жизни казалась необходимость противиться привычке командовать. Хотелось разобраться в целях процесса, взять на себя бразды правления, наладить вертикаль управления, добиться понимания и поддержки со стороны коллектива. Мысленно подмечал все огрехи со стороны доцента и старосты. Сжимал челюсти, сдерживая так и рвавшиеся наружу ценные советы, критику и командирские поучения.

Спасало то, что прошлый год я провёл в статусе безработного – целый год сдерживал начальственные порывы. Вот и теперь, наблюдая за неумелыми попытками Славки Аверина обуздать шумную толпу первокурсников, напоминал себе о том, что я больше не главная лягушка на болоте. Удел «Эй» - молчать, слушать и выполнять распоряжения. В одночасье «Эй» начальниками не становятся. А их попытки совершить резкий рывок вверх по социальной лестнице обычно не находят понимания у окружающих.

Из «Эй» всегда получались ценные, но низкооплачиваемые работники (кто везёт, на том и едут) и козлы отпущения. Потому в любом коллективе первоначально необходимо обзавестись нормальным узнаваемым именем. А потом уже шевелить лапками в попытке возглавить человеческий социум. Нужды пробиться в начальники я сейчас не испытывал. Потому что пока не разобрался в своих целях и потребностях. Предпочёл временно оставаться сторонним наблюдателем.

***

На место работы студенты двинулись неорганизованной толпой, возглавляемой старостой. Первокурсники спорили, смеялись. Помахивали здоровенными ножами, со стороны напоминая банду головорезов (меня удивила наивная беззаботность организаторов, вручивших недавним школьникам похожие на мачете тесаки). Кто-то залихватски свистел, надышавшись пыльным воздухом «родных просторов». Бывшие солдаты попытались петь «строевую» – одногруппники их порыв не поддержали.

Единым коллективом студенты шагали лишь пару минут. На дольше их единства предсказуемо не хватило. И уже вскоре толпа разделилась на мелкие группы – как и там, около института, когда дожидались посадки в автобус. Парни вырвались вперёд, возглавляемые Славкой Авериным. Девицы разделились на «кружки по интересам». Нежина не примкнула к девчонкам – шагала в сопровождении трёх говорливых кавалеров, что, распушив хвосты, перекрикивали друг друга в попытке заслужить её внимание.

Я делал вид, что шагаю вместе с группой Аверина. Хотя с удовольствием отстал бы от всей этой шумной ватаги, выбрался бы из поднятого ногами студентов облака пыли, полюбовался бы на деревенские пейзажи. Подумывал переместиться в хвост растянувшейся процессии. Ветер дул сбоку – пыль улетала в поле. Ноги сами по себе замедлили движения (идти в похожих по весу на металлические колодки сапогах то ещё удовольствие). Я очутился между группами из девчонок и парней. Вот только не сумел остаться там в одиночестве.

Меня дёрнули за рукав – я повернул голову, увидел догнавшую меня Пимочкину.

- Усик, - сказала она. – Почему ты расспрашивал о моей сестре?

Говорила Света строгим тоном, будто выносила мне порицание. Невольно почувствовал себя участником спектакля, поставленного неумелым режиссёром. Странные декорации (экономили бюджет?), неумелые актёры, изъяснявшиеся слишком театрально, не как в реальной жизни – переигрывали. Вот и Пимочкина казалась одной из таких неумёх, актрисой дешёвого сериала. Я увидел в её глазах крохотные отражения своего нового лица – лица Александра Усика (тоже актёра?).

- Поосторожнее с инструментом, - сказал я.

Показал на тесак, которым студентка размахивала, будто дирижёрской палочкой – сделал это собственным тесаком.

Светлана посмотрел на свой нож, нахмурилась: будто тот ей не понравился. Но благоразумно опустила инструмент острием вниз.

- Не заговаривай мне зубы, Усик, - сказала она. – Откуда ты узнал о моей сестре?

У девицы побелел кончик носа (точно, как у её сестры!): рассердилась.

Я ответил:

- Ты сама мне о ней сказала.

- Не ври!

Резким тоном девица привлекла к нам внимание Нежиной и её спутников. Парни оценивающе скользнули по мне взглядом, словно прикидывали, сумеют ли защитить от меня свою спутницу. Судя по их ухмылкам, особого впечатления моя тщедушная фигура на них не произвела. Альбина Нежина посмотрела на Свету – проверяла, не нужна ли той помощь. На меня она даже не взглянула, будто не заметила. Отбросила за спину косу, лёгким кивком велела кавалерам продолжить разговор.

- Я только предположил, что она у тебя есть. У многих есть сёстры. Разве не так?

Внимание со стороны группы Нежиной Свете явно не понравилось: она заговорила тише.

- А если бы у меня был брат?

Я пожал плечами.

- У тебя сестра. Как оказалось. Угадал – такое случается.

- Зачем!..

Комсорг покосилась на Нежину.

Та проигнорировала её взгляд.

- Зачем ты о ней заговорил? О моей сестре.

Желание уклониться от расспросов, похоже, проявилось на моём лице. Пимочкина схватила меня за рукав старой рубахи, которой я решил пожертвовать для битвы за урожай (иного варианта для рабочей одежды не придумал: не в майке-алкоголичке же идти на поле). Притянула к себе, не позволив сбежать.

- Отвечай, Усик!

- Ты совсем глупая, Пимочкина? – сказал я.

- Что?!

Доступная для просмотра картина в глазах девчонки вдвое увеличила свою площадь.

Светлана резко вдохнула, словно собралась закричать.

- Разве не понятно? – сказал я. – Хотел привлечь к себе твоё внимание.

Ход удался: Пимочкина выдохнула.

- Зачем? – спросила она.

Вновь покосилась на Нежину и её компанию.

Белое пятно на кончике Светиного носа стало поменьше.

Пусть я теперь и выглядел не старше этой девчонки, но всё же чувствовал, что разговариваю не со сверстником – с ребёнком. Такого наивного взгляда не видел даже у младшего сына. При нашем разговоре в тот день мы с младшеньким говорили на равных. Он высказывал здравые мысли. Слушая его рассуждения, я вовсе не ощущал, что между нами возрастная пропасть. А вот при общении с Пимочкиной сам себе казался умудрённым прожитыми годами стариком.

- Ты и правда глупая, Светлана, - сказал я. – Детские вопросы задаёшь. Зачем парень хочет привлечь к себе внимание симпатичной девчонки? Неужели, правда, не понимаешь?

Покачал головой (надеюсь, сумел сделать это «укоризненно»).

Не стал дожидаться, пока девчонка поразмыслит над моими словами: понял, что своим откровением вогнал её в ступор. Увидел, как порозовели выглядывавшие из-под панамы мочки девичьих ушей. Выдернул из Светиных пальцев рукав рубахи (получилось сделать это на удивление легко), смерил Пимочкину взглядом и поспешил догонять группу парней. Подумал: «Лучше уж буду слушать наивные пацанские рассуждения о жизни, чем оправдываться перед сопливыми девчонками».

Услышал за спиной:

- Сам ты!.. дурак, Усик.

Не обернулся.

***

Сбор капусты оказался на редкость скучным и однообразным делом. Во всяком случае, для меня. Мой дорожный разговор с Пимочкиной не укрылся от внимания старосты. Уже на поле Славка поинтересовался, чем я разозлил нашего комсорга. Та всё ещё поглядывала на меня – щурилась, будто прицеливаясь. Пришлось соврать соседу по комнате, что в автобусе перепутал её с «одной знакомой» и вот теперь «забодался» оправдываться.

Слово «забодался» произвело на Аверина сильное впечатление. Он пару раз произнёс его вслух – наслаждаясь его звучанием. Потом оценивающе посмотрел на Свету. Прищёлкнул языком, поправил на голове бумажную пилотку: сдвинул её на бок. Похлопал меня по плечу, пообещал, что «как старший товарищ» придёт мне на выручку. Сказал, что с радостью «пободается» с комсомольским вожаком вместо меня.

Походкой бывалого ловеласа староста направился к ловко подрезавшей капустные стебли Пимочкиной. Не убоялся её большого ножа. Я мысленно благословил героя на очередной подвиг, пожелал ему избежать новых ранений. Пробормотал жалобы на то, что даже во сне (если всё же сейчас спал) труд колхозника меня не привлекал. И что лишь в неправильном сне резиновые сапоги так быстро натирали на ногах мозоли.

Аверин переключил внимание с меня на Пимочкину. Я тут же в глазах студентов снова стал «Эй» - человеком невидимкой. Никто не пытался заговорить со мной, не подходил ко мне близко. Мне чудилось, что парни и девчонки поглядывали на меня настороженно, как на незнакомого зверя – будто прикидывали, насколько я для них опасен. Совсем никакого внимания я не заметил только со стороны Альбины Нежиной.

Такое отношение сокурсников к моей персоне удивляло (был раньше избалован вниманием), но не смущало. Я сам не заметил, как погрузился в размышления, ловко срезая своим мачете капусту и оттаскивая ту на кучи. Взмах ножом – рукой ловишь кочан. Относишь его к стремительно разраставшейся капустной горе, по щиколотку погружаясь в сухую землю. Вытер пот с лица, поправил пилотку. Снова взмах…

***

Работа в поле далась мне неожиданно легко. Словно была для моего нового тела привычной и необременительной. Поймал на себе несколько завистливых взглядом, когда в составе толпы еле переставших ноги студентов бодро вышагивал к дому трактористов. Не слышал от сокурсников ни рассуждений о пользе спорта, ни фамилий спортсменов. Позабыли студенты и о достижениях советской космической программы. Не рассказывали анекдоты. Лишь урчали животы, да звучали предположения, какие именно блюда ждали нас на ужин.

По пути к дому трактористов я не слышал жалоб на голод и усталость от Аверина (за локоть старосты держалась бледная комсорг Пимочкина). Статус героя не позволял Славке жаловаться вслух, хотя живот Аверина кричал едва ли не громче других, а пилотка из газеты на его голове выглядела такой же измученной, как и сам Вячеслав. Обходилась без нытья и Альбина Нежина. Она гордо вышагивала с прямой спиной в окружении обновившейся компании бледных от усталости кавалеров. Даже изредка улыбалась, иронично поглядывая на своих спутников.

Нежина, пожалуй, была единственной из девчонок, на кого я изредка с интересом посматривал – точнее, на её фигуру, особенно когда оказывался позади Альбины. Нынешняя одежда этой девицы на первый взгляд ничем не отличалась от нарядов других студенток – «колхоз колхозный». Но в то же время она выгодно подчёркивала женственные изгибы тела, не болталась бесформенным балахоном. Отметили эту особенность и другие. Пару раз я слышал завистливые слова одногруппниц: «Где только деньги берёт на портных?»

Ревнивые взгляды девчонок, казалось, нисколько не волновали Нежину. Как и внимание парней. Альбина не отдалялась от общей группы студентов, но словно всегда была сама по себе. Будто солистка ансамбля – в коллективе, всегда на виду, но подчёркнуто особенная, отличная от других. Парней её поведение интриговало – девчонок злило. Тем и другим Нежина улыбалась в лицо – открыто, с хитринкой во взгляде: как та лиса, что заглянула в курятник с официальным визитом.

И только меня Альбина в упор не замечала. Чувствовал себя при ней не просто «Эй» - человеком невидимкой. Такое отношение меня поначалу удивляло: в прошлой жизни привык быть завидным женихом. Привлекал внимание симпатичных женщин, даже перевалив за полтинник. Теперь и не вспомню случая, когда женщины вот так сквозь меня смотрели: будто через прозрачное стекло. Поначалу злился. Но потом махнул рукой: рассудил, что мне странно расстраиваться из-за невнимания со стороны семнадцатилетней соплюшки.

За время полевых работ большая часть мужской половины группы сделали попытку заслужить расположение Нежиной – будто соревновались друг с другом. Совершил пробный заброс удочек и староста (одним из первых – ещё во время обеда). Как и остальные, удостоился лишь равнодушной улыбки. Я отметил, что Аверин обиделся, хоть и не подавал виду. Он-то и прозвал Нежину Снежной королевой. Альбина никак не отреагировала на прозвище. Но оно приглянулось студентам. Вот только к вечеру сократилось до Королевы.

***

После ужина я в одиночку отправился к колодцу, где помылся под ледяной водой, да устроил постирушки. Пока не определился, что вокруг меня – сон или реальность. Но даже во сне не хотел ложиться в кровать грязным: от этой привычки избавляться не пожелал. Тело Комсомольца в очередной раз меня удивило. На колодезную воду оно отреагировало спокойно, будто холодный душ для него не в новинку. Следовать моему примеру студенты не спешили. Девчонки затеяли возню с тазиками (собирались греть воду на печи?). Парни ограничились походом к умывальнику.

Очутился в центре внимания, подходя к дому. Гулявшие по двору студенты при виде меня умолкали. Рассматривали моё тело, будто никогда не видели по пояс голых мужчин. Не сразу сообразил, что глядели не на мои выпиравшие рёбра и не на впалый живот – всеобщий интерес привлекли украшавшие меня шрамы. Ещё у колодца я отметил, что жизнь здорово потрепала Александра Усика. Нашел на своём животе следы от старых рваных ран, места порезов на руках и груди. Какие картины открылись зрителям на моей спине – лишь догадывался по сочувственным взглядам.

Прошел в жилую мужскую комнату, борясь с желанием ускорить шаг. Порылся в рюкзаке – поспешно натянул найденную там майку. Стеснительностью я никогда не страдал. Но вот сочувственные взгляды, что провожали меня до кровати, совершенно не понравились. Не помню, чтобы в записях Людмилы Сергеевны видел упоминания причин всех этих старых ран Комсомольца. Парню когда-то сильно досталось. В школе-интернате? Или туда он угодил уже со всеми этими отметинами на теле? Так или иначе, но детство Саши Усика прошло явно не на берегу кисельной реки. Не удивительно, что крыша у парня подтекала.

Желания прогуливаться по полям я не испытывал. Участвовать в студенческих спорах и беседах – тоже не рвался. Объектов для исследования вокруг дома трактористов я не видел: сомневался, что в девяностых колхозные поля сильно отличались от тех же, что были в шестидесятых. Пашка Могильный и Слава Аверин активно ездили по ушам двум подружкам: Фролович и Пимочкиной – бывшим одноклассницам. Рядом с этой четвёркой вертелась и моя соседка по автобусу – Надя Боброва: она оказалась соседкой Оли и Светы по общежитию. Присоединяться к компании я не пожелал. Решил, что несколько дополнительных часов сна перед завтрашним рабочим днём мне не помешают.

Но сразу завалиться спать не получилось: на своей кровати обнаружил гитару. Смутно припомнил, что инструмент принадлежал застолбившему верхнюю полку надо мной студенту. В памяти мелькнуло воспоминание о прочитанной в интернете заметке. Её автор сообщал, что шестиструнную гитару в СССР запрещали. Мол, знаменитые композиторы доказали, что семиструнный инструмент лучше, что для него есть больше аккордов. А шестиструнная «испанка» - западное веяние, плохо влиявшее на советских людей. Потом автор и вовсе впадал в маразм, доказывая, что наш инструмент не гитара – гусли.

«Сам бы играл на тех гуслях», - подумал я.

Взял в руки гитару – привычную, шестиструнную. Хотел было отложить её на соседнюю койку. Но не удержался, провел рукой по струнам. Пальцы словно только того и ждали: пробежались по грифу, вспоминая аккорды. Моя музыкальная карьера вышла в пик во времена студенчества. После окончания учёбы в институте я нечасто брал инструмент в руки. А вот Усик, похоже, игрой на шестиструнке не пренебрегал: уж очень ловко мои пальцы перебирали струны – без навыков, на одних только прошлых знаниях так не сыграешь. Заинтригованный, я уселся на кровать, отвернулся от входа в комнату – проиграл простенькую мелодию.

Затягивать баловство я не намеревался.

Улыбнулся, вспомнив девяностые, когда я, подвыпивший, усаживался на перила в коридоре общаги и на пару с пареньком из Мурманска устраивал концерты.

Уже собрался было забросить гитару на верхнюю полку, как вдруг услышал голос Пашки Могильного.

- Нет, посмотрите на него, - сказал он. – Спрятался тут. С гитарой обнимается. Девчонок испугался?

Пашка взял со своей кровати спортивную кофту (вечером на улице жара не досаждала) с надписью «СССР» на груди. Но одеваться не спешил.

- С детства их боюсь, - сказал я.

- Это ты зря.

Пашка указал на гитару.

- Что, и играть умеешь? – спросил Могильный.

- Баловался когда-то.

Я примерился, желая вернуть инструмент на кровать его владельца.

Но Пашка помешал мне расстаться с гитарой.

- Нет, уж, - заявил он. – Сыграй что-нибудь.

- Да я…

Могильный положил мне на плечо руку – не позволил встать с кровати.

- Спокойно, Саша. У меня сестра училась играть на скрипке. Пять лет! Поверь мне: я многое слышал и пережил – терпеливо отношусь к юным талантам. А больше тебя никто и не услышит. Не стесняйся. Что умеешь? Высоцкого можешь сбацать?

Я погладил струны кончиками пальцев.

- Ну…

Попытался припомнить: исполнял ли когда-нибудь песни Владимира Высоцкого. Не припомнил ни одну мелодию. В девяностые мы предпочитали иной репертуар.

«А Комсомолец?»

Мысли о Комсомольце помогли мне выбрать музыкальную композицию.

Проиграл вступление.

- Давай, Саня, - подбодрил меня Пашка. – Я тебе подпою.

- Ты эту песню не знаешь. Она не на стихи Высоцкого.

- Играй. Начало хорошее.

Решил: спою.

Не потому что поддался на уговоры Пашки.

Хотел проверить: смогу ли.

От Александра Усика мне достались гибкие и ловкие пальцы музыканта. А ещё множество шрамов на теле. И необычный имидж, в поддержку которого я и решил спеть. Ни на секунду не усомнился, какая песня для моего исполнения была бы более уместной.

Она наверняка бы понравилась Саше Усику.

- Я начал жизнь в трущобах городских. И добрых слов я не слыхал…

Слова лились легко.

Голосом Комсомольца природа не обделила. Да и сам он, похоже, занимался пением. В своём настоящем теле я ТАК исполнить эту песню не смог бы – без сомнения.

Шептать и прятаться я не собирался.

Сам удивился мощи своего голоса.

И тому, как уверенно и ловко пальцы порхали над струнами.

Песня из кинофильма «Генералы песчаных карьеров» - вот что ассоциировалось у меня с образом Александра Усика. Пожалуй, это единственная композиция, которую я заучил после института – уже в двухтысячных, под впечатлением от сериала «Бригада». Пел её тогда на корпоративных вечеринках для своих тогдашних начальников. Уже потом узнал, что песня старая, написана ещё в начале семидесятых годов совсем для другого фильма. И исполнялась она уже тогда – неизвестным мне коллективом.

- … За что вы бросили меня, за что?…

Пашка стоял передо мной с кофтой в руках. Приоткрыв рот. Собирался о чём-то спросить?

Пальцы в присмотре не нуждались.

Я закрыл глаза. Сосредоточился на звучании собственного голоса. Сам прибалдел от своих новых способностей. И получал удовольствие от пения. Мелькнула запоздалая мысль: раз песню исполняли в семидесятых, то и в шестьдесят девятом её не посчитают за антисоветскую. Несмотря на все эти «небоскрёбы» и упоминание «богов». И это замечательно. Потому что мне даже во сне не хотелось бы вылететь из комсомола и института – «антисоветчина» в моих представлениях была похуже «аморалки».

Услышал за спиной чей-то вздох – не обернулся.

И не открыл глаза.

- …Мать иногда являлась мне…

«Кто-то всхлипнул?»

Звук повторился, но прозвучал уже чуть ближе.

«Похоже, к Пашке присоединились и другие слушатели».

Устраивать концерт я не планировал. Чувствовал, выступление пора сворачивать. Но прерывать песню мне показалось… кощунством. Я допел последний куплет. Ощущал на затылке чужие взгляды. Не торопился завершать мелодию «на полуслове». Струны безропотно повиновались моим рукам – музыка звучала почти без фальши. «Испанка» не подвела. Доказала, что она – не гусли. И лишь когда извлёк из струн заключительную ноту, позволил себе перевести дыхание. Прижал к струнам ладонь, посмотреть на Могильного.

Тот продолжал изображать сталагмит. Краешки его губ вздрагивали, как у обиженного маленького мальчика. В глазах парня я заметил блеск влаги.

- Вот… как-то так, - нарушил я тишину.

Вновь услышал всхлипывания.

Обернулся.

Увидел усатого доцента, Славку Аверина, Фролович, Боброву, Пимочкину. И остальных парней и девчонок из своей институтской группы. Но не всех: не заметил Альбину Нежину. Специально пробежался взглядом по лицам стоявших в комнате студентов. Королеву не нашёл. Света Пимочкина всхлипнула, размазала по лицу тушь. Утирали слёзы почти все смотревшие на меня девчонки, даже Надя Боброва. На мокром месте были и глаза некоторых парней.

Аверин неуверенно улыбнулся и первым зааплодировал.

- Эээ… ну ты выдал, Санёк! – сказал он.

К его аплодисментам присоединились другие. Девчонки зашушукались. Кто-то из парней свистнул, словно находился в зрительном зале театра перед опущенным по окончании представления занавесом. Студенты пришли в движение. Многие поспешили ко мне. Хлопали меня по плечу, выражали восхищение моим пением; спрашивали, что за песню я исполнил. Я изображал смущение, отвечал уклончиво. Понял, что с этой минуты для одногруппников я стал студентом Сашкой Усиком. Перестал быть «Эй».

Глава 4

Утром я проснулся одним из первых. За окном тогда не заметил и намёка на рассвет. Стрелки наручных часов показывали без четверти пять. Раньше меня слез с кровати только дежурный по дому (в пять должны были привезти продукты для завтрака). Его будильник и нарушил мой сон. Не только мой (не будильник, а настоящая пожарная сигнализация!) – заворочались многие. Но вскоре студенты уснули. А вот моя сонливость испарилась. Потому что я понял: происходящее со мной вряд ли являлось сном.

Комсомолец, Светлана Пимочкина, Советский Союз, первый курс, колхоз – всё это вполне могло мне присниться. Но видеть сны во сне – это показалось слишком странным. А ведь мне только что приснилась Альбина Нежина. Королева не только улыбалась. Сцены с её участием годились для фильма возрастной категории восемнадцать плюс. Гормоны юного Александра Усика в компании с фантазией избалованного женским вниманием старого извращенца меня соорудили ряд незабываемых сцен.

Странно только, что увидел во сне я именно Нежину, а не одну из своих многочисленный прошлых подружек. Раньше меня малолетки не привлекали. Что изменилось? Может, всё дело в новом теле? Или же… в отношениях с женщинами из прошлого никакого простора для фантазий попросту не осталось: в своё время те фантазии успешно воплотились мной в жизнь. Ну а Королева – пожалуй, единственная из моих одногруппниц, которую я не воспринимал, как ребёнка: чувствовал в ней… женщину.

