КОМСОМОЛ-2

ГЛАВА 1. ВОПРОСЫ, ВОПРОСЫ...

ТОЛЬКО ЛЕЧИ!

Где-то... когда-то...

Аркадий

Никогда не думал, что добираться до того света будет так долго. Я всё летел и летел, и вокруг была темнота. Почему так темно? Вроде бы, свет в конце туннеля должен быть?

– Осторожно!.. Осторожно!.. – говорил рядом чей-то встревоженный голос. Красивый. Ангельский?

Пожалуй, нет. Как-то слишком много в нём... нервенности, что ли?

Потом было тихо, и мне казалось, что туннель крутится, и верх меняется с низом – как я это понимал, не знаю, вокруг была всё та же непроглядная темнота.

– Маруська, поди скорей сюда! – торопливо заговорил ещё голос. Мужской. Хм. Может, это проводник? Или перевозчик, вроде Харона? Пока я размышлял, «Харон» настойчиво затребовал: – Лечи, лечи его, не дай Бог, помрёт!

Судя по хлынувшей волне тёплой целительной энергии, лечили меня.

А вот это уже интересно. Зачем лечить того, кто помер?

– Шибко лечи! – наседал «Харон».

– Да я и так лечу! – первый нежный голос заговорил, чуть не плача. – Как в песок...

– Так успевай, однако, пока магия есть! Не то развалятся наши лошадки, не доведём подводы до Крышек Новеньких.

– До Кршижановице, – со слезами в голосе поправила «Харона» Маруська.

– Да не могу я такой слово сказать, однако! – возмутился голос, который казался мне всё более знакомым. Только откуда? – Ещё лечи!

– Лечу, лечу... Толку нет.

– Зато идём. Встанут лошадки – сотня лежачих на твоей совести будет, девка.

Маруська зашмыгала носом.

– Тыманча... – голос её ощутимо дрожал, – а разве это лошади?

– Ты не смотри на них. Идут – и ладно.

Новый поток энергии обволок меня, словно тёплое дыхание. И я (неожиданно для себя) понял, что у меня есть тело. А значит – есть глаза. И уж совершенно гениальное: я не вижу свет просто потому, что эти самые глаза закрыты!

Так надо их открыть!

Веки показались такими тяжёлыми, что я обязательно помогал бы себе руками, если б их тоже мог поднять. Наконец мои усилия принесли результат. Глаза слегка приоткрылись... и в крошечную щёлку резануло такое ослепительно-алое закатное солнце, что это как будто повернуло какой-то переключатель в сознании, и всё снова поглотила тьма, теперь уже без звуков и ощущений.

* * *

Санитарный обоз двигался сквозь притихший в ужасе январский лес. До станции Кршижановице оставалось около пяти километров.

ПО РАЗМЫТОМУ СЛЕДУ

Южная Моравия, сожжённая деревня

10 января 1948 года, закат

Хотару

Она сидела на скамейке рядом с тем, что всего несколько дней назад, похоже, было чем-то вроде сельской управы. Пока не превратилось в угли. Скамеечка тоже была обгоревшая, также как и яблоня над ней.

Хотару было всё равно. Она думала.

Вот уже несколько часов, придя по следу, который напомнил ей эфирный отпечаток Аригатаси, она кружила вокруг этой мёртвой деревни, пытаясь понять... и совершенно не преуспевая в этом. След точно привёл её сюда. Потом... потом всё смешано в плотный тугой клубок. И очень много смертей.

Они, русские разведчики-диверсанты, убили всех тех, кто пришёл уничтожить деревню. Хотару вполне одобряла такой ход. Наказать врагов немедленно и безжалостно – так, чтобы у них никаких шансов не осталось противостоять вам в будущем – это было вполне в лисьем духе.

Но что дальше?..

Деревню покинули десять человек, и ни один из них не оставлял эфирный след, похожий на след Аригатаси. Как такое может быть? Хотару посмотрела на полыхающий кровавый закат. Горько признавать, но, кажется, она ошиблась. У неё и раньше были сомнения, но теперь... Похоже, Аригатаси всё-таки где-то среди раненых. Придётся вернуться в военную часть номер пятнадцать и выяснить, в какой госпиталь их направили. И как можно скорее! Если он ранен, а она не успеет оказать ему помощь... Хотару даже думать об этом не хотелось.

КАЖЕТСЯ, ГОСПИТАЛЬ

Видимо, Кршижановице? Пахнет госпиталем

Наверное, вечер...

Аркадий

В этот раз из провала болезненного сна меня вывели крики. Много криков. Я бы даже сказал – воплей ужаса, среди которых выделялись маты мужчин, «Господи, помилуй» и «свят-свят» женщин и отдельное, рядом произнесённое: «Ну и вонина!» Надеюсь, это не обо мне. Не хотелось бы...

Зверь, измученно дремавший внутри, поднял голову – кажется, впервые с того боя, который то ли был, то ли вообще привиделся мне.

Глаза я по-прежнему открыть не мог (да, памятуя о предыдущем неудачном опыте, даже не пытался). Шевелиться не мог тоже. Оставалось только слушать.

Вдруг суета притихла и чей-то строгий голос спросил:

– Кто управляет этими существами?

– Дак вот этот, однако, – недалеко от меня сказал Тыманча.

Строгий рассердился:

– Что ещё за «однако»?! Отвечайте по форме!

– Разрешите, ваше высокоблагородие? – торопливо начала девушка... как её?.. Маруся, вроде.

– Ну? – требовательно вопросил некто важный. Полковник, поди.

– Не запряг, – неожиданно даже для себя, отчётливо произнёс я.

Эта реплика вызвала нервическую возню, и народ, а его вокруг было много (в основном, как подсказывал мне Зверь, медицина), испуганно притих.

– Это он, господин майор, – сказала Маруся. А я подумал: «Пф-ф! Майор! А гонору-то как у генерала...» – Он сделал этих... лошадок. И велел им идти, куда я буду говорить. А потом ему совсем плохо стало. Но мы предполагаем, что он... кх... каким-то образом запитал их на себя. Потому что он... – Маруся заплакала и задрожала голосом, – три часа назад он таким худым не был...

– Понятно, – голос сделался сухим и деловитым, шаги прошуршали в мою сторону, тонкие уверенные пальцы довольно крепко сжали мне запястье, целительная волна (не в пример мощнее Маруськиной!) прошлась по телу, но майор (майор медслужбы, верно) остался недоволен, я это прямо по руке почувствовал. А он к тому же ещё зашипел сквозь стиснутые зубы: – С-с-с-кверно! Эти кадавры всё вытягивают!

– Вот и я говорю, – всхлипывая, тихонько сказала Маруся, – как в песок.

– Так! – майор отпустил мою руку и принялся командовать: – Раненых выгружаем, живо, нечего стоять! Этих чудовищ от повозок отделить. Как вы говорите он им сказал? Чтобы слушались вас? Точно, пожалуйста.

– Ой... – Маруська испугалась.

– Велел: «Идите туда, куда вам будут говорить эти люди», – сурово сказал Тыманча.

Я думал, майор сейчас снова на него взбрыкнёт, но он наоборот обрадовался:

– Отлич-чно! Вы, ефрейтор, в полку какую должность занимали?

– Шаманом был, – ответил Тыманча.

– Вдвойне замечательно. Отделяйте этих существ от телег и велите им идти вон туда, видите?

– Кочегарка, однако?

– Верно!

– Пал Палыч, я, конечно, вас всемерно уважаю, – вступил в разговор ещё один голос, весьма скептический, – но как мы будем этих монстров внутрь запихивать?

– Возможно, если поставить им задачу, они сами туда и залезут? – предположил майор.

– А раскурочат нам печь? Госпиталь разом без отопления останется.

– Н-да, дилемма. Впрочем, есть одна идея! Что вы думаете об экранированном боксе?

– Внутри которого мы пытались ставить опыты во время безмагических бурь?

– Да-да! Именно, Сергей Викторович!

– Но ведь результаты вышли крайне неутешительными.

– Это потому, мой дорогой, что у нас цели были другие. А теперь нам нужно прекратить сформированную магическую связь этого молодого человека...

– Пал Палыч, говорите уж «некроманта»!

– Хорошо. Прервать связь некроманта с его творениями.

– Думаете, кадавры развалятся?

– Уверен! Они бы и раньше развалились, если бы не первоначальный мощный выплеск. Так... Где она?.. Сестра! Как вас зовут?

– Ефрейтор Зорина! – бодро сказала Маруська.

– Этот некромант откуда взялся?

– Н-не знаю. Надо у Тыманчи спросить, кажется, он его привёл.

– Хорошо. Идите пока. Тимофеев! Этого – в закрытый спец-бокс.

Я прислушивался к разговору с отстранённым любопытством, рассуждая сам с собой – в реальности происходит этот диалог или мне слуховые галлюцинации мерещатся?

Пространство вокруг закачалось и поплыло. Сильнее запахло кровью, хлоркой, лекарствами и пережитой болью. Хлопали двери и менялся звук шагов – то сухо топающий, то гулкий, а то вовсе отдающий сталью, как аппарель дирижабля. Наконец меня уложили на кушетку. Помещение вокруг ощущалось маленьким, глухим и... железным?

Не нравится мне тут.

Да мне как-то тоже.

С лязгом закрылась дверь и отчего-то вдруг стало легче. Словно тащил непомерный груз и наконец сбросил.

Докторские пальцы снова схватили за руку. Исцеляющая волна.

– Ну вот! Вы видите – гораздо лучше! – довольно воскликнул майор и громко позвал: – Тимофеев!

– Я! – отозвалось из-за двери.

– Беги к кочегарке. Если кадавры распались – срочно жечь! Да троих помощников возьми.

– А вы, Пал Палыч, не хотите своими глазами освидетельствовать, из чего сии кадавры были составлены? – несколько вкрадчиво спросил второй. Как его?

Сергей, кажись.

– Действительно. Идёмте. Офицер безопасности непременно пожелает знать...

Голоса удалились, оставив меня в крошечном помещении.

Как в гробу.

Да не ссы. Если б хотели нас упечь, не стали бы исцелять. Представь, что это берлога.

Не очень-то похоже...

Однако последнее исцеление здорово прибавило мне сил, а с другой стороны – словно устранило какое-то чудовищное напряжение. Так, верно, чувствует себя лук, с которого сняли тетиву. Некоторое время я прислушивался к звукам, но рядом ничего интересного не происходило, и я уснул.

ЗАДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОР

В следующий раз разбудил меня Зверь. Почувствовав нечто вроде внутреннего толчка, я понял, к чему нужно прислушиваться. Все обычные звуки госпиталя – они нам были мало интересны, а вот разговор, который начинался в комнате чуть дальше и наискосок по коридору, стоил внимания.

Тыманчу на допрос привели.

Прям-таки на допрос?

Ну, особист называет это, как полагается, «беседа», но сам понимаешь...

Я всецело положился на звериный слух.

...

– Итак, ваше имя и звание?..

– Тыманча, начальник. Звание понимаю плохо. Другой начальник сказал: будешь шаман-ефрейтор, так был.

– А отчество? Фамилия?

– Нет фамилия. Просто Тыманча. Начальник в тайга писал, отцу говорил. Я не помню.

– М-хм. Хорошо, ладно. Расскажите, Тыманча, молодой человек, которого привезли сегодня без памяти и который, по вашему утверждению, управлял... э-э-э...

– Лошадками управлял, да. Тот парень.

– Хорошо, пусть лошадками. Этот парень – при нём не было документов. Вы знаете, как его зовут?

– Однако, не знаю. Может, говорили – забыл.

– А с какого момента он появился в вашей роте?

– А он не наш совсем. Он с разведкой пришёл. Разведка с чужой сторона шибко бежала, на наши окопы выскакивала. Ценный офицер, сказали, у них был, это видел. Чужой офицер, форма не наша, значки другой. Разведка командир – кабан. Он своя пушка нам оставил, офицер забрал, из своих людей один человек только взял, к большой начальник ушёл. Остальные остались. Видел их. Барсук-оборотень там был, ночь ползал, мина ставил, много. Я прикрывал.

– И этот парень с ними был?

– Был, всё время. Хитрый окоп делал, под большой машина спрятанный. Это видел. Ловкий окоп получился.

– А потом, во время атаки?

– Потом не видел. Занят был. Маскировка держал, сколько мог.

– Понятно. Когда вы увидели этого бойца снова?

Некоторое время было тихо, Тыманча, видимо, вспоминал.

– Второй день был. Три атака прошло... Нет, два! Третий подходил. Людей шибко мало стало. Курбулик*... – он запнулся, – мёртвый много. Вокруг смерть стоит – как озеро. Раненый много, – шаман, похоже, волновался и от этого начал сильно путать роды и падежи. – Железный коробка по полю едет, много, как пальцы на руках. У нас пушка нету. Думал – всё, помирать надо.

* Курбулик – покойники (эвенк.)

Особист слушал спокойно, не перебивая. Когда пауза затянулась, напомнил:

– И тогда появился этот боец?

– Появился, – согласился Тыманча. – Я почуял сперва. Услыхал мала-мала, что кто-то с духом говорит.

– Это был он? Этот боец?

– Да, – веско сказал Тыманча. – Я не поверил сперва. Он тоже сперва тихо говорил. Потом камлать стал. Я увидел!

– Как вы увидели это?

– Сила над окопом засветилась! – убеждённо сказал Тыманча. – Я до Снегирёва побежал, там наблюдательный пункт на горка. Хотел увидеть – где. Слышу – зовут его ещё: «Разведка! Разведка! Помогай!» Духи зовут.

– И он помог? – уточнил особист.

– Помог опять! Сила загорелась снова, большой столб!

– Вы точно видели, что это был он?

– Видел, да. Я прибежал, где Снегирёв сидит, сверху смотрел.

– Получается, к этому бойцу стекались духи?

– Нет, он вдоль окоп бежал.

– И все убитые его просили помогать?

– Э-э-э, – я прямо представил, как Тыманча качает головой, – не каждый, кто умер, такой сила имеет. Только некоторый может, в ком последняя воля горит. Он ещё с другими говорил, который рядом с пушка лежали. Там си-и-ильно камлал! С разными духами говорил. Из кусков большой тело собрал.

– Ага! – остановил шамана особист. – То есть, лошади были не первыми кадаврами?

Шаман помолчал.

– Кадавр – не знаю. Что видел говорю. Куски собрались. Большой тело стал. Три голова, два рука.

– И зачем, по-вашему, он это сделал?

– Как? – искренне удивился Тыманча. – Пушка стрелять! Ещё четыре железный коробка подбил!

– Этот... это тело стреляло из пушки?

– Точно, да! Стреляло!

– А парень тот?

– Он дальше бежал, к свой окоп, где его товарищи был. Только не успел он. С той сторона почти всех поубивали.

А ведь он про нас рассказывает, – дошло до меня. – Про меня, в смысле! Помню ведь, как бежал, как... Да ну, чушь какая! И вообще, слышу ли я разговор или сон бредовый вижу?

Да тише! – шикнул на меня Зверь. – Дай послушаем, а там разберёмся.

– Тогда он побежал в госпиталь? – спросил особист.

– Не-е-ет. Он всех своих друзей позвал! – торжественно сказал Тыманча. – Каждый мёртвый встал! А один ещё живой был, помирал – он ему не дал за край шаг сделать, заставил вернуться. Шибко камлал! Смерть пил, как воду! Небо гремело. Все мёртвый в округа встали! Наши встали! Враги в поле встали! Он всем велел пехота вражеская бить.

Да ну, нахрен! – не поверил я. – Не может быть, чтоб это про меня было!

Погоди!

– А взвод? Вы говорите, он поднял весь свой взвод?

– Всех поднял, – подтвердил Тыманча. – Шесть мёртвый оборотень. Ещё один живой. И один сам, медведь.

На этот раз затупил безопасник:

– Я не понял. Кто медведь?

– Этот парень. Медведь он. Белый медведь, хор-роший! Не простой. Всем щиты из смерти сделал. Себе тоже сделал. Когти вот такие! Шесть железных коробок на поле осталось, он все разорвал. Шаман-медведь! – страшным шёпотом сказал Тыманча. – Великий шаман! Которые в коробках внутри сидели – у всех он силу отобрал. Смертью их напоил, велел в свою сторону идти, убивать других солдат. Все ушли. Может, и сейчас там ходят.

Что он несёт, а? Разве это про меня?

Что-то дробно тюкало, словно особист долбил по столу карандашом.

– При этом этот парень является медведем?

Тут-то, я надеюсь ты спорить не будешь? – фыркнул Зверь.

Ну тут-то – дело ясное.

– Медведь, – не стал спорить и Тыманча. – Шаман-медведь!

– Но это же противоречит всем типологическим таблицам!

Вот именно!

– Таблицы не знаю, – не стал спорить Тыманча. – Видел сам. Шаман-медведь. Мёртвых он поднял. В госпиталь он пришёл, глаза как будто на ту сторону смотрел. Увидел, что лошади лежат, все взрывами побитые. Тогда собрал новые лошадки, из всякий кусок собрал. А другие разведчики раненых носил. Там Маруська осталась одна на весь госпиталь. Меня Снегирёв отправил. Мала-мала сила появилась, бой кончился, а я сила для раненый давать могу.

– Мёртвые разведчики носили раненых? – уточнил особист.

– Мёртвые. Потом сказали, мол: наше дело кончено, попрощались все, обнялись, легли да померли. Один только не помер, он там в телега лежит, где раненые все. А мишка снежный – тот сказал лошадкам, кого слушать – и тут упал. Дышал только хрипло. Дальше всё. Ехали. Маруська лечит получше, всю дорогу медведя лечила. Я остальным помогал. Боялись, что лошадки не дойдут.

Наворотили мы, однако, делов, – с глубочайшим удивлением сказал Зверь.

А я лежал и думал – ну не может же такого быть?

Сознание отказывалось верить. Разум искал объяснения и не находил.

ГЛАВА 2. СОГЛАСНО ПОЛУЧЕННЫМ ДАННЫМ

ИЗВЕЩЕНИЕ

Иркутск, особняк Коршуновых

10 января 1948 года, поздний вечер

Коршунов Илья Алексеевич

К вечеру в нашем доме собралась вся родня – сеструхи с мужьями и детьми собрались, приехали из Карлука отец с матерью, дядья с семьями, Марта и Хаген. Собирались мрачно, как на похороны. Сидели в большой гостиной, и только Маша не выходила, запершись в своей комнате.

Ближе к полуночи я не вынес гнетущей обстановки и объявил, что поеду в порт загодя – вдруг пораньше прибудет курьер. Хаген вызвался меня отвезти, а в машине, едва отъехали, начал:

– Илья Алексеич, я хотел тебя предупредить...

– Добровольцем хочешь уйти?

Хаген нервно дёрнул подбородком:

– Я спать не могу, зная, что все мои в оккупированном Линце. Дети, мать, отец... Никаких известий. Марта плачет целыми днями.

– Обожди, горячку не пори. Иван подал прошение о формировании на базе училища механизированного батальона. Полагаю, если его сегодня не подписали, так подпишут завтра. Он сам также на Третью Польскую с училища ушёл.