«Успокойся, Дима, - мысленно сказал я сам себе. – Если ты действительно очутился в новой реальности, то романтические похождения – это едва ли не последнее, о чём ты сейчас должен думать. Неужели в прошлой жизни не нагулялся? Здесь тебе не девяностые. И даже не двухтысячные. Да и ты теперь не высокий красавец и не большой начальник. «Моральный облик советского человека», «аморальное поведение»… Что тут ещё навыдумывали, чтобы присмирить таких кобелей, как ты?»

Во времена моего прошлого студенчества отношения с женщинами были проще – для меня. Днём знакомишься с очередной красоткой (а то и вечером), а ночью уже кувыркаешься с ней на кровати. Пришёл, увидел, победил. Всё просто и понятно, без надуманных заморочек. А то и вовсе: «Ночь, проведённая вместе, ещё не повод для знакомства» - бывали у меня и такие отношения. Но вот подслушанные вчера рассуждения Аверина и Могильного ввели меня в «культурный шок».

Парни вечером размышляли о женщинах. Делали это тихо, будто говорили о чём-то постыдном (и это недавние дембеля!). Я развесил уши: впитывал понятия современной «советской» молодёжи о взаимоотношениях между представителями противоположных полов. И тихо офигевал. Потому что Пашка и Слава озвучивали совсем уж дикие в моём представлении вещи. Слушал их рассуждения, и мне казалось, что я угодил не на сборище студентов, а «на смену» в пионерском лагере (для самых юных пионеров!).

Ну как может взрослый мужчина гадать о том, на каком по счёту свидании должен («попытаться»?!) девушку впервые поцеловать? «Что?!» Они не спорили о том, стоит ли ту или иную девчонку затащить в постель: не обернётся ли это проблемой в дальнейшем. Они говорили о первом поцелуе в таком ключе, точно обсуждали предстоящий штурм Измаила! И это рассуждали не «забитые ботаники», а парни, отслужившие срочную, на которых с интересом поглядывали почти все девчонки группы.

Парни озвучивали какие-то дикие в моём понимании теории о том, сколько месяцев должны встречаться с девушкой до первого поцелуя (месяцев – не часов!). А я пытался представить, чем все эти месяцы они вместе со своими избранницами будут заниматься. В города играть? Читать друг другу стихи? Разрабатывать советскую Лунную программу? Я не мог представить себя рядом с красивой девчонкой в роли статиста. И потому даже порадовался, что кроме Альбины Нежиной в круг моих «интересов» никто из студенток не попал.

А вот о Нежиной от тех же сплетников Аверина и Могильного узнал немало интересного. Оказывается, Альбина была зареченской. Она хоть и жила едва ли не на другом конце города, но в общежитие заселиться не захотела. До поступления в институт никто из моих нынешних одногруппников её не знал. Зато теперь все дружно обсуждали её личную жизнь – гадали, откуда у неё деньги на наряды, сплетничали о том, что первого сентября Королева приехала в институт на такси вместе с заведующим кафедрой горного дела.

«Расслабься, Дима, - сказал я. – Девочка знает себе цену. И на тощего выпускника школы-интерната не соблазнится. О чём вчера ясно дала понять. Так что закатай губу. Гони мысли о Королеве из головы. И порадуйся, что не успел вляпаться в неприятности. Жениться ты на девчонке не собираешься. А вот поссориться из-за неё с завкафедрой вполне можешь. Тебе оно надо? Радуйся, что Нежина сразу обозначила своё отношение к тебе. И не пытайся морочить девчонке голову».

Я прогнал из головы мысли о женщинах (в прошлой жизни научился говорить «нет» и своим неуместным желаниям, и желаниям охотниц за моей фамилией). Попытался размышлять о своём ближайшем будущем, исходя из мысли, что не сплю, а действительно очутился в прошлом. Да ещё и с учётом того, что моё сознание попало не в меня молодого, а в тело будущего насильника и террориста. Низкорослого (как же меня утомляло смотреть на своих сокурсников снизу вверх!): из парней ниже меня в группе оказались только двое.

У нового тела насчитал множество недостатков. Но обнаружил и преимущества перед мной прошлым – пусть и незначительные. Та же игра на гитаре, к примеру. Вспомнил, как уговаривали меня вчера продолжить концерт. Я отказался: сослался на усталость и появившуюся в голосе хрипоту. Владелец гитары подобрал эстафетную палочку – около часа развлекал студентов сольным выступлением. Теперь я понимал, что поступил вчера правильно. Кто его знает, чего бы я там сгоряча напел. В моём репертуаре было много «несоветских» песен.

Прислушивался к храпу и сопению студентов. Вспоминал об услышанных вчера в чужих разговорах сведениях. О советской школе. О «светлом будущем», которое обязательно наступит. О горном институте. О Зареченске. Подслушал я и кое-что о прошлом своих одногруппников. Пашка Могильный, как оказалось, имел разряд по шахматам. Оля Фролович семь лет посвятила гимнастике. Надя Боброва – чемпионка города по тяжёлой атлетике. Славка Аверин в старших классах боксировал.

«Сплошные спортсмены вокруг, - подумал я, поворачиваясь на другой бок. – Не горняки, а настоящий спортотряд».

Может, и Комсомолец в своём интернате не только за струны дёргал? Да только его об этом теперь не расспросишь.

«Дальше посмотрим: глядишь, ещё окажется, что я разрядник по плаванию или по прыжкам в высоту. А не по литерболу, как в прошлой жизни».

В девяностых мы чаще пьянствовали, чем уроки учили. Было же время…

«Но с песнями – это я зря затеял, - мысленно отметил я. – Без знания современного репертуара мне в музыкантах делать нечего».

***

Утром я пожаловался Пашке Могильному, что потерял голос. Решил сыграть на опережение, заранее отвертеться от просьб «что-нибудь спеть»: ведь вечером такие наверняка бы последовали (а я бы замучался фильтровать свой репертуар, с его «и целуй меня везде, восемнадцать мне уже» и «Владимирский централ, ветер северный»). Разговаривал с Пашкой громким шёпотом, изображал хрипы и покашливание. С остальными – и вовсе обходился жестами и печальными вздохами. Что привело к непредвиденному: за моё лечение взялась Света Пимочкина.

- Нет, ну ты зря вчера учудил с этим мытьём у колодца, - сказал Могильный.

- Совсем вы, мальчишки, бестолковые, - закудахтала узнавшая о моей болезни Пимочкина. – Закаляться нужно совсем по-другому! Я читала об этом в «Советском спорте». Кто же так сразу лезет в холодную воду? Балбес. Ну, ничего, Александр: я быстро тебя поставлю на ноги. Мама меня учила лечить простуду. Вот увидишь: уже вечером тебе станет легче. Возьму над тобой шефство!

Я попытался доказать Светке, что прекрасно стою на ногах, что не чувствую себя больным, что потеря голоса – ерунда, а не болезнь. Но мой шёпот остался неуслышанным из-за Светкиных горестных причитаний.

Пимочкина с упорством истинного комсомольского вожака принялась за дела. Припахала для помощи мне и старосту, с самого утра вертевшегося рядом с ней. Славка по её указке бегал кипятить воду, мыл посуду – совершал совсем не геройские, но полезные с точки зрения комсорга действия. Ещё до утреннего похода «в поля» меня накормили мёдом и «гематогеном», дважды напоили горячим чаем, влили в меня три ложки незнакомой горькой настойки, «задули» в горло порошок стрептоцида, умудрившись запорошить и мои глаза.

Я отчаянно сопротивлялся: даже отказывался открывать рот. Но смирять меня Светке помогали Аверин и Могильный, поучаствовали в моём лечении и Фролович с Бобровой. Даже усатый доцент прочёл мне лекцию о «достижениях советской медицины».

Я отказался оставаться в доме и «болеть». Хотя уговаривали меня вернуться в постель едва ли не всей группой (с безразличием отнеслась к моему «несчастью» лишь Королева – Пимочкина «за глаза» обозвала её высокомерной и Ледышкой). Вместе с большинством студентов я отправился собирать урожай капусты. В сапогах доцента: тот вновь остался в доме – чтобы «упорядочить материал для отчёта».

До поля комсорг довела меня под руку, точно боялась, что свалюсь по дороге обессиленный (я заметил недовольство этим фактом на лице старосты).

До самого обеда я вынужденно молчал (чтобы не разрушить легенду о потере голоса), кланялся к земле за капустой, махал мачете. И придумывал способы избавиться от назойливого внимания Пимочкиной. Светкино заботливое участие в процессе моего «выздоровления» отвлекало меня от наблюдений за студентами (и за Королевой в том числе). А ещё оно злило вертевшегося рядом с комсоргом Славку Аверина: тот явно решил покорить сердце Пимочкиной, чьё внимание мешало мне размышлять о той ситуации, в какой я оказался.

Поразмыслить мне было о чём. Ведь если мне предстояло жить заново (пусть и в советском прошлом), я просто обязан был распланировать свои дальнейшие поступки. Должен был чётко понимать, чем буду заниматься завтра, на следующей неделе, в ближайшие месяцы. Тратить время на «обычную студенческую жизнь» мне не хотелось. Ведь кто его знает, какой срок жизни я получил в этот раз: настоящему Комсомольцу предстояло дожить только до майских праздников. А сколько времени есть у меня?

Да и не мешало бы мне видеть перед собой достойную цель, к которой мог бы стремиться. Понять, чего я хочу в этой жизни? Девочки и развлечения – это замечательно, если только не зацикливаться на них: они прекрасно сочетались с другими делами. А вот какими будут те самые «другие дела»? Если я попал в прошлое, то у меня есть огромное преимущество перед прочими людьми: знание будущего. Пусть я и не большой знаток истории, но об основных событиях, что предстояло пережить миру и странам, наслышан.

Для чего мне использовать эти знания? Чтобы спасти от развала СССР? Это была первая посетившая мою голову идея. Но потом я сам себя спросил: «А нужно ли спасать эту страну? И если нужно, то как именно?» Использовать мои умения ладить с начальниками, пробиться туда, где смогу влиять на принятия Решений? Или всё же до перестройки свалить за границу и наслаждаться там достатком? Ведь кроме исторических событий в голове у меня прятались воспоминания и о спортивных событиях. А это – возможность разбогатеть при игре на тотализаторе.

Раньше я пытался забраться выше по служебной лестнице. Поставил перед собой эту цель ещё на первых курсах института. И многого достиг на этом поприще. Жил бы сейчас в полном шоколаде. Если бы… жил, а не схлопотал третий инфаркт. Цель минимум была мною достигнута. Вот только насладиться успехом в полной мере я не успел: подвело здоровье, подорванное корпоративными пьянками и возлияниями спиртного в компании «больших» начальников – моё продвижение по служебной лестнице получилось тернистым.

Процесс получения повышений был мной хорошо отлажен. Я не сомневался, что в этот раз, при желании, к сорока годам сумел бы повторить достижения прошлой – возглавить крупное предприятие. А если «правильно» женюсь, то и раньше. Вот только больше не чувствовал былой тяги к высоким должностям и власти. А деньги теперь мог бы заработать и послезнанием – не ходить по лезвию. Угнетали меня и воспоминания о последнем разговоре с младшим сыном. Быть может… я действительно перед ним виноват?

***

После нескольких часов работы на поле, я заподозрил, что Комсомолец и Пимочкина неспроста стояли рядом на той новогодней фотографии. У Светки явно просматривался «синдром матери Терезы». С таким явлением я сталкивался в… прошлой жизни. Подобной официально непризнанной болезнью страдала одна из моих помощниц в Череповце. Тоже постоянно подбирала раненных бездомных котят, помогала сирым и убогим. Даже замуж вышла за невзрачного алкоголика с вечно трясущимися руками: мечтала его перевоспитать.

Вот и Пимочкина приняла Сашу Усика (теперь – меня) за того раненного бездомного котика. Что неприятно царапнуло мою гордыню: в роли сирого и убогого мне раньше бывать не доводилось. Я видел растерянность на лице Славки Аверина. Похоже, староста не понимал, что происходит. Представляю, что чувствовал бы я на его месте. Ведь Светка не выглядела трудной мишенью – не избалованная мужским вниманием Королева. Вот только девчонка не реагировала на шарм «героя». Как та наседка она вертелась рядом с «детдомовским».

***

Днём у меня появилась возможность улизнуть из-под навязчивой опеки комсорга. Работавшая утром на уборке урожая группа студентов уже обедала, когда вернулась четвёрка парней, грузивших в грузовик ту капусту, что мы сложили в кучи вчера. Парни изобразили великую усталость, разбубнились о том, что именно на них взвалили главную тяжесть колхозного труда. Заявили, что не готовы терпеть несправедливость: с удовольствием бы вернулись работать в поле. Потребовали, чтобы на вторую половину дня староста подыскал им замену. Потому что «ни одна спина не выдержит так долго пахать на погрузке».

Славка Аверин поинтересовался у завершавшей обед группы: не желает ли кто переквалифицироваться в грузчики добровольно. Поначалу не захотел никто: все раздумывали – стоило ли менять шило на мыло. Я решился на перемены быстрее прочих… почти всех. Мы с Королевой подняли руки одновременно. Но если на мою руку внимание обратила лишь Света Пимочкина («Саша, ты же болен!»), то на Нежину взглянули десятки глаз. Альбина сказала, что с удовольствием займётся погрузкой капусты. В ответ на «ты же девушка» заявила, что она «советская девушка, а не какая-то там буржуазная белоручка».

Моё место оспаривать не попытались – Славка мою кандидатуру одобрил моментально (показалось, что моему желанию убраться подальше от комсорга он обрадовался). Королеву отговорить не смогли, как ни старались. А вот за две оставшихся вакантными должности грузчиков произошло настоящее словесное сражение, едва не перешедшее в кулачную драку. Работать рядом с Нежиной захотели даже парни, отработавшие на погрузке утром – вмиг забыли о недовольстве несправедливостью и усталости. Они доказывали, что успели получить ценный опыт, потому будут на погрузке работать лучше других.

В помощь мне и Альбине Аверин выделил двух парней постарше, как и он, отслуживших в армии – проявил армейскую солидарность. Недовольный гул стоял в столовой долго. Но оспаривать решение «героя» никто не решился. Да и строгий вид бывших сержантов не давал надежды подвинуть счастливчиков в сторону. Спорили лишь о том, кто мог бы занять моё место. Но к согласованному решению не пришли: каждый видел рядом с Королевой себя – сошлись на том, что «пусть уж лучше тогда Усик». Нежина улыбнулась двум бывшим дембелям. А меня Королева вновь словно и не заметила.

***

Погрузка капусты оказалась ничем не интереснее и не лучше, чем её срезание. Грузовик подъезжал к очередной куче, парни спрыгивали вниз – бросали мне и Нежиной кочаны. Долгая, неинтересная и однообразная работа – именно то, что было мне нужно. Неутомимая Королева покачивала заплетёнными в косу волосами (кроме неё в нашей группе я не увидел длинных волос ни у кого), ловко ловила капусту, совершенно не обращала на меня внимание. На мои нечастые вопросы отвечала коротко и словно нехотя.

Странное отношение ко мне со стороны Альбины не укрылось от парней. Они не стали выяснять причину моей немилости. Зато охотно доверили мне стоять в кузове рядом с объектом их любования – чтобы не спорить между собой, кто «больше достоин». Обсуждали с Нежиной содержание совершенно незнакомых мне фильмов (знакомо прозвучало лишь имя «Фантомас»). Пытались допытаться, за какую футбольную команду Альбина болеет. Спросили парни о фильмах и футболе и у меня.

- Фильм: «Как закалялась сталь», - громким шёпотом заявил я. – Болею за «Спартак».

В прошлой жизни я болел за другую команду.

Вот только та сейчас могла и не играть в чемпионате страны.

- Надеешься, что в этом году победите?

- Не сомневаюсь.

- В прошлом-то динамовцы вас подвинули!

- Случайность.

- Неделю назад ваши не смогли обыграть «Черноморец».

Я пожал плечами.

- Незначительная осечка.

- «Спартак» из кубка вылетел в одной шестнадцатой!

- «Спартак» - чемпион, - прохрипел я. – Кубок – ерунда. Решили не тратить на него силы. В этом году мы первое место по стране никому не отдадим.

- Ну да, ну да…

Парни пытались спорить со мной. Но я нацепил на лицо маску фанатика – упрямо твердил, что «наши» в этом году чемпионство не упустят. И радовался, что угадал: «Спартак» в шестьдесят девятом играл в главном первенстве страны, а не в первой лиге. Да ещё и в качестве вице-чемпиона, судя по словам моих собеседников. Историей московского клуба я не интересовался. Да и вообще за футболом стал следить лишь в девяностых. Зато помнил результаты некоторых матчей – чем вполне мог воспользоваться через несколько десятков лет (в теории).

Мысль о футбольном тотализаторе вновь подтолкнула меня к размышлениям на тему своего нового будущего. Краем уха я слушал разговоры парней с Королевой. С интересом поглядывал на Альбину в те моменты, когда девица укладывала капусту на пол кузова (у Нежиной было чем полюбоваться – это я определил, как эксперт). Гнал из головы пахабные фантазии. И мысленно раскладывал «по полочкам» в голове полученные мной в новой жизни стартовые позиции и капитал.

Вновь стать студентом первого курса Зареченского горного института – словно второй раз войти в ту же воду. Вот только не совсем в ту: уже сейчас я замечал разницу между учёбой в начале девяностых и тем, что мне предстояло вкусить в ближайшее время. Со слов соседей по комнате, пьянки-гулянки в общежитии сейчас строго запрещены (в открытую). Подрабатывать студенты не спешили (да и негде было): стипендия в сорок пять рублей (минус рубль и двадцать пять копеек комсомольских взносов) считалась нормальными деньгами.

Стипендия отличника так и вовсе подтолкнула меня к мысли учиться на одни пятёрки. Спонсировать меня в этой жизни некому, снабжать продуктами тоже никто не собирался (хотя я подозревал, что Паша и Славка не станут зажимать привезённую из дома еду). А вот стипендия при отметках «отлично» в зачётке превращалась в совсем уж красивую сумму: шестьдесят три рубля, семьдесят пять копеек (это уже без взносов на процветание комсомола) – при том, что потолок зарплаты бухгалтера в колхозе сейчас всего лишь семьдесят пять рублей.

Жаль только, что первую стипендию увижу аж в октябре. Особенно жалел об этом ввиду того, что прежний владелец тела, в котором я теперь влачил существование, не позаботилось раздобыть для своего приемника нормальную одежду (судя по тому, что я увидел в рюкзаке). А значит, институт буду посещать не в костюмах от дорогих дизайнеров, а в чём-то наподобие тех мешковатых штанов (или же именно в них). Но то не проблема – так, мелкая неприятность. Гулять под руку с Королевой я пока не собирался.

Сделал вывод: позиции мои для старта в новой жизни нормальные, пусть и не идеальные.

«Прорвёмся», - подумал я.

Пытался оценить и начальную локацию.

Что я помнил о конце шестидесятых годов? СССР, КПСС, Брежнев, комсомол. Советские танки уже прокатились по Праге. Первый человек побывал в космосе, а нынешним летом американцы прогулялись по Луне. АвтоВАЗ пока не построен. Произошёл конфликт с китайцами на Даманском – рассказы Славки Аверина тому подтверждение. Брежнев простоит у руля страны ещё тринадцать лет, но примерно в этом году у него начнутся серьёзные проблемы со здоровьем. А в следующем году, двадцать пятого января, убьют Светку Пимочкину.

Я в очередной раз погладил взглядом ягодицы склонившейся к полу Альбины Нежиной – поддавшись инстинктам. Подмигнул тоскливо вздохнувшим парням. Те ухмыльнулись мне в ответ. Поймал кочан капусты – уложил его, продемонстрировав Королеве свой обтянутый тонкими штанами тощий зад. Вспомнил серьёзное лицо комсорга нашей группы. Вновь представил этот её сочувствующий взгляд… Вздрогнул. Со слов Людмилы Сергеевны, я представлял Свету совсем иной – взрослой, ответственной… разумной.

Смотреть на Светку, как на объект сексуального влечения у меня не выходило. Ну не получалось у меня думать о ней, как о женщине! Не помню, чтобы рассматривал её ягодицы с таким же удовольствием, с каким посмотрел сейчас вновь на филейную часть тела Нежиной. Улыбка Пимочкиной не заставляла замирать моё сердце. А суета комсорга вокруг моей персоны так и вовсе раздражала, заставляла скрежетать зубами. И всё же грозившая Свете опасность заботила меня больше, чем судьба Советского Союза.

Я знал эту девчонку второй день. Но мне казалось, что был знаком с ней давным-давно; и что сейчас она появилась в моей жизни не впервые, а вернулась в неё после долгого отсутствия. Уж очень много я разговаривал о ней с Гомоновой. Слушал рассказы Людмилы Сергеевны о том, какая Светочка была добрая, умная и красивая. По большому счёту, моя институтская кураторша не слишком приукрашивала достоинства своей старшей сестры. Назвать Свету Пимочкину уродиной, злой или глупой у меня бы язык не повернулся – только по-детски наивной.

Интуиция подсказывала, что у меня были сейчас хорошие шансы закрутить со Светкой роман. В теле Комсомольца добиться от Пимочкиной взаимности было бы даже проще, чем в моём прошлом. Вот только встречаться с девчонками несколько месяцев до первого поцелуя я не собирался (ни с кем!). Тем более что ради стипендии отличника решил приналечь на учёбу (может и воскрешу в памяти какие-то из полученных в прошлой жизни знаний, но с некоторыми предметами придётся помучиться – с теми же немецким и историей КПСС).

Играть в любовь со Светой я не буду – с этим я определился быстро. Потому что комсорг не виделась мне в эротических мечтах и фантазиях. Сцены восемнадцать пляс с её участием показались бы мне пошлостью и извращением, пусть Светлана и была одного возраста с Нежиной, чьи «достоинства» я с удовольствием разглядывал. Но и умереть Пимочкиной я не позволю. Ведь вполне возможно, что я потому и оказался в теле Комсомольца – чтобы спасти Свету и не позволить первого мая взорваться той бомбе.

Мелькнула мысль о том, что новая жизнь для меня – сродни чистилищу (не зря же я очутился именно здесь и сейчас: так уж получилось, что именно в этом времени я мог в Зареченске «кое-что исправить»). Но я отмахнулся от неё: так недолго и забиться в религиозном экстазе. Не помнил, чтобы получал задания или план мероприятий на новую жизнь. Но точно понимал и то, что до двадцать пятого января тысяча девятьсот семидесятого года одна цель у меня точно есть – уберечь от маньяка Свету Пимочкину.

Я поймал очередной кочан капусты, но вместо того, чтобы уложить её на заметно подросшую кучу в кузове, вдруг залюбовался профилем Альбины Нежиной. Рассматривал девицу без стеснения, открыто, с вызовом… который Королева снова проигнорировала (по-прежнему меня не замечала). Солнце светило мне в лицо, окутывало волосы Альбины золотистым ореолом. Я рассматривал Нежину точно красивую открытку – сам при этом воскрешал в памяти всё, что знал о возможных убийцах Пимочкиной.

Младшая сестра Светланы проделала большую работу по сбору информации, которая помогла бы найти Светиного убийцу. Она изучила биографии всех известных преступников, проживавших в Зареченске в конце шестидесятых и в начале семидесятых годов. Пыталась понять, кто из них скрывался за маской того самого непойманного маньяка: ведь убийца мог попасться и на другом преступлении. Гомонова выясняла, кто из преступников хотя бы в теории мог быть причастен к смерти её старшей сестры.

Людмила Сергеевна определила, что из всех изученных ею кандидатур на роль «маньяка с молотком» больше прочих годились трое. По ряду причин каждый из них мог оказаться «тем самым». И в то же время ни один из них не подходил на роль убийцы Пимочкиной со стопроцентной вероятностью. Информацию об этих личностях она собрала в отдельные папки. Я не раз держал те папки в руках. И до сих пор помнил, что было на них написано: «Комсомолец», «Гастролёр» и «Каннибал».

Глава 5

Тело Александра Усика оказалось на удивление выносливым. Парень явно раньше не проводил всё свободное время в библиотеке своей школы-интерната. С погрузкой капусты я справился не хуже других. И уж точно не ударил в грязь лицом в глазах Королевы (но если судить по её поведению, то я из грязи и не выбирался). Для меня работы в колхозе во второй трудовой день завершились на железнодорожной станции, где мы перегрузили капусту в вагон. Мои отношения с Альбиной Нежиной так и не сдвинулись с нулевой точки. Я и не ставил перед собой цель вскружить девчонке голову. Хотя признал, что её общество мне приятно.

Вечером, после ужина, я избавился от опеки комсорга (предварительно выпив несколько отваров и закусив их гематогеном). Сослался на усталость (Пимочкина отчитала старосту, за то, что тот заставил больного работать), улёгся на кровать. Но не прислушивался к многочисленным разговорам вокруг, не интересовался игрой парней в карты, отказался от красного вина (не представляю, где Аверин его откопал). И не вспоминал обтянутые тонкой тканью ягодицы Альбины Нежиной (если только… совсем чуть-чуть: позволил себе пару коротких фантазий). Основной моей темой для вечерних размышлений стали те самые папки Людмилы Сергеевны Гомоновой.

***

История Комсомольца в прошлой жизни заинтересовала меня меньше прочих. Парень представлялся мне малолетним психом, слишком импульсивным для того, чтобы оказаться неуловимым «маньяком с молотком». Не знаю, к кому он пытался залезть под юбку, но сделал он это очень уж неуклюже, раз расплатился за свой поступок комсомольским значком. Он мог бы убить Светлану Пимочкину. Из мести. Но я до сих пор сомневался, что Усик позарился бы на трёх других тёток. Тем более что в день убийства одной из них у Комсомольца было «железное» алиби – это признала даже Людмила Сергеевна.

И всё же Александр Усик был тем ещё говнюком. Чем дольше я о нём думал, тем больше находил в парне странностей. Эта дурацкая будёновка в рюкзаке… для чего ему понадобилась? Память о ком-то? Или была дополнением к той книге, что лежала на его кровати под подушкой? Парень воображал себя Павкой Корчагиным? Эдаким пламенным революционером, убеждённым комсомольцем? Я выяснил, что о фильме «Как закалялась сталь» с участием Владимира Конкина пока никто из студентов не слышал. А вот Василий Лановой уже успел покрасоваться в будёновке на больших экранах.

Отметил, что изредка посматривал на своих нынешних одногруппников и гадал: кто именно пришёл в тот злополучный день на первомайскую демонстрацию. Кого убила бомба Комсомольца? Славку Аверина или Пашку Могильного? Или Олю Фролович? А может, Альбину Нежину? Кто из этих парней и девчонок получил ранения? Кому обиженный на комсомол Саша Усик сломал жизнь, сделав инвалидом? Я посмотрел на свои тонкие пальцы. Подумал, что в чём Комсомольцу не откажешь, так это в сообразительности. Обычному человеку не так просто раздобыть компоненты для взрывного устройства – тем более, сироте студенту первокурснику.

Но если сообразительность помогла Усику остаться непойманным «маньяком с молотком», то Свете Пимочкиной теперь некого было опасаться. Тело Комсомольца перешло в моё владение. А уж я точно не собирался насиловать и убивать женщин. Да и не замечал за собой подобных желаний. Уж сколько гадостей мне сделала и наговорила бывшая жена – ни разу не поднял на неё руку (хотя иногда очень хотел «всыпать ей ремня»). И даже если меня вышвырнут из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи, то мстить за это никому не стану (уж точно не понесу бомбу на демонстрацию).

Осень уже наступила. И очень скоро станет понятно, убивал ли Комсомолец женщин молотком. Даты и места первых убийств я не помнил, даже приблизительно. Но знал: те произошли осенью. Смутно вспоминалось, что в одном из случаев фигурировал павильон на детской площадке (детский сад?) – очень сомнительная зацепка. Предотвратить эти убийства я не смогу (кто ж предполагал, что мне понадобится информация о первых жертвах маньяка?). Но если услышу об этих происшествиях до зимы – Сашку Усика из подозреваемых исключу. Во сяком случае, из подозреваемых в убийствах с изнасилованием.

Светлана Пимочкина оказалась единственной из квартета жертв маньяка, кто не подвергся сексуальному насилию – её убили первым же ударом. Убийца перестарался, не рассчитал силу? Или же убийство и являлось его подлинной целью, и в том преступлении не было сексуальной подоплёки? То была первая месть Александра Усика за крах мечты о карьере комсомольского вожака? Или же Пимочкину убил не «маньяк с молотком», а кто-то, кто хотел замаскировать убийства под чужое преступление? Не Сашка Усик – Комсомолец. А кто-то другой, кто мог посчитать Светлану опасным свидетелем.

Вариант с Гастролёром я решил пока не рассматривать в подробностях – помнил его лучше прочих. Известный своими зверствами на весь Советский Союз убийца заглянул проездом в Зареченск. Не удержался, оставил кровавый след и здесь: в парке около седьмой подстанции изнасиловал и задушил женщину – санитарку из пятой городской больницы. Сразу после того убийства Гастролёр покинул город. Но в теории он мог позже и вернуться, если узнал, что кто-либо стал свидетелем его преступлением… или же за вырвавшейся из его рук несостоявшейся жертвой. Света Пимочкина жила в десяти минутах ходьбы от седьмой подстанции…

«Не повезло девчонке с местом жительства, - подумал я. – И залётные маньяки рядом с её домом охотились, и местные вурдалаки примерно там же орудовали… орудуют».

Прислушался. Чётко различил доносившийся со стороны столовой звонкий голос Пимочкиной. Я слушал его только второй день, но уже выделял из общего хора. Потом что уж очень часто за эти дни его слышал. «А ведь с её потребностью заботиться о слабых и несчастных она могла и заглядывать временами к соседу». Представил: стала бы Светка молчать, узнав секрет поживавшего неподалёку от дома её родителей мужчины? Как сознательная комсомолка, обязана была тут же рвануть с донесением в милицию. Но ведь могла и разжалобиться, если узнала лишь часть правды, пожалеть несчастного одинокого мужчину.

В девяносто первом году все зареченские газеты разразились статьями о неизвестном никому раньше мужчине. Рассказывали о его прошлом, но главное – о его секретах. Появлялась подобная статья и в «Комсомольской правде», и даже в «Аргументах и фактах». Видел все эти газетные вырезки в папке Людмилы Сергеевны. Главное, чему удивлялись в своих заметках журналисты – почему правду об этом… жителе Зареченска горожане и правоохранительные органы узнали только через почти два года после его смерти. Почему в городе десятки лет творились ужасные дела, о которых никто и не подозревал?

Жидков Рихард Львович проживал в так называемом частном секторе неподалёку от пятой городской больницы. По адресу: улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь. Я запомнил этот адрес, потому что родители Людмилы Сергеевны Гомоновой (в девичестве Пимочкиной) проживали на той же улице, но в доме под номером тридцать два. Пусть их двор и не соседствовал с двором Жидкова, но всё же находился от тридцать восьмого дома недалеко – Пимочкины наверняка нередко видели жившего на краю улицы одноногого мужчину. Людмила Сергеевна помнила его. Вот только он всегда казался ей безобидным и жалким – не опасным.

Рихард Сергеевич скончался в пятой городской больнице на семьдесят втором году жизни – в августе тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. А уже в девяносто первом стал не только городской знаменитостью – его имя благодаря журналистам узнала вся страна. Узнала и почти тут же позабыла: имена подобных Рихарду Жидкову злодеев мелькали в прессе часто – ежедневно появлялись всё новые, будто грибы после дождя. Имя Рихарда Жидкова получило недобрую славу благодаря тому, что его опустевший дом обрёл новых жильцов. И те решили высадить под окнами дома то ли картошку, то ли цветы – вскопали там землю…

Весть о найденном в огороде умершего пенсионера «кладе» прогремела на весь город. Несколько недель у дома по адресу улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь дежурила милиция. А в огороде покойного Жидкова махали лопатами милицейские эксперты. Они не готовили место под картошку – доставали из земли всё новые человеческие останки: в основном, части скелетов. По информации зареченских журналистов, милиционеры нашли на придомовой территории, где раньше обитал «безобидный» пенсионер, фрагменты тел двадцати трёх человек: мужчин, женщин… обнаружили и детские кости.

Первоначально милиционеры предположили, что наткнулись на захоронение времён Великой Отечественной войны – фашисты оставили свой след в Зареченске. Но скоро выяснили, что ошиблись: найденные во дворе Жидкова кости пролежали в земле разное время. По словам журналистов, разброс составлял десятилетия. Возраст самого старого захоронения примерно соответствовал середине сороковых годов. Все остальные фрагменты скелетов оказались в земле позже. А были в этой братской могиле и свежие останки, пролежавшие под окнами тридцать восьмого дома и десять, и пять, и меньше трёх лет.

Вскрылось тогда и ещё одно невероятное обстоятельство. В прессу просочилась информация, что некоторые из обнаруженных во дворе дома Рихарда Жидкова костей в прошлом подвергались термической обработке. Журналисты смаковали этот факт в своих статьях, объясняли непонятливым читателям, что кости когда-то варили или запекали в печи. Они же и предположили, что покойный пенсионер не просто убивал людей – питался человеческими останками сам и кормил ими собаку (на костях нашли следы от собачьих зубов). Жидкова в газетах окрестили Зареченским каннибалом.

К соседней кровати подошёл Пашка Могильный – принялся рыться в рюкзаке. Я сомкнул веки, притворился спящим: не желал, отвлекаться от размышлений. Лежал и представлял, что в это самое время на улице Александра Ульянова преспокойно живёт убийца-каннибал Рихард Жидков. Мужчине в этом году исполнилось (или исполнится?) пятьдесят два года. Его успешная карьера маньяка продлится ещё два десятка лет. Он так и не понесёт наказание за совершённые преступления. А может, ещё и убьёт Свету Пимочкину – если та сунет свой острый нос в его дела. Замаскирует преступление под действия своего коллеги.

Я не чувствовал себя карающей дланью правосудия. И никогда не был фанатичным борцом «за правду», как тот Павка Корчагин, ставший любимцем и идеалом для Александра Усика. И пусть я тоже теперь Саша Усик. Но совершенно не похожий на прежнего Усика – на Комсомольца. Мысли о том, что кто-то где-то не понёс наказания за прежние прегрешения, совсем не мешали мне спать. «Пусть тот, кто без греха, первым возьмет камень и бросит в нее». Я не чувствовал, что вправе бросать камни. Но был уверен: не прощу себя, если не попытаюсь спасти тех, чьи кости пока не лежали в земле под окнами дома Зареченского каннибала.

Тем более что подвиг совершать мне и не требовалось. Достаточно было вообразить себя сознательным советским гражданином… осторожным сознательным советским гражданином – совершить анонимный звонок в полицию… в милицию. Я теперь, конечно, не та фигура, по чьему свистку бросаются в бой милицейские чины (да и представляться не собирался). Но верил, что правоохранительные органы брежневских времён не оставят сигнал о чудовищном преступлении без проверки (заставлял себя в это верить, душил огонёк сомнений). «Во всяком случае, начну с анонимного звонка, - подумал я. – А там… что-нибудь придумаю».

В моей голове постепенно выстроился план мероприятий на ближайшие полгода.

Глобальных задач я перед собой пока не ставил: двадцать пятое января тысяча девятьсот семидесятого года виделось мне контрольной точкой – казалось, что после этой даты многое в моей новой жизни прояснится. Чем бы я ни решил в итоге заняться в будущем (походом во власть для спасения страны или подготовкой почвы для комфортного проживания за пределами развалившегося СССР), диплом горного инженера мне точно пригодится (игнорировать полученный в прошлой жизни опыт работы в этой сфере я не собирался). Да и стипендия отличника будет нелишней. Поэтому я запланировал активно взяться за учёбу.

Ну и попутно я решил «сделать мир хоть немного лучше» - спасти десяток человеческих жизней (чтобы в старости не считать прожитые годы бессмысленно потраченными). Ведь у меня сейчас для этого были все возможности. С послезнанием спасение жизней обещало стать рутинным делом: следовало всего лишь поднять со стула зад и вывести на чистую воду пару-тройку маньяков – ерунда. Что буду делать в случае с Каннибалом, я примерно определился. До седьмого ноября придумаю и как разобраться с Гастролёром. Учёба, маньяки – ничего сложного. А вишенкой на торте станет спасение от удара молотком Светы Пимочкиной.

***

Третий день полевых работ не принёс ничего нового. Всё то же яркое, но уже не обжигающее сентябрьское солнце над головой. Капуста (много капусты!) – на третий день ни я, ни другие студенты уже и помыслить не могли употреблять её в пищу (уверен, после этой поездки ещё долго не сможем на неё смотреть). Деревенская романтика (мытьё у колодца, уличные туалеты, пыль и насекомые). Назойливое внимание со стороны комсорга, которая решила залечить меня насмерть.

Благодаря Пимочкиной я много раз пожалел о том, что «заболел». Света с утра и до позднего вечера вертелась вокруг меня, как та заботливая мамаша вокруг несмышлёного ребёнка. Пыталась вылечить мне не только горло – занималась «профилактикой» и других, вымышленных ею же заболеваний. Заявляла, что у меня «ослабший организм», что я нуждаюсь в «усиленном кормлении». Вливала в меня «горячее»; пичкала не только гематогеном (его запас у Пимочкиной оказался неистощим), но и «правильной пищей».

Студенты надо мной посмеивались – по-доброму. Тот факт, что я стал объектом экспериментов комсорга, стал очевиден всей группе. Каждый объяснял поведение комсорга по-своему (как и моё): одни студенты не видели в нём ничего необычного, другие шушукались, что Светка «положила на детдомовца глаз». Я же к чужим мнениям не прислушивался – удивлялся собственному терпению. А ещё дивился тому, что при получении мной очередной порции гематогена раздражение в адрес Пимочкиной притуплялось.

Света не реагировала на просьбы оставить меня в покое. Демонстрировала героическое самопожертвование, истинного комсомольского вожака, вскакивая до рассвета, чтобы приготовить мне «горячее питьё». Не обращала внимания ни на шутки подруги, ни на ворчание старосты, всё ещё не оставившего попыток с ней «подружиться». Упорство комсорга заслуживало уважения. Ведь девчонка и сама верила в то, что «лишь хочет помочь товарищу». А я порылся в памяти и пришёл к выводу: таким способом женщины за мной ещё не ухлёстывали.

Колхозная жизнь обещала завершиться в ближайшие дни (хотя я знал по собственному опыту, что иногда неделя могла походить на годы). Решил стерпеть издевательства комсорга, не устраивать разборки со Светой на глазах у сокурсников. Потому что понимал: девчонка не поймёт мои претензии – обиды не избежать. Подумал, что лучше уж поговорю с Пимочкиной о бесперспективности наших с ней отношений наедине. Опыт подобных разговоров у меня был: Светлана не первая, кто беспричинно вообразил меня «своим мужчиной».

***

А вот со старостой мне всё же пришлось поговорить о делах сердечных ещё в колхозе.

Глава 6

Тему амурных похождений поднял сам Аверин, когда мы с ним очутились на железнодорожной станции – грузили в вагон капусту. В тот раз Славка впервые отправился на погрузку. И как я подозревал, не случайно. Потому что уже несколько дней замечал его задумчивые взгляды – так обычно смотрели, когда решали: казнить или помиловать. Мои догадки подтвердились, когда Славка по надуманной причине послал на станцию входившего в наш квартет грузчиков парня и поинтересовался у Пашки Могильного, «как его дела с Олей Фролович».

- Женюсь на ней, - заявил Павел.

Я постарался скрыть удивление.

Славка Аверин выронил кочан капусты, который собирался бросить Могильному.

- Нет, я серьёзно, - сказал Пашка. – Она клёвая девчонка. Я ещё первого сентября в институте на неё обратил внимание. Подумал: повезёт же кому-то. А там, в автобусе, понял: у меня тоже есть шансы.

- Эээ… шансы на что?

- На женитьбу на ней. Ну а почему нет? Красивая. Папа у неё нормировщиком на шахте имени Кирова работает. Оля говорила, что его обещали в следующем году повысить до зама по экономике. Нет, с таким тестем я в простых мастерах долго ходить не буду – гарантированно.

Пашка ухмыльнулся.

- Да и налог на бездетность платить не собираюсь, - сказал он. – Летом женюсь. Ну а потом… Нормально заживём. Съеду от вас на этаж к семейным. Ольга уже будет нянчить пацана, когда я пойду работать на предприятие. А может и двоих. Кукиш им, а не налог на яйца!

Мы со старостой переглянулись.

- Эээ… Ольга знает о твоих планах? – спросил Аверин.

Могильный вытер о штаны ладони, пригладил рыжую шевелюру, будто прихорашивался перед встречей с подружкой.

- Нет, а зачем? – сказал он. – В нашей семье всё будет решать мужчина. Мужчина – это я, если вы не догадались. Как решу, так и будет.

Я хмыкнул. Отогнал от лица мошкару. Смотрел на Могильного и вспоминал своего старшего сына. Тот тоже воображал себя главой семьи. Главным добытчиком и опорой. Семейным диктатором. Хотя я невооружённым глазом видел, что его похожая на серую мышку юная подруга вертела им, как хотела. Благо, девица сразу отнесла меня к числу «полезных» (понимала, что лишний источник денег их семье не помешает) – ездила моему старшенькому по ушам в мою пользу.

- Ага, - произнёс Славка. – Хочешь сказать: она и сейчас с тобой во всём соглашается? Да? Разочарую тебя, товарищ сержант: со стороны так не кажется.

Пашка махнул рукой.

- Кажется, не кажется… сами знаете эти женские выдумки.

Он вздохнул.

- Приходится соответствовать. Быть культурным и галантным, как этот их… Ален Делон.

- Эээ… Делон из тебя получается… рыжий, - сказал Славка.

Мы со старостой уже не прятали улыбки.

- Выйдет она за меня замуж, - сказал Могильный. – Никуда не денется. Я же вижу, что ей понравился. И её родителям тоже понравлюсь. Нет, ну чего? Так и будет!

Он стал загибать пальцы.

- Не курю, почти не пью, не урод. Отслужил. Будущий инженер! Для Ольги я просто идеальный жених. Её родители же не глупые… надеюсь – поймут, какого замечательного зятя могут получить.

Он снова погладил себя по волосам.

- Как вернёмся в город, приглашу Ольгу в кино: она говорила, что любит смотреть фильмы. Конфет шоколадных ей куплю – ленинградских: «Белочку». Моя мама сможет их достать. Потом поведу в кафешку на Крупской – напою молочным коктейлем. Ну а там…

Махнул рукой.

- Нет, этот Делон в сравнении со мной покажется ей слабаком и неуклюжим уродцем!

Могильный стукнул себя кулаком по груди.

- Серьёзные у тебя планы, - сказал Аверин.

В словах старосты мне послышалась ирония.

Не только мне – Могильному тоже.

- Нет, вы зря смеётесь, - сказал Пашка. – Мне один умный товарищ объяснил, как именно нужно ухаживать за девушками. Так что я всё сделаю по-умному.

- По-умному – это правильно, - сказал Славка. – По-глупому делать не стоит. Правильно говорю, Сашок?

Я кивнул.

- Эээ… поделишься наукой с неразумными товарищами? – спросил Аверин.

Он метнул в вагон кочан капусты. Могильный не стал ловить снаряд – уклонился, позволил капусте врезаться в кучу за его спиной. Капустные листья разлетелись по сторонам подобно искрам. Опускавшееся к горизонту солнце светило мне в спину – в лицо Могильному. Заставляло Пашку жмурить глаза. Павел опёрся рукой о стену вагона, взглянул на нас с демонстративным превосходством.

- Вся хитрость в том, парни, - сказал Павел, - что женщины не похожи на нас, мужчин.

- Эээ… это мы и без тебя знали.

- Не перебивайте меня, студент Аверин.

Славка поднял руки.

- Простите, профессор, - сказал он. – Продолжайте.

Пашка потёр переносицу – будто поправил оправу очков.

- Нет, они отличаются от нас не только внешне, - сказал он. – Они… с чудинкой. Женщины, как та Фемида у древних греков – всегда носят с собой воображаемые весы.

- Не замечал.

- Аверин!

- Молчу!

- Нет, парни – я правду говорю, - продолжил Пашка. – На тех весах женщины измеряют поступки и достоинства мужчин. Красивый – гирька на правую чашу. Умный – ещё одна туда же. Трусливый – гирька на левую. Какая чаша перевесит – так девчонки и определят, стоит ли парень их внимания.

Могильный ногой подвинул к куче откатившийся в сторону кочан капусты.

- Но знаете, в чём тут весь фокус? – спросил он.

- Эээ… просветите нас, профессор.

- Всё дело в том, что все гирьки у женщин – одинаковые.

Пашка многозначительно замолчал, указал в потолок вагона пальцем.

Я кашлянул (спрятал за кашлем усмешку): вспомнил, как сам впервые услышал похожую теорию – когда учился на третьем курсе института. И ведь тогда поверил в неё, не сделал поправку на то, что в каждой теории бывают и исключения. За что вскоре и поплатился: симпатичную сокурсницу из Тулы увели у меня из-под носа одним лишь благородным жестом, пока я малозначительными поступками терпеливо расставлял на её весах те самые «одинаковые» гирьки.