Хаген живо обернулся ко мне:

– Учащихся отзовут из отпусков?

– Уже отозвали, три дня на прибытие. Взводы сформированы, экипажи слаженные. Только что машины другого типа. Две недели на расконсервацию техники с хранения и обкатку – и на фронт. Преподавательский состав – старшими офицерами. Если тебе, конечно, не зазорно механизированной ротой командовать.

– Что ж ты сразу мне... – он осёкся. – Извини, я понимаю. Не до того было.

– Остаёшься?

– Конечно. Не брошу же я мальчишек.

...

Курьер прибыл в половине второго. Суровый капитан вручил мне извещение о гибели с подробностями, которые мои глаза видеть не хотели, и тощий солдатский сидор с вытравленным на клапане номером.

– Ваша светлость, имею доложить, что при осмотре личного имущества были обнаружены документы как на подлинную, так и на ложную фамилию, а также личное письмо от Аркадия Ильича. Все означенные документы вместе в курсантским планшетом, а также фотокопии с захоронения находятся в вещмешке.

Я кивнул:

– Спасибо, капитан.

Вышло тускло.

...

Прибытие наше домой было встречено болезненным оживлением. Десятки глаз устремились на нас со всех сторон.

– Вот, – я положил на стол похоронку. – В самое Рождество.

И тут хлопнула дверь – аж с треском! – и на пороге возникла злая, всклокоченная Машенька:

– Да что вы его хороните?! Я говорю вам: жив он! Жив Аркашка!!! – она бессильно заревела, размазывая по лицу слёзы.

Этот выкрик только подстегнул Серафиму, плачущую и до того, а теперь залившуюся слезами ещё пуще.

– Перестань, Мария! – Ваня на правах двойняшки загородил сестру от остальной родни, сурово выговаривая: – Всем больно. Но надо признать... документы...

– Я не хочу ничего слышать про документы! – ещё сильнее закричала Маша. – Я говорю вам: он жив! Я чувствую!!!

– В сидоре солдатская карточка на подложную фамилию, – с трудом сказал я. – И курсантское удостоверение. И письмо.

– Письмо?! – Серафима кинулась к сидору и трясущимися руками принялась вытряхивать на стол его содержимое. Брякнула и покатилась кружка, зазвенела ложка... – Вот же! – она трясущимися руками развернула треугольник: – «Дорогая мама...»

Дальше говорить она не смогла сквозь рыдания, листок взяла Лиза и принялась читать вслух, поминутно утираясь платочком.

Ванька обнимал Машу, которая всё хотела кричать, что «неправда!»

И вдруг из-за моего плеча, из невидимости, выступила Айко и шагнула к столу со словами:

– Что это?..

Это было так неожиданно, что все утихли и уставились на неё, а она перебирала пачку изображений, и меж бровями у неё залегла морщинка:

– Что это такое?

– Сопровождающий офицер сказал, фотографии эксгумации приложены.

Айко обернулась ко мне, высоко подняв свои тонкие брови:

– Разве они сгорели?

– В похоронном извещении сказано: разбились при воздушной атаке, – непонимающе ответил Хаген.

– Значит, Хотару... – лиса покивала своим мыслям. – А я-то думаю, что мне напоминает этот рисунок на полотнищах...

Это замечание словно вырвало меня из ступора. Я подошёл к столу, на котором уже были во множестве разложены странные фотографии светлых тканевых квадратов с кусочками обугленных костей внутри. И ещё там были крестики.

– Хотару пришла раньше людей из Третьего отделения, – сказала Айко, как о деле решённом. – Она сочла захоронение недостойным и каждого воина придала земле согласно нашей традиции. И она запомнила, что святые предметы сжигать нельзя. Молодец!

– А ну-ка! – баба Дуся требовательно сгребла к себе фотографии. – Давайте, давайте остальные!

Спорить с маман себе дороже, проще было подождать, пока она сама расскажет.

Евдокия Максимовна перебрала фотокарточки по одной, внимательно присматриваясь к чему-то. После чего прихлопнула пачку рукой:

– Ладанки нет, которую я Аркаше на восемнадцать лет сделала, с травами особыми. На гайтане кручёном, кожаном!

– А я говорила! – закричала Маша. – Нет его там!

– А тебе капель успокаивающих надо, – сурово отбрила её бабушка, – орёшь, как скаженная!

– Ладанку могли и снять, – рассудительно сказал Ваня, – или гайтан порвался.

– Вон их тут сколько! – грозно фыркнула баба Дуся. – Ни у кого не порвался, а у Аркадия, значит, порвался?!

А я не знал, что говорить и что думать. Тешить себя надеждой? Не ложной ли? В конце концов, пропасть на фронте без вести – дело тоже невесёлое... Но ладанка... И Маша... И Виррих* – он прочил Аркашке жизнь долгую и силу большую...

*волхв-предсказатель.

Господи, где правда?

УСЛЫШАННОЕ

Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице

День всё тот же. Вечер

Аркадий

После Тыманчи особист допрашивал Маруську Зорину. Та толком ничего сказать не могла, поскольку практически ничего не видела – каких-то «лошадок», разве что, которых боялась до умопомрачения.

Совсем уж к вечеру особист явился ко мне в «гробик». Притащил с собой целителя-майора, бывшего здесь, похоже, начальником госпиталя. Поговорить хотел. Но тут я ничем ему помочь не мог – слабость до сих пор держала меня неимоверная, несмотря на то, что после майорских подпиток я чувствовал себя гораздо лучше – уже не летел куда-то во тьме, не качался на зыбких чёрных волнах и не слышал странных звуков. Только нормальные живые разговоры. Сам вот разговаривать пока не мог, как и шевелиться. Но Пал Палыч уверял, что это скоро отступит. Не меня уверял, конечно – особиста:

– Насколько я вижу, Георгий Матвеевич, организм пациента начал активное восстановление после истощения. Я помогаю чем могу. Спасибо, безмагические бури отступили. Единственно, – он слегка замялся, – у некромантов система энергообмена особая, обычных целителей в это не очень-то посвящают. Может быть, поэтому дело стопорится? Нам бы вызвать специалиста соответствующего профиля?..

– Вы ещё доклад не подавали?

– Покуда не случилось свободной минуты, очень большое поступление раненых. Вот сейчас собирался, после разговора с вами.

Особист нервически притопнул носком сапога. Меленько так, но звериное ухо не обманешь.

– А отложить сие мероприятие нельзя?

– Помилуй Бог, Георгий Матвеевич! А если ему станет хуже? Да мне и клятва не позволит!

Особист вздохнул:

– А того, второго вам тоже не удалось в сознание привести?

– Увы. Об этом мы хотя бы знаем, что он некромант. С тем вообще ничего не понятно. Завтра утром прибудет санитарный поезд, обоих отправляю в тыл, в императрицын госпиталь. Как особо сложных.

– Но некромантскую природу вы подтверждаете?

– У этого пациента – безусловно. Подтверждено, так сказать, натурным экспериментом.

– А то, что он оборотень?

– Тут ничего не могу вам сказать. Надлежащего оборудования у меня нет – собственно, оно госпиталям и не полагается, так что аппаратного подтверждения дать вам не могу. Утверждения со слов шамана Тыманчи.

Особист поцыкал зубом, пробормотал еле слышно:

– Утянут его печёрские, как пить дать...

– Что, простите? – переспросил Пал Палыч.

– Ничего-ничего. Пойду попробую ещё раз установить связь с ротой Снегирёва. А вы, дорогой доктор, постарайтесь мне этого субчика в чувство привести.

Ишь ты, «субчика»! – сердито заворчал Зверь. А я подумал: ну, установишь ты связь со Снегирёвым. Что он тебе скажет? Что все разведчики оборотнями были? Номер части назовёт. Если запомнил, конечно.

Да и ладно! – фыркнул Зверь. – По этому поводу чего волноваться!

И верно. Пожрать бы чего-нибудь. Но чтобы осуществить эту мечту, желательно бы иметь возможность самому хотя бы сидеть и рот открывать, может какая-нибудь сердобольная сестра с ложки и покормит. А пока, раз нет возможности набить пузо, будем компенсировать сном...

САНИТАРНЫЙ ПОЕЗД

Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице – русский санитарный поезд

11 января 1948 года, утро

Аркадий

Утро принесло некоторые изменения. Теперь я мог смотреть. И ещё немножко руками шевелить, еле-еле. В мой гробик пришла пожилая санитарка, которую в обычной жизни я назвал бы бабушкой, принесла утку, уговаривала не стесняться. Стесняться у меня, честно говоря, даже сил не было. Впрочем для утки у меня тоже почти ничего не было – такое впечатление, что высушило меня, как мумию, вместе со всеми природными жидкостями. Как не помер? Ума не приложу.

Потом, придав моей тушке слегка приподнятое положение, меня кормили-таки с ложечки питательной пшённой кашкой. И поили тоже с ложечки. Жиденьким сладеньким чайком. Санаторий, ядрёна колупайка!

Ненавижу чувствовать себя беспомощным.

Доктор же сказал – пройдёт. Чего ж не проходит?

Был бы я доктор, нашёл бы что сказать...

– Ты не расстраивайся, касатик, – утешала меня сестра, тоже уже сильно немолодая женщина, – сейчас в поезд тебя погрузят, там бригада хоро-ошая. Повезут в императрицын госпиталь... всенепременно вылечат... Ешь-ешь! Сильные маги Родине знаешь как нужны? М-м-м! Тебе надобно не капризничать, сил набираться...

Уговаривала она меня, будто я дитё малое. Может, думала, что я из вредности едва жую? А я боролся с жиденькой пшённой кашкой и не мог понять – издевается она, что ли?

Или просто всем раненым одну и ту же утешительную песню заводит.

Вот это вполне вероятно, да.

От процесса еды я так устал, что уснул мгновенно и проснулся только когда почувствовал, что меня снова куда-то тащат.

После полумрака бокса дневной свет резанул по глазам, я аж снова зажмурился.

– Этого в спецвагон! – требовательно сказал надо мной майорский голос.

– Основания? – не менее строго вопросил в ответ женский.

– Некромант.

Меня так и подмывало возмутиться – почему все считают меня некромантом? Это же какой-то болезненный бред! Не может оборотень некромантом быть, принципы формирования манопотоков... Тут майор начал говорить очень настойчиво, сбив меня с мысли, которая казалась мне важной:

– Точных данных нет. Шёл в составе разведгруппы, без печёрских шевронов. Подозреваем инициацию на фоне тяжёлого стресса, потерял почти всех своих боевых товарищей. Вы же не хотите...

– Да уж, поднятая мертвецкая мне в поезде не нужна, – совсем другим тоном согласилась докторша. И кому-то в сторону: – Слышали? В спецвагон.

– Так точно! – отозвались два голоса, и меня поволокли.

– Согласно утверждениям сопровождающих, боец является оборотнем, – поспешил добавить майор.

– Не может быть! – возразила докторша. Голоса всё больше отдалялись.

– Я также сказал, но они настаивают. Возможно, редкий вариант магической формы. Я бы даже сказал, уникальный.

– Н-ну допустим. А этот?

– Также случай весьма странный, но в несколько иной плоскости... – начал объяснять ей майор, но окончания я уже не услышал. Затопали по деревянному настилу ноги, железно загремели замки. Солнце перестало долбить в веки. В вагон занесли! Теперь можно было смотреть.

Но особо поглазеть я не успел. Сдвинулась широкая дверь (судя по звуку – тяжеленная). Меня переложили с носилок на койку и быстро вышли, заперев в небольшом боксе. Что-то негромко загудело. Ощущения сделались примерно те же, что в госпитале.

Ну вот и ещё один гробик, – заворчал Зверь.

– Не ссы, на этот раз на колёсиках, – сипло пробормотал я себе под нос и попробовал сесть. Вышло плохо. Точнее – не вышло. – Ёлки-моталки, что ж такая слабость-то?

«А ты как хотел? – спросил новый голос, от которого я чуть не подпрыгнул. – Чтоб надорваться, а потом козликом скакать? Так, братец, не бывает, понимаешь».

Я с трудом повернул голову. В углу моей конурки стоял... судя по форме, сапёр. Телосложения крепкого, плотного. Не шибко молодой уже, почти вовсе лысый. Седоватая короткая борода (а может, фронтовая трёхдневная небритость?). Росту чуть выше среднего. Наверное. Точно сказать я затруднялся, потому что голову сапёр держал в руках.

– Ну, вот и дивные виденья! – шёпотом усмехнулся я сам себе. – Спасибо, хоть не розовые слоны...

Нет, я понимаю, что картинка внешнего мира была мутная и как будто подрагивающая по краям. И серая какая-то. Но этот дядька – он же вообще прозрачный был!

«Чего это слоны сразу? – заворчал он, роясь в одном из своих многочисленных подсумков. – Да ещё розовые!»

– Было дело, – хрипло пояснил я, – решил однажды забор покрасить. Сделать, так сказать, деду с бабушкой сюрприз. А вот в красках разбирался тогда не очень. Имел счастие наблюдать прыгающих слоников нежно-розового колера.

Сапёр замер и поднял голову повыше: «Да ты меня, никак, слышишь?»

– К сожалению, да, – согласился я. – Хотя, по правде сказать, не хотелось бы.

«Так я и знал! – горько сказал сапёр. – Всё из-за головы этой, будь она неладна. Один тут тоже меня увидал – дык как принялся голосить, еле уняли! Микстуркой господина Павлова отпаивать пришлось, понимаешь. Я к нему больше и не ходил».

– Пф-ф! – фыркнул я, понимая, что голос сипит всё тише. – Па-адумашь, голова! Если бы тебе, как мне, японская подружка в детстве свои народные сказки рассказывала... – Я остановился, облизывая губы. – Пить охота, ядрёна колупайка...

«А вон на стене пупырка, – ткнул пальцем сапёр, – нажми, сиделка прибежит, напоит».

– Хорошо советовать... – Руки шевелились еле-еле. Хорошо, кнопка была совсем низко, только палец и приподнять... – Да етитская сила...

Где-то в отдалении дзынькнуло, и я обессиленно уронил руку на постель.

По коридору затопали шаги, в дверь, быстро закрыв её за собой, вошла рослая сестра милосердия:

– Что такое?

– Пить... – еле выдавил я.

– Обожди, сейчас тронемся, сперва доктор посмотрит. Вдруг нельзя.

Вагон, правда, плавно качнулся и пополз по путям с черепашьей скоростью.

Сестра ушла, зато снова явился сапёр с головой в одной руке и такой же прозрачной, как сам, дымчато-полосатой кошкой в другой. Ничего не объясняя, он поставил кошку мне на кровать и велел: «Смотри, Мурка!» – произнесено это было таким тоном, каким обычно говорят собаке: «Ищи!»

Кошка – небольшая, сияющая ярко-зелёными глазами, аккуратно прошлась вокруг меня, поводя мордочкой... и вдруг упрыгнула прямо в стенку!

«А! Ничего с твоей тушкой нет, – сказал сапёр. – Тут другое что-то. Ну, придёт...» Тут дверь резко распахнулась, и он тут же юркнул в боковую стенку.

Целительница, напомнившая мне почему-то гимназическую преподавательницу по алгебре, приложила руку мне ко лбу, оттянула веко, заглядывая в глаз и сжала кисть по-мужски крепкими пальцами. Спросила быстро:

– Как себя чувствуешь?

– Пить... – просипел я.

– Агаша, дайте пить ему, можно, – сказала докторша через плечо.

– Щас-щас! – торопливо сказала Агаша. Кажется, она только и ждала разрешения, чтобы поднести мне кружку.

Полегчало чрезвычайно!

– Спасибо, – хотя голос так и остался хриплым.

– Магический статус? – коротко спросила докторша.

– Оборотень. Белый медведь.

Она, кажется, не поверила, прищурилась эдак, и я слегка выпустил когти на той же руке, которую она держала. Когти сияли почему-то не голубым, а ярко-сиреневым.

Как тот туман, – припомнив, сказал Зверь.

Брови докторши взлетели вверх.

– Высший?.. Но магической энергии маловато, фонит еле-еле...

Тут я даже не нашёлся, что сказать. Я видел, что когти мои сиреневым прямо полыхают. А она – не видит, выходит? Или у меня от дурного состояния в глазах огни?

– Ладно! – докторша нахмурилась. – Пока стандартная схема. Через полчаса большая погрузка в Бучовице. А тебе бы хорошо к тому времени нормально говорить. Так что...

В мою сторону потекла целительная волна. Она вроде как поддерживала и бодрила, но... было у меня внутреннее ощущение, что заметная часть энергии идёт мимо меня... Нет! Не мимо! Сквозь меня идёт и куда-то уходит! Докторша тоже, кажется, это почувствовала, потому что покачала головой и сказала:

– Ладно, разберёмся! – и ушла.

ГЛАВА 3. ПОСЕЩЕНИЯ

ОСОБЕННОСТИ ЯПОНСКОЙ МИФОЛОГИИ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, утро

Аркадий

«Так чего там с японскими сказками?» – вылез из стены сапёр, как только дверь за обходом захлопнулась.

– Монстры там самобытные, – пробормотал я, чувствуя, что мне вдруг дико захотелось спать. – Например, лысый и одноглазый мальчик Хитоцумэ-кодзо. Или Сиримэ – призрак с глазом в жопе.

«Прям в жопе?» – не поверил сапёр.

– Натурально, – заверил я. – А ещё Сагари — лошадиная башка, свисающая с ветки дерева в лесу. Или Хоонадэ – призрачные руки, летающие отдельно от хозяина. А есть ещё летающие головы-людоеды...

«Иди ты!» – изумился сапёр и покрепче перехватил свою голову.

– Мы с Хотару предполагали, что корень этих легенд в том, что японцы достаточно рано переняли у китайцев порох. Так что ты со своей отдельной головой, которая обитает рядом с туловищем – вполне приличный ещё. Да и не ешь никого...

«Что ж я, совсем, что ли?! – возмутился сапёр. – А Хотару – это кто?»

Но я уже не мог языком шевелить и провалился в сон.

ЧЕЛОВЕК-ТЕНЬ

Разбудил меня шум отъехавшей в сторону и тут же захлопнувшейся двери.

Аккуратные шаги. Скрипнул стул. Я с трудом повернул голову в сторону звуков.

Внешний мир до сих пор воспринимался мной нечётко и как будто слегка подрагивал.

Поезд стоит, кстати.

Я заметил. Должно быть, та станция, с ранеными. И этот перец тут сел. Вот почему разговаривать мочь надо было.

Обманчиво-мягкий голос вполне по-граждански поздоровался:

– Добрый день, добрый день, – и вкрадчиво спросил: – Так как, вы говорите, вас зовут?

Вот и посыпалась наша легенда. Непростой дядька по нашу душу пришёл! Этот враз размотает, что никакой Аркаша не Дерунов. Хоть бы про мамку спросит, а мы и имени её не знаем.