- Что нам даёт это знание, многоуважаемый академик? – спросил Слава.

- Очень многое, студент, - ответил Могильный. – Оно вам поможет добиться успеха у девчонок и счастья в семейной жизни.

- Эээ… обещаете?

- Обещаю.

Пашка подпёр кулаками бока и провозгласил:

- Просто помните, студенты, что подаренный на рассвете букет ромашек весит столько же в глазах женщин, сколько и убитый в их честь дракон!

Я оторвал от кочана чистый лист, откусил от него кусок – вместо попкорна.

- Не может быть! – притворно ужаснулся Аверин.

Он всплеснул руками.

- Поверьте умному человеку, юноша.

- Эээ… мы требуем объяснений! – сказал Славка. – Как же нам быть?

- Парни, рубите головы дракону одну за одной, - заявил Могильный, - чтобы за каждую получить на чашу весов по гирьке. А лучше… оставьте бедное животное в покое. Используйте для завоевания сердца женщины поход в кино, молочный коктейль и шоколадные конфеты (ни в коем случае не одновременно!). Они добудут для вас столько же гирек, сколько и три срубленные драконьи башки.

- Всё ясно, учитель, - сказал Аверин. – Благодарим за науку.

Он отсалютовал Пашке воображаемым мечом – должно быть, тем самым, которым собирался рубить головы дракону.

- Надеюсь, мои слова помогут вам избежать налога на бездетность, - сказал Могильный. – Нет, я не шучу. Считаю неправильным отдавать ни за что ни про что кровно заработанные. Как, кстати, продвигаются твои дела со Светкой Пимочкиной?

- А то ты не знаешь.

Славка взглянул на меня, нахмурился.

- Ольга мне по секрету сказала, что папа Пимочкиной вот-вот станет большой шишкой в горкоме: мол всё уже решено – для нового назначения ждут подходящую дату.

- Да что мне её папа? – сказал Аверин.

Вздохнул.

- Нет, тут ты не прав, - сказал Пашка. – Папа жены – это важно. Тесть на хорошей должности – это залог благополучия твоей семьи.

Славка махнул рукой.

- Какой тесть? Пимочкина хорошая девчонка…

Аверин улыбнулся, будто что-то вспомнил.

- Она мне Тосю Кислицыну из «Девчат» напоминает, - сказал он.

- Совсем не похожа, - сказал Могильный.

- Я не про внешность говорю, - ответил Славка. – Светка такая же… шебутная. Я «Девчат» в прошлый раз ещё до армии смотрел. Если бы этот фильм снова показывали в кинотеатре – с удовольствием посмотрел бы снова.

Пашка пожал плечами.

- Так смотри на свою Тосю-Свету, - сказал он. – Хоть каждый день – всю жизнь. Кто тебе мешает? Ты у нас геройский парень. В количестве гирек на правильной чаше весов любому из нас фору дашь. Ольга говорит: девчонки говорят о тебе чаще, чем о других.

- Говорят… Слышал я о ком она говорит.

- Кто?

- Пимочкина, - сказал Слава. – Ты из-за своей Фролович вообще ничего вокруг не замечаешь. Герои сейчас не в моде, чтоб ты знал. Девчонкам теперь или смазливых Делонов подавай. Или…

Аверин замолчал, не договорив; снова взглянул на меня.

- Или кого? – спросил Могильный.

- Или вот таких, как Санёк.

Староста наклоном головы указал на меня.

Я видел, что он злится. И даже понимал причину его злости. В прошлой жизни меня бы тоже обидела и разозлила подобная ситуация: если бы мне (высокому, атлетично сложенному красавцу!) женщина предпочла какого-то мелкого и невзрачного субъекта. Странно, что Аверин ещё не пытался меня запугивать и «ставить на место» - я бы, вполне вероятно, именно так на его месте и поступил: никогда не страдал идеями всеобщего равенства и всепрощением.

Пашка посмотрел в мою сторону, оглядел меня с ног до головы – точно только сейчас впервые заметил.

- Сашок-то тут причём? – спросил он.

- При том! - сказал Аверин. – Светка кружит вокруг него с утра до вечера, как пчела над цветком. «Саша то, Саша это…» Только и слышу от неё: «Саша, Саша, Саша»!

Он скривил недовольную мину.

- Не обижайся Санёк, но у меня уже челюсти сводит, когда я слышу твоё имя – будто кислое яблоко надкусываю. И чем только ты привлёк её?! Ума не приложу!

- Дело попахивает дуэлью, - сказал Могильный.

Я видел, что Пашка пошутил.

Но Аверин в его словах шутку не заметил.

- А я бы и вызвал его! – сказал Славка. – Как тот Пушкин Дантеса. Если бы это хоть как-то помогло.

- Считаешь, не поможет? – спросил Павел.

Он постарался задать вопрос серьёзным тоном.

Но его глаза весело блестели.

- А!..

Староста всердцах отмахнулся.

- Только хуже станет, - сказал он. – Светка – она… не такая, как все. Говорю же: она особенная – не как та Королева. Заработаю у неё кучу гирек. Только не на ту чашу.

- Мужики, - сказал я. – Хочу внести ясность в вашу дискуссию. На руку и сердце Светланы Пимочкиной я не претендую. Совсем не претендую. И на её папу в горкоме – тоже. Хотя признаю: Пашка прав. Тесть-горкомовская шишка – это очень полезный атрибут семьи. Но я – пас. Честное слово. Уж лучше стану платить налог на бездетность.

Не уверен, что Аверин и Могильный поняли, о чём я им сообщил.

Потому что парни смотрели на меня с таким удивлением на лицах, будто я – внезапно заговорившая собака.

- Голос прорезался, - сказал Пашка.

- Ага, заговорил, - согласился с ним Слава. – Выздоровел?

- Всё нормально у меня с горлом, - признался я. – И было, и есть. Всё из-за той дурацкой гитары. Притворялся, чтобы меня не заставляли петь. Не люблю быть в центре внимания.

Аверин и Могильный взглянули друг на друга, потом вновь скрестили взгляды на моём лице.

- Обманывать товарищей – нехорошо, - сказал староста.

Я услышал в его голосе нотки обиды.

- Ни один товарищ от моих действий не пострадал, - сказал я. – Из-за этой вынужденной мистификации страдать приходилось только мне. Это в меня вливали всякую горячую гадость. Трижды язык обжог! А вкус гематогена уже преследует меня во сне.

- Славка бы с удовольствием оказался на твоём месте – не пожалел бы свой язык.

- И гематоген я люблю.

- Кто ж знал, что Пимочкина так отреагирует на мою болезнь.

Я развёл руками.

- Нет, значит: ты всё это время морочил нам голову? – сказал Могильный.

- Ну… простите, - сказал я.

- «Простите» не отделаешь, - заявил Пашка. – Будешь играть для нас на гитаре.

- Говорю же…

Могильный жестом заставил меня умолкнуть.

- Не здесь, не в колхозе, - сказал он. – Принесу гитару в общагу. Родители мне её на окончание школы подарили – взамен той, что разбил младший брат. Принесу, принесу! Всё равно она валяется у меня дома без дела. Будешь петь нам по вечерам Высоцкого. Ну и… что ты там ещё знаешь? Правильно говорю, Славка?

- Эээ… а что ты там говорил на счёт Светы Пимочкиной? – спросил Аверин.

- Я сказал, что не намереваюсь за ней ухаживать, - ответил я. – Тося Кислицына – не мой типаж. Если уж… кхм… то королеву. Ну, или Королеву. Но от дуэли не отказываюсь – из чисто спортивного интереса. Хоть на пистолях, хоть на шпагах. Так что жду ваших секундантов, товарищ Дантес.

- Иди ты… Но я вообще-то подразумевал, что Дантес – это ты.

- Ладно. Согласен. Дантес ведь победил.

- Тебе победа не светит, - сказал Слава. – Пистоли и шпаги ему подавай. Ты оружие-то в руках держал, студент? Дуэлянт…

- Хватит вам!.. – сказал Могильный. – Дуэли отменяются. Это буржуйское занятие. Советский человек доказывает свою правоту ударным трудом и дисциплиной.

Я улыбнулся его шутке.

Но Пашка, похоже, не шутил.

- Человек в космос полетел! – сказал он. – Скоро начнёт колонизировать другие планеты! А они тут из чулана достали дуэли – совсем с ума сошли.

Он покрутил пальцем у виска.

- Комсорг бы ваши слова точно не одобрила. Оба выслушали бы от неё, чем комсомолец отличается от капиталиста. Устроить вам такое счастье?

Он взглянул на Славку, потом на меня.

Улыбнулся. Ударил ладонью по стене вагона.

- Нет, вы бы видели свои лица, - сказал он. – Не бойтесь, парни, не брошу я вас на растерзание Пимочкиной. Тебе Аверин и вовсе не к лицу трусить. Ты ж смотрел в дула китайских автоматов! А тут – всего лишь девчонка. Успокойтесь. Так что вы там решили со Светкой?

- А что мы могли с ней решить? – спросил Слава. – Меня она как будто не замечает. Я на её весы уже столько гирек за последние дни выставил! Толку – никакого. Пока Санька рядом нет, то вроде и ничего так: улыбается, что-то рассказывает, слушает меня. А стоит ему появиться – всё, нету меня больше.

Пнул ногой кочан капусты.

- Предлагаю оставить Усика в этом вагоне, - сказал Могильный. – Пусть едет в Москву вместе с капустой. Доценту скажем: сбежал парень, не выдержал тягот колхозной жизни.

Аверин сплюнул через борт кузова.

- Не смешно, - сказал он.

- Полностью с тобой согласен, - сказал я.

- Скучные вы, не интересно с вами, - заявил Пашка. – Не цените вы хорошие идеи.

Он покачал головой.

- Тогда предлагаю разобраться: что есть в Усике такого, чего не хватает в тебе, Славка.

- Эээ… чего во мне нет? – спросил Аверин.

- Нет, на вид так… ты уж прости меня, Сашок, но это в тебе много недостаёт. Хлипковат ты, но это пройдёт: откормим. Может, и подрастёшь ещё; хоть на пару сантиметров. А Славка – уже сейчас парень хоть куда. Пусть и не такой красивый, как я.

- Тоже мне – Ален Делон!

- Не обо мне сейчас речь, - сказал Могильный. – Лучше подумай, Слава: что Светка нашла в Усике, чего не увидела в тебе?

- Что?

Парни принялись меня разглядывать.

- Горло у меня больное, - сказал я.

- Эээ… не ври.

- Она так считает.

- И что с того? – спросил Пашка.

- Есть девчонки, которым нравится испытывать жалость: к щеночкам, к больным, к мужчинам, - сказал я. – Света Пимочкина одна из них. Ей нравится меня жалеть.

Попытался вспомнить, что читал в интернете (как же мне его не хватало!) о подобных случаях: когда-то специально разбирался в вопросе, чтобы помочь выскочившей замуж за алкаша помощнице.

- Она чувствует свою значимость, когда мне помогает. Ощущает себя «хорошей», «правильно воспитанной». Ухаживает за мной – доказывает свою «хорошесть» окружающим. Наш комсорг боится, что её посчитают «плохой» - доказывает всем и себе обратное. Как-то так. Другого объяснения я не нахожу.

Парни снова принялись меня разглядывать.

Я представил, что они видели: тощего, невысокого паренька, наряженного в сильно поношенные вещички – да и те будто с чужого плеча. Усик, небось, потому и таскал повсюду комсомольский значок – чтобы придать себе каплю солидности. Ладно, я хоть будёновку не одел! Иначе мои соседи по комнате в общежитии точно бы не удержались от истеричного хохота.

- Ну… признаю: тебя есть за что жалеть, - сказал Могильный. – Даже несмотря на здоровое горло.

Посмотрел на Славку.

- А вот тебя, Слава… Ты б хоть лицо жалобное сделал!

- Больно надо, чтобы меня жалели, - проворчал Аверин.

***

А вечером наш староста подвернул ногу.

Причём, случилось это не на капустном поле и не на погрузке – в столовой, на виду у большей части группы… и у комсорга.

Аверин вполне правдоподобно застонал, захромал. Ухватился за стену, согнав ползавших там мух. Я поспешил ему на помощь – подставил товарищу плечо. Староста навалился на меня всем своим немалым весом (или это я был таким слабым?), с видимым трудом доковылял до лавки – с гримасой нестерпимой боли на лице. Я помог Славке присесть – спросил, что с его ногой. В ответ Аверин опять застонал, заявил, что перелома ноги нет… «я так думаю», что «всего лишь» потянул связки… «наверное».

Парни загалдели, обсуждая Славкину неловкость – девчонки сочувственно заохали. Усатый доцент схватился за сердце, подбежал к Аверину – попытался поставить диагноз, разглядывая обутую в сапог ногу. Света Пимочкина тоже дернулась было в нашу сторону. Но вдруг замерла, задумчиво посмотрела на ковш с большой деревянной ручкой, который держала в руке. Завертела головой, кого-то высматривая. Комсомольский значок блеснул на её груди, будто капля крови (в колхозе значки носили только комсорг и я).

Света замахала незанятой рукой, привлекая внимание кого-то из студентов.

- Надя! – крикнула Пимочкина. – Боброва!

Никогда не исчезавшая с горизонта старосты Надя Боброва ринулась к соседке по комнате, легко расталкивая студентов мощными плечами.

- Надя, - сказала комсорг. – Взгляни, будь добра, что там случилось со Славой. Ты же спортсмен – разбираешься в травмах. Я бы и сама посмотрела. Но не могу: мне нужно срочно подогреть питьё для Саши Усика.

Глава 7

Перед отъездом из колхоза я с удивлением узнал, что вкалывал неделю не бесплатно. Получил из рук суровой колхозницы три непривычно маленькие по размерам купюры – одну номиналом в три руля и две по рублю. Радовался деньгам не меньше прочих студентов. Потому как не был уверен, что найду в вещах Александра Усика золотые горы. А пять рублей пусть и не делали из меня богача, но обещали: я не помру от голода до того, как определюсь с путями решения бытовых проблем.

В автобус я заходил уже не чужаком – советским человеком (во всяком случае, за неделю научился таковым выглядеть: на меня не указывали руками, обзывая сумасшедшим или «буржуем»). Дым от папирос водителя пришёлся кстати – от собравшихся в салоне студентов попахивало вовсе не ароматами стиральных порошков и кондиционеров. Но ни от кого из первокурсников не несло алкогольным перегаром, как это было бы, отправься студенты в колхоз в девяностых.

Перекличку не устраивали. Должно быть, усатый доцент не поверил, что кто-либо из студентов захочет остаться в колхозе. Первокурсники неорганизованной толпой ринулись занимать места – те самые, на которых неделю назад покидали город. Нарушители «порядка» слышали гневные крики: «Я здесь сидел!». И не спорили – покорно уходили с «чужих» мест. Даже Пашка Могильный и Ольга Фролович не уселись вместе. Поддался этой странной тенденции и я: плюхнулся на сидение рядом с Надей Бобровой, примостил в ногах рюкзак.

- Будешь снова храпеть – ударю тебя локтем, - сообщила Надежда.

Не увидел на её лице радости от скорого возвращения в лоно городской цивилизации.

- Разрешаю, - сказал я. – Хоть локтем бей, хоть ногой. Главное – не буди.

***

В этот раз я поля не разглядывал: насмотрелся на сельские пейзажи на годы вперёд. Прикрыл глаза, едва только доцент скомандовал: «Поехали». После сорока прожитых лет у меня начались проблемы со сном. Как бы ни уставал, но всегда по нескольку часов ворочался в постели, прежде чем засыпал. А о том, чтобы спать в неудобной позе и уж тем более в сидячем положении – давно и помыслить не мог. Не помогали ни успокоительные капли, ни коньяк. Перемещение в другое тело избавило меня от старческого недуга – едва автобус тронулся с места, как я уже стал погружаться в дремоту, игнорируя и дребезжание, и прыжки по кочкам, и громкие голоса.

***

В общагу я отправился без Могильного и Аверина. Парни вместе со всеми доехали до института и уже оттуда отправились к автобусной остановке: решили наведаться домой. Пашке предстояло ехать до тринадцатого квартала. Славке в противоположную сторону – до Комсомольских прудов. Но оба собирались ночевать сегодня в общежитии. Сказали, что утром добираться до института проблематично: можно и не поместиться в автобусе. Пообещали привезти из дома продукты. А Павел с ухмылкой сообщил, что не забыл про гитару. «Голос-то к тебе до завтрашнего дня наверняка вернётся».

От института я шёл не спеша. Уже не считал окружавшую меня действительность сном. Почти смирился с тем, что угодил в прошлое. Потому без стеснения тешил любопытство: поглядывал по сторонам. Примечал все вывески. Рассматривал и людей. Рабочий день был в самом разгаре – на улице не заметил толп прохожих. Но всё же народу вокруг было больше, нежели когда я проходил здесь же до поездки в колхоз. Прогуливались мамаши с колясками. Увидел детей в серой школьной форме: кто постарше, щеголяли красными пионерскими галстуками, младшие – с октябрятскими звёздочками на груди.

Встретил и нескольких подростков. Бросилась в глаза их манера одеваться. Никаких балахонов. Ни у кого не увидел голых щиколоток или армейских ботинок. Все наряжены неброско (даже девчонки), рубашки у парней заправлены в брюки. Не заметил выставленных напоказ пупков, пирсинга на лице и синюшных татуировок. Но и не встретил никого в дорогой одежде, подогнанной по фигуре, с эмблемой известного бренда. Ни на ком из мужчин не разглядел приличного костюма – уж в них-то я неплохо разбирался. В женских нарядах понимал значительно меньше – но и они меня не впечатлили.

Молодые мужчины и женщины без смартфонов в руках, подростки без наушников, дети без самокатов с яркими светящимися колёсами – всё это не походило на реальность, заставляло меня искать признаки сна или галлюцинации. Подливало масла в огонь почти пустынная проезжая часть: ни тебе обычных для этого времени пробок, ни даже вереницы разноцветных машин – редким ретро автомобилям, стареньким автобусам и грузовика никак не удавалось убедить, что я шагал по центральному проспекту города. И лишь сидевшие на лавках у дверей подъездов пенсионерки казались частью привычной реальности.

Я притормозил около газетного киоска. Окинул взглядом вывеску «Союзпечать», невзрачную витрину, стоявших у окошка киоска мужчин (двое что-то разглядывали через стекло – третий с интересом просматривал уже купленный «Советский спорт»). Названия газетных передовиц на мгновение показались мне заменой новостным интернет-порталам. Названия газет («Правда», «Труд», «Известия», «Советская Россия»…) мало о чём мне говорили. Хотя некоторые из этих изданий я успел подержать в руках – разрезанные на части, они висели на ржавом гвозде в туалете рядом с домом трактористов.

Сунул руку в карман… но расстаться с честно заработанными в колхозе рублями не решился. Подумал, что советские газеты для меня сейчас не так важны, как советские продукты. Взглядом отыскал гастроном (желудок напомнил о том, что пришло время обеда), но с походом в него решил повременить до того, как проведу ревизию доставшихся мне от Комсомольца по наследству вещей: кто его знает, может, найду под кроватью гору консервов и овощей. Ну а потратить деньги я успею всегда. Вполне допускал, что выданные мне в колхозе пять рублей – все мои денежные средства вплоть до получения в октябре стипендии.

Около корпуса общежития я постоял – разглядывал его со стороны. Пришёл к выводу, что здание внешне почти не отличалось от того, что я помнил. Когда приезжал к сыну, его общагу не рассматривал (может и перекрасили её – в моей памяти этот факт не задержался). А вот под окнами заметил окурки, фантики от конфет, крышки от бутылок – не гору, но идеально чистой территория около общежития точно не выглядела. В онах заметил несколько мужских фигур – с сигаретами (или папиросами?) в руках. Парни курили, особо не прячась – точно как в начале девяностых. И точно так же, как и во времена моего прошлого студенчества, по-свински выбрасывали окурки из окон.

Едва переступил порог общаги, как почувствовал на себе строгий взгляд вахтёрши. Отчитался перед женщиной из какой я комнаты, получил нагоняй за то, что не оставил на вахте ключ (отдавать кому-то ключ от своего жилища мне казалось… странным поступком). Отвесил строгой надзирательнице парочку комплиментов (во имя спокойного будущего). По собственному опыту знал, что хорошие отношения с вахтёршами – это важно. А заполучить их совершенно несложно: нужно лишь чаще улыбаться, да говорить правильные слова. Я поправил лямки рюкзака и побрёл к лестничному пролёту.

С удивлением посматривал на горшки с цветами и деревянные лавки у стен. На шторы, на приоткрытые форточки. В моих воспоминаниях там раньше были решётки на окнах, около которых в девяностых часто стояли прикованные к железным прутьям наручниками «подозрительные личности», пойманные милицией во время «облавы». Доводилось и мне побывать в шкуре «подозрительных». Как-то минут десять простоял в «браслете» около окошка, пока знакомый паренёк бегал в мою комнату за забытым там паспортом (милиционеры тормознули меня на входе в корпус, подняться за документом с пропиской не позволили).

Запах хлорки смешался в воздухе с ароматом табачного дыма. По коридорам общежития деловито сновали студенты – кто в рубашке и отутюженных брюках, кто в майке и потёртых штанах. Кто-то перетаскивал мебель, кто-то нёс из кухни кастрюлю или чайник. То здесь, то там раздавались громкие голоса. Грохотали посудой. Звучал приглушённый стенами смех. Слышалось шарканье ног. Хлопали дверьми. В одной из комнат бормотал радиоприёмник. Общежитие жило нормальной «вольной» жизнью – не превратилось в тот показушнокрасивый концлагерь с дежурными на этажах, что я застал, явившись к сыну.

***

Кровать Александра Усика (теперь моя) стояла к двери ближе других. Не понял, почему Комсомолец выбрал именно её (он заселился в комнату первый – мог выбирать). В моём понимании расположение двух других кроватей казалось удобнее: мимо них не так часто ходили – спать там было бы спокойнее. Или проходимость парня не волновала? А он просто не пожелал спать у окна. Боялся сквозняков? Или попросту привык спать у двери? Ответить на эти вопросы было некому.

Я пристально осмотрел оклеенные бежевыми обоями стены – проверил их на наличие насекомых. Активного движения не заметил. Как и следов пребывания в комнате нежелательных мелких гостей. Вспомнил, как заселялся в общежитие в прошлый раз. Мне и моим приятелям тогда досталась комната на этом же этаже – шестьсот четвёртая. Вот там стены напоминали центральную городскую улицу во время праздничных гуляний: тараканы чувствовали себя в той комнате не гостями – полноправными хозяевами.