Непростой, точно. Мне даже зрения яркого не требовалось, чтоб понять, кто это – форма серая, но не как у немцев (не слишком тёмная и не слишком бледная, чтоб не выделяться из окружающего пространства), того же серого цвета все прочие знаки различия – и погоны, и значки петличные, и шевроны. Специально так, чтоб всё сливалось в одно незаметное пятно. Тень, одним словом. Тут большого ума не надо, чтоб понять: офицер безопасности явился, он же по-простому – особист.

Выходит, накрывается моя маскировка. Выявят родство, титул, а там и по новой мамок-нянек по мою душу пришлют. Значит – что? Значит, прикинемся табуреточкой. Тем более, что язык не больно-то хотел шевелиться.

– Не помню... – хрипло выдавил я.

Вагон качнуло, заставляя противно сжаться желудок. Что это, вроде ж долгую стоянку обещали? Или это не вагон? Может, у меня контузия снова взыграла или гадостные последствия, допустим, магостатического удара? Был такой? Ещё бы башка нормально последний бой вспомнила...

Особист, слегка поморщившись, раскрыл офицерскую планшетку, в которой белели пристёгнутые слегка растянутой резинкой листы, уместил свою канцелярию на колене и сочувствующе покивал:

– Понимаю, понимаю, меня предупредили, что у вас посттравматический шок... И всё же, что именно из последних событий вам припоминается? Быть может, какой-то фрагмент? Картинка, звук... запах, в конце концов?..

Он ещё что-то спрашивал, но я на его убаюкивающее бормотание внимания обращал мало, потому как сквозь боковую стену, что против моей койки, снова заглянул давешний сапёр с головой под мышкой.

«Чевой, особый отдел пожаловал душу вынимать? – вполне добродушно спросил он. – Энти таки-и-ие, понимаешь, пока до донышка не доколупаются – не отстанут!»

Он поудобнее прижал полупрозрачную голову под мышкой и принялся сворачивать призрачную самокрутку.

– Ты как курить-то собираешься? – просипел я, заворожённо наблюдая за этим процессом и совершенно забыв про особиста.

– Не курю, – слегка удивлённо ответил тот.

Вот я дубина! Шевелились бы руки – в лоб бы себя треснул!

– Простите, показалось, – неловко прошептал я, прикрывая глаза.

– Нет-нет, не засыпать, боец! – потребовал особист, а сапёр охотно пояснил:

«А как? В зубы вставлю да закурю! Опосля смертушки оно, понимаешь, всё так да не так. А как охота покурить – так и покурю, оно и полегшает. Привычка, понимаешь!»

Я приоткрыл один глаз и покосился на него. Оторванная башка и впрямь сжимала зубами самокрутку, бодро скалясь. Огонёк цигарки то разгорался (почему-то синим), то снова затухал.

«Я, брат, долго в Америках служил. Там и пристрастился. Соображаю умом, что забава дурная – а бросить не могу, хоть тресни. Телесная привычка, понимаешь».

– А табак у тебя откуда? – спросил я.

«Так из кисета», – удивился сапёр.

– Аркадий Ильич, вы меня слышите? – настойчиво спросил особист.

– А? – я с большим трудом переключил на него внимание. – Простите, отвлёкся.

– А на что вы смотрите? – он обернулся в ту сторону, куда я таращился до этого, и даже ручку свою самописную туда направил. По-любому, у него в ней встроенный магофиксирующий приборчик. Только в случае с душами, похоже, он не работает – магии-то тут нету никакой! Одна живая душа природная! Или мёртвая? А может, душе и всё равно, она – субстанция эта... как её... эфирная, во.

– Там, кажется, дымит, – честно сказал я, тыча пальцем в самокрутку сапёра, на что тот хрипло захохотал: «Гхы-хы-ы!» – а потом и закашлялся. Оторванной башкой, ага. Плечи у него при этом тоже вздрагивали, как у обычного кашляющего человека. И даже грудная клетка слегка шевелилась. Как он там сказал? «Телесная привычка»? Как же оно так работает?..

– Итак, вернёмся к нашим вопросам, – с некоторой досадой сказал особист. – Меня интересуют подробности вашего последнего боя. Пожалуйста, постарайтесь припомнить... – и тут из той же боковой стены выскочила недавняя полосатая кошка, сходу вспрыгнув сапёру на спину, и, сияя зелёными глазищами, словно фонарями, зашипела на особиста!

Однако!

Но не успел я удивиться сей экспрессии, как кошка переметнулась на плечо сидящему особисту и принялась его рвать, наполняя конурку истошным мявом, пронзительным настолько, что он прям-таки всверливался в мозг. Виски пронзило болью – аж в глазах потемнело.

– А ну иди отсюда, дура! – хрипло гаркнул я, приподнимаясь на локте.

Кошка, на удивление, послушалась, пулей вылетев в противоположную стену, но продолжая за ней утробно ворчать, да с подвываниями, вызывающими у меня аж ломоту в зубах.

– И заткнись там! – сердито крикнул я, и тут только заметил вокруг руки у замершего истуканом особиста тень – чуть более серую, чем его родная форма, чуть более плотную... Сморгнул... да у ней ещё и зубы есть, что ли? Напоминающие то ли иглы, то ли присоски...

«Мурка завсегда приближенье смертушки чует, – с глубоким пониманием ситуации сказал сапёр, – не соображает, что она бестелесная теперь. Раньше-то у ей малехо сподмогнуть получалось, а теперь – шиш, вот она и носится, как бешаная».

Я же всматривался в тёмное и равнодушное к человеческому страданью нечто и пытался осознать. Это вот – что?.. Это, выходит, зачаток смерти или что? Или как? И почему – особист? Рано ему ещё помирать, молодой он дядька...

Мне вдруг показалось, что кусок тёмной тени злобно глазеет на меня... Боится? Да ну, не может быть... А если?.. Если это и впрямь обладает собственной безразличной волей? Словно во сне я потянулся к нему рукой и представил, как сжимаю туманное горло, стискиваю в кулаке.

Подсоблю! – сказал Зверь, выпуская снова светящиеся ярко-сиреневым когти.

Тьма уходить не хотела, и я сказал ей:

– А ну, отцепись! – вышло зло, но видимость впившихся зубов исчезла, а сгусток непонятной тёмной энергии дёрнулся в мою сторону... и повис тряпочкой на кончиках когтей. Держать его было противно. Я представил себе, что он горит, скукоживается, как сухой лист – и сгусток впрямь вспыхнул и истлел, рассыпавшись невесомой пылью.

«Могёшь, однако! – с восторгом заорал сапёр, хлопая в ладоши и одновременно подхватывая падающую голову. И всё у него получалось разом – и радостно хохотать, и цигарку зубами сжимать при этом. – Сила, понимаешь!»

– Ой, не ори, башка разламывается, – шёпотом попросил я, откидываясь на тощую казённую подушку – и тут до меня дошло, как это всё странно, должно быть, выглядело снаружи!

Особист однако молчал, осторожно вытягивая и опять сгибая руку. Никаких следов Муркиных усилий на ней, понятное дело, не осталось – не способны призраки на телесное влиять. Но и никаких клочков тёмной тени-облака тоже не было.

Не говоря ни слова, особист вложил ручку в планшетку и вышел. Магозащитный контур моей клетушки снова замкнулся и равномерно загудел.

«Так это ты тот некромант, который атаку под Архлебовым сбил?!» – восторженно заорал сапёр.

А я молчал. Но против совершённого не попрёшь. Выходит – некромант. Но это никак не укладывалось в привычную мне теорию магических потоков. Невозможно это было. Сапёр ликовал и клялся мне, что теперь-то мы с ним таких дел наворотим! Потому что я-то ему и нужен был. Потому что дело его на этом фронте не закончено... и под эти крики я никак не мог додумать мысль. Важную мысль, которая мелькала размытым хвостом и всё никак чётко не складывалась...

ШЛАПАНИЦЕ

Южная Моравия, город Шлапанице, госпиталь

11 января 1948 года, утро

Хотару

Начальник пятнадцатой военной части страшно удивился, когда Хотару явилась к нему снова. На требование направить её в тот госпиталь, куда были вывезены раненые с «Императора Константина» отреагировал настороженно. Предупредил, что госпиталя было два, и что один из них находится сейчас довольно близко к придвинувшейся линии фронта, там опасно, бомбят и вообще – раненых готовят к эвакуации.

– Вот туда мне и нужно, – сказала Хотару. – Срочно.

Казачий войсковой старшина выделил ей автомобиль с водителем, который (не водитель, автомобиль), домчал её до крошечного городка Шлапанице, где в здании городской управы и размещался госпиталь. Здесь царила суета, на площади перед управой стояло несколько телег, а сердитый главный врач (наверное, он так назывался) ругался с местным городским головой, что этого количества подвод для отправки раненых недостаточно, и лучше бы тот по-хорошему родил ему грузовики, пока у главврача осталось терпение, и он не начал стрелять.

– Вы должны лечить людей, а не расстреливать! – возмущался чиновник.

– Не переживайте, я застрелю вас не насмерть и сразу начну лечить! – с едким сарказмом ответил доктор. – Найдите транспорт, или я за себя не отвечаю!

Резко развернувшись, так что аж полы белого халата, накинутого поверх формы, взлетели, доктор едва не наступил на Хотару и рассердился ещё хуже:

– Что вам?

– Мне нужно поговорить с ранеными, поступившими с дирижабля «Император Константин». Я ищу... – Но доктор не дал ей договорить:

– Милочка, вы с ума сошли? Вы видите, что творится? Станция разбомблена, санитарный поезд не смог до нас добраться! У меня полный госпиталь тяжёлых, а вы хотите вести беседы!

– Я исцелю каждого, с кем поговорю.

Доктор только рассмеялся:

– Вы, верно, ещё не в курсе, что нас тут плотно накрыла безмагическая буря? Ваш резерв, даже если он у вас полон, иссякнет за десять минут! На одного пациента, может быть, хватит. Максимум – на двоих. Никто не может исцелять. Только примитивные лекарства...

– Меня это не касается! – повысила она голос. – Кицунэ лечат другой магией. Я повторяю: мне нужно поговорить с ранеными с дирижабля «Император Константин». И я исцелю каждого, с кем поговорю.

На размышление у начальника госпиталя ушло не более трёх секунд. Он устремился в здание управы, кинув ей на ходу:

– Идёмте!

Внутри здания было полно народу. Они лежали везде – в кабинетах, в коридорах... остро пахло человеческой болью, какими-то раздражающими лекарствами, кровью и ещё – замытыми нечистотами. Врач остановился почти у самого входа и развёл руками:

– Вот! В коридоре – все с того дирижабля. В палатах мест не было, и мы были вынуждены...

– Я поняла, – сказала Хотару и шагнула к ближнему бойцу. Уши на её голове сменились на белоснежные лисьи, а из-под кимоно показались кончики хвостов.

Очень опрометчиво было заявлять, что она может вылечить всех. Её жемчужная сфера* не была наполнена даже на четверть. Но на полтора десятка исцелений должно хватить. В конце концов, не могла же она уйти, не попытавшись.

*Природный маноаккумулятор у кицунэ. Жемчужная сфера или звёздный шар – магический запас энергии, которую лисы берегут на крайний случай.

Хотару достала из-за пояса маленькую фотокарточку Аригатаси и... вдруг поняла, что эти искалеченные, уставшие от боли люди не смогут с ней говорить. Сперва её шаг. Она аккуратно убрала фотографию, опустилась на колени рядом с бойцом, лежащим на полу просто на плащ-палатке, и взяла его за руку. Зажмурилась. Отчего-то ярко вспомнилась Индия, и как Илья Алексеевич едва не умер. Тогда они были готовы на всё. Даже отдать свои хвосты и стать простыми людьми, чтобы он выжил.

Что же, готова ли она на жертву, чтобы найти Аригатаси?

«У меня осталось ещё два хвоста», – подумала Хотару и поняла, что даже её мысли дрожат.

Хотя зачем нужны хвосты тому, кто готов принять смерть?

Спина её решительно выпрямилась, Хотару глубоко вдохнула и ме-е-едленно выдохнула, наполняя человека рядом с ней целительной энергией.

– Смотрите! – воскликнул вдруг кто-то. – Смотрите! Это же волшебная лиса, как в той синема про героя-Коршунова! Она может исцелять!

И вместе с этим криком в её сторону устремилась такая волна отчаянной веры в чудо, что Хотару показалось – её сейчас затопит! Скорее! Эту силу можно использовать для исцелений!

И она принялась черпать энергию из бушующего вокруг моря надежды и поднимать бойцов на ноги одного за другим. А в груди росло чувство невесомости, словно она идёт по облакам... Это он? Настоящий путь бьякко?..

– Получается! У неё получается! – напряжённо сказал позади начальник госпиталя. И Хотару поняла, что он говорил это не ей, а группе бессильных сейчас целителей, превратившихся в простых врачей. И все они – и медики, и раненые – смотрели на неё с такой верой и упованием, что её жемчужная сфера начала стремительно наполняться!

– Пожалуйста! – она обратилась к главному врачу и протянула ему карточку Аригатаси. – Опросите тех, кто сможет говорить. Знают ли они что-нибудь об этом человеке? Это медведь-оборотень, мой друг. Я ищу его. Мне нужна только правда.

Доктор внимательно посмотрел на фотографию:

– Хорошо. Мы соберём всю возможную информацию.

Но она уже отвернулась и пошла по коридору, склоняясь к следующему... к следующему...

ПРИПЛЫЛИ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, незадолго до полудня

Аркадий

Поезд крался еле-еле, то пытаясь разогнаться, то выстаиваясь на запасных путях и пропуская гружёные техникой платформы. До городка Бранковице (до которого, если я правильно запомнил карту, было едва ли двадцать километров), мы добирались часа три, не меньше. А в Бранковице в вагон вошёл некто, двигающийся очень решительно и властно.

Сапёр, заслышав эту, с позволения сказать, поступь, прекратил развлекать меня фронтовыми байками и смылся, а Зверь прислушался.

– Где он? – спрашивал мужчина (скорее молодой, чем средних лет), уверенный в том, что он имеет право командовать, а остальные должны мгновенно его слушаться.

Кажись, по нашу душу.

Это уж как пить дать.

– В боксе, – не очень довольно отвечала начальница поезда.

Будешь тут недовольной, когда в твою вотчину вот так с ноги заходят.

– Почему не выставлена охрана?

– Да помилуйте, какая охрана, он руками не может шевелить! – воскликнула целительница. – Бокс экранирован...

– Экранирован – это, конечно, хорошо, – таким тоном, словно ему представили вместо пирога слепленный ребёнком песочный куличик, сказал прибывший. – А то, что руками шевелить не может – это от недостатка целительской образованности...

А вот это уже хамство, извините.

Кажется, начальница поезда тоже так подумала, потому что холодно сказала:

– Если вам больше не нужны слушатели, то у меня ещё огромное количество работы.

– Идите-идите, – высокомерно позволил этот тип. Я прям представил, как он ручкой эдак поводит, и преисполнился к нему неприязни.

ГЛАВА 4. ВОПРОСЫ ПОСЛУШАНИЯ

ПО МОЮ ДУШУ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, незадолго до полудня

Аркадий

За дверную ручку бокса взялись с той стороны, но тут хлопнула ещё одна дверь, и голос недавнего безопасника, которого Мурка драла, спросил с дальнего конца вагона:

– Ну как, Анна Кирилловна, не приходил в себя наш подопечный?

Она ответила довольно громко – надо полагать, чтоб явившийся некромант тоже услышал:

– Мне тут поставили на вид, что я недостаточно образованна, чтобы заниматься такими пациентами, – в этом месте безопасник аж поперхнулся, – так что я пока другими займусь. А его, я надеюсь, сейчас на ноги поставят.

Ручка двери моего бокса брякнула и вернулась в прежнее положение. Этот новый решил поговорить с пришедшим, значит.

Шаги безопасника торопливо приблизились, замедлились...

– Здравия желаю, ваше преподобие!

Ага. Выходит, кто-то из владык смерти по мою душу с таким апломбом прибыл. Потому что обычному священству воинское приветствие не полагается. Но прибывший в чине не выше иерея, иначе бы он «высокопреподобием» был.

Хотя явление кого-то высокого ранга было бы странным. Нос у меня до «высокопреподобий» не дорос. Это только к бабуле в её травную мастерскую большие чины из монастыря Марка Печёрского приезжают*. Там таких серьёзных дяденек приходилось видеть – о-го! Даже раз матёрого бойца в чине архиепископа. Из-за угла, правда. Или тайком из окошка, из-за тюлевой шторки подглядывать, потому что нам, детям, строго-настрого было запрещено у важных людей под ногами путаться...

*Это центральная обитель, занимающаяся подготовкой некромантов в Российской империи.

– Здравствуйте, штабс-капитан, – с глубоким чувством собственного превосходства ответил некромант.

– Могу я осведомиться, по какому вопросу вы прибыли? – безопасник говорил спокойно и буром не пёр, но и не заискивал.

– Удивлюсь я, если вы до сих пор не догадались, – слегка усмехнулся некромант. – У меня предписание забрать рядового Дерунова.

Вот и фамилию нашу уже прояснили.

Подложную пока, не ссы.

– Но у отдела безопасности остались ещё к нему вопросы.

– Прекратите, штабс-капитан! Вы же знаете, что протокол действий при подтверждении инициации отдаёт приоритет нашей обители. Мы имеем пять независимых заявлений, указывающих на инициацию рядового Дерунова. Поэтому он мой, и я забираю его немедленно.

Резвый, однако!

М-гм. Резкий, как понос.

– Но рядовой Дерунов, если это настоящее имя содержащегося здесь молодого человека, является также оборотнем, и это доподлинно подтверждено начальницей поезда.

– Это ещё проверить надо! – хмыкнул некромант. – Специалистов тут много разных, как я погляжу.

– Я бы попросил... – со странной интонацией начал особист.

– Довольно, штабс-капитан, – перебил его некромант. – Идите к себе. О результатах моего обследования вам сообщат. И сейчас это приказ. Находиться рядом со стихийно инициированным некромантом опасно.

Дверь поползла в сторону, и в мою конурку вошёл... всего лишь дьякон?! А гонору-то как минимум на архиерея! Я смотрел на него сквозь накатывающую слабость и думал, что такое уже видел. Точнее, подобное. Да хоть, например, когда курсанты в училище с первого года обучения на второй переходят – и такая важность у всей группы, что ты! Целые второкурсники, ты глянь!

А этот экземпляр ещё больше пыхтел. Это ж он в монастырь, считай, послушником пришёл, получил четырнадцатый класс. Потом сподобился стать иноком тринадцатого ранга, до десятого ранга рос – и всё инок, и обращаться к нему положено было просто «брат». А недавно, надо понимать, до дьякона дослужился. И стал – вон – «преподобием». Не исключаю, что это вообще его первый единоличный выход из обители – без контроля старших братьев.

Мне вдруг стало смешно. Не с курсантом надо было его сравнивать, а с малышом, которому мама в первый раз в жизни позволила самостоятельно до булочной лавки дойти и сайку купить.

Некромант в свою очередь изучал меня. Кажется, ему всё не понравилось – и как лежу, и как молчу. И как смотрю, наверное.

– Как давно некромант? – не особо приветливо спросил дьякон.

– Никогда не был, – отрёкся я.

– Прове-ерим! – тоном, словно он в принципе и не думал мне доверять, сказал дьякон. И даже не столько мне сказал, сколько сам себе.

Пижон.

Дьякон цепко ухватил меня за запястье и... и тут его надменно вскинутые брови принялись хмуриться и по-всякому изгибаться. Натурально, они прям зажили собственной жизнью, словно две бледно-русые гусеницы.

– Очень странно, – пробормотал он себе под нос.

И тут я почувствовал крайне неприятное ощущение, словно... словно металлом по металлу скребут.

– Не надо этого делать, – сказал я с нажимом, – моему Зверю не нравится.

Он аж руку мою выпустил.

– Можешь подтвердить, что ты оборотень?

Я молча показал когти на правой руке.

Дьякон с великим неудовольствием поджал губы. Кажется, он не очень понимал, что со мной делать.

– Может, я вам не нужен, а? – спросил я с надеждой.

И зря я это сказал, потому как его взгляд вспыхнул прямо-таки ревностью:

– Вот эти разговоры прекратить! Ты разве не знаешь, боец, какова ситуация на фронте?! Обычные маги бессильны. И в этом свете именно мы становимся основной ударной силой! Последним заслоном Русской империи!

Как-то на мой взгляд в этой речи было слишком много пафоса и осязаемых восклицательных знаков, но я слушал. Не спорить же?

– И то, что ты – оборотень, возможно откроет для обители новые перспективы. Твой феномен следует изучать, исследовать! Возможно, нам удастся найти и для других оборотней способ... – он замешкался, подыскивая слова, – встать под знамёна обители!

– Это как это – исследовать? – воспользовался паузой я, уже примерно предполагая, что услышу в ответ.

– В лабораториях, в научных центрах. Многие представляют себе обитель Марка Печерского как нечто средневековое, но это в корне неверное воззрение. На территории монастыря несколько медицинских и исследовательских центров, оборудованных новейшими разработками.

– И медицинских? – не удержался от удивлённого возгласа я. Это всё, верно, от дурацкой слабости. Но дьякон, похоже, обрадовался случаю поговорить на тему, которая придавала ему уверенности:

– Конечно! Не все же братья специализируются только на том, чтобы отнимать чужую жизненную энергию, преобразуя её в энергию нейтральную...

А мы так делали, – вдруг сказал Зверь. – Вспомни. У тех франков, что в последних ползунах сидели, отобрали всё подчистую, я даже когтями их достать не успел.

И верно, – согласился я мысленно, возвращая себе воспоминания. Они всплывали в мозгу, словно картинки. Страшные, но настоящие.

– Отдельные братья способны поднять пустые оболочки, приказывая им исполнять те или иные действия. Это сложно, требует концентрации и, наоборот, вливания большого количества энергии. Мало у кого имеется манонакопитель такого объёма, чтобы поднять хотя бы десяток тел...

И это мы делали, – сказал Зверь, и я мысленно кивнул, вспоминая и ужасаясь. – И не десяток, а сотни две или три.

– Но особым, редким даром является способность забрать у тяжко больного человека зародыш смерти. Именно на этом построены целительские центры монастыря Марка Печерского. Их всего три, потому что дар этот крайне редок.

Тут уж мне и подсказок не требовалось. Вот что это за тварь на руке у особиста была – зародыш смерти! Теперь уж Зверь внутренне кивал, соглашаясь со мной.

– А духов видеть? – хрипло спросил я.

– Это больше шаманские практики, хотя отдельные братья и на это способны. Но, повторюсь, это умение... м-м-м... – он пренебрежительно пошевелил пальцами, – пограничное. Вот способность собирать чистую энергию смерти – это дар сильнейший! – на этом месте рассказа у дьякона аж лицо от восторга просветлело.

– А вот эти целители из обители – они умеют смертью целить?

– Нет, такое невозможно, – категорично отрубил дьякон, а Зверь растерянно протянул: «Не понял... А Лёха?..» – Этот дар используется только как боевой, – не слыша моего Зверя, вещал некромант. – Он очень силён, но и редок чрезвычайно.

– И насколько редок? – уточнил я, вспоминая, как собирал сиреневую дымку.

– На данный момент в Российской империи проживает лишь один такой специалист.

Мы со Зверем только многозначительно обменялись внутренними взглядами, если можно так сказать.

– Да-а-а... – Дьякон на минуту задумался, но потом живо встрепенулся: – Так что наша задача – выяснить, каким конкретно даром обладаешь ты и поставить его на службу Отечеству.

– Только одним? – удивился я.

– А ты как хотел? Чтоб всё сразу? – хохотнул он. – Так не бывает! Поздновато тебе, конечно, для начала обучения в обители, ну да ничего. Зато ты оборотень! По обеим статьям в комсомол подходишь.

– Куда? – не понял я.

– В комсомол. Разве на политинформациях не доводили ещё?

Я натурально растерялся:

– Да не успел я ни на какие политинформации...

– М-гм. Так вот! В противовес островному влиянию Британии на Европу и на мир в целом, создан новый континентальный союз молодёжи. Только для тех магов, которые способны поддерживать свою боеготовность в условиях безмагических бурь. Соответственно – континентальный особый магический союз молодёжи. Комсомол.

– Понятно.

– Так что сейчас тебе принесут новую форму...

– Так я ж идти не могу... – в полнейшем недоумении прохрипел я.

– А! – дьякон, кажется, забыл о моей проблеме, пока рассыпался тут бисером, и слегка покраснел. – Так... А ну, давай ещё раз. Основная проблема у нас...

– Все говорят: как в песок уходит, – подсказал я.

– М-хм... Так-так... Значит, нам надо перекрыть...

– Это на Звере не скажется? – с тревогой спросил я.

– Нет, – отмахнулся дьякон. – Но процедура не очень приятная, придётся потерпеть.

«Не очень приятная» – это было примерно такой же правдой, как «будто комарик укусит», когда уколы в детстве ставили. Чуть глаза на лоб не вылезли, ядрёна колупайка!

Зато после реально стало легче.

– Только идти я всё равно не смогу, – просипел я, поднявшись со второго раза и качаясь, как былинка.

– Хм! – недовольно хмыкнул дьякон и нажал кнопку над кроватью. – Пригласите начальницу поезда! Срочно! – рявкнул он на сунувшуюся в бокс санитарку. А от явившейся буквально через минуту докторши потребовал «приложить все усилия», чтобы я мог самостоятельно передвигаться.

Та лишь слегка нахмурилась и обернулась ко мне:

– Ну как ты, боец?

– Слабость, ужас просто, – честно сказал я.

Она взяла меня за запястье, словно прислушиваясь к чему-то, слышному только ей.

– М-м... Ну-ка давай попробуем...

Тёплая целительная волна устремилась ко мне мощным потоком, бодря, давая силы выпрямиться и расправить плечи.

– Ну вот! Теперь не утекает! – обрадовалась докторша.

– Вот это спасибо! – Я для пробы понаклонялся туда-сюда, чуть присел. – Отлично! И голос не хрипит! От всей души благодарствую!

Целительница улыбнулась мне совершенно солнечно. И тут дьякон не утерпел и влез тоже, покровительственно заметив:

– Можете же, когда захотите! Распорядитесь, чтобы моему подопечному принесли форму. Бушлат не нужен, достаточно летней и сапог. Нас ждёт транспорт.

Начальница поезда только слегка поморщилась и спросила со скрытым раздражением:

– Я надеюсь, после этого вы покинете мой поезд? По вашей милости мы и так стоим лишний час.

– На секунду не задержимся, – важно заверил её дьякон, – в воздушном порту нас ожидает курьерский борт.

– Поздравляю вас! – желчно сказала начальница и вышла. Из коридора донеслось ехидное: – «Курьерский борт»! Такое событие!

И тут мой прояснившийся мозг выдал вопрос, который я тут же и озвучил:

– Погодите, так я что – воевать не буду больше?

В голове заскакали мысли: а жуть вот эта, которая по фронту творится? Валом прущая коалиция, отряды зачистки, люди, перед ними беззащитные – бросить всё, делать вид, что ничего не происходит? Сидеть в лаборатории, тесты проходить, сладко спать и сытно кушать, пока...

Додумать мне не дал дьякон, до которого дошло, что я, кажется, недоволен!

– А-а-а-атставить!!! Твоё дело служить Отечеству там, где это будет нужнее самому Отечеству, а не там, где тебе хочется! Ты понял, послушник?!

Опа, уже «послушник»?

В этот момент дверь поехала в сторону, и в бокс посунулся пожилой санитар со стопкой одежды.

– Разрешите, ваше благородие?

– «Ваше преподобие»! – гневно поправил его дьякон, не меняя тона, и рявкнул, тыча пальцем на койку: – Туда клади! Так что не нужно изображать тут институтку, ты понял?! – Ага, это уже мне. – Не советую испытывать моё терпение, тебе не понравится. Даю четверть часа, чтобы привести себя в порядок, и жду тебя на платформе!

Санитар, сжав плечи и стараясь казаться невидимым, юркнул в коридор. А до меня вдруг дошло, что за назойливая мысль крутилась в моей голове касательно начальницы санитарного поезда. Анна Кирилловна! И на дядь Ваню Соколова как похожа! Особенно улыбкой. Сестра!

– А знаете что, ваше преподобие, вас ведь могут ждать серьёзные неприятности.

– Ш-ш-што? – не веря ушам, прошипел он.

– Вы нахамили начальнице поезда. А это, между прочим, Анна Кирилловна Румянцева, дочь великого князя Кирилла Фёдоровича, племянница императора всероссийского. – Я обернулся к постели и взял из стопки одежды гимнастёрку. – У вас, вроде, пятнадцать минут есть. Я б на вашем месте побежал да извинился.

Некромант издал невнятный звук, развернулся на каблуках и вылетел в коридор.

Словно дождавшись этого момента, тот же пожилой санитар сунулся в бокс уже с сапогами:

– Да паря, попал ты как кур в ощип. Какой важный чин по твою душу прибыл, а? И важный и крикливый! – он покрутил головой, но ответа дожидаться не стал, а только перекрестил меня и поспешил исчезнуть.

– Спасибо, отец!

– Да ладно, чего уж там, – ответил он, торопливо удаляясь по коридору. Боялся, поди, под горячую руку важной персоне попасть.

ХОЧУ ЛИ Я НА ОПЫТЫ?

Форма мне досталась солдатская, обычного защитного цвета (не как у итальяшек, буро-болотная, а посветлее, как песчанка с прозеленью), не новая, но чистая, тщательно отстиранная, местами подштопанная. Покуда без знаков различия. Может, обычные армейские некромантам-послушникам и не положены? Зато сапоги так прям офицерские, яловые! И где они мой размер только раздобыли? Обычно каптенармусы, заслышав «сорок седьмой», начинают тихонько бухтеть, как закипающий чайник.

Я в темпе переоделся. Так. Теперь решить для себя окончательно: я телок на привязи или как? Если телок, то самое место мне в стойле. На изучение всех моих потрохов согласный. И почему мне эта радужная перспектива не нравится, даже сам удивляюсь. Наверное, воспоминание об обгорелых руках, цепляющихся за косяк выжженной деревенской управы, мне покоя не дают...

Вышел в коридор. Огляделся. Обычный, как по мне, больничный поезд. Теперь пробежимся. Я быстрым шагом, изо всех сил уговаривая себя действительно не бежать, прошёл пару вагонов в сторону, противоположную той, куда удалился дьякон. Почти прошёл и третий, как в спину меня окликнула дородная медсестра:

– Петька, ты где прохлаждаешься?!

Внезапно. Кажись, обозналась. Я обернулся, но она на меня уж не смотрела, роясь в крошечном шкафу-каптёрке:

– Хватай вон те тюки! – по-прежнему не глядя на меня, ткнула она пальцем в здоровенные тюки белья. – Живо-живо! Машина ждёт!

Точно, приняла за кого-то, а оно мне и на руку!

Поможем, чего не помочь? Тюки остро пахли кровью и прочим неприятным, что от стремления людей помножить друг друга на ноль случается. Видимо, из-под раненых. Я взвалил один тюк на плечо, второй зажал под мышку и пошёл за сестричкой. По-любому, сейчас в какую-то местную прачечную сдадут.

Так и оказалось, мы вышли на перрон, пожилой немец принял у меня эти тюки и закинул их грузовичок. А потом, не обращая больше на нас никакого внимания, сел в кабину. Машинка заурчала двигателем. Щас уедет. Вот он мой шанс. Тем более, что медсестра уже потопала обратно в вагон!

Я в три шага догнал дойчевскую машинюшку и рыбкой нырнул в кузов. И даже не ушибся совсем, поскольку кузов был завален тюками с бельём. Я упал в серединку и затаился.

ГЛАВА 5. БРАНКОВИЦЕ

КУДА ДАЛЬШЕ?

Южная Моравия, город Бранковице

11 января 1948 года, полдень

Аркадий

«Лихо!» – голос гаркнул над плечом – я чуть не заорал от неожиданности!

Сапёр, мать его!

И лыба во всю прозрачную физиономию: «Прямо красиво ты от некра свинтил!»

– Я чуть копыта от тебя не двинул! Предупреждать же надо!

«А и не мог я. Опасаюсь я некромантов, понимаешь. Вдруг чего со мной учудить вздумают? Так-то всякие призраки – это ихняя епархия, – охотно пояснил сапёр. – Куда дальше думаешь?»

– На фронт вернусь. Куда ж ещё? Наши там кровь проливают, а меня в тыл? – негромко ответил я. Хотя грузовичок так грохотал подвеской по брусчатке, что можно было и в полный голос разговаривать, хрен бы меня шофёр сейчас услышал.

«Тогда тебе прямо сейчас надо вылезать и сдаваться некру. Зачем бегать?» – философски выдал сапёр и поудобнее уселся на тюке.

– Вот это почему это?

«Да потому. Просто ить всё, сам гляди: ты вернёшься на фронт, и что? Тебя ближайший безопасник под караул посадит и телеграмму о твоей явке отобьёт. А этот монах с тебя второй раз уж глаз не спустит. Понятно тебе, дурья голова?»

В словах призрака была горькая правда, но сдаваться я категорически не желал. Вот заборем цивиловскую гниду, тогда забирайте меня хоть на какие опыты, а пока, как любил говаривать наш сосед по Карлуку, дед Толя – не согласный я!

– Н-н-ну допустим, вероятная линия развития событий. И что предлагаешь делать?

«Наши предложения просты и прекрасны, – воодушевился сапёр. – Поступить как Денис Давыдов, понимаешь! Ты ж мишка? Вот перейдём линию фронта и устроим супостатам Содом и Гоморру в размерах, определённых нам Господом. Я ещё не поквитался! Не поквитался!» – потряс он кулаком.

Ишь, какой мне персональный призрак воинственный достался!

«Мя-яу!» – полосатая морда вылезла прямо из соседнего тюка.

– О как! И эта жопа меховая туда же?

«Как же без Мурки-то? – развёл руками сапёр. – Самая полезная в нашей жизни животная!»

Ну, допустим.

* * *

Автомобильчик притормаживал. Приехали? Не хотелось бы засветиться. Я осторожно приподнял голову над тюками. Оказалось, что не приехали, просто остановились, ожидая, пока перекрёсток минует несколько грузовых платформ с установленными на них зачехлёнными пушками.

Так оно даже лучше будет!

Я бодро вытолкался из узлов с бельём и выпрыгнул с заднего борта – благо никто следом не подъехал и наблюдать моего манёвра не мог. Приняв независимый вид, я побыстрее ушёл с центральной улицы в подворотню. Теперь осталось решить, как действовать.

Допустим, от печёрца я слинял, но это ненадолго. Документов нет, оружия нет, еды нет. Да я даже названия этого городишки не знаю! Спокойно! Успокойся Аркадий, все вопросы нужно решать по мере поступления.

Первое. Узнать, где я.

СТАРЫЕ ТОВАРИЩИ

Москва, Зимний императорский дворец

11 января 1948 года, полдень

Отец Иннокентий

– Волей и силой императора!

– Вот ты нудятина, Иннокентий! – пожилой мужчина отложил какую-то бумагу с россыпью переливающихся магических печатей и порывисто встал навстречу вошедшему в кабинет монаху.

Посетитель – невысокий, сухонький, добродушно щурящий глаза за смешными круглыми очочками старик, на самом деле был крепок и жилист, чёрные глаза пронзительно смотрели из-под кустистых бровей, а весь он ощущался сжатой пружиной. У хозяина кабинета даже возникла подспудная мысль, что к такому монашку вряд ли стали бы приходить из пустыни дикие звери за помощью. Скорее, наоборот – протоптали бы свои тропы максимально далеко от его обители. Странностью тянуло от деда. Страшной странностью.

В общем, явившийся монах был похож на монаха, как этот кабинет был похож... на стандартный монарший кабинет.

Да, этот рабочий кабинет тоже был странен. Словно вы влезли во внутренности огромного шкафа. Полки, полки, полки, сундуки, и над всем этим – карты. И ещё карты. И свитки? В общем, смесь книжного, канцелярского, музейного и даже архивного изобилия. И посреди этого великолепия два старика мяли и лупасили друг друга по плечам.

– Старый чёрт, мог бы почаще...

– Не мог, ваше...

– Кешка, тресну щас! Когда уже!..

– Вот, сподобился, подзатыльник императорский...

– Я тебя реально щас тресну, не посмотрю, что в чине митрополичьем! Задолбал!

– Ладно. Тогда слушай зачем пришёл... – монах попытался отодвинуть своего венценосного друга.

– Вот именно! Вот именно! – император не собирался так просто отпускать старого товарища. – Лиза знаешь как на тебя зла? И меня покусывает – позабыл нас Иннокентий, позабросил! Да?

– Ладно-ладно. Стыдно. Очень стыдно мне. Сты-ыдно! Всё. Слушай, тебе говорю! – Отец Иннокентий сделался суров: – Волей и силой императора...

– Ох ты, мать твою, ты серьёзно? Вот прямо вот так? Явился раз в три года – и сразу?..

– Андрей! Император всероссийский! Да выслушай ты меня! Чай приветственный потом пить будем!

Седой император перестал улыбаться:

– Говори.

– Слава тебе, Господи, сподобился! Хочу показать тебе зверушку забавную. Хотя там и не зверушка вовсе. И не забавная, вообще.

– Умеешь ты заинтриговать Иннокентий...

* * *

Немного позже

– И что это за мерзость? Вот ради этого ты меня сюда вытащил?

Два сильно пожилых человека рассматривали мерно идущую в огромном колесе иссохшую тушу дохлого медведя.

– Впечатляет?

– Воняет-то ужас как, – поморщился император. – Пропастиной.

– А ты б как хотел? Фиалками? – усмехнулся отец Иннокентий. – Это уже ничего, он потихоньку того – мумифицируется. А поначалу-то духан стоял – только в противогазе и подойти. Я уж настроил тут немного сушку да вентиляцию.

Император нахмурился:

– Не понял... Это не твой, что ли?