Раньше часто вспоминал первую проведённую в общаге ночь, когда по моему телу пролегал кратчайший путь для насекомых от окна к столу – те пользовались им без стеснения, щекоча мою кожу крохотными лапками. Я никогда не боялся насекомых. Но поведение местных тараканов тогда мне показалось полным беспределом. Особенно, когда я в первое же утро обнаружил одного из них на дне моей чашки с растворимым кофе. Помню, как выплюнул на стол странный комок… который резво побежал по столешнице.

Мы с соседями по комнате бродили по местному рынку уже через час после того памятного утреннего распития кофейного напитка. Затаривались всевозможными тараканьими ловушками, чудодейственными мелками и дихлофосом. Первым делом мы забрызгали комнату аэрозолем – маленькую, по сути комнатушку… И наблюдали, как полчища усатых существ высыпали из своих укрытий и устремились к потолку. Потом – как насекомые падали на пол, подобно каплям дождя. Вечером мы выметали горы тараканьих тел из своего жилища.

Но то были послеперестроичные насекомые – почти капиталистические. Советские усачи на глаза мне не показались – я понадеялся, что в это общежитие их пока не завезли… или же они не выносили запаха хлорки. Следов мышей на полу тоже не обнаружил (помню, на этом этаже мы за трое суток поймали пять штук – побили рекорд соседей из шестьсот второй). Прежде чем отправиться в душ решил устроить ревизию всему тому, что получил в наследство от Александра Усика.

В шкафу нашёл потертое, слегка поеденное молью и пропахшее нафталином пальто. Похоже: моё (сомневаюсь, что Пашка или Славка привезли сюда из дома зимние вещи). Сразу подумал о том, что когда его одену, жалость Светы Пимочкиной ко мне возрастёт многократно. Мне и самому стало жаль Усика: парню, похоже, не раз приходилось показываться в этом наряде на людях. Мелькнула мысль поискать на пальто дату изготовления (до или после Второй мировой?). Но побрезговал к нему прикасаться.

- Зимой мне ходить пока не в чем, - пробормотал я.

Заглянул в свою тумбочку. Нашёл там брусок мыла, маленькую пиалу, помазок, небольшое зеркальце, здоровенный бритвенный станок и пачку лезвий «Нева». Потрогал свой поросший мягким пухом подбородок. Отметил, что до завтрашнего похода в институт не помешало бы привести свою физиономию в подобающий будущему отличнику вид. Преподавателям нравятся гладко выбритые подбородки – безобразную бороду они простили бы только Аристотелю… теперь, наверное, ещё и Карлу Марксу.

Вернулся к кровати. Вытащил из-под неё чемодан – тот оказался не только антикварным, но и на удивление тяжёлым: словно набит золотыми слитками. «Надеюсь, Комсомолец не сделал из него взрывное устройство, - промелькнула мысль. – Подорваться в первые же дни новой жизни на собственной бомбе было бы глупо и печально». Больше под койкой ничего (кроме похожей на куски войлока пыли) не обнаружил – даже сумку с проросшей картошкой или с подгнившими яблоками.

Осмотрел чемодан снаружи – ничего примечательного, кроме бумаги с моим новым именем и фамилией, не заметил. Не услышал и тиканья часов (если у бомбы и был часовой механизм, то работал он беззвучно). Усмехнулся, представив, как глупо выглядел со стороны: замер, прижавшись к чемодану ухом, будто надеялся различить внутри него «тот самый» «Голос Америки». Смахнул рукой пыль, открыл покрытые налётом ржавчины металлические запоры – без применения ключа и прочих хитростей. Приподнял крышку.

И сразу же понял, что не ошибался на счёт тех жуткого вида брюк, в которых ездил в колхоз: не считая треников с вытянутыми коленками, они у меня были единственными. Зато у меня имелось много книг… по математике. Я принялся выкладывать «библиотеку» Комсомольца на кровать, рассеяно разглядывая пожелтевшие обложки. «Сборник задач по элементарной математике», «Теория чисел», «Абсолютная величина»… Подумал: «Он их читал? Или спёр и надеялся продать? Лучше б на новые штаны обменял».

Помимо книг я обнаружил в чемодане скудный набор одежды, в котором выделялись серые шерстяные носки и полосатый свитер, размерами похожий на наволочку для подушки. И жестяную коробку из-под конфет или печенья (надписи почти стёрлись). Поставил коробку на кровать – приоткрыл крышку. И тут же радостно вскинул брови: увидел синеватую пятирублёвую купюру. Но радовался недолго. Пять рублей и семьдесят пять копеек – вот и все золотовалютные запасы, что передал мне по наследству Комсомолец.

Бегло просмотрел документы, обрывки записок. Заглянул в новенький паспорт с зелёной обложкой, из которого узнал отчество Усика (Иванович), социальный статус (учащийся). Взглянул на свою подпись – парень сильно не заморачивался: просто писал фамилию. Нашёл в жестяной коробке конфетные фантики, этикетку от бутылки, пару поздравительных открыток. А ещё: несколько камней, содержащих вкрапления кварца, и небольшой сросток кристаллов пирита. Шесть разнокалиберных пуговиц, иголку, две катушки с нитками.

Бельё решил из чемодана не достал. Уже понимал, что надписей «Calvin Klein» на труселях не увижу. А вот травмировать свою психику видом следов неумелой штопки пока не решился. Подумал: «Это мне наказание за любовь к фирменным шмоткам в прошлой жизни. Теперь никаких «Hugo» и «Boss». До стипендии буду мечтать не о дорогой, а о целой одежде». Надавил рукой на стопку маек и трусов – проверил, не спрятал ли Комсомолец в ней что-то интересное. И не прогадал. Выудил из-под белья самодельный свинцовый кастет.

- Это уже интересно, - пробормотал я.

Взвесил свинчатку в руке. Подобные игрушки я и рассчитывал обнаружить в вещах будущего террориста. А не блестящие камушки и фантики от конфет.

- Хорошая вещица. Пригодится.

Бросил кастет на покрывало.

Окинул взглядом разложенные на кровати богатства, почесал затылок. Не возлагал на содержимое чемодана больших надеж в плане обогащения. И мои ожидания оправдались: вступал я в новую жизнь почти как тот младенец – голым и босым. Но студентом первого курса Зареченского горного института – это значило, что доставшийся мне от Комсомольца минимальный набор одежды предстояло беречь. На занятия в костюме Адама ходить не получится. Так что нравились мне мои наряды или нет – не имело значения.

***

Посетил душ на первом этаже. Помнил: девочки направо, мальчики – налево (хотя… откуда здесь, в шестьдесят девятом, девочки в мужском корпусе?). Пришёл к выводу, что за двадцать лет общежитие почти не изменится. А те изменения, что всё же произойдут, будут не в лучшую сторону. Это уже в двухтысячных годах здесь сделают грандиозный ремонт, оставив на прежних местах только несущие конструкции. До девяностых же годов соизволят лишь постелить на этажах линолеум, да перекрасить стены. Душевых кабинок изменения не коснутся. Разве что… сливы станут чаще засоряться (я хорошо помнил, как приходилось мыться, стоя по щиколотки в грязной воде).

Отсутствие обычных пластмассовых тапочек стало для меня неприятностью: по своей прошлой студенческой жизни помнил, что принимать душ босым – не лучшая идея. Но в шестьдесят девятом, похоже, высокая вероятность подцепить всевозможные грибки никого не пугала. Студенты шлёпали по душевой босыми ногами – думать не думали о грозившей им опасности. Я печально вздохнул… и тоже нехотя сбросил свои тапки со стоптанными задниками (буду надеяться, что злые грибковые болячки придут в Советский Союз не раньше начала той самой перестройки).

Чисто вымытый, но в грязной одежде я прогулялся в булочную – прикупил там большую булку пшеничного (истратил двадцать восемь копеек из своих невеликий денежных запасов). В прошлой жизни я хлеб почти не ел, пытался сохранить стройную фигуру: ближе к сорока пяти годам стал появляться пивной живот. Но пока мне было не до диет. Да и не нуждалось вечно голодное тело Александра Усика в диетах – на мне сейчас несложно было изучать строение скелета человека. Подумывал прогуляться в «Гастроном» за молоком. Но не решился увеличивать траты: десять рублей – до стипендии невеликие деньги.

Мысли о поиске бутилированной воды я отбросил. Не до жиру. Да и усомнился, что найду в это время нечто подобное. Но пить сырую воду из крана всё же не решился – вскипятил чайник (благо нашёл его в комнате). Подрезал из оставленной на столе пачки немного чая (первого сорта). Не постеснялся экспроприировать и несколько ложек сахара (раньше чай с сахаром не пил, но теперь не отказал своему хлипкому юному организму в получении нескольких лишних калорий). С голодухи хлеб показался необычайно вкусным. Я умял треть булки – и лишь после этого ощутил относительную сытость.

Скудный набор одежды вынудил меня включить в обязательную программу на сегодня стирку: ходить в поношенной и невзрачной одежде лучше, чем ещё и пахнуть при этом духами «Бомж номер пять». Тазик я в комнате не нашёл – стирал прямо в раковине, мылом. При мысли о том, сколько вещей первой необходимости следовало срочно купить (и в какую сумму те обойдутся) становилось грустно. В таких обстоятельствах невольно задумаешься о воровстве. Решил, что уж вилок и ложек я из институтской столовой точно умыкну: есть руками до стипендии – не самая приятная возможность.

И ещё жалел, что не привёз из колхоза капусту.

***

Аверин и Могильный ввалились в комнату засветло. Шумные, весёлые. И от одного и от другого несло свежим пивным ароматом. С удивлением взглянули на развешенное по комнате влажное бельё, на штаны, с которых на пол продолжала капать вода (я не решился бросить в комнате для сушки без присмотра свой самый ценный предмет одежды). Я встретил парней лёжа на кровати (одетый лишь в исподнее) – от нечего делать листал книгу Островского.

Славка бросил посреди комнаты сумку.

Пашка поставил свой раздутый от вещей рюкзак около шкафа, аккуратно положил на кровать гитару.

- Санёк, давай дуй на кухню…

Аверин замолчал – лишь сейчас заметил мой наряд.

- Пашка, беги – ставь чайник, - сказал он. – Будем ужинать. И отметим наше возвращение из колхоза. Я нашёл заработанным деньгам достойное применение.

Славка с ловкостью фокусника извлёк из своей сумки бутылку с узнаваемой этикеткой («Столичная»).

Пака одобрительно крякнул.

- Живём! – сказал он.

Аверин ухмыльнулся водрузил бутылку в центр стола и принялся доставать из сумки газетные свёртки с продуктами – раскладывал их на столешнице. Шуршание газетной бумаги прозвучало райской музыкой для моего слуха. Я уловил запах жареной птицы, копчёной рыбы, печёной картошки. Увидел яйца (варёные?), круглый каравай хлеба, посыпанный крупными зёрнами соли кусок сала, банку с солёными огурцами.

«Ну, прямо новогодний стол», - подумал я, разглядывая сооружённую Славкой Авериным композицию.

Понял: голодная смерть мне пока не грозила.

***

- Не, не, не! - сказал я. – Больше не буду. Мне хватит.

Накрыл свою чашку рукой.

- Эээ… да что тут пить-то осталось? – сказал Аверин. – Бутылка на троих – это несерьёзно.

- Нет, Славка прав, - поддержал его Могильный. – Давай по последней, Сашок.

- Нет, - сказал я. – Для моего воробьиного веса ста граммов – более чем достаточно. Напьюсь – стану дебоширить. Оно вам надо? Я лучше ещё одну рыбу съем. Где это ты, Славка, такую достал? Сам ловил?

- Когда? Я неделю в колхозе проторчал. Батя вчера на рыбалку ездил.

Я положил себе на тарелку очередного карася. Копчёная рыба всегда была моей слабостью. Хотя сам я никогда рыбалкой не увлекался: на подобные забавы попросту не оставалось времени. Рыбу я ловил лишь «вынужденно» - составлял компанию своим начальникам, изображал преданного соратника. Да и на тех нечастых выездах к водоёмам приходилось всё больше пить спиртное, да рассказывать весёлые истории – рыбалка была… сопутствующим занятием.

- Кстати, парни, - сказал Аверин. – Я тут подумал… и решил записаться в дружинники.

Он прекратил попытки плеснуть мне в чашку водку – оставил бутылку в покое.

- Эээ… батя уговаривал дежурить вместе с ним в нашем районе. Но ездить туда каждый вечер – далековато. Я лучше здесь. Завтра в институте разведаю, что да как.

- Нет, дело-то хорошее, - сказал Пашка. – Но с чего вдруг тебя посетила такая мысль? Соскучился по армии? Не навоевался?

Он наколол кусок сала на кончик ножа – забросил его в рот.

Я вытер о газету испачканные рыбьим жиром пальцы, из чайника плеснул воды в пахнущую водкой чашку.

- При чём тут армия? – сказал Аверин. – Не слышали, что случилось около наших Комсомольских прудов? Три дня назад, кода мы в колхозе были.

- Сберкассу ограбили?

Пашка говорил с набитым ртом: «сберкасса» в его исполнении прозвучала, как «бекасса».

- Какая сберкасса?! При чем здесь сберкасса? Женщину убили!

Я ел рыбу. Пашка жевал сало. Ждали продолжение рассказа.

- Неужели не слышали?

Мы с Могильным синхронно покачали головами.

- Там такая история…

Славка одним глотком опрокинул в рот содержимое чашки – закусил куском хлеба.

Пашка последовал его примеру.

- Семнадцатый детский сад около нижнего пруда знаете?

- Нууу… - неопределённо протянул Могильный.

Я отрицательно мотнул головой.

- В ночь с пятницы на субботу около него женщину убили, - сказал Аверин. – Ударили несколько раз по голове молотком.

- Ого! – отреагировал на известие Пашка.

Я насторожился.

- Убили и бросили прямо на детской площадке – в павильоне, - сообщил Слава. – Её утром дворник нашёл. Хорошо, что до появления детей! Представляете, если бы дети на неё наткнулись?

- Да уж.

- Батя слышал…

Аверин не договорил – замолчал.

- Что слышал? – спросил Могильный.

- Ему знакомый по секрету сказал: эту женщину… того…

- Чего, того?

- Ещё и изнасиловали, - сказал Славка.

Вылил себе и Паше в чашки остатки водки.

Пол-литра «Столичной» закончились меньше чем за час.

- Но за это я поручиться не могу, - добавил староста. – Может, отцу и наврали.

Парни выпили не чокаясь.

Аверин прожевал корку хлеба.

Могильный закусил салом.

- А почему решили, что её убили именно молотком? – спросил я.

Аверин заморгал – будто убирал с глаз помеху.

- Эээ… так нашли же его, - сказал он.

- Убийцу? – спросил Паша.

Склонился над столом, словно хотел лучше слышать ответ старосты.

- Молоток, - произнёс Славка. – Прямо там, около тела и нашли. В павильоне. Это точно: батя так сказал. Самый обыкновенный молоток, он сказал, как у нас дома.

- А убийца?

- Что, убийца?

- Нашли?

Аверин посмотрел на Пашку, потом на пустую бутылку – спрятал ту под стол.

- Убийцу ищут, - сказал он. – Отец думает, что скоро найдут. Такое дело! Отец говорил, что в горкоме партии взяли это дело на заметку. Пообещали любую помощь. Это не какое-то там ограбление сберкассы! Милиция весь город перевернёт, но преступника отыщет. Можете не сомневаться. А я им помогу.

Слава заглянул в пустую чашку.

- Я с тобой! – заявил Могильный.

- Куда ты со мной?

- В дружину запишусь.

Я промолчал.

- Давай, - сказал Слава. – Вместе веселей будет.

Аверин схватил чашку… но его рука замерла, не донеся её до чашки Павла. По покрасневшим Славкиным скулам я видел, что водка удачно легла в его животе поверх выпитого накануне пива. Староста нахмурился. Взглядом пробежался по столу. Многочисленная еда его не заинтересовала. Аверин печально вздохнул, виновато взглянул на Пашу, поставил чашку на столешницу.

Подумал пару секунд – протянул Могильному руку.

- Договорились, - сказал он.

Парни обменялись рукопожатиями.

«А вот и первое появление маньяка, - подумал я, краем уха слушая болтовню соседей по комнате. – Эту женщину убил не Комсомолец. Потому что я этого точно не делал. Да и не имел такой возможности: в ночь с пятницы на субботу находился далеко от Комсомольских прудов. Вот почему Людмила Сергеевна сомневалась в причастности Александра Усика к убийствам женщин. На момент первого убийства у Комсомольца имелось железное алиби. Что не исключало его причастности к гибели Светланы Пимочкиной».

В голове промелькнула мысль о том, что не мешало бы прогуляться к телефону-автомату, чтобы сообщить милиционерам об орудовавшем у них под носом убийце-каннибале. В этом варианте настоящего я не позволю Рихарду Жидкову преспокойно топтать ногами планету. Как и планировал, начну с анонимных звонков: одного, двух, трёх – сделаю, сколько понадобится.

Взгляд наткнулся на штаны, что сохли на натянутой под потолком комнаты верёвке. Вода с них уже не капала. Но, судя по тому, как под их тяжестью провисал толстый шнур, раньше утра их одевать нежелательно. Треники с оттянутыми коленками пребывали в том же влажном состоянии – их я стирал, обернув вокруг своей поясницы рубаху. Вздохнул. От спиртного кружилась голова.

Решил, что сегодня тревожить милицию уже не стану. Тем более что звонить собирался не из ближайшего таксофона, а намеревался отъехать от общежития пару остановок на автобусе – для конспирации. Мне не лень выходить из корпуса общаги. Я понимал, что задумал нетерпящее отлагательства дело. Но подобающей одежды для поездки на общественном транспорте у меня не было. А значит: возникли форс-мажорные обстоятельства.

***

В прошлой жизни я бы не ощутил опьянения, проглотив даже стакан водки. А уж в молодости для меня и пол-литра не являлись серьёзным испытанием. Но теперь приходилось мириться с новой реальностью. Во мне сейчас было далеко не сто килограмм живого веса. Да и должных навыков Александр Усик не приобрёл. Для нового тела сто грамм «Столичной» оказались чувствительной дозой. Веки от них налились тяжестью. Тело отчаянно намекало, что его следует немедля доставить на кровать.

Вновь вспомнил, какая огромная разница в возрасте разделяла меня и соседей по комнате. Слушал рассуждения парней о женщинах, о политике, о космосе и умилённо улыбался. Но сдерживал желание макнуть молодых советских граждан лицом в суровую реальность. Подумал, что Славе и Паше незачем знать о том, что даже при жизни их детей не наступит царствие всеобщего достатка и равенства. Не стал их просвещать и на тему космоса: расстраивать тем, что пшеница на Марсе если и заколосится, то не через тридцать лет.

Мне почему-то было стыдно из-за того, что я совсем не думал о голодающих детях Африки, о борьбе народа Вьетнама со сворой жадных капиталистов и не мечтал о победе на президентских выборах в США кандидата от Коммунистической партии. Как всё же я пока был далёк от образа настоящего советского человека! Мне стало стыдно за свою чёрствость и политическую несознательность. Когда это осознал, то понял: пора ложиться спать. Ведь завтра мне предстояло вновь почувствовать себя студентом Зареченского горного института.

Глава 8

Спиртное, выпитое перед сном, сгладило моё недовольство пружинами кровати. Уснул я, едва прикрыл глаза. Спал крепко. Первая ночь в общежитии (если судить по дате) прошла спокойно. Я не просыпался от криков и громкой музыки. Никто не ломился к нам в дверь. Не бренчали под окном на гитаре пьяные барды. Даже Аверин и Могильный не храпели. Всё способствовало тому, чтобы я выспался и утром не слишком злился на истерично задребезжавший будильник.

Утро походило на то, что я пережил перед поездкой в колхоз. За одним исключением: в этот раз коридоры общежития не казались безлюдными. Занятия начинались у большинства студентов в одно время. А значит, и будильники заголосили почти одновременно. Сонные непричёсанные молчаливые мужчины шаркали ногами, следовали друг за другом: кто на кухню (греть в чайнике воду), кто в противоположную сторону – избавляться от щетины на лице и чистить зубы.

***

От корпусов общежитий в направлении горного института с печальным видом шли студенты. Я пристроился в общую вереницу, вполуха слушал недовольное ворчание Пашки Могильного. Того раздражало буквально всё: и утренняя прохлада, и громкие голоса птиц, и даже шелестевший листвой тополей ветер. Староста шёл молча, но так же, как и Пашка, хмурился. Насколько я понял, они вчера засиделись допоздна. Не угомонились, пока ни перемыли кости всем мировым лидерам, ни обсудили достоинства и недостатки девчонок из нашей группы, ни прикинули шансы футбольной сборной СССР на чемпионате мира в следующем году.

Я же чувствовал себя отдохнувшим. С любопытством посматривал по сторонам. Поначалу глазел на невзрачные стены домов и столь же непривлекательные вывески магазинов. Ощущение новизны исчезло, но привыкнуть к блеклости красок пока не удавалось. Представлял нынешний городской пейзаж без яркой зелени листы – предсказывал, что тот станет совсем мрачным и тоскливым. Подумал: «Украшают ли в эти годы улицы перед Новым годом? Может, хоть зимой здесь появятся разноцветные огни?» Попытался вспомнить советские новогодние фильмы, но не сумел воскресить в памяти ни одну «уличную» сцену.

От разглядывания архитектуры меня отвлекли влившиеся в ряды студентов представительницы прекрасного пола, что проживали в первом корпусе. Появление девушек положительно повлияло на настроение моих спутников. Пашка перестал брюзжать – завертел головой: всматривался в женские лица (искал Фролович?). Студентки улыбались и кивали Славке (даже старшекурсницы). Пару раз поздоровались и со мной – наши одногруппницы, чьи лица я успел запомнить за время колхозной жизни. Ни Пимочкину, ни Фролович, ни даже Надю Боброву мы не встретили – увидели их уже в институте.

***

Зареченский горный институт встретил меня знакомыми лестницами и коридорами. Огромные окна, паркетные полы, мраморные ступени – всё в точности, как в начале девяностых. Добавились лишь портреты советских вождей на стенах. Да исчезли из галереи славы цветные фото бывших учеников института, как и сама галерея. Продавали пирожки в знакомой кафешке у входа (не увидел там холодильников с напитками известных в капиталистических странах брендов). Широкие подоконники, как и во времена моего прошлого студенчества, служили насестами для студентов – на них всегда любили засиживаться компании учеников.

«Богатства недр людям», - гласила надпись над лестницей. «Людям или не людям, но обязательно за валюту», - мысленно сказал я. Нынешний институт показался мне почти родным, в отличие от того, где учился мой сын. Сейчас здесь дышалось легко (и пахло булочками). В двухтысячных же это здание превратили в настоящую крепость: решётки на окнах, металлоискатели на входе, пост охраны – искоренили дух студенческой вольницы. Я улыбался, поглядывая на спешивших по своим делам студентов. Приличные, пусть и невзрачно одетые молодые люди: с не обезображенными пирсингом и татуировками лицами, но и не бандитского вида, как в девяностые.