– Именно! Я наткнулся на сие «изделие» недалеко от Красноярска. Точнее, он на меня. Чудом каким-то случайно на мою пустыньку вышел. За ним ещё народец бежал. Кричат, стреляют, наскакивают. Чисто цирк на выезде.

Царь хмыкнул:

– А он?

– А чего он? Шёл как шёл. Просто шёл, понимаешь? Не пытался съесть живых, как у иных поднятых упырей бывает, не пополнялся чужой живой силой... Его городовые раз сто двадцать пулями угостили, да ещё казаки рубить пробовали. И что? А ничего! Этот кадавр даже не сопротивлялся!

– Вот тебе и вопрос. И куда шёл?

– А хрен его знает. Никуда! Андрей, ты что – не видишь? Он до сих пор идёт!

– Ну я как бы...

– Ваше императорское величество, да открой ты глаза-то! Эта тварь почему в колесе-то? Он же идёт! Всё ещё идёт! Волей пославшего его! А я не знаю, куда и зачем! И это меня нервирует, етитская сила! – отец Иннокентий вдруг резко успокоился и задумчиво прихватил себя за бороду: – А самое главное, я не понимаю, как её, эту тварь, остановить...

– Ты?! – не поверил император. – Ты же...

– Вглядись! – некромант ткнул пальцем в нечто, невидимое простому глазу. – Вглядись в структуру!

– Ё-ё-ёсель матерь!..

– Вот именно! Именно! Я тебе о чём двадцать минут толкую! Кто в тупого кадавра вливает энергии, которой хватит чтоб пол-Европы стереть в порошок? А?

ЗАКОУЛКАМИ

Южная Моравия, город Бранковице

11 января 1948 года, вскоре после полудня

Аркадий

Итак, цель первая: где я и в каком направлении фронт? Кажется, городок упоминался Бранковице. Скорее всего, мы так в нём и стояли. Впрочем, название не так уж важно, а с направлением определиться несложно. Сейчас обойдём город, железная дорога у них тут по-любому одна. Ехали мы на восход, значит – нам на закат, так?

Ты прямо мыслитель, Аркадий!

Можем, умеем, практикуем!

Я свернул под каменную арку, решив некоторое время двигаться через дворы, чтоб на центральных улицах глаза не мозолить. Шёл, отстранённо размышляя, что каждый раз, приезжая в Европу, чувствую себя, словно в каменном мешке. Даже если этот мешок такой симпатичный и уютный, как крохотные южноморавские городки, подчас занимающие территории меньше, чем наша деревня. Батя вот тоже усадьбы каменные отстроил, что в Карлуке, что в Иркутске. А я люблю дерево. Тёплое оно, что ли.

Я миновал уже пятый или шестой довольно тесный дворик, когда медвежьим слухом уловил приглушённый разговор на немецком:

– Райнер, ты говорил, что это вообще разовая акция. Где я тебе наберу столько желающих? Это Моравия, тут девушки не очень к такому склонны.

Интересно, что они обсуждают?

– Зато они прагматичные! Плохо рекламируешь, Отто, плохо.

– Да куда лучше? По радио объявления, в газетах! – возмутился неведомый Отто. – Под видом найма белошвеек и учениц портных дело веселее пошло, но всё равно плохо.

– Ладно. Сколько сейчас есть?

– Пятьдесят три. Сейчас пятьдесят четвёртая придёт.

Что-то мне не нравилось то, что я слышал. Очень уж... интонации гадкие, что ли?

– Все знают – куда они едут? – усмехнулся первый. Видимо, Райнер.

– Обещал мастерские Парижа, работу на модные дома. А там уж из казарм куда они денутся? – рассмеялся в ответ Отто. – У лягушатников надзор как надо поставлен.

Я встал посреди двора колом от осознания, что слышу разговор двух уродов, которые женщинами с франками торгуют!

Поможем?

А как же!

Я развернулся и пошёл на голоса, пытаясь сообразить, как двигаться между нагороженных сараев и заборов.

– Нечего больше ловить в этом городишке. Ждём последнюю, грузим остальных и вывозим.

– Вон она как раз.

– А что за парень с ней?

– Понятия не имею.

Кажись, ситуация меняется!

Я невольно ускорил шаг... и вдруг выскочил на перегораживающий двор флигель с проездом, забранным решёткой! Да ядрёна колупайка!

Меж тем между торговцами живым товаром и подошедшим парнем завязалась перепалка, быстро переросшая в скандал.

Я дёрнул ворота. Брякнула железная цепь. Да чтоб вы были живы и здоровы! Бежать вокруг? А где гарантия, что я быстро найду нужный проход?

Скандал меж тем разгонялся. Девушка кричала, что Бенеш ей не указ, что он ничего не понимает, а она заработает на богатое приданое и вернётся. А Бенеш (похоже, всё-таки брат) – что это никакие не портные, а продавцы живого товара, что она убьёт родителей и себя погубит, и вообще отдай чемодан!..

Во дворе, невидимая за зеленью кустов, началась драка.

Я рыкнул и перекинулся в медведя. Ударил по замку, прибавив сиреневой энергии. Рванул на себя жалобно скрипнувшую воротину. Зазвенели по брусчатке рассыпающиеся звенья цепи.

Влетел во двор, на ходу перекидываясь в человека...

Не успел.

У двух здоровенных автобусов Опель-Блитц стояли, рассматривая неподвижное тело, три мужика самого бандитского вида. Ещё двое затаскивали в салон автобуса девчонку с уже заклеенным полоской липкого бинта ртом.

Итого, противников пятеро.

Да без разницы мне. Если надо, я их и так на ноль помножу. Теперь, когда энергии магические были подвластны мне во всей силе, обычных людей я не боялся совсем. Да и большинства магов тоже. Не будут же Великие архимаги заниматься поставкой девушек в бордели? Хотя тут, брат – Европа. Тут всякая мерзость может быть. Но прямо сейчас – вряд ли.

– Ты кто будешь? – неприязненно спросил меня низенький субъект с залысинами, буровя меня небольшими цепкими глазёнками за круглыми очочками. Райнер, голоса я по подслушанному диалогу запомнил. – Отто, твой?

– Нет. Пришлый, – не менее недружелюбно отозвался Отто, рослый и краснолицый, словно баварский крестьянин. – Чего тебе, бродяга?

Должно быть, по их понятию, я особой вежливости не заслуживал – чужак в русской военной форме, да ещё в застиранной, да без знаков различия. В общем, непонятно кто.

Я смотрел на них спокойно, размышляя, как быть, чтобы не привлечь внимание полиции, которая в каждом городке Германской империи непременно имелась. Общения с властями мне было не нужно, поскольку оно непременно повлекло бы сдачу меня в монастырь Марка Печерского. Значит, желательно не орать.

К тому же у меня (вот прямо сейчас) оформилась идея: помимо вмешательства в судьбу купившихся на замануху девчонок, воспользоваться этими мутными типами для осуществления собственных планов. Так что я решил немедленно озвучить свои намерения. А чего тянуть, действительно?

– За линию фронта перебраться надо бы. – Смотрел я сейчас на Райнера, как на главного в этой шайке.

– Ишь ты, шустрый! – усмехнулся он. – А с чего ты решил что мы именно те, кто захочет тебе помочь?

Судя по всему, не боялся он меня совершенно. И бездыханного тела, лежащего у его ног, не стеснялся. Зря, батенька. Зря.

– Как шлюх во франкские бордели поставлять – это можете, а оказать услугу, значит – никак?

– Ох ты, какой информированный солдатик попался! – зло ощерился Отто. – А может это шпион цивиловский, а, парни?

О! Те двое, что девицу в автобус паковали, уже освободились и подошли поближе. Все в сборе, отлично!

– Райнер, – отвечал я по-прежнему главарю, игнорируя Отто, – ты бы людей поберёг, грустно получится. Некрасиво. Так-то, смотрю, ребята у тебя в группе молодые, крепкие. Жалко будет.

Хотя нет, вру. Не жалко. Мне так точно.

Накинул щиты. Выпустил когти и воткнул ближайшему голубые лезвия прямо под ключицу, одновременно затыкая «воздушной ладонью» крик.

Стряхнул глухо скулящее тело на брусчатку двора. Грязновато получилось, а что делать?

– Я тебе, Райнер, по высшей цене заплачу. Жизнью твоей. Как тебе цена? Стоять на месте! – рыкнул я на дёрнувшихся работорговцев.

Отто и Райнер отпрянули назад, вмявшись спинами в борт автобуса. Двое оставшихся охранников стояли столбом, с ужасом переводя взгляд с растекающейся лужи крови из-под лежащего тела на меня. Вернее, на мои голубые когти.

– По-моему, ваш сотрудник истекает кровью, вам не кажется? – предельно вежливо спросил я.

– Помогите ему! – нервно дёрнул Райнер подбородком, получив от меня своеобразное разрешение на действие. – В автобусе аптечка!

А я смотрел мимо него – на призрак Бенеша, что стоял, не отрывая от меня умоляющего взгляда и всё повторял: «Спаси Элишку, спаси!»

– Экие вы эгоистичные, – попенял Райнеру с Отто я, – живым, значит, помощь нужна, а мёртвые сами о себе позаботятся?

Не понимая, к чему это я, они только переглянулись меж собой. Осуждающе покачав головой, я плеснул запасом «сирени» на тело Бенеша:

– Вставай, парень. Пора позаботиться о твоей сестрёнке.

Мертвец мелко задёргался, поднимаясь. Душа же его с ужасом смотрела на бывшее своё тело, даже не пытаясь с ним соединиться. Не умела, может? Или не допускала даже подобной мысли?

– Некромант! – тонким голосом воскликнул Отто. – Господи Боже, некромант!

– Стоять! Стоять, всем я сказал! И молчать! Или присоединитесь к этому, – я кивнул на покачивающее тело Бенеша. Хотя какой он теперь Бенеш?

– Что вы предлагаете? – Вот в чём упрекнуть Райнера было нельзя, так это в трусости. Сориентировался он очень быстро: – Только, прежде чем распоряжаться, вы и нас поймите. Если вы будете требовать... – он пару секунд поколебался, подбирая слова, – невозможного, то ничего и не получится. Господин некромант, прямо скажите, чем мы вам можем помочь?

– Давно бы так. Пожелание моё вы слышали. Устроит куда-нибудь поближе к франкам или итальянцам. Можно и к англам, но до тех, как я знаю, сильно дальше. И, опять же, я не уверен, имеете ли вы на них выход.

Райнер заинтересованно подался вперёд:

– Господин некромант, но что трансильванский дворянин делает здесь? Это же не ваша война! Простите, – он поднял руки ладонями вверх, – я не пытаюсь лезть не в своё дело! Но я прекрасно понимаю: чем мы лучше, – подчеркнул он последнее слово, – поможем вам, тем больше у нас шансов остаться в живых. Кроме того, если наше сотрудничество завершится к обоюдному удовлетворению, то возможно (я не настаиваю, именно «возможно»!) мы ещё не раз пригодимся вам или кому-то из ваших, – он легко покачал головой, – родственников или... знакомых? К, опять же, взаимному удовольствию?

Интересные они люди, конечно.

Кстати, и почему он решил, что я румын? Или болгарин? Впрочем, какая разница! Я и спрашивать не буду. Пусть себе думают.

ГЛАВА 6. ПЕРЕЙТИ ЛИНИЮ ФРОНТА

ПРЕПИРАТЕЛЬСТВО ВО ДВОРЕ

Южная Моравия, город Бранковице

11 января 1948 года, вскоре после полудня

Аркадий

– Поймите меня правильно, – заторопился Райнер, расценив моё молчание как сомнение и прикладывая руки к груди, – времена наступают тяжёлые. Мы были бы счастливы иметь в покровителях столь серьёзных господ, как вы.

– У тебя в родственниках евреев не было? – спросил я его.

– Э-э-э... насколько знаю, нет, – удивился толстяк. – А почему вы так решили?

– Торгуешься хорошо. Но пока меня ваше предложение устраивает. Ещё раз. Мне нужно за линию фронта. Незамеченным. Там мы расстаёмся, и каждый идёт своей дорогой... Только, увы и ах, – продолжил я, видя, что работорговцы оживились, – девушек придётся отпустить. С вами поедут только те, которые выберут эту поездку сами, зная, что едут торговать мохнатым золотом. И чтоб сразу было понятно – Бенеш едет с нами.

...

Известие о предоставлении выбора для живого товара привело работорговцев в замешательство.

– Но-о... у нас контракт... – попытался возразить красномордый Отто.

– Отто, ты бессмертный? – душевно поинтересовался я.

Учиться мне было у кого. К примеру, когда тётя Айко хотела кого-нибудь напугать, тон у неё становился тягуче-ласковым, что при её голосе производило просто оглушающее впечатление. Или дядя Петя Витгенштейн. Вот кто умеет разговаривать тихо и вкрадчиво – так, что ледяные мурашки по спине толпами бегут. И глаза такие добрые-добрые...

Вот и сейчас, заслышав мой вопрос, не только Отто – вся компания контрабандистов и работорговцев синхронно передёрнулась. В усиление эффекта Бенеш ещё и «удачно» слюну из полуоткрытого рта пустил. И честно говорю, это не я его заставил. Оно само так получилось!

В общем, если у кого-то ещё имелись возражения, озвучивать их никто не поспешил, и весь следующий час мы выгружали из флигеля девиц. Точнее, работорговцы выгружали, а я наблюдал.

Почему так долго? Так половина была в магическом сне, а часть, как Элишка – основательно связанные. Пока будили, пока распутывали... Потом мне пришлось выступить с краткой речью о том, что в действительности ожидает «портних и белошвеек» в «славном городе Париже, где мой милянькой живёт».

После всего этого до глубины души поразило меня, когда четырнадцать вполне себе нормально (я бы сказал, «вменяемо») выглядевших девушек согласились на это предложение. А одна так и вообще заявила:

– Можно подумать, тут есть идиотки, которые не понимают, зачем и куда мы собирались ехать!

Но когда я кивнул на её бывших товарок, потирающих руки от следов верёвок и жавшихся в кучку под деревцами крошечного заросшего садика, занимавшего угол двора, эта дамочка надменно пожала плечами:

– Значит, они и в самом деле дуры. Бегите по домам, курицы!

– Уймись, Бранка, и без тебя найдётся, кому указания раздавать! – попытался вернуть себе бразды правления Отто. А Райнер заискивающе кивнул мне:

– С вашего позволения, господин некромант, начнём грузиться. Все желающие поехать на контракт – проходите в первый автобус. Второй, – он расплылся в услужливой улыбочке, – мы предоставляем вам, господин! Поедете с полным комфортом, с личным шофёром.

– Так не пойдёт, – мотнул головой я. – Одна машина – незаметнее. Со вторым автобусом делайте что хотите, хоть тут её бросьте. Все едем на первом.

Райнеру не очень понравилось это условие, но возражать он не посмел. В конце концов, посовещавшись, контрабандисты загрузили во второй Опель кое-как перемотанного охранника, ещё один сел за руль. Будущие шлюхи, толкаясь, полезли в узкую дверь первого автобуса. Заурчали двигатели.

Оставшиеся девушки тревожно озирались. Кроме одной. Элишка вцепилась в неподвижно стоящее тело брата, бормоча на местном наречии какие-то уговоры. Она повторяла их по кругу так старательно, что я даже понял примерный смысл:

– Бенеш, ну прости меня! Ты был прав, но я же не знала... Ну не молчи, пойдём домой...

Она тянула его за рукав, совершенно не обращая внимания, что её руки уже все в крови, а Бенеш не отвечает, а только стоит, покачиваясь. Шок у девушки, не иначе.

– Элишка! Девушка, алё! – пришлось оторвать её от мертвеца и дать пару пощёчин. – Брат твой прокатится с нами. А ты пойдёшь домой, поняла? ДОМОЙ! – я добавил в голос звериного рыка, и, придушенно пискнув, Элишка шарахнулась в толпу остающихся девиц.

Все они готовы были бежать хоть сейчас, но Райнер, справедливо опасаясь массовых воплей и скандала (который непременно разразится тут же, стоит им только выбраться на улицу), загнал всех обратно во флигель, запер двери и кинул ключ им в форточку, предварительно крикнув:

– Через полчаса наблюдатель уйдёт, и можете выходить! Раньше не ломиться, иначе он будет стрелять!

Никакого наблюдателя, естественно, не было – перестраховывался работорговец, рассчитывал в отрыв уйти, пока полиция не чухнулась.

– Поехали! – кивнул я бандитам. – Грузитесь живо, мне надоело терять время.

– А вы, господин? – спросил Отто.

– Прокачусь на крыше. – Там как раз имелся громоздкий багажник из труб, и даже лежали какие-то свёртки, среди которых можно было затаиться и не отсвечивать. – От запаха шлюх меня тошнит.

И не соврал почти. Надушены дамочки были по нынешней европейской моде, от какофонии парфюма аж глаза на лоб лезли.

– Как вам будет угодно, – ответил красномордый и последним шагнул в салон.

– А ты, Бенеш, садись с остальными. Займи место в заднем ряду.

Это заявление заставило Отто резко обернуться и перекоситься лицом, дамочки тоже оказались не очень довольны, но мне было плевать.

НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

Я прыжком заскочил на крышу и подумал, что это мимолётное решение оказалось правильным. Если что случится, я, во-первых, успею раньше заметить опасность – а значит, и оптимально отреагировать. А во-вторых, уйти со столь ненадёжного транспорта можно быстрее, и возможно, мой уход даже не заметят.

На крыше лежали пара тюков и громоздкий свёрток, в котором я, словно старую знакомую, с радостью узнал упакованную маскировочную сеть – точь-в-точь такую же, как та, в которую меня Артак укутывал. Это я точно себе заберу. Растрясу контрабандистов в пользу будущего партизанского отряда!

Автобусы слаженно чихнули, выплюнули небольшие клубы чёрного дыма и покатили со двора. Второй почти сразу свернул куда-то вбок, в маленький проезд, а наш вырулил на широкую улицу (верно, одну из центральных) и направился прочь из города. И (что вдвойне удачно) в сторону, противоположную железнодорожному вокзалу. По-любому печёрский монах меня уже хватился и тревогу поднял. Вот пусть по вокзалу и бегает, хоть обыщется. Мне на его морду высокомерную смотреть никакого резону!

Я удобно улёгся между тюками, прямо за маскировочной сетью. И даже и ничего не давит, ты глянь. Небо ясное, дождя не предвидится, а снег тут у них, похоже, по исключительным разнарядкам выдают – так что я спокойно окутался согревающим заклинанием, поглядывая по сторонам – надо ж мне составить представление о местности, в которой я партизанскую деятельность развить собираюсь!

Автобус уверенно тарахтел прочь из города, домиков становились всё меньше, а деревьев и кустов – больше. Удивительный всё-таки край – Южная Моравия! Снега нет, деревья голые, только кое-где листья пожухшие не облетели. Если это у них зима такая, то какое же тут лето?

«Молодец, здорово ты их запугал, понимаешь!» – радостно сообщила поднимающаяся из ближнего тюка башка.

Сапёр, кто ж ещё! И кошка зелёными глазами сияет, чисто магический семафор в ночи. Я убедился, что мой вопль никто не зафиксировал, усмехнулся и покрутил головой:

– Это ты устал меня уже пугать! Етитская сила! – Оба довольные сидят – вскриками их, похоже, не удивишь: – Тебя как звать-то, братец? А то с Муркой познакомились, а с тобой всё никак.

«Коля».

– А меня Аркаша, – мы чинно изобразили рукопожатие.

Надо же, второй сапёр – и тоже Коля.

Сапёр почесал призрачную кошку за ушами: «Ну, понимаешь, и задурил ты их тоже нехило!»

– А вот это я щас не понял...

Он вылез на крышу почти целиком, уселся на тюке (не знаю, как это у призраков – сделал вид, что сидит, надо полагать) и поудобнее устроил голову на колене, изготавливаясь к неспешной беседе:

«Ну как же, друг Аркадий! Кто у нас живёт в Трансильвании?»

– Э-э-э, трансильванцы? Румыны же, нет? Или валашцы? Кто там ещё... Мадьяры?

Признаться, не самая моя любимая часть географии.

«Да это же последний оплот некромантов Европы! – развёл руками Николай. – Последнее место, откуда их не выбили. Не просто некроманты, а вампиры, понимаешь!»

– Ох ты ж, ядрёна колупайка!

Единственным вампиром которого я знал была Енрикетта Марти. Испанская баронесса, которую даже тётя Айко называла древним чудовищем. А в устах тёти Айко, это звучало ОЧЕНЬ страшно. Тётя Айко и сама-то...

Я задумался. Может, по-тихой свалить, и контрабандисты будут уверены, что подвезли румынского вампира? Тогда, даже если их отследят и допросят...

С другой стороны, мне ж во вражеский тыл надо. А эти, похоже, точно знают, где во фронте прореха.

...

Автобус быстро свернул на какую-то второстепенную дорогу между полями, узкую и в отличие от аккуратно вымощенных государственных дорог, просто отсыпанную гравием. Подозреваю, что до прихода безмагических бурь, эта сетка просёлка была укреплена постоянно подновляемыми заклинаниями, а сейчас принялась потихоньку размываться и разбиваться. Зато здесь было малолюдно и тихо.

Крались потихоньку. Сперва на юг, потом, спустя час – развернувшись почти чётко на юго-запад, это по солнцу было понятно. Полагаю, мы давно уже пересекли линию фронта.

...

Часа через два с половиной, наверное, Опель остановился и, чихнув, заглушил двигатель. Из кабины вылез Райнер и окликнул меня:

– Господин, мы почти на месте. Дальше место... сложноватое, – похоже, не очень-то он стремился посвящать меня в тонкости своего ремесла, да мне это и невместно, – нужно немного подождать, чтоб в темноте уже...

– Отлично. Мне в темноте даже удобнее, – ответил ему я и с удовлетворением заметил, как работорговца перекосило.

– Я... кхм... просто попросить хотел, – он немного замялся, – не могли бы вы кадавра своего на улицу вывести? Дамочки пугаются. Две уже полсалона заблевали... Очень прошу.

Я пожал плечами. Раз уж стоим... Крикнул поднятому, чтобы тот вышел из автобуса.

Бенеш послушался сразу. Неуклюже прошагал на выход, спустился по ступенькам, едва сгибая ноги и, покачиваясь, остановился недалеко от двери. От него ощутимо несло пропастиной. Похоже, тело, поднятое без поддержки души и без непрерывного вливания сторонней энергии, портилось просто стремительно. У мня даже появилось сильное желание снова загнать его в салон. Чисто для наказания работорговцев.

Но девки причём, опять же? Их-то пока не за что наказывать.

Работорговцы сместились так, чтобы кадавр остался с подветренной стороны, развели костерок, вытащили из салона маленькую сборную печку, на которой принялись готовить, судя по запаху, кофе. Что характерно, мне кофе не предлагали. Видимо, у вампиров, по их мнению, была другая диета.

Ждали реально вечера. Когда совсем стемнело, работорговцы свернули лагерь. Затушили ногами высыпанные из печурки угли. Загнали внутрь девок, которых выпускали размяться. Бенеш, повинуясь моему приказу, залез сам. Этому пассажиры обрадовались не очень, но возразить вслух никто не посмел.

ВЕЧЕР ПЕРЕСТАЁТ БЫТЬ ТОМНЫМ

Автобус затрясся и закачался на совсем уж малоезженой просёлочной дороге. Впереди чернела гора, поросшая лесом. Мне довольно отвлечённо было любопытно – как Опель без полного привода туда заберётся? Я-то, в принципе, хоть сейчас спрыгну да пойду, но всё же занятно. Погода стремительно портилась, небо затянули мерзкие чёрные тучи, ещё и ветер задул. Я всерьёз раздумывал – не прекратить ли эксперименты с подогревом и не накинуть ли шкуру?

Кроме того, несколько раздражала разворачивающаяся в салоне автобуса возня.

Сапёр, до этого сидевший в салоне, подкинул голову, которая пролетела сквозь крышу и упала на тюк с маскировочной сетью. Следом неловко, словно проталкиваясь сквозь предметы, вылезло тело.

«Слышь-ка, Аркадий! Я тут подслушал, подсмотрел, – не дожидаясь окончательного прибытия туловища, заговорила голова, – они таки хотят тебя сдать. Говорят, времена нынче неспокойные. Что там завтра будет – неизвестно, и зачем ждать, если прям сегодня деньгу зашибить можно, понимаешь. Только договориться не могут, кто за твою голову больше даст. Отто считает, что лягушатники, а Райнер – что макаронники».

– Гляди ты, какие новости! – усмехнулся я. – Слушай, а как у тебя голова не проваливается, ей же без разницы, вроде? Ну, то есть – вверх ты её сквозь крышу автобуса можешь закинуть, а вниз она не падает – как?

«Это всё что тебя волнует?» – с недовольством поглядела на меня голова.

Я хмыкнул:

– Хорошо, давай обсудим новости. К примеру, как они это планируют сделать? Магия тут есть, я чую. Щиты на мне. И они собираются мне навредить. Да ещё прямо из салона!

«Они собрали у всех девок кресты и серебряные цепочки, да ещё у них было, и заряжают всё это в какую-то маленькую дульнозарядную пушку. Древность, конечно. А ежли прямо в упор в тебя выстрелят?.. Иль совсем не страшно?»

– Во-первых, я всю их подготовку прекрасно слышу. Райнер так затейливо матерится, я даже пополнил запас немецких ругательств парой новых оборотов. Один из охранников порезал палец и чуть не обосрался от страха, что вампир, – я поклонился и выразительно пошевелил бровями, – то есть я, кровь учует. Лучше б он орал потише. Я таки оборотень, и слух у меня не в пример человеческому. Ну а надеяться, как предлагает громила-охранник, что древняя карманная артиллерия, заряженная ювелирным мусором, пробьёт металлическую крышу автобуса, нагруженный сверху скарб и зацепит меня... И это они ещё не берут в расчёт магические щиты.

Я помолчал.

– Ладно. Пора и честь знать.

И отпустил Бенеша.

В замкнутом пространстве салона упырь мгновенно попытался загрызть ближайшего бандита. А поскольку в этот раз я заставил его сидеть на переднем сиденье, то ближайшим оказался водитель.

В автобусе раздался дикий мужской крик. Опель рывком развернулся поперёк дороги и встал. Мотнуло – я чуть с крыши не слетел!

Почему-то вдруг погасли фары, а небо вспыхнуло молнией – секунда в секунду! Прямо тебе театральное представление со мной в роли главного злодея!

Сверху громыхнуло раскатом. Одновременно с этим в салоне долбануло выстрелом! Только почему-то не вверх, как предлагалось, а вперёд.

Ну что. Оно, может, и старенькая пушка там у них была, но жахнуло знатно. Остатки мертвяка (и, скорее всего, водителя) вынесло на капот, вместе со стёклами. Я аж затылок почесал. Похоже, Отто в панике шмальнул в Бенеша.

К мужским воплям присоединился дружный визг женщин. Чего-то они запаздывают, непорядок. Нужно режиссёру сказать, попенять. Или в следующий раз тухлых яиц с собой взять и порченых помидоров.

«Чего? Каких помидоров?» – оторопело спросил меня сапёр.

– А! Вслух говорю? Это я непроизвольно, не обращай внимания. Фамильная привычка всякую хрень неосознанно нести. В массы, так сказать!

Из двери, да и из брызнувших осколками окон салона повалил народ. Вот тут всё смотрелось как надо. Картинка – блеск! Ломанулись одновременно. Во все стороны, веером. Подвывая и (судя по запаху) активно удобряя поле и дорогу. Причём, будущие шлюхи, невзирая на длинные юбки, бежали явно быстрее последнего бандита.

Это уж, братцы, не драма, это водевилем попахивает.

Проблески молний. Все бегут. Гром разрывает пространство и мечется меж горных склонов!!! Небо прорвало водопадом!

Ну как не подыграть? Прям просится же!

И на заднем плане, на фоне ветра, туч и хлещущего ливня, я стою – во весь рост на крыше автобуса. И по-волчьи вою! Накатило.

Вряд ли местные горы когда-нибудь слышали загонный вой семьи Багратионов. А у меня он, спасибо Гие, хорошо получается.

«Ну, ты да-а-ал! Даже я меня проняло немножко. – Николай встал рядом, посмотрел вслед убегающим. – А гроза? Это тоже ты сделал?»

– Не-е, ты чего? – удивлённо вытаращился я на него. – Это так, совпадение

«Ага. Совпадение. Да-да. Так и запишем. И главное, глаза такие натуральные, ты смотри! Всякий бы поверил, коне-е-ешно...»

ГЛАВА 7. ХВАТИТ ТУТ ТОПТАТЬСЯ

* * *

Финал предыдущей главы чуть-чуть подредактирован.

РАЗБИРАЮСЬ С ОПЕЛЬ-БЛИТЦЕМ

Где-то за линией фронта

11 января 1948 годя, вечер

Аркадий

– Да уж, – пробормотал я, – верно, никто до нас не переходил линию фронта с такими эффектами... – а самого трясёт мелкой рябью. Нервы? Или последствия экспериментов с энергией смерти?

Гроза пронеслась, как и не было её, оставив меня мокрым до нитки. Ну, спасибо, спасибо!

Пока я размышлял, что ловчее будет – перекинуться туда-сюда или тепло-ветровым заклинанием высушиться, сапёр Коля стёк вниз в салон. Потом сквозь крышу поднялась рука с прихваченной за ухо головой, которая спросила: «Аркаша, ты брезгливый?»

– Так-то не особо, я ж в деревне много жил, а что?

«Тут всё совершенно... кхм... в общем, обосрано. Ну и в крови... Да парень этот тож в совершенную некондицию пришёл. Но если тебе золото надо...» – с сомнением протянула голова.

– Что прям золото? – удивился я.

«Ну от медях-то всяко отличу! – проворчал Коля, выбираясь на крышу целиком. – Они когда залп-то в тебя готовили, ящичек достали, понимаешь, а я и заглянул. Цацки россыпью. Серебрушки выбирали оттуда. Кажись, они перед тем как девчонок в бордели передавать, грабили их нещадно. По-моему, там даже зубы есть...»

– Фу, бля.

Противно, ядрёна колупайка! Но золото мне может понадобиться. Ну мало ли – вдруг? Универсальное платёжное средство...

Я спрыгнул на землю, перекинувшись в мишку и сразу обратно. Стало сухо, но... к-х-х-ха-а-а... Д-да уж... Наверху-то ветерком с гор основную часть ароматов сносило, а тут – во всём великолепии. И кровища, и дерьмище, и остатки упыря. Прямо стихи...

Может, ну его нахрен?

А понадобится что купить или выменять? Всех грабить, как благородный Робин Гуд? Нет уж...

Я стянул гимнастёрку, оставшись с исподней рубахе, и обмотал ею лицо. Хоть чуть-чуть полегче стало. Тяни не тяни, а внутрь надо.

Поднялся по ступенькам, стараясь не наступать на самые отвратительные пятна.

Бедолагу Бенеша от выстрела пушчонки разбросало и по салону, и по капоту, и по Райнеру... Чётко идентифицировать удалось разве что ноги, оторванные по колено, да и те...

Ну и гадость же...

Согласен. Мерзость натуральная. По ходу, прав я – если поднятое тело не подпитывать, разлагается оно в разы быстрее обычного покойника. Тут, наверное, что-то с энергетическими процессами связано, но сейчас от вони мне прям думать было затруднительно.

Водителю, который оказался Райнером, «всего лишь» вырвали кадык да ещё в спине пара серьёзных дыр образовалась. Тоже от пушки досталось. А вот кто «порадовал», так это старый знакомец Отто. Работорговец лежал у задней стенки автобуса в обнимку с чугунной трубой, вмятой ему в грудину. Той самой пушкой.

«Отдачей убило, – со знанием дела протянул сапёр. – Кто ж с такой дуры с рук стреляет? Совсем ума нет! – Он подлетел к небольшому ящичку и ткнул пальцем: – Вот оно, глянь».

Глянул. И в правду – золото. Крестики, цепочки, кольца, медальоны. И серёжки, серёжки... Твари, сколько же вы девушек-то продали?.. Всё – кончилась ваша бандитская удача!

Морщась от сортирного запаха, я поднял ящик и поскорее вышел. Лучше на крышу полезу, надо груз распотрошить – глядишь, чего полезного для себя найду. И на воздухе, всё же – не так отвратно. Хотя вездесущая вонина, кажется, обволокла весь горный склон.

Первым делом скинул с крыши маскировочную сеть. Потом распотрошил мягкие тюки. Эх-х... одежда. Много, разная – цельный, можно сказать, гардероб, чтоб во всяких местах переодеваться, чувствуя себя своим. Тут была даже форма разных армий. Но подобрано всё это было, похоже, на невысокого и толстого Райнера. Мне такое вообще без надобности, даже если в край прижмёт. Ну серьёзно – куда? Широкое, как балахон, притом рукава короткие. Как минимум, крайне подозрительно будет выглядеть. Вот если бы нашёлся такой же гардероб на Отто... Но красномордого дойча, похоже, нигде переодевать не предполагалось.

Зато ящики, привязанные ближе к кабине, порадовали. В одном оказался ремонтный набор, а во втором – какие-то консервы и даже некоторый запас сухарей, упакованных небольшие армейские полотняные мешки. Спустил вниз вместе с ящиками.

Снова пошёл дождь – теперь мелкий, моросящий. И почти прекратился ветер! Все запахи словно придавило к земле. Я понял, что от непередаваемых ароматов рядом с Опелем мне уже глаза режет, и оттащил всё богатство в сторонку, под раскидистые деревья. Тут и почти совсем сухо было, хорошо. Я смотрел на барахло, уперев руки в боки. Бросить что-нибудь было жалко.

Лад-но. Тогда главный вопрос. Как всё это богачество упереть? В человеческом виде, очевидно, тащить всё сразу нет совершенно никакой возможности. Хотя-я-я. Есть идея!

«Какая?» – сразу с любопытством спросил сапёр.

Опять вслух болтаем.

– Погоди, Коля, под руку не лезь. Думаю я. Мысль думаю.

«Представляю, как тебе тяжело!» – ехидно, хоть и почти неслышно хихикнул он.

– Можно ведь в шкуре... – протянул я, игнорируя его подкуски. – Только как я всё это на себя нахлобучу? Непонятно... Хотя-я-я...

«Аркаш... – куда более серьёзно начал Николай, – хоть поделись своими соображениями-то, а? А то стоишь, смотришь эдак, у меня аж мурашки по спине бегают».

– Чего бы им бегать? – удивился я. – У тебя ж, в натуральном воплощении, и спины-то нет...

«Спины нет, а мурашки есть! – насупился он. – А ты лучше посоветуйся с умным человеком. А то на тебя ить смотреть жутко. Утворишь чё-нить, как я один воевать буду?»

Запереживал, вишь, – усмехнулся Зверь.

– Не дрейфь, Коля! – успокоил сапёра я. – Солдатская смекалка – наше всё! Щас увидишь, обалдеешь! – и потянулся к сиреневой силе, собирая расплывающуюся мёртвую дымку. И сквозь сосредоточенность успел услышать:

«Куда уж дальше обалдевать-то? Раз – война эта, будь она неладна! Два – мина... призрак с головой под мышкой. Теперь вот с парнишкой-оборотнем и призрачной кошкой воюю. Тут бы в себя хоть маленько прийти, понимаешь...»

А я уже шёл к автобусу. Там остались два тела, способные послужить мне в последний раз. Осталось выбрать – какое больше подойдёт. Честно говоря, я себя снова чувствовал слегка странно – будто одновременно и я всё это делаю, и, словно во сне, на себя со стороны смотрю. Натурально, с глузду бы не съехать с этим некромантством...

Подойдя ближе, я понял, что Райнера мне поднимать совсем не хочется. И дело даже не в голове, свесившейся набок из-за изодранной шеи. В конце концов, мне главное было, чтоб руки остались целы. Но то, что весь он был угваздан в ошмётках Бенеша, вызывало у меня неприятные рвотные позывы.

Ну его к египетской матери.

Отто был сравнительно чист, только что в крови, да и похрену мне на кровь, в нынешних реалиях-то. Однако я опасался, что пока он из салона выберется, весь в блевотине и говне измажется.

А что если ему велеть аккуратно вылезти?

Действительно! Чего это я туплю. Я ж теперь повелитель мертвяков. – Я нервно хихикнул и тут же одёрнул сам себя:

– Спокойно! Ещё крышей поехать нам тут не хватало!

«Правильно-правильно! – тревожно из-за спины забормотал Коля. – Не надо крышей ехать, Аркаша, это ты верно мыслишь».

Помощник, ядрёна колупайка!

Я только вздохнул и покачал головой.

Вокруг автобуса сиреневый туман стелился плотнее, и собирать его было легче. Я сгрёб его двумя горстями, сконцентрировал в кулак... и плеснул в Отто:

– Встань!

Тело мелко затряслось, поднимаясь. Руки мертвеца с лёгкостью откинули пушчонку.

– Максимально аккуратно покинь автобус. Не наступай на нечистоты.

От полученного результата я, признаться, пережил несколько неприятных секунд. Отто, по-паучьи растопырившись, влез на ближний ко мне ряд автобусных кресел, причём не на сиденья опираясь, а на металлические дуги ручек, вделанных в спинки. И, так же раскорячившись, выбрался через разбитое окно. На земле он выпрямился и встал прямо, сделавшись почти похожим на живого. Струйки дождя стекали по бледному лицу, и казалось, что бандит плачет по своей судьбе.

Поздновато встрепенулся.

Согласен, поздновато.

– Подойди вон к тем вещам, – я ткнул на ящики под деревьями. Мертвец двинулся по указанию, а я пошёл следом. Всё же неприятно было бы чувствовать его шаги позади.

Развернув сеть, я накинул Облик и принялся облачаться. Отто помогал, подчиняясь приказам и уточнениям. Однако эта сеть оказалась гораздо крупнее, чем я думал. Пришлось когтями укорачивать её до нужного размера. Получилось что-то вроде попоны. Только не конской, а такой, медвежьей. Это уже сапёр комментировал, остряк доморощенный. Потом ящики с инструментами, едой и золотом на спину примотали.