Слава Аверин вызвался быть Сусаниным – повёл меня и Пашку по широким коридорам и лестницам. Этой дорогой я ходил бессчётное количество раз… в будущем. Вспоминал сейчас каждый поворот, узнавал виды из окон, предсказывал, когда и в каком направлении двинутся основные потоки студентов. Сообразил, что староста вёл нас к деканату факультета. Смутно припомнил, что там на стенах висели большие стенды, на которых учащиеся находили листки с расписанием занятий, списками прогульщиков и студентов, подлежащих отчислению. Беспокоиться об исключении из института нам пока было рано. А вот узнать расписание – не помешало бы.

- Эээ… первой парой сегодня вышка, - сказал Славка, отыскав на стенде информационный листок для нашей группы.

- Не люблю математику, - заявил Могильный.

- Зачем тогда пошёл в горный? – спросил Аверин.

Пашка пожал плечами.

- Нет, а что я помнил-то после армии? – сказал он. – Куда бы ещё я со своими знаниями пролез? Только в наш институт: других вариантов не нашёл. «Если ты тупой, но гордый – поступай в Зареченский горный». Лучше уж сюда, чем сразу в шахту.

- А чем тебе шахта не угодила? – спросил староста.

Могильный отмахнулся.

- Да перестань. Что я там забыл? После школы я хотел в МГУ податься. Вышла осечка – отправился топтать плац. Думал покорить столицу со второй попытки. Но для этого пришлось бы ещё год зубрить предметы. И работать: не у родителей же на шее сидеть.

Он покачал головой.

- Решил, что сгодится и наш институт. Отучусь. А там – уж лучше по распределению в карьер. Всё ж не под землёй буду торчать. Или в Зареченск, но не мастером, а в кабинет. Лишь бы не отправили куда-нибудь за полярный круг. Не люблю мёрзнуть.

Я вспомнил, как обивал кабинеты отделов кадров в девяностые. Тогда ни о каких распределениях уже не вспоминали. Получил диплом – свободен. Те, кто имел родственников или так называемую «волосатую руку» среди начальников предприятий, радовались такому обстоятельству – их по окончанию учёбы ждали «тёплые» места. Ну а таким, как я, приходилось прогрызать себе дальнейший путь зубами. Кто-то из моих сокурсников и дня не проработал на горнодобывающем предприятии, кто-то дорос до кресла генерального директора ГОКа (не буду тыкать себя в грудь пальцем).

- Сразу начальником шахты станешь, - сказал Слава.

Пашка хитро улыбнулся, махнул чёрным дипломатом с блестящими кодовыми замками (Аверин явился на занятия с точно таким же – «гэдээровским», как он его обозвал).

- Не откажусь, если предложат, - сказал он. – Но уверяю вас, парни: с правильным тестем и здесь, в Зареченске, в шахту спускаться не придётся. Если только изредка – чтобы заработать подземный стаж. А так: светлый кабинет с цветами в горшках на подоконнике, спокойная работа в окружении красивых женщин – красота!..

- Мечтай, мечтай, - произнёс Аверин.

Он похлопал Могильного по плечу, подмигнул мне.

Спросил:

- Ну что? Идём искать аудиторию?

***

Ещё около деканата мне показалось странным, что у нас будет не лекция, а практическое занятие по высшей математике. Подумал даже, что человек, составлявший расписание занятий для нашей группы, допустил описку. Казалось бы: какая практика без предварительного получения теории? Или забыли, что первые курсы неделю подсчитывали лишь капусту в полях? Аверин с Могильным не заметили странности в расписании. Промолчал и я. За годы жизни почти разучился удивляться. Потому что у любой странности могло быть простое объяснение – нужно лишь разобраться в происходящем.

Понял, что лекции всё же не будет, когда вслед за старостой подошёл к аудитории. Не к огромному лекционному залу – к обычному учебному классу, рассчитанному на присутствии в нём максимум двух групп первокурсников. В аудитории стоял гул голосов. Студенты разбились на группы (их составы сложились ещё в колхозе), общались, смеялись, жестикулировали. Хвастались друг перед другом вещами, показывали фотографии, шуршали страницами книг, двое парней изображали фехтовальщиков – размахивали свёрнутыми в трубки газетами. Первокурсники не показались мне взрослыми людьми – в прошлой жизни я бы принял их за старших школьников.

Первым делом мой взгляд отыскал в толпе светлую косу Альбины Нежиной. Королева обнаружилась в центре аудитории, в окружении квартета ухажёров. Стояла вполоборота к двери, наверняка заметила наше появление – но не повела и бровью. Я с удовольствием пробежался глазами по её ладной фигуре – собрал материал для ночных фантазий. Снова убедился в том, что из всех сокурсниц лишь в Неженой не видел ребёнка. Всех остальных одногруппниц пусть и не считал дурнушками (некоторые имели вполне зрелые женские формы), но не в состоянии был разглядеть в них женщин – не детей.

- Паша! Мы здесь!

Заметил в дальнем углу комнаты Олю Фролович – та махала рукой.

Лицо Пашки Могильного озарилось улыбкой. Без долгих раздумий парень ринулся в аудиторию – подобно ледоколу, раздвигал плечами студентов. Славка Аверин бросил на преподавательский стол журнал учёта посещаемости и двинулся за приятелем. А вот я за ними не последовал. Потому что увидел рядом с Ольгой нашего комсорга. С Пимочкиной я так и не поговорил по душам. После колхоза с ней пока не встречался. И пока не желал её видеть: накопившаяся от общения с ней усталость ещё не развеялась. Решительно направился к первым от доски рядам – занял место за партой рядом с учительским столом.

Раз уж я решил стать отличником, то место в первых рядах – для меня. Помнил, что именно на них обычно сидели зубрилы и ботаники. В прошлой жизни я с этой разновидностью студентов не имел ничего общего. Но сейчас без раздумий примостился напротив вождя мирового пролетариата, что лукаво посматривал на студентов с портрета на стене. Повинуясь проснувшейся старой привычке, осмотрел столешницу на предмет неприятных сюрпризов – чернильных пятен, жевательных резинок и острых заноз. Решение проблемы с одеждой я пока не придумал, поэтому соблюдал осторожность.

Чувствовал на своём затылке пристальный взгляд (Пимочкина?), но не обернулся. В прошлой жизни я хорошо научился обращаться с женщинами в постели. А вот все эти разборки «любишь – не любишь» обходил стороной. В молодости мне хватало общения с женой. Потом предпочитал скоротечные романы, когда жена решила, что сможет прекрасно жить без меня, но на мои деньги (на алименты она купила две квартиры в Москве и одну в Питере). Указывал девицам на порог, как только заходила речь о «серьёзных» отношениях – благо партия в то время уже не наказывала за аморальное поведение.

С удивлением обнаружил, что перспектива «разборок» с комсоргом напрягала меня сильней, чем предстоящие встречи с маньяками. Головой я понимал, что все эти Светкины взгляды, улыбки и подарки в виде гематогена – не что иное, как ухаживание. И в то же время, никаких конкретных шагов в борьбе за мою руку и сердце Пимочкина пока не предпринимала. Я находил глупым ругать девчонку за хорошее ко мне отношение. И в то же время понимал, что её «шефство» надо мной ни к чему хорошему не приведёт – ни для неё, ни для меня. Однако всё не находил подходящего момента, чтобы расставить точки над «ё» в наших бесперспективных отношениях.

Вынул из потёртой текстильной сумки (как же мне недоставало в этом времени полиэтиленовых пакетов!) чистую толстую тетрадь, заготовленную для учёбы ещё самим Комсомольцем. Проверил работу шариковой ручки – снова порадовался, что не придётся писать перьевой: не представлял, как вообще можно писать, макая железку в чернила. Никто не спешил занимать по правую руку от меня свободное место. Либо не считали его удачным, либо не желали делить парту со мной. Это в прошлой жизни от желавших сидеть со мной рядом не было бы отбоя – и в институте, и после. Теперь моё соседство не казалось одногруппникам привлекательным.

«Пора привыкать к новым реалиям», - подумал я.

И услышал первый в моей новой жизни звонок на урок.

***

Преподаватель вошёл в аудиторию сразу же, как смолк звонок – невысокий, короткостриженый, с лысой макушкой, чёрными усами и бородкой а-ля Дзержинский. Одернул полы серого пиджака с испачканными мелом рукавами. Плотно прикрыл высокую массивную дверь – та жалобно скрипнула. Близоруко сощурил глаза, не глядя на студентов прошёл к своему столу, поставил на стул портфель. Принёс с собой резкий запах одеколона, и табачного дыма.

Скрестил на груди руки – мне стало понятно, откуда взялись на его пиджаке следы мела. Чуть приподнял подбородок – указал своей бородкой точно мне промеж глаз. Я рассмотрел на его щеке след от алой помады, в усах – несколько хлебных крошек. Постарался не дышать полной грудью: запахи современного парфюма напоминали мне ароматы боевых отравляющих веществ. Преподаватель застыл, подслеповато глядя на окна поверх голов студентов. Откашлялся, прочищая горло.

- Меня зовут Попеленский Виктор Феликсович, - чуть растягивая слова, сообщил он. – Я кандидат наук, доцент кафедры высшей математики нашего университета. Буду вести у вас занятия по математике.

«Точно! Феликс», - вспомнил я прозвище этого доцента. Видел его раньше (или позже?) в институте. Но в основном – со стороны. Вот только в те годы он был уже совсем седым – да и его лысина подросла. Я слышал о вредном характере Попеленского от студентов других групп (без конкретики). Несколько раз в девяностых годах Феликс замещал нашего преподавателя. Приходил на лекции в похожем пиджаке (или в этом же?). Начитывал темы неторопливо, словно нехотя – его голос убаюкивал.

- Предупреждаю сразу, - сказал Виктор Феликсович. – Автоматов я не ставлю – никому. И не терплю прогульщиков. В этом полугодии по моему предмету экзамена у вас не будет. Но не расслабляйтесь. Зачёт у меня просто так никто не получит.

Он выдержал паузу, чтобы мы смогли прочувствовать всю значимость его слов.

- Кто староста? – спросил Попеленский.

Я услышал в аудитории позади себя скрежет ножек стула по полу.

- Фамилия?

- Аверин, - раздался голос Славки.

- Подойди.

Феликс звякнул запорами, сунул в недра своего портфеля руку, извлёк на свет лист бумаги – пока староста маршировал между рядами.

- Вот, держи.

Вручил Аверину бумагу.

- Перепиши задания на доску. Разборчиво!

Достал из портфеля завёрнутый в бумагу кусок мела, передал его Славке.

- Старайся не мельчить, - велел Феликс.

Повернулся к аудитории.

- Я не принимал у вас вступительный экзамен, - сказал он. – Потому не представляю, насколько хорошо каждый из вас разбирается в математике. Или насколько плохо.

Он усмехнулся, блеснув большими передними зубами.

Шагнул вперёд, ближе к моей парте – запах одеколона усилился.

- Сейчас вы напишете простенькую работу, - сообщил Феликс. – Решите всего десять заданий. Или попытаетесь решить. Времени у вас будет: до конца пары – почти полтора часа.

Славка Аверин зачирикал мелом по доске – выводил на той цифры и символы.

- Рассаживайтесь по одному. Столов хватит всем. Я прослежу, чтобы вы пользовались своей головой, а не умом соседа. Хочу сразу понять, кто из вас бэздарь.

Слово «бездарь» Феликс произнёс через «э» - растягивая этот звук, акцентируя на нём внимание.

- Давайте, давайте! – сказал он. – Рассаживайтесь!

Мне пересаживаться не пришлось.

За моей спиной началась суета: шарканье ног, скрип стульев.

Я услышал недовольное ворчание студентов.

- Кто решит все задания, - сказал Попеленский, - может быть свободен. Времени у вас будет предостаточно. Пишем на отдельных листах. Не забываем указывать номер группы и фамилию.

Взглянул на часы.

- Приступайте.

Он переставил портфель на стол. Уселся. Придвинул к себе журнал учёта посещаемости.

- Ну а пока староста переписывает задания, узнаем, кто сегодня не явился на занятия, - сказал Феликс.

Провёл пальцем по списку.

- Аверин!..

***

Я давно уже не испытывал страха перед всевозможными экзаменами, контрольными работами, зачётами и собеседованиями. В моей прошлой жизни их было столько, что они давно превратились в «бытовуху». К тому же, самостоятельная работа на первом же занятии в институте, на мой взгляд, ничего не решала. И на мою цель заработать стипендию отличника повлиять не могла (тем более что экзамена по вышке в этом полугодии не будет). Поэтому я спокойно смотрел на доску, куда Славка шустро переписывал с листа цифры и знаки. Слушал тоскливые вздохи студентов. Рассматривал короткое задание под номером «один».

Сомневался, что воскрешу хоть что-то из помещённого когда-то в память багажа институтских знаний. Уж очень много времени прошло. Сомневался… до того, как взглянул на доску. «Вычисление двойного интеграла в декартовых координатах», - появилась в голове мысль. Смысл этого выражения был мне вполне понятен. И не испугал – напротив, заставил улыбнуться, будто при встрече со старым знакомым. Я вдруг понял, что все эти закорючки, иксы и игреки не кажутся мне бессмысленным нагромождением символов. Выдернул из тетради двойной лист. «Вычислить двойной интеграл… Граница области задана символами…»

Принялся чертить координатные оси, строить область «D». «Область правильная», - отметил я, удивляясь тому, как легко извлекал из памяти былые математические познания. «Преобразуем уравнение». Перед мысленным взором почему-то предстали обложки книг, что я нашёл в чемодане Комсомольца. Подумал о том, что парень справился бы с задачами не хуже меня. Ведь не случайно же он оказался в горном институте – только наивные полагали, что экзамены для поступления на горный факультет сдать легко и просто. Легко – если в голове у тебя хороший багаж школьных знаний по физике и математике.

«Изменяем порядок интегрирования и применяем формулу…» Ручка выводила на бумаге цифры и символы – незнакомым почерком: мелким, будто я пытался экономить пространство на бумаге. «Область «D» правильная. Выбираем для интегрирования формулу…» Маленькие значки показались мне некрасивыми, постыдными. Я сделал усилие – принялся писать размашисто, изменил почерк до вида выработанного в прошлой жизни: крупного и почти каллиграфического. «Изменим порядок интегрирования…» Выводил значки без остановок, почти не задумываясь. Радовался тому, что не испытал трудности с решением задачи из школьной программы.

«Разбиваем область на две. Получаем…» Мне почудилось, что я строчил решение быстрее, чем Аверин выводил на доске текст заданий. Словно тот поэт, из которого так и пёрли удачные рифмы – и он спешил доверить строфы бумаге, пока их не вытеснили из головы другие гениальные мысли и идеи. «На основании второго свойства двойного интеграла получаем…» Я записывал знаки с не меньшей скоростью, чем иная секретарша вела стенограмму. Не замечал за собой раньше подобной прыти. Должно быть, приобрёл вместе с новым телом не только навыки перебирать струны. «Равно…» Я аккуратно вывел после знака равно правильную дробь.

«Первое задание готово, - сам перед собой мысленно отчитался. – Ай да я! Вспомнил, всё-таки. Старый конь борозды не портит».

***

В пятом задании наткнулся на большие цифры. Потянулся за смартфоном – хотел воспользоваться калькулятором. Но вспомнил, что в первый раз возьму в руки мобильник только лет через тридцать. Пока вспоминал, как следует «умножать столбиком», понял, что уже знаю ответ. Но не ответ на свой вопрос. А на пример: перемножил в уме два трёхзначных числа и нисколько не сомневался, что сделал это правильно.

От такого дела я… слегка обалдел. Потому что давно уже не пытался даже складывать подобные числа в уме. Ведь для чего тогда калькулятор в телефоне? Я выпрямил спину, взглянул на преподавателя, будто проверял: не передал ли тот мне ответ на пример – телепатически. Но Феликс ничем не выдал своих способностей к телепатии. Попеленский мял в руке папиросу, покусывал губы и сквозь толстые линзы очков следил за студентами.

«Вот такие пирожки с капустой, - подумал я. – А Комсомолец, похоже, действительно читал те книги. Не только «Как закалялась сталь». Странно, что он поступил в Зареченский горный институт, а не поехал искать счастья в столицу. Потому что не было денег? Перемножать в уме здоровенные цифры – это впечатляет и весьма. У парня были нехилые способности к математике. Как и у меня теперь».

***

Все десять заданий я расписал на листах ещё до первого звонка с урока – минут за двадцать. Стёр с пальца чернильное пятно. Пробежался взглядом по решениям, выявляя возможные ошибки и описки – таковых не обнаружил. С чувством удовлетворения от хорошо проделанной работы глубоко вздохнул, убрал в сумку тетрадь и ручку. Феликс заметил мои манипуляции. Направил на меня козлиную бородку. Вопросительно приподнял брови, чуть склонил набок голову.

- Всё, - сообщил я. – Студент Усик задания выполнил.

Виктор Феликсович взглянул на циферблат наручных часов.

- Уже?

- Feci quod potui faciant meliora potentes, - сказал я на латыни. - Я сделал, что смог, пусть те, кто сможет, сделают лучше.

Феликс убрал в пачку папиросу, протянул руку.

Я отметил, как чуть заметно дрожали его пальцы. Обратил внимание на покусанные ногти.

Вручил преподавателю исписанные красивым почерком листы.

- И много ли вы смогли, студент…

Феликс взглянул на фамилию, что красовалась в правом верхнем углу листа с моей самостоятельной работой.

- …Усик?

- Достаточно, Виктор Феликсович.

- Посмотрим.

Феликс бросил листы на стол – равнодушно, будто выбросил мусор.

- Могу идти? – спросил я.

Замер по стойке смирно.

- Не смею вас задерживать, студент, - сказал Попеленский.

Снова потянулся за папиросой.

Я сунул под мышку сумку с тетрадями. Развернулся на месте. Краем глаза заметил решительно взметнувшуюся над одним из столов руку.

Пимочкина.

Увидел её и Феликс.

- Вы тоже справились с заданием? – спросил он.

Не успел дотянуться к карману, где пряталась пачка папирос «Беломорканал» - его рука замерла на полпути.

Света помотала головой.

- Нет, - сказала она.

- Желаете выйти… по другой причине, студентка…

- Пимочкина, - сказала комсорг. – Нет, не желаю.

Она вздохнула.

И решительно заявила:

- Виктор Феликсович, дело в том, что… мы не проходили такие темы в школе. И на вступительных экзаменах ничего подобного не было. Мы не сможем это решить.

Феликс ехидно усмехнулся.

- Вы говорите только за себя, студентка Пимочкина?

Он поднял со стола полученные от меня листы, потряс ими, демонстрируя нашему комсоргу.

- С вами не все согласятся.

В просвете между его усами и бородой появилась кривая ухмылка.

- Мы ничего похожего не решали! – заявил Аверин, не вставая с места. – Эээ… я такие задачи вижу вообще впервые в жизни. Не было такого в школе! Точно вам говорю!

Старосту и комсорга поддержал нестройный хор мужских и женских голосов. Студенты зароптали. Зашуршали листами. Скрестили взгляды на лице преподавателя. Попеленский нахмурился. Заглянул в мою письменную работу. Повёл бровью. Резко обернулся; поправил оправу очков – уставился на доску. Замер. В аудитории воцарилась тишина. Первокурсники выжидающе смотрели теперь уже на спину преподавателя. Мне показалось: некоторые студенты перестали дышать.

Я не двигался с места: ждал, чем разрешится ситуация – из любопытства.

Попеленский сунул в рот палец, прикусил ноготь. Выглядел он растерянным, смущённым. Вновь опустил взгляд на исписанные мной страницы – приподнял брови (удивился?).

- Да, действительно, - произнёс Феликс.

Бросил взгляд поверх голов студентов.

- Эти задачи я приготовил для второго курса.

Он шагнул к своему столу, заглянул в лист, с которого Аверин переписывал на доску задания.

- Точно – для второго, - сказал Виктор Феликсович.

Постучал пальцем по карману, в котором пряталась пачка папирос.

- Как же так получилось…

Бросил мою самостоятельную работу на стол, потянулся к портфелю. Извлёк из него лист, похожий на тот, с которого Слава переписывал на доску задачи. Хмыкнул, показал лист студентам.

- Вот ваши задания, - сказал он. – Староста!

Жестом поманил Славку к себе.

Аверин резво выбрался из-за парты, поспешил к преподавателю.

- Сотри всё с доски, - сказал ему Феликс. – Напиши вот это.

Слава рванул к доске выполнять распоряжение Попеленского.

Виктор Феликсович посмотрел на студентов.

- Не думайте, что вам не придётся работать, - сказал он. – Задача у вас та же: десять заданий до конца второго урока. А вот времени осталось не так много. Вы сами в этом виноваты: почти полчаса смотрели на доску и не могли догадаться, что произошла ошибка. Так что действуйте. На вашем месте я бы не вертел головой, а начинал решать задачи.

Он поправил очки и всё же достал папиросу.

- Виктор Феликсович, так я могу идти?

Феликс посмотрел на меня с удивлением – будто только сейчас впервые заметил.

- Студент…

- Усик.

- Усик, вы считаете себя особенным? – спросил Попеленский. – Думаете, что вам не нужно выполнять работу?

Он указал рукой на доску.

- Так я решил. Те, прошлые.

- Решили все десять задач для второго курса?

- Да.

Феликс ухмыльнулся, взял со стола мою работу.

- Считаете себя очень умным, студент?

Он водил папиросой по странице, шевелил губами.

И вдруг победно хмыкнул. Поднял на меня торжествующий взгляд.

- Спешу разочаровать вас, студент Усик, - сказал он. – Первое задание решено неверно. Вижу, что и при решении второго вы пошли неправильным путём. Остальное и проверять не буду. Пока вы не доросли до уровня второкурсников, студент. Посмотрим, сумеете ли совладать с задачками из школьного курса.

Он кивнул в сторону Аверина.

Я шагнул к преподавателю.

- Вы позволите?

Выдернул из его руки тетрадные листы.

Поморщил нос: смесь запахов пота, табачного дыма и ужасного одеколона – убийственная штука (вот чем следует травить насекомых).

Пробежался взглядом по верхним строкам.

Поднял глаза на Феликса.

- Простенькое задание, Виктор Феликсович, - сказал я. – Никакой ошибки нет. Последовательность моих размышлений и выводов прослеживается чётко. Никаких опечаток. Здесь сложно было ошибиться. Ведь всё элементарно – детский сад. Я всё решил верно.

Пожал плечами.

- И… вторая задача тоже в полном порядке.

- Вы так уверены в этом… студент Усик?

Жиденькая бородка указала на мой кадык.

- Разумеется.

Феликс посмотрел мне в глаза.

Я не заметил в его взгляде и тени эмоций – словно взглянул на каменного истукана.