Ага, на соплях и бечёвках.

Надеюсь, на ходу не отвалятся.

Я вынул из Отто силу. Несколько секунд постояв, он рухнул в грязь. Я побаивался, что он, как Бенеш, в упыря обратится, но, по всему выходило, если вот так забрать силу из поднятого тела, оно обратно становится просто трупом. Оставлять себе вытянутую из упыря энергию было противно, и я стряхнул её в Райнера, вложив очищающий импульс. Хотел уже уйти, но любопытство вдруг заело – что будет?

Я поднялся на задние лапы – довольно высоко получилась морда, наблюдать удобно, что там в салоне.

Может, ничего особого и не случится? Лафтаки Бенеша вон сползли, да, наверное на этом и всё. Обычное заклинание чистки, мы его сто раз...

И тут тело Райнера едва ощутимо дёрнулось. Я непроизвольно отшагнул назад – и вовремя!

Когда чистке детей обучают, всегда предупреждают, что в толпе такое делать не следует. А лучше бы вовсе в душевую кабинку встать, чтоб потом за собой её ополоснуть можно было. Заклинание очищения (при всей его простоте) относится к редким, вариативность итога которых сложно вычисляется в силу микроструктурного воздействия. Может просто «смывать» – вся грязь лужей под ногами останется, а может во все стороны разбрызгать – эффект такой, словно грязная собака отряхнулась.

Вот сейчас с телом Райнера произошло второе. И мне здорово повезло, что раскинуло его не особо далеко (подозреваю, из-за того, что тканей, воспринятых структурой заклинания как «лишние» и «грязные» было очень много). В общем, в воздухе громко чавкнуло, и мягкая мёртвая плоть шматьями разлетелась во все стороны. В водительском кресле остался сидеть идеально гладкий скелет.

«Мощно, понимаешь...» – пробормотал сапёр.

А я даже не нашёлся, что сказать. Стоял обалдевши, а в голове крутилась единственная мысль – что по нынешней ситуации мне нужно как-то получше обдумывать свои действия, потому что не сдохнуть бы ненароком. Потом забрезжила вторая, здравая: а вот результаты хорошо бы записывать. И не только для себя. Потому как, если я такой уникальный, как из слов печёрского дьякона проистекало, так эти знания Отечеству пригодятся.

Придумать бы ещё, как их туда переслать.

ЗДРАВЫЕ МЫСЛИ

Дождь усилился, и капающие с чёрного медвежьего носа на грудь капли (громко так капающие) немного привели меня в чувство. Да, я всё ещё стоял на задних лапах, таращась в разбитый автобус. А надо было двигать.

К тому же вместо дождя пошёл отвратно-мокрый снег. Ну и я пошёл, удаляясь от Опель-Блитца в сторону давешней лесистой горы. Где ещё медведю прятаться, как не в лесу? Даже и белому.

...

Шёл сторожко, прислушиваясь. Если замереть и не двигаться, через некоторое время стало можно различить, что километрах в трёх что в одну сторону, что в другую, есть дороги, и по ним время от времени проходят машины. Когда лёгкие, когда грузовички, а изредка и тяжёлая техника урчит. Где техника, там и вражеские патрули должны быть – без этого никак. А на патрули выскакивать, пока я не осмотрелся, мне без надобности, правильно?

Резонно.

Решив, что торопливость нужна только при ловле блох, я выбрал полянку поглуше, сел на задницу и задумался.

То, что медведь в лесу – боевая единица знатная, это понятно. Да и магию совсем со счетов сбрасывать не надо. Она, я погляжу, пятнами-то проскакивает, заставляя всё сильнее сомневаться в истинной природности безмагических бурь. Вот были мы на фронте – с магией голяк. А теперь я сижу посреди леса – а она есть! Это что за такие совпадения?

Подозрительно?

Не то слово!

И если это всё вражьи проделки, хорошо бы разобраться, как это им удаётся: захотят – включат, захотят – выключат. Да и сомнительно мне, в самом-то деле, что захотят они полностью от прелестей использования магических сил отказаться. Это ж какой дикий перерасход энергии получится! В быту оно, может, не так и заметно, а в масштабах хотя бы армии? К примеру, тот же дизель с магическим контуром, и он же без оного – это две большие разницы, как наши техники в училище говорят. А промышленность?

Так что не верю я в отказ. В то, что ловко маскируются – в это верю.

Впрочем, пока всё это мысли праздные. Мне надо думать, как войну свою личную вести. Что, к примеру, упомянутые патрули выгрызать? Ага, по патрулю в день? Пока на медведя-людоеда, невесть как заведшегося в местных лесах, специальные охотники не приедут? А они бывают такие очень специальные. Могу и не сдюжить в одну каску.

Тут обстоятельно подумать надо.

А ещё неплохо бы берлогу присмотреть. Медведю без берлоги никак.

...

Томим разнообразными думами, сидел я довольно долго. Промок. Стало даже как-то неприятно-зябко, потому как здешний мерзкий дождь пополам со снегом, да при околонулевой температуре – это отвратительно, уверяю вас. Вот уж шесть отсырела... Придя маленько в чувство, я запустил согревающее заклинание, но вскоре сообразил, что из-за деревьев, наверное, это выглядит так, словно здесь кто-то воду в открытом котле кипятит – пар-то от меня повалил будь здоров!

Нет уж, сухой мороз в разы лучше, чем такая слякоть. Положительно надо искать укрытие. А искать, сидя на заднице – занятие бесполезное. Поэтому встал и пошёл. Но не успел как следует разойтись, как за поворотом русла небольшого ручья увидел её. И просто обомлел.

В детстве, бабушка выткала мне чудный коврик на стену, около кровати. Ей дядя Хаген книгу с картинами из венских музеев подарил, а она возьми да спроси – какая мне сильнее других нравится? А я и указал. Был там пейзаж, а на нём мельница. Со здоровенным водяным колесом, с запрудой, с дорожкой вокруг, по которой серый ослик тащил мешки с мукой, с мальчишкой, идущим следом... Вот этот пейзаж, только увеличенный так, чтоб над всей кроватью место занять, я и получил в подарок. Из тёплой цветной шерсти. Удобно, уютно и не тянет холодом от стены.

Очень мне нравилось рассматривать при мягком жёлтом свете ночника этот коврик. И я представлял себя тем мальчишкой и мечтал, что когда-нибудь приеду на эту мельницу и пройдусь по этой дорожке.

Что ж, будь осторожен в своих желаниях, ядрёна колупайка!

Я мог бы поклясться, что это была именно та мельница. Вернее, то, что от неё осталось. Старое водяное колесо уже не вертелось, вода просто бежала через выломанные створки. Но сама дамба, как и каменное основание мельницы, сохранились в целости. И, что немаловажно, я совершенно не чуял живых людей. И тропинка к мельнице, раньше заботливо выложенная камнем, уже заметно заросла травой.

Явно не последствия этой войны. Сильно раньше.

Подошёл поближе.

– Коля, ты тут?

«А чево такое?» – осторожно ответил сапёр.

– Слышь, слетай посмотри, как там?

«А чего сам? Боишься?»

– Ты здоровую осторожность с трусостью не путай. Давай, призрачная разведка – вперёд!

Я гипнотизировал тёмный проём ворот, аккуратно почёсывая когтями шею. Аккуратно – чтоб лямки и верёвки не порвать. Скинуть уже эту сбрую хотелось просто до одури. Неудобно, мокро и чешется.

Коля выплыл из-за забора, тревожно крутясь вокруг своей оси. Голова так и зыркала во все стороны. Ускоренно подплыл ко мне, отчитался: «Никого нет, уже давно. Сухо, крыс и мышей нет, только вот...»

– Что такое?

«Не могу я толком понять, но чую – опасно там, понимаешь».

– Опасно?

«Вроде... Ну... Как-то странно, что ль».

– Я имею в виду, что – опасно даже тебе? – уточнил я.

Сапёр насупился, задумчиво постукивая по голове пальцами. Открыл рот. Закрыл. Недоумённо повёл свободной рукой:

«Слушай-ка, а я ить даже не смотрел с этой стороны, понимаешь... Но неприятственно, это натурально. Может ну его? Другое место найдём?»

– Не-е-е. Теперь я сам пойду, интересно же!

ГЛАВА 8. УБЕЖИЩЕ

МЕЛЬНИЦА

Неизвестная территория, заброшенная мельница

12 января 1948 года, вскоре после полуночи

Аркадий

«Осторожней бы, а то как мы с Муркой будем, неприкаянные...» – встревожился сапёр. Но поскольку как-то остановить меня не он не мог, то остался скорбно смотреть мне вслед. А вот кошатина увязалась за мной. И если бы не её призрачность, то по извечной привычке кошачьего племени виться под ногами, вот ей-Богу, навернулся бы через неё, да со всем этим навьюченным бутором!

Перешёл через дамбу. Толстенные брёвна, камни у основания. Аккуратно уложенная кладка первого и второго этажа мельницы, даже кое-где штукатурка побеленная сохранилась. На века строили. И ещё, небось, на мага не поскупились, и как бы не на одного.

А вот левая воротина в огороженный двор выбита. Но тоже – висит на одной петле, держится, а сколько лет она уже так висит? Так-то любые постройки без людей быстро в негодность приходят. Я однажды на зимовьё набрёл, вроде как охотники его лет пять не посещали. И всё – крыша сгнила, сам сруб травой порос. А тут – держится, гляди. Значит, остатки укрепляющих заклинаний продолжают работать.

Осмотревшись в довольно просторном дворе, куда, наверное, могли бы разом заехать штук восемь телег, я решил, что дом мне гораздо интереснее, чем заброшенная мельница. Непривычного мне вида, он смотрел в сторону ворот большим двухэтажным фасадом, украшенным по обоим этажам и даже по чердачной части резными балконами и галерейками. В стенах виднелось множество крюков – не иначе, раньше на них что-нибудь сушиться развешивали. Веники, я не знаю. Или, скажем, лук?

Нижний этаж, казалось, был рассчитан на столетия – выложен из больших каменных блоков, скреплённых строительным раствором. Второй этаж и чердак были облицованы дощатой обшивкой (а уж что там внутри, не знаю, от этих европ можно и глину ожидать). Но монументально, что тут скажешь!

Двускатная крыша, крытая деревом, выступала со всех видимых мне сторон большими свесами – надо полагать, чтобы получше защищать стены от всяческой непогоды. А вот зачем по крыше в разных местах были разложены массивные камни, я ума не приложу. Никогда такого не видел.

Ладно, внутрь пойдём?

Конечно! Зря ли мы сюда припёрлись!

Крыльцо соединялось с нижним рядом галереек – тоже с резными столбиками и с крюками в стене.

Как и сказал сапёр, внутри было на удивление сухо, хоть и пыльно.

Обойдя первый этаж дома, я понял, что видел до некоторой степени похожие усадьбы во время поездок с отцом по Сибири. А потом читал, что на Русском Севере тоже подобные строят – не дома даже, а целые комплексы, в которых под одной общей крышей и жилые, и хозяйственные помещения, и даже двор с колодцем и всякими нуждами. В таком доме, не выходя, можно несколько самых суровых месяцев зимы пережить. В этих местах зимы, как я уже успел убедиться, были не такими лютыми и снежными, зато промозглыми – тоже, поди, людям лишний раз неохота было нос на улицу высовывать.

Но внутреннее устройство, само собой, немножко отличалось.

К примеру, ни в одном русском доме не видал я очага. Не камина, какие иногда ставят в охотничьих домиках для быстрого нагрева комнаты (или даже в обычных усадьбах любители полюбоваться на открытый огонь), а именно очага, на котором полагалось готовить, судя по многочисленным крюкам и всяким железным штукам. Печки в сибирских домах тоже посерьёзнее. Хотя, для местной слякоти, наверное, и этих хватает. Рядом с очагом и печью, к моей радости, лежали когда-то заготовленные дрова.

Однако, натуральным образом топить я бы воздержался. Пока обстановку вокруг не разведаю, во всяком случае. А согреть помещение я и так сейчас смогу.

Две комнаты, выходящие на галерейки, очевидно, когда-то были жилыми (спальня и столовая). Боком к ним, почти в середине дома, располагалась длинная кухня. Дальше к ней примыкал большой крытый двор (наверное, он назывался как-то по-другому, я не в курсе), а в самой дальней от входа части дома шли стойла для скотины, курятник, сараи...

По узкой лестнице, уходящей на верхний этаж, в медвежьем виде я не рискнул подниматься. Впрочем, достаточно того, что я увидел. Здесь давным-давно никого не было. Лет десять или больше. И что очень странно – всё осталось так, словно хозяин просто ушёл. Ничего не растащили ничьи завидущие ручки. Вот, к примеру, кувшин на полке. Вроде простенький, а какая роспись по нему синими полосками! Красиво. И что, никто не позарился?

Я вернулся в кухню, огляделся. Мебель кой-какая – старая, тяжёлая. Ну. Лавки там, табуреты, стол. А вот чувства опасности не было.

Выбрав показавшимся мне подходящим угол, я осторожно сел на задницу и когтем подцепил шнурки на пузе. Надо как-то самому учиться надевать и снимать эту сбрую. Не вечно же меня трупы будут сопровождать? Если аккуратненько развяза-а-а...

Шнурок лопнул, и ящики рухнули на каменные плиты пола под возмущённый мяв кошки. Мурка заполошно поскакала по полкам и наверняка бы все горшки-плошки, расставленные на них, перебила, если б не была бесплотной.

Вот ничего же этой призрачной кошатине не будет! Ан нет, привычка – вторая натура. Фыркнув на её выкрутасы, я пошевелил плечами, и маскировочная попона сползла на пол. Ух ты, сам справился. Растём над собой!

– Коля-я-я! Иди сюда, нормально всё! – крикнул я, надеясь, что сапёр услышит мой рёв сквозь неприкрытые двери. Кстати, надо бы их как раз-таки прикрыть и помещение нагреть. Кухню, к примеру. Или спальню, наоборот. В комнатах, вроде, кровать была? Хотя она, верно, промёрзшая сейчас. Ладно, раз собрался перекусить, начну с кухни.

Я скинул шкуру, оставив пока согревающее заклинание и (на всякий случай) общий щит. Сразу пробежался на второй этаж – оглядеться. К своему изумлению, вместо основательных спален увидел две явно временные, летние, а всю остальную площадь занимали какие-то кладовки. Надо же... А как же – всё тепло поднимается наверх? Или там у них совсем не утеплено? Да, собственно, и хрен бы с ними.

Обосноваться на ночлег решил внизу, в хозяйской спальне, а посидеть пока в кухне. Большим согревающим заклинанием прошёлся по помещению, камни очага отдельно разогрел поконкретнее. Раскалил, можно сказать. Чем не камин получился, в самом деле? Жар идёт, а дыма нет. Спаленкой решил попозже заняться. Не знаю, как их смешная кафельная печка среагирует на разогрев – а вдруг да полопается вся? Так что перед сном просто по помещению теплом пройдусь, а сейчас лучше дёргаться не буду и спокойно поем.

Порылся в ящике с припасами. Часть банок от тряски и кидания ящиков туда-сюда ободралась от этикеток, взял наугад первую попавшуюся, сухари распаковал.

В помещении постепенно становилось почти уютно. Я кинул на кухонный стол очищающее заклинание (сколько раз оно меня уже выручает!). Сообразив, что опять остался без ножа (и вообще без личных вещей с этим бегством), когтем вскрыл консерву (как оказалось, с острой маринованной рыбой) и устроился за столом. Да, ложки опять нет. Наверное, где-нибудь в доме есть столовые приборы, но прямо сейчас идти искать было жуть как лениво. И сухарём обойдусь.

Так что сидел, макал сухарики в томатный соус, иногда подцепляя кусок рыбины. Вкусно, ничё так. Но постоянно такое есть – увольте. Мне бы каши с тушняком... или лучше борщечка рубануть... Да со сметаной!

Размечтался.

ХОЗЯИН

– У-у-у-у! Поди вон, жалкий во-ор! – вдруг проорали с подвыванием на дойче, я чуть не поперхнулся.

И в спину мне табуреткой бросили! Оригинальная встреча. Спасибо, я щит не снял.

А сапёр говорил, никого нет. Да и я никого не чуял. Вообще никого!

– Ты, мил человек, есть-пить предложи, потом в баню своди, а потом уже взашей гони, – вольно переложил я старые сказки, выскребая сухарём соус из банки.

Путь только мне эта местная Баба-Яга покажется, уж найду чем удивить, ядрёна колупайка! Ишь! Табуретками кидаться!

– Иди-и-и прочь! – не унимался голос, перекатываясь под потолком из угла в угол. Вовсе не так, как Коля со мной разговаривает! Тут, могу поручиться, этот вой любое живое существо услышит, а не только как я, с особыми способностями. Такую беседу хрен бы я от особиста скрыл.

И, кстати, по-моему, голос мужской, а не женский.

– Да ты поясни – почему, дядя? Я, может, и уважу. Только посплю маленько, да и пойду, если уж ты такой неприветливый.

Я ж серьёзно. Не хочу тащиться уже никуда.

Голос, правда, орал с подвыванием, но на пробу заткнув уши, я с изумлением понял, что реально смогу спать тут. Просто беруши сделаю, и как-нибудь от самолетающей мебели сберегусь. Да хоть бы побольше щит поставлю, чтоб летучие табуретки меня не цепляли – и всё!

Я брякнул пустой жестянкой, развернулся на лавке, поймал за ножку очередную норовившую меня стукнуть табуретку, поставил её на пол и сел сверху.

– Надоел, дядя! Я не вор. Неужели непонятно? И ещё. Я тебя не чую. А вот – слышу. Призрак? Привидение? Может, водяной? Встречать не приходилось, думал, сказки всё. Но мало ли чего на свете не увидишь. Показался бы, вдруг я напугаюсь и убегу? – попытался я образумить местную нечисть. – Не придётся мебелью швыряться.

Из стены рядом с печью проявился толстый и лысый как колено мужик. Длинный светлый фартук, привычка руки отряхивать – как пить дать, мельник! У деда знакомый был, ездили как-то, так он тоже постоянно так делал. Только у нашего знакомца не на запруде мельница стояла, а на хорошем таком ручье. Да не одна, а каскадом сразу семь штук – считай, мельничный заводик.

Впрочем, отвлёкся я.

Призрак неторопливо приблизился – как будто бы шёл, а ноги-то пола не касаются! – облетел меня кругом, рассматривая, потом махнул ладонью, и второй валяющийся табурет взлетел и утвердился на полу напротив меня. «Сел»:

– Ты что, совсем меня не боишься?

– А чего мне тебя бояться? – хмыкнул я. – Представляешь, как тебе повезло (или, наоборот, не повезло?) – я некромант. Некоторые тут думают, что из Румынии, но сразу скажу: нет.

На слове «некромант» привидение слегка дёрнулось, но осталось на месте. Силён духом мельник.

– Вот прямо некромант? – спросил он с недоверчивым прищуром.