- Я рад, что наш детский сад почтил вниманием такой гениальный студент, - сказал Попеленский, – который разбирается в математике лучше преподавателя. Если уверены, что выполнили работу без ошибок – кто я такой, чтобы с вами спорить. Не так ли?

Он приподнял губу – сверкнул зубами.

- Не смею вас задерживать, студент Усик, - сказал Феликс. – Вы свободны.

- Спасибо, - сказал я.

Положил листы со своей самостоятельной работой на преподавательский стол и зашагал к двери.

Глава 9

До окончания второго урока я прогуливался по институту. Рассматривал знакомые ещё со времён прошлой (будущей?) учёбы коридоры. Заглядывал в укромные уголки, где любил засиживаться с сокурсниками (прятались там, чтобы не привлекать к себе внимание во время занятий). Прогулялся из главного корпуса в соседний – в нём находились лаборатории и мастерские. Подивился настенным мозаикам (в девяностых на их месте были голые стены), с которых на студентов взирал вождь мирового пролетариата. Прошёлся мимо столовой (привлекли запахи), но тратить там свои скромные финансы не решился.

К концу первой пары я уже сидел на подоконнике около аудитории, где мне впервые в жизни предстояло выслушать лекцию по истории КПСС. В девяностых я этот предмет не застал. Багажа знаний по нему у меня не было никакого. Хотя я когда-то наслушался об этом предмете не самых приятных отзывов от «убеждённых демократов». Поэтому уже представлял, как долгими вечерами стану зубрить совершенно бесполезные для будущего горняка сведения: ведь задачу выбиться в отличники никто не отменял. «Ну и ладно, - подумал я. – Прелести студенческого быта я вкусил в прошлой жизни. В этой – попробую просто учиться».

***

Одногруппники подошли ко мне компанией – той же, какой кучковались ещё в колхозе. Славка и Пашка во главе – высокие, солидные молодые мужчины с модными дипломатами в руках. Моих соседей по комнате сопровождали девчонки: Фролович и Пимочкина. Обе с похожими стрижками на головах, но словно две противоположности – блондинка и брюнетка. Присоединилась к ним и молчаливая Надя Боброва. Да и другие первокурсники поглядывали на меня с любопытством (как на забавное существо), пусть и со стороны.

- Ну ты и учудил, Санёк! – воскликнул Аверин.

Похлопал меня по плечу, едва не скинув с подоконника.

- Нет, зря ты себя так повёл с Феликсом, - сказал Могильный.

«Феликс, - отметил я. – Значит, Попеленский получил своё прозвище задолго до девяностых».

- Он мужик злопамятный, - добавил Пашка.

- Об этом нам с Пашей знакомый парень с третьего курса говорил, - сообщил Аверин. – Не любит он выскочек.

- Вышка у нас будет два года, - сказал Могильный. – Если Феликс тебя невзлюбит – устроит тебе весёлую жизнь. Нет, я понимаю: ты парень гордый. Но всё равно… зря ты так…

- Саша, ты должен сегодня же подойти к Виктору Феликсовичу, - заявила Света Пимочкина. – Скажешь ему, что был неправ. И обязательно извинишься.

- Не будь дураком, Усик, - произнесла Оля Фролович. – Иди к Попеленскому. Поплачься ему – может он тебя и простит.

Надя Боброва не стала мне ничего говорить.

За что я мысленно её поблагодарил.

- О чём это вы? – спросил я. – С какой такой стати я должен извиняться перед математиком?

Положил сумку себе на бедро – будто попытался отгородиться ею от студентов.

- Не помню, чтобы оскорблял его. Или чтобы повёл себя с ним неуважительно…

- Серьёзно?! – перебила меня Фролович.

Ухмыльнулась.

- Ты перед всем классом… перед всей группой заявил, что он не разбирается в математике! – сказала она. – По-твоему, это не оскорбление?

Парни улыбнулись. На их лицах прочёл, что они гордились моим геройским поступком… пусть и считали меня глупцом. А выговаривать мне нотации стали лишь по просьбе девчонок. Пимочкина смотрела на меня строго, с осуждением, словно взрослая тётя на провинившегося ребёнка (этот факт мне показался забавным). Фролович – как на идиота. Наде Бобровой дела не было до моих разборок с математиком: её больше интересовал гордый профиль Славы Аверина – девчонка не сводила с него глаз.

- Не передёргивай, - сказал я. – И не придумывай того, чего не было.

Пожал плечами.

- Я лишь сказал, что правильно решил все задания. И ничего больше. А если кому-то в моих словах послушалось иное – моей вины в этом нет.

Фролович хмыкнула («Ну и дурак», - прочёл в её взгляде).

- Саша, ты был неправ, - сказала комсорг. – Своими словами ты позволил студентам усомниться в том, что Виктор Феликсович лучше тебя разбирается в математике…

- Я сам в этом усомнился. Потому что не допустил в задачах ошибок.

- Хочешь сказать, что ты математический гений? – спросил Аверин.

Мне показалось, что спрашивал он в шутку.

Но я ответил серьёзно.

- Гений или не гений, но легко справился с теми заданиями, - заявил я. – Уверен на все сто, что мои решения верные. И если кто-то в этом усомнился – это не заставило усомниться с собственной правоте и меня.

- А ты самоуверенный, Усик, - сказала Фролович.

- Хорошо разбираюсь в математике, - парировал я.

«И не собираюсь пресмыкаться перед желторотыми псевдо математиками, - добавил мысленно. – Молоко у этого доцента на губах не обсохло. Кто он такой, чтобы я перед ним кланялся?»

- Потому не вижу причины извиняться и пресмыкаться перед чужим авторитетом, - продолжил я. – Сомнительным, прошу заметить, авторитетом. Какой он математик, если действительно усомнился в моём решении? А если он объявил мой ответ неверным из вредности – тогда я и подавно извиняться не буду.

- Гордый? – спросила Ольга.

- Знающий себе цену.

Слава и Пашка одобрительно кивнули.

- И какова же твоя цена? – съязвила Фролович.

- Очень высокая, - сказал я. – Как и у каждого советского человека.

«Ну не объяснять же вам, что мне ещё в прошлой жизни надоело кланяться перед каждым самовлюблённым говном, что мнило себя вершителем судеб, - подумал я. – Сам не так давно был главной лягушкой на болоте. А от такого быстро не отвыкнешь. Не вижу смысла ломать себя… сейчас. Чтобы порадовать какого-то плешивого козлобородого доцента».

- А я не просто советский человек.

Прижал ладонь к приколотому на груди значку.

- Я комсомолец. И не привык идти против своей совести.

«О, как завернул!»

- Вы все читали «Как закалялась сталь», - сказал я. – О том, как именно обязан поступать настоящий комсомолец. Читали?

- Эээ… ну читали, - за всю компанию ответил Славка.

- При чём здесь…

- Вы можете представить, - сказал я, не позволив Фролович договорить, - чтобы Павка Корчагин занимался лизоблюдством? Чтобы он ради мелких корыстных причин отказался отстаивать правду? Чтобы он сейчас рванул вылизывать зад Феликсу?

- Не путай…

- Не путаю!

Я спрыгнул с подоконника, горделиво распрямил спину – ну точно, как Ленин на тех настенных мозаиках в институте.

- Правду я ни с чем не спутаю!

Правое плечо вперёд, подбородок приподнят – классическая поза борца с мировым злом.

Теперь главное – не улыбаться.

«Предвыборная кампания в Законодательное собрание Вологодской области не прошла даром, - промелькнула в голове мысль, - толкать с честным лицом пафосные речи я тогда научился».

- Поступал, и продолжу поступать, как настоящий комсомолец! – заявил я. – Буду отстаивать правду любыми законными и доступными мне способами! Как того требуют от нас Коммунистическая партия и правительство. Никого и ничего не испугаюсь! Ни сейчас, ни в будущем. И не поддамся ни на какие провокации! Чего бы мне это в конечном итоге ни стоило.

Украдкой перевёл дыхание.

«Ну, прямо как с трибуны вещал, - подумал я. – Не улыбаться! Лицо должно оставаться серьёзным».

Посмотрел на лица одногруппников. Заметил, как озадаченно переглянулись Пашка Могильный и Слава Аверин. Парни словно спрашивали друг у друга: прикалывался я или говорил серьёзно – причём, но мой взгляд, больше склонялись к первому варианту – с шуткой. Прочёл сочувствие на лице Оли Фролович – девушка смотрела на меня, точно на тяжелобольного. Не понял, услышала ли мою короткую речь Надя Боброва: та на меня по-прежнему не обращала внимания.

Понял, что сотворил глупость, лишь когда увидел восторженный блеск в широко открытых глазах комсорга – Светланы Пимочкиной. Давно я не замечал в женских взглядах подобное безоговорочное обожание. Почувствовал себя не комсомольцем. И не простым студентом горного института. А предводителем секты религиозных фанатиков, объектом восхищения, полубогом. Уверен: после моих пламенных слов, Света проголосовала бы за мою кандидатуру на любых выборах.

***

… «Великая Октябрьская социалистическая революция прорвала цепь империализма, - зачитывал из книги в зеленоватой обложке лектор, - расколола мир на два лагеря, положила начало новой эпохе в развитии человечества — эпохе создания социалистического общества. Октябрьская революция продемонстрировала торжество марксизма-ленинизма над оппортунизмом, стала могучим ускорителем в развитии революционного рабочего и национально-освободительного движения.

В результате этой победы пролетариат России, опираясь на поддержку трудящихся масс, и прежде всего деревенской бедноты, стал господствующим классом. Завоевание диктатуры пролетариата впервые в истории человечества открыло перед трудящимися массами возможность построения социалистического и коммунистического общества. Коммунистическая партия стала правящей партией первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян». …

Я пытался не упустить ни слова из лекции, чтобы понять, о чём именно мне придётся зимой рассказывать на экзамене (ведь мне было мало просто сдать его – следовало сдать его на «отлично»). Слушал, не отвлекаясь даже на видневшуюся двумя рядами ниже косу Альбины Нежиной. Хотя взгляд так и норовил скользнуть в сторону Королевы. Пытался даже запоминать услышанное. Но чувствовал, что смысл тех предложений, что произносил профессор, ускользал от моего понимания.

Вздохнул, покачал головой – признал поражение. Сощурил глаза, срисовал название книги, что держал в руке преподаватель: «Лекции по истории КПСС». Записал его в тетрадь. «Надеюсь, такое чтиво есть в институтской библиотеке». Выдохнул – с чувством выполненного долга. Подпёр кулаком подбородок, чтобы не позволить голове упасть на столешницу. Скомандовал себе: «Не спать!» Пытаясь взбодриться и прогнать сонливость, вновь отыскал взглядом знакомую светлую косу…

Теперь я знал, что стану читать перед сном… со следующего месяца.

***

После «истории КПСС» меня ждал другой будущий кошмар – немецкий язык. Александр Усик, к моему несчастью, в школе-интернате изучал именно его. Поэтому я, вместо того, чтобы пойти за зачётом по иностранному языку простым путём (на английском тараторил бодро – посвятил ему в прошлой жизни немало времени), ступил на непроторенную тропу (мои знания немецкого языка ограничивались фразами из фильмов о Второй мировой войне и «крылатыми выражениями» из немецкого порно). Но немного поразмыслив, пришёл к выводу, что знание ещё одного языка не помешает: кто может сейчас предсказать, куда меня занесёт во времена перестройки.

Честно продемонстрировал немке полное отсутствие знаний (в ответ на мои «хенде хох» и «даст ист фантастишь» женщина лишь покачала головой). Заверил преподавательницу, что учусь быстро, что к концу года подгоню своё владение дойчем до «средней температуры по нашей группе». Робкое предложение перевестись в группу к «англичанам» решительно отверг. Не в последнюю очередь потому, что в английской группе занималась Пимочкина. Да и Пашка Могильный пообещал, что поможет мне в изучении немецкого: как оказалось, он шпарил на этом языке почти без акцента – сказалось общение его деда с бывшими военнопленными.

***

А вот лекция по физике меня порадовала. Показала, что не зря я в прошлой жизни учился в этом же институте. К экзаменам по «серьёзным» предметам я готовился и в прошлом: «автоматом» оценки по ним не раздавали. Теперь понимал: зубрил тогда конспекты не зря. Пусть мне и не пригодилось в жизни всё то, о чём со скучающим видом рассказывал первокурсникам девяностых годов седой профессор. Но в недрах памяти оно у меня отложилось.

И теперь, в шестьдесят девятом, я мог бы не только продолжить любую фразу, начатую вещавшим с трибуны красноносым доцентом, но и дополнить многие его утверждения, ссылаясь на исследования учёных и собственный опыт. Идеальной памятью я в новой жизни не обзавёлся. Однако мозг, доставшийся мне по наследству от Комсомольца, не подтормаживал – хорошо работал и как вычислительная мощность, и как поисковик.

***

После занятий я покинул институт в гордом одиночестве. Аверин и Могильный отправились записываться в народную дружину, как и решили ещё вчера. Вдвоём. Мне их идея патрулировать по вечерам улицы с красной повязкой на руке не приглянулась: разрабатывал собственные планы по борьбе с преступностью. Да парни меня и не уговаривали присоединиться к ним. Я понимал, что выгляжу в их глазах хилым и слишком молодым. Что было отчасти правдой: тело Комсомольца хоть и оказалось выносливым, но развитием мускулатуры очень напоминало «геймеров» из будущего.

По пути к общежитию я прогулялся мимо тридцать четвёртой школы. Вспомнил о ней, когда обдумывал способы улучшить свою нынешнюю физическую форму. Память подсказала, что в будущем около школы видел неплохую спортивную площадку. В девяностых кроме рынков и магазинов мало что строили – значит, та площадка около школы была с советских времён (в чём я вскоре и убедился). Школу нашёл на прежнем месте. Её корпуса выглядели не хуже, чем в будущем. Поглазел через забор на небольшой стадион, на брусья и турники. Решил, что здесь и стану проводить свободное время – когда не буду грызть гранит науки.

***

Я не сразу свернул к корпусу общежития – сперва заглянул в «Гастроном». Молодой организм расходовал калории с устрашающей скоростью. В прошлой жизни я бы этому радовался: отпала бы проблема с лишним весом. Но теперь, с десятью советскими рублями почти месячного бюджета, пришлось заняться непривычным делом: задуматься об экономии средств. Тратить свои скудные финансы я пока не собирался. Могильный принёс в общежитие сумку с картошкой и четверть мешка яблок; да и от Славкиных разносолов после вчерашней вечеринки и завтрака кое-что осталось. Парни меня по умолчанию включили в свою маленькую коммуну – спорить я не стал. Но всё же заглянул в продуктовый магазин – с целью расширения кругозора.

Прошёлся по залу, разглядывая пирамиды из стеклянных и консервных банок, пару видов колбас, трупики уток (куриц не увидел), страшноватое мясо на кости, бутылки с кефиром и молоком, вымпелы победителей соцсоревнований. Что сразу бросилось в глаза – отсутствие ярких упаковок. Привык, что супермаркеты пестрили красками. Но в прошлом с красками явно была проблема. Как и с красивыми обёртками. В голове тут же промелькнула мыслишка: «Так дела обстоят только в Союзе или и за границей тоже?» Скудный ассортимент на витринах меня не смутил. Примерно такой я и ожидал здесь увидеть: память хранила кадры из детства, когда полки продуктовых магазинов заполняли лишь трёхлитровые стеклянные ёмкости с огурцами и патиссонами.

Продуктов сейчас в магазине было значительно больше, чем в перестроичные времена. Без извращений в виде пармезана и устриц, но и не пустые полки. Мясо (уже узнал у Пашки Могильного, что свинину, говядину и курицу лучше покупать на рынке), молочка, крупы, овощи – всё самое необходимое в гастрономе продавалось. Печенье на развес, конфеты («Белочку» нужно «доставать», как утверждал Пашка), соль, мука и сахар (помню, какие очереди отстаивал за ним в начале девяностых). С хлебом проблем нет (но за ним всё же лучше ходить в булочную). Креветки, кальмары и морская рыба. Около бочки с солёной килькой я задержался (пять копеек за килограмм!). Но всё же сделал над собой усилие – направился к выходу. За килькой обязательно вернусь… в другой день.

***

До появления соседей по комнате я успел провести разведку боем на кухне – пожарил картошку с салом и чесноком. Замахиваться на грандиозные блюда не стал: всё же отсутствие в комнате холодильника и тёплая сентябрьская погода за окном накладывали ограничения – заставляли готовить только то, что можно съесть здесь и сейчас. Быстро восстановил навыки приготовления пищи, в прошлый раз применявшиеся ещё во времена семейной жизни (потом всё больше ходил по столовым, кафе и ресторанам – экономил время, но не деньги).

Славка и Пашка ещё у порога уловили запахи (картошка у меня вышла недурственной, вкусной – даже без применения привычного набора специй: не обнаружил в комнате ничего, кроме соли и чеснока). Заулыбались, увидев на столе сковороду. Рванули в комнату, но я строгим окриком заставил парней остановиться, вернуться к порогу, переобуться. Аверин в предвкушении потёр руки. Бросил на кровать дипломат, поспешил к столу. Приподнял крышку, зажмурился, вдохнув исходивший от ещё парившей картошки аромат.

- Ууу, - протянул он. – Да ты у нас рукастый парень, Санёк – настоящий повар.

К столу подошёл Могильный.

- Нет, по кружке пива бы ещё к картошечке, - сказал он.

- А лучше по сто грамм, - сказал Аверин.

Тоскливо посмотрел на шкаф, где спрятал вчера пустую бутылку из-под «Столичной».

- Мойте руки, - велел я. – Не то будут у вас вместо пива и водки – глисты.

- Строгий ты, Сашок, - заявил Пашка.

- Зато справедливый, - ответил я.

- Он моего сержанта из учебки напоминает, - поддакнул Аверин.

- Нет, но пивнушку-то мы всё равно пойдём? – спросил Могильный.

- А то! – заявил староста. – Поедим – и сразу туда. Санёк, ты с нами?

Я поднял руки, точно пытался защититься.

- Пиво пить? Нет, это – без меня.

- Так мы в общагу только для того и заглянули – чтоб тебя позвать!

- Теперь считайте, что пришли ради жареной картошки.

- Картошка – хорошо, - сказал Аверин. – Но для пивной сегодня есть повод. Нас с Пашкой приняли в народную дружину. Осталось кое-что уладить – но это уже ерунда. Через неделю у нас будет первое дежурство.

- Разбегайтесь воры и грабители, - без энтузиазма в голосе добавил Могильный.

- Чем не повод отметить, Сашок? Мы угощаем!

- Нет уж, - ответил я. – В этот раз – без меня. Меня ещё после вчерашнего… мутит.

Парни засмеялись.

- В таком деле без тренировки никак! – заявил староста. – В студенческие годы сделать это – самое время. В жизни тебе этот навык пригодится.

«Надеюсь: в этой жизни обойдусь без него», - подумал я.

Сказал:

- Обязательно потренируюсь. Но в другой раз.

Сегодня вечером поход в пивную не входил в мои планы.

***

Пашка и Слава ушли отмечать зачисление (или будущее зачисление?) в народную дружину – шумные, радостные. Я не особенно стремился посетить советскую пивную: предчувствовал, что останусь недоволен современным сервисом. Но всё же намеревался попробовать нынешнее пиво – чисто из интереса, чтобы сравнить со своими любимыми сортами из будущего. И непременно исполню это желание – потом. Совесть не позволила мне сегодня отправиться с парнями. Потому что я тоже решил вечером сделать свой вклад в борьбу с преступностью (хоть и понимал, что вряд ли мой поступок принесёт ощутимый эффект).

В прошлой жизни редко пользовался общественным транспортом: хватало личного и служебного автомобилей. Здесь же машина пока была не средством передвижения – предметом роскоши. Проезд в автобусе стоил столько же, сколько и килограмм кильки – пять копеек (и это без обратной дороги). Ещё в салоне, поглядывая сквозь пыльное стекло на проплывавшие за окном фасады домов, я прикинул, что бороться с маньяками до получения стипендии будет возможно, но накладно. Сегодня только среда – я собирался дважды в день ездить на автобусе до выходных. Десять копеек в день – у меня теперь есть к маньякам и собственные счёты!

Отъехал от общежития – вышел на четвёртой по счёту остановке. Решил не пользоваться ближайшими к моему корпусу таксофонами (из осторожности: не хотел засветиться перед правоохранительными органами). Прогуливался по проспекту Ленина. Дожидался, пока наговорится по телефону немолодая женщина. Та о чём-то увлечённо щебетала – заставляла меня мысленно проговаривать: «Скорее бы у тебя монеты закончились». Мои молитвы возымели действие. Женщина нехотя повесила трубку, покинула кабину с недовольной миной, что-то бормоча себе поднос. Зашагала в противоположную от меня сторону.

Я быстрым шагом рванул к таксофону, смотря под ноги и вжимая голову в плечи – старался опередить возможных конкурентов. Подошёл к телефону-автомату до того, как появились другие желающие позвонить. Вошёл в кабинку, плотно прикрыл за собой дверь. Поморщился от оставшегося внутри кабины после женщины удушающего приторно-сладкого запаха духов. Понял, что нужно торопиться: долго я в такой ядовитой атмосфере не продержусь. Снял трубку, расправил шнур, соединявший её с висевшим на стене аппаратом. Решительно завертел диск. Набрал сперва «ноль», потом «два» (помнил, что такой звонок можно совершить бесплатно).

Не чувствовал волнения – только брезгливость: неприятно было пользоваться телефоном после той пропахшей мерзкими духами тётки. Услышал гудки – украдкой огляделся по сторонам. Люди толпились на автобусной остановке, метрах в сорока от меня. Возле таксофона не бродили даже бездомные собаки (странно, но я их пока в Зареченске шестьдесят девятого года и не встречал). Кашлем прочистил горло, будто готовился сделать сообщение для прессы. Дождался, когда гудки сменились мужским голосом – тихим, будто абонент находился на другом конце земного шара. Выслушал обрывки фраз, убедился, что дозвонился, куда хотел.

- Здравствуйте, - произнёс я громким голосом, надеясь, что докричусь до абонента. – Говорит Сергей Михайлович Шолохов, проходчик с шахты «Юбилейная». Хочу сообщить об убийстве.

- …

- Когда произошло? Недавно. Тело ещё не остыло.

- …

- Чьё тело? Понятия не имею: издалека наблюдал – не разглядел.

- …

- Конечно, скажу, где это произошло. Записывайте адрес: улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь. Там проживает Жидков Рихард Львович. Я собственными глазами видел, как этот мужчина убил человека. Труп он закопал на грядке под окнами своего дома.

- …

- Откуда я знаю? Говорю же: видел, как он прятал тело!

- …!

Я потряс трубкой – слышимость в ней не улучшилась.

Подумал: «Может, стоило всё же бросить монетку?»

- Точно вам говорю: он убил и закопал человека!

- …

- Повторяю адрес: улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь. Жидков Рихард Львович. Информация точная. Высылайте наряд.

- …

- Почему я не пришёл в милицию? Боюсь мести со стороны преступника. У меня трое детей! Кто будет их кормить, если меня зароют на той же грядке?

- …

- Обязательно напишу! Как только вы арестуете Жидкова – так сразу же приду и напишу заявление.

- …

- Что вы за люди? Причём здесь я? Не я вам нужен! И неважно, откуда я звоню. Ищите труп, товарищи! Произошло убийство, понимаете? Человека убили! И зарыли на грядке под окнами дома Рихарда Львовича Жидкова, точно вам говорю. Копайте там – не ошибётесь.

Глава 10

Я не верил, что советская милиция среагирует на мой звонок должным образом. Понимал, что органы правопорядка не отправят сотрудников с лопатами к дому «безобидного» гражданина (возможно – ещё и ветерана). Скорее всего, посчитают мой звонок хулиганством. С меньшей вероятностью – отправят к Жидкову участкового. Но я не помнил (да и не знал раньше) милицейские правила конца шестидесятых годов. Потому решил, что несколько звонков дежурному не помешают: они мне почти ничего не стоили (всего-то по два пятикопеечных билета на автобус за каждый звонок). Разоблачением Каннибала я собирался заняться лично – в ближайшие выходные. Пока же решил побаловаться анонимными сообщениями: а вдруг…

Звонки в милицию я повторил ещё дважды. Прокатился на автобусах в четверг и в пятницу к таксофонам на разных участках проспекта Ленина. И даже вытирал с телефонных трубок свои отпечатки пальцев – вот к чему привёл просмотр детективных сериалов в прошлом (а точнее – в будущем). До выходных я успел посетить занятия и лекции по всем предметам, по которым зимой предстояло сдавать зачёты и экзамены. Пришёл к выводу, что серьёзно зубрить мне придётся только историю КПСС и немецкий язык. Всё остальное я либо неплохо помнил; либо не сомневался, что вспомню, если просмотрю конспекты лекций. Разве что придётся подкорректировать свои знания истории: уточнить, кого именно сейчас считали героями, а кого – злодеями.

И ещё наметились трудности с высшей математикой. Но не с самим предметом – с преподавателем. Феликс оказался тем ещё злопамятным засранцем. Будь сейчас девяностые – нацепил бы на себя шарф футбольного болельщика (в те времена болельщиков приравнивали к стихийному бедствию), подстерёг бы Попеленского в подворотне, да расквасил бы ему нос. Потому что доцент явно потерял из виду берега. В пятницу, после простенькой самостоятельной он не глядя перечеркнул мои решения, обозвал меня «бэздарем». Феликс повысил голос, чтобы его слова услышала вся группа, и заявил: на его занятиях с моими «жалкими» знаниями делать нечего. Сказал, что он преподаёт математику для студентов, а не для учащихся начальной школы.

- Нет, но Феликс всё-таки гад, - попытался во время перемены подбодрить меня Пашка Могильный.

- Эээ… ты не переживай Санёк, - принялся меня утешать Аверин. – До зачёта времени ещё полно. Всякое может случиться. Авось, перебесится.

- А я тебе говорила, Усик, - сказала Фролович. – Что тебе стоило перед ним извиниться?

Мне пришлось бы здорово поволноваться из-за неадекватного поведения математика, будь я семнадцатилетним юнцом. Но с высоты прожитых лет знал: решить можно любой вопрос, нужно лишь приложить должные усилия и действовать правильными методами. Попеленский мог сколь угодно считать себя важной птицей. Но в институте существовал ещё и административный ресурс, который можно было привлечь для решения моего вопроса (важно было – задействовать его вовремя). Да и партийные органы сейчас имели немалый вес – можно было зайти и с этой стороны. А доказать свой высокий уровень знаний я смогу перед любой комиссией – в этом я убедился, полистав найденные у Комсомольца книги. Но всё это – позже. Пока же надеялся, что Феликс «перебесится».

***

В пятницу вечером мои соседи по комнате разъехались по домам – Аверин и Могильный собирались вернуться в общежитие в воскресенье вечером. По пути из института они обсуждали, чем займутся в свободные от учёбы дни – небось, чтобы я им завидовал. Меня же парни обрадовали: суббота – это выходной для них, а не для меня. Потому что Александр Усик не служил в армии. Зареченский горный институт любезно предоставлял ему (мне) возможность получить звание лейтенанта советской армии и специальность «командир инженерно-сапёрного взвода». В субботу меня ждали занятия на военной кафедре.

Мне показалось странным, что я позабыл о военной кафедре. Ведь и в прошлой жизни исправно посещал занятия на самом верхнем этаже института, где разгуливали красноносые мужчины в военной форме. Преподавательский состав военной кафедры девяностых годов запомнился мне не с лучшей стороны. Прежде всего – манерой вести занятия. Армейские шуточки – безусловно, здорово. Но выпускники кафедры, ни разу не державшие в руках ни сапёрную лопату, ни взрыватель (муляжи не в счёт) вряд ли повысили обороноспособность страны. А сдача экзаменов путём «повышения материально-технической базы кафедры» - не лучший способ оценки знаний.

В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году строй курсантов первокурсников приветствовал седой полковник с большим набором наградных планок на кителе. Толкнул нам бодрую речь. Вкратце обрисовал наши перспективы и фронт работы на ближайшие четыре года. Что удивило меня (после опыта учёбы в девяностых): полковник в своей речи не использовал ни крылатые армейские шуточки, ни обсценную лексику – обходился вполне себе литературным языком. Это навело на мысль, что в этот раз я действительно получу положенные офицеру инженерно-сапёрных войск знания, а не всего лишь выучу дюжину армейских анекдотов.

***

Поездку к Каннибалу я изначально планировал совершить в субботу утром. Занятия на военной кафедре вынудили меня перенести её на вторую половину дня. В одиночестве дошагал до общежития (со всеми одногруппниками, кроме Аверина и Могильного я поддерживал отношения на уровне «привет-пока» - никто не набивался ко мне в попутчики по пути из института). Ввалившись в комнату, наспех соорудил себе бутерброд с салом – запил его кипячёной водой. Вытер о полотенце жирные руки, выдвинул из-под кровати чемодан, соскрёб с него бумажку с надписью «Александр Усик».

Поднял крышку – взглянул на содержимое чемодана. То, что увидел, в общих чертах меня устроило: соответствовало моим планам – за некоторым исключением. Сразу же переложил в тумбочку жестяную коробку с документами и «драгоценностями». После недолгих раздумий бросил на кровать и книги по математике – заменил их романом Островского. Хотел было рядом с «Как закалялась сталь» положить тапочки. Но передумал. Вместо тапок бросил в чемодан кеды. Завернул в газету пять кусков хлеба – дополнил ими созданный натюрморт. И лишь тогда хмыкнул, кивнул головой.

- Сойдёт, - пробормотал я.

Опустил крышку, защёлкнул замки.

***

Хотел прошмыгнуть мимо вахты незамеченным.

Не получилось.

- Усик! – остановила меня вахтёрша. – Далече ты собрался с чемоданом? Неужто уезжаешь куда?

Я провёл ладонью по поверхности своей ноши (потёртой, со следами ржавчины на замках и металлических уголках), словно ласкал любимую собаку.

Сказал:

- Куда мне ехать? Разве что на курорт – в Сочи. Да только пока мне это не по карману: стипендию ещё не получил. А когда получу – море уже станет холодным. Придётся мне до лета в Зареченске куковать.

Выдавил из себя печальный вздох.

Улыбнулся.

- Пальто в химчистку отнесу. Нафталином воняет – парни жалуются. Обещают выселить меня из комнаты, если не избавлюсь от запаха. Вот: решил заняться, пока есть время.

- Какая химчистка, Усик? Поздно уже. Ты на часы смотрел?

Пожал плечами.

Хитро сощурил глаза.

- Я договорился. Меня примут.

- Шустрый какой, - усмехнулась вахтёрша.

Пошарила взглядом по столу, словно хотела меня угостить – не нашла, чем.

- А своим соседям скажи, - строгим тоном заявила женщина, - они у меня допетюкаются! Выселять тут они кого-то собрались. Детдомовского!

Нахмурилась.

- Не посмотрю, что этот Аверин – герой! – сказала она. – Пожалуюсь коменданту – быстро герой умчится жить к мамке с папкой!

Ударила рукой по столешнице.

- Будет по утрам в институт на автобусах добираться. Да пусть хоть трусцой бегает! Ишь, угрожальщик нашёлся! Так ему и скажи! Слышишь меня, Усик?!

Я улыбнулся.

- Слышу.

Сообщил вахтёрше, что она замечательная женщина и добрейшей души человек.

Постучал ладонью по чемодану, вздохнул.

- Так действительно же, воняет, - сказал я. – Лучше сейчас его почищу – не стану ждать до зимы.

***

Чем может привлечь к себе внимание щуплый бедно одетый паренёк с тяжёлым старым чемоданом в руке? Конечно же, яркой красной звездой на будёновке! Я отошёл на сотню шагов от автобусной остановки – достал из-за пазухи потёртый головной убор. Откинул борта на суконном шлеме (именно так в фильмах носил будёновку Павка Корчагин) натянул его на голову. Вот оно влияние телевидения. В каком-то фильме видел, что женщину в яркой красной шляпе свидетели не запомнили в лицо. Решил повторить этот хитрый ход: вдруг звезда на будёновке отвлечёт внимание от моей нынешней физиономии.

Ещё в комнате общежития убедился, что будёновка придавала мне придурковатый вид. Четверть часа вертелся около зеркала, перед тем, как отправиться «на дело» - придумывал, в каком виде явлюсь на улицу Александра Ульянова. Создать образ агента «нольнольсемь» у меня не вышло бы в любом случае: по причине скудного гардероба. А вот изобразить деревенского «лаптя» получилось без проблем. Для этого даже не пришлось ничего менять в своём облике – лишь сменить рубашку на футболку (альтернативы мешковатым штанам я не придумал). Будёновка в моём наряде стала той вишенкой на торте – замечательным дополнением.

Неторопливо брёл по улице, то и дело ударял себя твёрдыми краями чемодана по ногам (даже без книг по математике ноша оказалась для меня чувствительной: два занятия на турниках около школы не сделали меня атлетом). Смотрел по сторонам из-под короткого козырька на головном уборе. Будёновка, разношенные туфли, видавшая виды одежонка, давно просившийся на покой чемодан – мой облик полностью соответствовал обстоятельствам. В этот раз я выглядел именно тем, кем хотел. А не выделялся бледным пятном среди щеголевато наряженных (по нынешним меркам) советских студентов.

Улица Александра Ульянова почти не изменилась с того дня, когда я был здесь в прошлый и единственный раз. Разве что асфальт под ногами ещё не покрылся трещинами и не вздыбился из-за древесных корней. Да деревья вдоль дороги казались пониже, а вместо сигаретных фильтров на земле всё больше замечал окурки папирос. В середине девяностых я приезжал сюда вместе со своей институтской кураторшей – Людмилой Сергеевной Гомоновой. Помогал донести до дома её родителей тяжёлые пакеты с продуктами (Гомонова тогда «затарилась» «по блату» копчёной колбасой, сыром и прочими «дифицитами»).

В тот раз я вот так же кряхтел под тяжестью ноши – несмотря на то, что обладал гораздо большей, чем теперь, грузоподъемностью. И не особенно присматривался к местным достопримечательностям. Если таковые на этом отрезке вообще встречались – хоть тогда, хоть сейчас. Потому и не мог бы сказать, что изменилось за двадцать лет на километровом участке дороги между свежепереименованным проспектом Гагарина (бывшим – Красносельским), в который переходил проспект Ленина, и спрятанной на краю города улицей Александра Ульянова, что начиналась там, где хрущёвки сменялись одноэтажными «сельскими» домами.

Миновавшее зенит солнце светило ярко, но уже не припекало, как летом. Сентябрь в Зареченске обычно всё ещё радовал глаз зелёной листвой. Но уже не мучал жарой и духотой – намекал, что всё же являлся осенним месяцем. Из рассказов Людмилы Сергеевны я помнил, что зима в нынешнем году будет необыкновенно снежной. А вот об этой осени Гомонова ничего не говорила. Я смотрел на следы, что остались на земле от ливневых потоков (дожди в Зареченске были, пока мы собирали урожай капусты) и размышлял о том, где раздобуду нормальную обувь на осень и зиму – вместо того, чтобы думать о Каннибале.

Улица Александра Ульянова поприветствовала меня громким собачьим лаем. Заасфальтированная дорога здесь закончилась, будто сообщая, что «частный сектор», как называли горожане подобные примыкавшие к Зареченску посёлки – это уже не город. На это же намекали и посматривавшие на меня с деревянных заборов коты – нечастые гости во дворах пятиэтажек (поблизости от общежитий я пока не встретил ни одной кошки). Странно, но около заборов я не заметил ни кур, ни прочей пернатой живности. Хотя, казалось бы: в этот деревенский пейзаж они вписались бы легко, как и те же козы, к примеру.

Я замер на перекрёстке: попытался сориентироваться. Память подсказала, что в прошлый раз я вслед за Гомоновой свернул направо. Вот только сейчас я шёл не в гости к Людмиле Сергеевне, которая в этом году отпраздновала четырнадцатый день рождения и перешла в восьмой класс средней школы. Пимочкины проживали в тридцать втором доме. Рихард Жидков – в тридцать восьмом. Я присмотрелся – на стене дома, за кустами сирени, разглядел цифру четырнадцать. Мимо меня проехал велосипедист: толстый усатый дядька в штанах, похожих на мои (судя по примотанным к раме удочкам – он возвращался с рыбалки).

Велосипедист лишь скользнул взглядом по моему лицу. А вот будёновка привлекла его внимание – дядька фыркнул в усы, ухмыльнулся. Промелькнул мимо меня – я смотрел ему вслед. Но не на спину мужчины, а на велосипед. Вспомнил название этого чёрного металлического коня – «Урал». У моего деда в сарае стоял такой же. Тяжеленный, зараза! Я целый день учился на нём ездить – укрощал велосипед, словно дикого жеребца. Разорвал брюки, дважды ободрал колени: рама мешала дотягиваться до педалей, приходилось ехать, изогнувшись «под рамой». А вот возить на «Урале» бамбуковые удилища было легко и удобно: та же рама и выручала.

Мужчина умчался к началу улицы. Я провожал его взглядом до тех пор, пока рыбак не свернул в сторону «города» - к пятиэтажкам. Поднятая шинами пыль неторопливо оседала на утрамбованную ногами и колёсами дорогу. Я смотрел на опустевшую улицу, улыбнулся воспоминаниям из детства. Воскресил в памяти лица деда и отца – они умерли с разницей всего в семь лет. Пообещал себе, что непременно куплю велосипед и обязательно поеду на нём к колхозным ставкам – рыбачить (и удочку тоже куплю… потом). Склонил к земле голову, будто прятал лицо от солнечных лучей, направился от четырнадцатого дома к шестнадцатому.

В прошлый раз я шагал по этой же дороге. Вот только тогда на земле лежали жёлтые и красные листья: дело было в начале ноября. А из дворов нам навстречу выскакивали мелкие голосистые шавки – собаки разрывали тишину громким лаем, так и норовили броситься нам в ноги. Помню: переживал, чтобы эти скандалистки не порвали мне пакеты с продуктами. Людмила Сергеевна восприняла тогда мою тревогу по-своему: убеждала меня, что собачки безобидные, не кусаются. Я кивал головой, пинал в сторону псин камни. Попробовали бы те дворняги меня тогда укусить! Да я бы затоптал их, как тот Слон Моську!

В шестьдесят девятом меня тоже провожал собачий лай. Вот только никто не выбегал из дворов. Да и собачьи голоса звучали далеко не около каждого дома. Я не терял бдительности. Приличные штаны у меня единственные, пусть слово «приличные» и можно было отнести к ним с большой натяжкой. Но если местные зубастые твари порвут мне штанину – придётся до стипендии посещать институт либо в драных портках, либо в жуткого вида трениках. Поэтому я держал чемодан наготове (он – и зашита, и средство нападения), зорко смотрел по сторонам, готовился дать немедленный отпор любому четвероногому неприятелю.

Дремавшие на заборах коты поворачивали мне в след усатые морды – точно, как те камеры наблюдения из будущего. Прохожие рассматривали мою будёновку. Я старался не смотреть им в лица – делал вид, что согнулся под тяжестью своей ноши, обливаюсь потом. Уже на подходе к тридцать второму дому сообразил, что выбрал неверный путь. Следовало подходить к дому Жидкова с противоположной стороны улицы. Потому что сейчас выходной – Светка Пимочкина наверняка укатила из общаги к родителям. А значит: я вполне мог сейчас с ней повстречаться. И моя затея с будёновкой и чемоданом разлетится прахом.

Самое время было вынуть из кармана телефон, набрать номер комсорга и задать той тривиальный вопрос: «Ты где?» А потом навешать девчонке на уши лапши об интересных новостях, что появились в социальных сетях. Та сунула бы нос на свою страничку (если уже там не зависала). И вуаля: можно было бы прогонять мимо тридцать второго дома стадо бизонов – прилипшая взглядом к экрану гаджета Светка его бы не заметила. Но в шестьдесят девятом даже проводные телефоны пока были редкостью – это я уже выяснил. Да и свой мобильный телефон я оставил в далёком будущем, рядом с заснеженным памятником Пушкину.

Если что-то и могло сейчас удержать молодёжь на месте – так это телевизор. Вот только даже ему удавалось такое нечасто. Программа телевидения сейчас не отличалась разнообразием. О сотнях каналов, по которым «нечего смотреть», в шестьдесят девятом пока даже не мечтали. А на тех, что были доступны советскому зрителю здесь и сейчас, привлечь студентов к экрану могли разве что сообщениями о подвигах космонавтов или повторы уже не однажды просмотренных в кинотеатре фильмов. В актовом зале общежития мне уже довелось полюбоваться на современное чёрно-бело чудо. Я понял – эра телевидения пока не наступила.

Мимо дома Пимочкиных я прошёл неторопливым шагом, старался ступать в тени деревьев. Была мысль спрятать лицо, но я отмахнулся от неё: Света узнает меня и по наряду, не спасёт от опознания даже будёновка. Поэтому я всё же бросил пару ненавязчивых взглядом в сторону дома тридцать два – убедился, что от него не бежит ко мне с распростёртыми объятиями комсорг. Во дворе никого не заметил. Мысленно перекрестился, но всё же слегка расстроился: очень уж любопытно было взглянуть на строгую институтскую преподавательницу прикладной механики Людмилу Сергеевну Гомонову (в девичестве – Пимочкину) в образе девочки подростка.

Решил, что обязательно полюбуюсь на бантики в косах Людмилы Сергеевны. Но сделаю это в другой раз. Пока же я пришёл на эту улицу не развлекаться и не из любопытства… почти. Почти – потому что было всё же интересно узнать: к чему привели мои звонки в милицию. Но уже издалека я видел, что около забора тридцать восьмого дома не дежурили милицейские машины, не вертелись толпы зевак и журналистов. Я повернулся к дому Пимочкиных. Вновь пересчитал калитки на заборах – именно по ним и определял, сколько прошёл дворов. По всему выходило, что вон тот двор, за которым начинался поросший сорняками пустырь, и есть двор Каннибала.

Не ощутил ни учащённого сердцебиения, ни пота на ладонях. За прожитые в будущем годы у меня было столько «важных» и «ответственных» моментов, что те давно превратились в будничные события. Все эти встречи с непосредственными начальниками, губернаторами, депутатами, избирателями, а так же отчёты, планёрки, совещания, выступления – происходили в моей прошлой жизни настолько часто, что предстоявшая мне теперь встреча с убийцей-каннибалом казалась лишь очередным привычным «серьёзным» делом. Я внимательно оглядел пустынную улицу – направился к чуть покосившемуся, но ещё добротному с виду забору.

Попытался вспомнить, как именно в брежневские времена милиция опечатывала места преступлений. Усомнился, что в шестьдесят девятом году милиционеры огораживали их яркими лентами. Скорее уж клеили на двери бумагу с печатями (чернильными или сургучовыми?). Если двор Рихарда Жидкова и обыскивали, то у калитки сыщики следов своего пребывания не оставили: ни бумажек с печатями, ни верёвок или проволоки с казёнными пломбами, ни даже кучи окурков около забора я не увидел. Не заметил поблизости и детей – уж те бы после школы наверняка примчались поглазеть на дом, где проживал преступник.

Может, хозяина дома после моих звонков и арестовали, но его собаку точно не тронули. Ещё с дороги я услышал позвякивание цепи. Подошёл к дому Рихарда Жидкова ближе. Сквозь щель между досками забора заметил во дворе мохнатого пса – дворнягу, размерами и весом не уступавшую немецкой овчарке. Пёс утробно рычал, суетливо бегал по двору, принюхивался – неустанно проверял свою территорию на предмет несанкционированного вторжения. Цепь, начинавшаяся на его ошейнике, скользила другим концом по тросу, натянутому через весь двор на высоте моей вытянутой вверх руки, как пантограф троллейбуса по проводу.

Пёс заметил чужой интерес к его владениям. Замер, насторожил уши. Уставился на меня через узкую прореху в заборе. Я встретился с ним взглядом. Увидел в тёмных глазах любопытство… и угрозу. «Не его ли зубы оставили те следы?» - промелькнула в голове мысль. Я точно помнил упоминание в газетной статье девяностых годов о следах собачьих зубов на человеческих костях, найденных во дворе этого дома. «Если так… то эта тварь может не только укусить – сожрать». Пожалел, что не прихватил с собой большую палку. А лучше вилы – с ними в руках держать на расстоянии этого зверя было бы проще.

Стоило мне сделать ещё шаг – четвероногий страж расценил мои действия как посягательство на его владения. Его рык стал громче. Цепь снова зазвенела: пёс рванул к забору, с разбегу врезался лапами в калитку и разразился яростным лаем. С деревьев, пугливо чирикая, вспорхнула стая воробьёв – птицы устремились в сторону пустыря. Мне тоже захотелось рвануть за ними следом или отпрянуть назад, к центру дороги. Уж очень мне не понравилась поднявшаяся на уровень моего лица звериная морда – особенно жёлтые клыки. Но вовремя заметил: калитка выдержала напор собачьих лап, хоть и задрожала, застонала.

- Кто там?! – донёсся из глубины двора приятный мужской тенор.

«Не арестовали», - подумал я.

Вздохнул.

Чемоданом прикрыл от собачьего взгляда свои колени.

«Значит: задействуем сложный план».

Я набрал в грудь побольше воздуха и тонким голоском закричал:

- Тётя Вера, откройте! Это я – Вадик Кашин из Каплеевки! Я приехал!