«Некромант, некромант, можешь не сомневаться, понимаешь!» – сурово заявил Коля, выступая из стены. Ну вот, а говорил – страшно! Он деловито уселся на лавку, всем своим видом демонстрируя, что со мной заодно и тоже просто так не уйдёт. В довершение откуда-то с верхних полок спрыгнула Мурка и сразу пристроилась Коле под бок, обернув хвост вокруг ног и презрительно обозревая странную беседу.

Хотя какая она странная? Мне матушка давала читать про Алису и её похождения в Зазеркалье, так тамошнее чаепитие, по количеству абсурда и «невозможности», лично по-моему, до наших посиделок и близко не дотягивало.

– Ух ты! Настоящие призраки! – удивился мельник.

«А сам-то!» – не остался в долгу сапёр.

Обоим им нисколько не мешало, что один разговаривал во внешнем плане и на дойче, а другой – во внутреннем и по-русски. Оба друг друга прекрасно слышали и понимали. Как так, интересно? Вопросов всё больше и больше.

Ответы бы мне кто-нибудь озвучил.

Ага, раскатал губу Аркаша!

Благо она у медведей знатная, – не полез за словом в карман я.

Мы с медведем дружно фыркнули, на что мельник ещё более подозрительно впился в меня своими глазёнками:

– Я, между прочим местная достопримечательность! Ко мне по первости-то народ толпами ходил! Как на экскурсию!

Обиделся, никак?

«И что? И где они все?» – не проникся сочувствием сапёр.

– Ну не знаю, – развёл руками «достопримечательность», – устали, наверное. Это ж пятнадцать лет назад было! Или сильно забоялись. Может я, и впрямь, тетиву перетянул*...

*Перетянуть тетиву лука – в немецком аналог русского выражения «перегнуть палку» или «переборщить».

Не знаю, чего уж он там перетянул или недотянул, а мне после еды страсть как спать захотелось. После буду со странностями разбираться. Пришлось напомнить о себе:

– Так что, дашь переночевать?

– Да ночуйте, – после недолгой паузы произнёс мельник. Лицо его отражало некую усиленную умственную деятельность, и наконец он выдал: – Кошка у вас. Кошка, даже призрачная, с плохими людьми... и призраками, да... водиться не будет.

– Ну спасибо, дорогой хозяин, – только и нашёлся что сказать я и пошёл устраивать себе постель. Хватит на сегодня разговоров.

НОЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ

Направился я в комнату, в которой, кажись, мелькала кровать. Заценил, что не такая уж она и пыльная – верхнее покрывало сдёрнул. Неизвестно, в каком состоянии сама постель – в том смысле, что не расползётся ли она подо мной на лоскуты?

Очищающим заклинанием прошёлся – вроде и не полетело никакой грязи? Может, тут после смерти мельника перестелили всё? Кто его знает... Жаром помещение нагрел, сапоги скинул, а на большее сил уж не хватило. Упал, как подрубленный.

Проснулся последи ночи от... вы не поверите! От разговоров двух призраков, которые трепались «за жисть» в соседней комнате, которую я назвал столовой, а мельник, может быть, почитал гостиной.

– Как же я скучаю по простым вещам! По вкусу кофе, свежего хлеба, по ощущению холодной воды, когда утром умываешься... По ласковому ветерку... По женским... именно жены!.. – поправился мельник, – объятиям. Ие-эх! Ты вон хоть покурить можешь...

Сапёр кивал, придерживая голову, которая опять синевато чадила призрачной цигаркой.

– Ой, мы вас разбудили! – прижал руку к груди мельник, завидев меня в проёме двери. – Прощенья просим, господин некромант.

– Да ладно... Покажите мне лучше, где тут у вас «удобства». Не по углам же мне метки ставить...

– А! – понял он. – Идёмте, идёмте!

Потом я понял, что после всех приключений жрать хочу сильнее, чем спать. Именно жрать! Чего у меня за прошедший день из еды было? Банка рыбных консервов и пара сухарей! Я из-за этого дьякона даже позавтракать питательной кашкой не успел.

С подсказками хозяина всё пошло веселее. Он показал мне, в каком шкафу котелки, где посуда, кружки-ложки... Заварки мельник никогда не держал, зато у него нашлась плотно запакованная жестянка с кофе, и он оказался вполне ещё годен!

Я сходил к ручью выше запруды, набрал чистой воды. Нагрел её по-простому, маленьким ильиным огнём. Разводить огонь всё ещё казалось мне несусветной демаскирующей глупостью.

В ящике нашёл пару банок тушёнки, вскрыл. Добавил к натюрморту сухарей. А жизнь-то налаживается!

Орудуя вилкой (в отношении узкой банки и твёрдой тушёнки это куда ловчее, чем сухарь!), спросил мельника:

– Послушайте... Как ваше имя, мы не представлены?

– Мюллер, – кивнул мельник.

– Аркадий, – кивнул в ответ я. – Герр Мюллер, а почему вы не там? – я ткнул пальцем вверх, – или, простите, не там? – палец вниз. – Раз по своим скучаете?

– А кто меня похоронит? – мельник нахмурился и нервно залетал по кухне. – Как утоп, так и лежу там! Надо похоронить! Крест поставить, или хоть камень какой! Я что – русал некрещённый? Я человек! Я в церковь каждое воскресение ходил! Каждое! Я хороший человек был! Я даже на приют деньги жертвовал! И сиротам! А они тело достать не могут! Холодно им! Глубоко! Как так можно? И не стыдно?..

Видимо тема для мельника была очень болезненная. Настолько, что он вскочил и ушёл сквозь стену. Ходил там, громко бурчал и чем-то звенел.

Вот ещё вопрос – как он на материальные предметы воздействует, между прочим?

Действительно, непонятно.

– Коль, ты это, когда он вернётся, поспрошай его, пусть тебя всяким штукам поучит, – предложил я сапёру. – Вещи двигать. Вслух говорить, а?

«Я про другое думаю. Давай поможем человеку? Я же вижу – не врёт, нормальным человеком был, а его бросили», – внезапно сказал сапёр.

– И как ты это себе представляешь? – я аж кружку от удивления на стол поставил.

ГЛАВА 9. МЕЛЬНИК И ПРОФЕССОР

ГЛАВНОЕ – ВОВРЕМЯ РАЗДАТЬ УКАЗАНИЯ

Неизвестная территория, заброшенная мельница

12 января 1948 года, три часа ночи

Аркадий

Кружка исходила ароматом кофе. Кошка, по извечной любопытственной манере их племени, нагнулась, понюхала (или сделала вид что нюхает) поднимающийся пар, фыркнула и ушла куда-то за стену.

«А чего представлять? Ты ж белый медведь, достанем косточки да и похороним тут вон неподалёку. Я там хорошее место видел, спокойное, для могилки самое то», – словно о деле решённом сказал Коля.

– Здорово ты придумал! Молодец! – ехидно похвалил я его. – А главное, кто это «мы»? Нырять, кости вытаскивать, хоронить кто будет? Мы? Или таки я?

То что идея была на самом-то деле хорошая, богоугодная даже, я сразу понял. Но удержаться не смог. А что? Ему меня подкалывать постоянно можно, а мне нет?

– Ладно, зови его, поговорим, – махнул я рукой и тут же передумал: – Или нет, сам с ним договаривайся, а я спать буду! Три часа ночи! Вы, призраки, со своей потусторонней жизнью вообще ошалели, не соображаете, что живым высыпаться надо. Так что над ухом у меня до утра не орать! Взяли моду... И деликатно поговори. Аккуратно там, а то, может, он против? За столько лет-то и привыкнуть к его состоянию можно.

«Не, погоди... – попытался отмазаться Коля, – я ж не того... Нырять-то ж не я буду, понимаешь! Некромант-то у нас кто?»

– А ты и рад всё на меня свалить! – притворно нахмурился я. – И вообще, армейскую присказку слыхал? Инициатива наказуема исполнением инициатором. Предложил – исполняешь. Хотя бы в части договорённости.

Коля вздохнул и, тихо бурча под нос, удалился в стену.

А я обратно завалился спать. Ноги буквально подламывались. Сил не было даже чтоб второй раз согревающим заклинанием пройтись.

– Ай, пойдёт пока, – пробормотал я под нос и отрубился.

Часа через три я понял сквозь сон, что стало как-то шибко уж свежо. Но глаза категорически не хотели открываться. Плюнув на это дело, я прямо во сне принял Облик, отметив чуть скрипнувшую, но устоявшую под новым весом кровать, и провалился обратно в сон.

Вот почему-то меня совершенно не волновало, что я сплю на территории, занятой врагом. На проклятой мельнице! Спать хотелось, и всё тут.

ПРЕПИРАТЕЛЬСТВА

Разбудило меня солнце, ярко бьющее в окно. Ого! Часов десять, поди. Неслабо даванул. Я мягко, по-звериному стёк на пол, потянулся и понял, что прямо напротив из стены по грудь торчит привидение мельника. И судя по вытаращенным глазам, пребывает в совершенном изумлении.

– Простите, это как?

– Чего как? – сварливо спросил я. Вроде выспался, а как представил, что если сапёр с этим чудиком не договорился, то опять куда-то переться, потом ещё лагерь обустраивать... А мне эта мельница прямиком из бабушкиного ковра очень нравилась.

– Некромант не может быть оборотнем! Это категорически исключено! – взволнованно заявил мельник, выступая из стены и совершая руками хаотические нервозные движения. – Я знаю!

– Обалдеть заявочки! – Я смачно, по-медвежьи зевнул и усмехнулся: – Значит, тебе меня бояться нечего – меня же нет! – снял Облик, взял котелок и пошёл к ручью.

Кажется, погода решила вспомнить, что на дворе зима. С неба сыпал меленький снежок, для разнообразия сухой. Красота!

Я поймал себя на мысли, что совсем не испытываю дискомфорта от холода. Под утро только в медведя перекинулся, когда дом остыл, а тут стою в армейских штанах, да в исподней рубахе – и абсолютно комфортно. Восстановился, что ли? Отдохнул, энергетический баланс выровнял? Опять сплошь вопросы. Учебник бы мне какой по некромантии найти, хотя бы для общего понимания происходящего внутри меня. Правильно ведь тот дьякон сказал: у некромантов всё немного по-другому.

Узнать бы – как?

Да-а-а... Мечты-мечты.

Умылся, набрал воды и вернулся в дом.

Дверь на сей раз прикрыл как следует, без дураков. Смысел мне улицу топить, правильно?

– Эх, размахнись рука! – я пустил по дому гулять тепловое заклинание, а сам устроился в столовой, рассудив, что выходить в кухню ради того, чтоб согреть котелок малым ильиным огнём – пустая трата сил и напрасное хождение.

Приметил себе, фиксируя уже отчётливо, а не мимоходом да суетно: вот, опять же, простые бытовые и технические заклинания насколько легче даваться стали! И стоять мне теперь не надо, чтоб согреться – даже на бегу могу. И домину вон какую одним махом в состояние жилого тепла привёл. Силушек ощутимо прибавилось!

И так я обрадовался, что чуть котелок от усердия не прожёг.

– Да ядрёна колупайка! – я бросился отливать кипяток в турку и заваривать кофе, приговаривая: – Та-а-ак, аккура-а-атненько, чш-чш-чш...

Такого счастья, чтоб постоянно выкипало и подгорало, мне тоже не нать! Прибавилось силы – нужно учиться контролировать. А то буду каждый раз как из пушки по воробьям, в самом деле...

Я поддерживал в турке нужную температуру, рассуждая сам в себе: может, я такой специальный белый медведь, что только для заграниц выведен? Вроде как на Родине – слабак, а тут, смотри-ка, расту над собой, да прям стремительно. М-да...

– А я говорю, что твой безголовый – брехун! – разразился за плечом мельник.

Я чуть турку на колени себе не выплеснул, рыкнул на него сердито – а ему хоть бы хрен! Мечется под потолком из угла в угол, пыхтит, шипит:

– В конце концов, я дипломированный профессор Мюнхенской магической академии, а не какой-нибудь невежда!

Внезапно!

– Стоп! – попытался притормозить его я. – Так ты мельник или профессор? Ты уж определись!

– А что, нельзя на старости лет уйти из академии и стать мельником? В конце концов, это отцово наследие! Так что я-то не брехун, не то что некоторые! Допивай свой кофе и вали на все четыре стороны! Слышишь?!

– Вот ты надутая зануда! Так и сделаю! Слушать твоё гундение... Не удивительно, что сюда никто не заходит!

Но дать заносчивому немцу щелчка хотелось. Хоть он и призрак. Пусть сидит тут потом, сам на себя пучится.

Я вышел на крыльцо и обратился к Зверю: Есть тут какие зверушки?

Всё-таки он с нюхом и слухом пользовался гораздо более органично, чем я. Так-то почти всё слышать даже на километр вокруг, да ещё и обонять – это с глузду съехать запросто. Не приспособлена человеческая психика для этого.

Рыб в запруде несколько. И во-о-он там кролики, – рука сама по себе ткнула куда-то вправо, точнее обозначив направление синим когтём.

Поймаем?

Давай.

Я, сопровождаемый злорадной улыбкой мельника, неторопливо вышел со двора мельницы. Накинул шкуру... И-е-е-ех! Давненько в Облике не охотился! В общем, у кроликов шансов не было совсем.

И, кстати, а чего они тут такие совсем не пуганные? Что, волков да лис совсем нет? Да хоть завалящая сова?

Просто кролики – совсем тупые создания.

Впрочем, нам это только на руку.

ТАНЦЫ С КРОЛИКАМИ

Вскоре, весьма довольный собой, я притрусил обратно на мельницу с двумя кроликами в пасти.

Можно было и больше, но просто неудобно тащить. Да и заморачиваться, как хранить, чтобы мясо не попортилось...

Перед входом снял Облик и, перехватив добычу, зашёл в комнату.

– Что, великий некромант решил перед уходом крольчатинки поесть? – глумливо спросил мельник.

А вот сапёр прямо расплылся в предвкушающей улыбке. И то, что голова при этом лежала на столе рядом с сидящим призраком совершенно не мешало.

Я вообще потихоньку привыкал к странностям. Ах, курит сапёр отрубленной головой? И что! И табак призрачный у него вообще никогда не кончается? Индифферентно мне!

– Ага, поесть надо, а то впереди дорога долгая, – нахально ответил я. – Эй, хозяин, тащи-ка котелок побольше!

– А не сильно ты обнаглел медведь-некромант-обманщик? – мельник скрестил на груди руки.

– Не-а, в самый раз.

Моё поведение обескуражило его и поставило в тупик одновременно. Мельник ушёл в стену, и вернувшись в дверь, поставил на стол медный котёл. Нормальный такой, литров на пять.

– Ну что ж, на похлёбку подойдёт, – принял посудину я. – А пока мы будем варить – гвоздь номера! – Я зачерпнул сирени и влил в одну кроличью тушку. – Танцуй!

И она, проколотая медвежьими зубами, с болтающейся сломанной головой – дёрнулась, вскочила на задние лапы и попыталась изобразить танец. Выходило не особо, и я прокомментировал:

– Плоховато в ваших лесах обучение кроликов танцам поставлено.

Сделав пару нелепых па, трупик шлёпнулся со стола под ноги мельнику и продолжил подпрыгивать и дёргаться.

– Мать, Пресвятая Богородица! Защити, сохрани, раба твоего! – пробормотал мельник, глядя на эти телодвижения.

– Хватит! – велел дохлому кролику я. – Иди в лес и умри окончательно.

Трупик уже гораздо лучше уковылял из комнаты. Так-то кролики к танцам не расположены. Тем более мёртвые.

Почувствовав, что он удалился метров на пятьдесят, я на всякий случай вытянул из него всю сирень. Мне тут ещё кроликов-упырей не хватало!

НЕЛЬЗЯ ОТРИЦАТЬ ОЧЕВИДНОЕ

– Ты некромант! – мельник обвиняющее ткнул в меня пальцем. – И оборотень!

«А тебе что говорили? – потрясая кулаком, высунулся из стены Коля. – Именно оборотень и некромант, понимаешь. Какие-то ещё претензии?»

– Но это же невозможно! – возопил мельник.

– Ничем не могу помочь, – пожал плечами я и, выпустив когти, принялся разделывать вторую кроличью тушку.

Мельник выкрикнул нечто невнятное и метнулся сквозь пол куда-то вглубь мельницы. Вернувшись через минуту (опять в двери) он грохнул на стол здоровенный фолиант.

– Так неудобно! – пожаловался он. – Я-то сквозь стены и двери прохожу, а вещи нет. По-первости очень раздражало! Кхм! Теперь по пунктам! –тут он заложил руки за спину и принялся прохаживать туда-сюда по комнате.

Я подготавливал кролика к варке (подробности описывать не буду, некоторым барышням такое совсем не нравится) и поглядывал на мельника.

Вот теперь он действительно напоминал какого-нибудь профессора. У нас так преподаватель математики любил лекции читать. Ходит, говорит, а потом пулемётной очередью мелом по доске «тук-тук-тук-тук», формулы пишет. И не дай Бог не успеешь записать. Вот и тут. Я прям сразу в его профессорство поверил. Ну а дальше... Профессору досталось наследство и решил стать мельником... ага. А потом утоп. С кем не бывает? А потом привидением стал. Чего? Дело-то житейское.

– Ты оборотень, – обвиняюще ткнул он в меня пальцем.

Я кивнул.

– Любой оборотень – это максимальная квинтэссенция жизненных сил в магической природе. Сублимированная жизнь как она есть, концентрат.

– Как по учебнику, – пробормотал я, деля кролика на куски для более удобной укладки в котёл.

– Второе. Ты же некромант. Так?

Я второй раз кивнул.

– Кстати, что ты со вторым кроликом делать будешь? Мне одной демонстрации хватило за глаза.

– А что, нет желания посмотреть, как голем из мяса выполняет акробатические упражнения? – ехидно спросил я и полюбовавшись, как привидение перекашивает, успокоил его: – Да съем, съем. Я же сразу котёл попросил.

Мельник возмущённо попыхтел, нарезая круги под потолком и выдал:

– Так! Сбил ты меня с этим кроликом!

– Я?

– А кто?! Иди котелок помой. И мне не мешай, я думать буду.

Вот же, как бабуля говорила – деловая колбаса! А котелок-то помыть и вправду надо, в пыли весь.

И вообще, с чем кролика готовить будем? У нас кроме соли и нет ничего.

Жир из тушёнки, – прикинул я. – В лесочке против ворот я можжевельник видел. И что-то на иван-чай похожее.

Так он же пожухлый весь. Зима на дворе.

Ты спросил, я ответил.

А там сбоку от очага какие-то травяные веники висят.

Я тебя умоляю! Этим веникам по пятнадцать лет! Там одни палки в лучшем случае остались. Наварим щас, будем потом за каждым кустом присаживаться. А лопухов сейчас нет, между прочим!

Может, быстренько по лесочку пронесёмся?

В общем, помыл я котёл, чистой воды набрал и дал кружок вокруг мельницы. Можжевельник при ближайшем рассмотрении оказался не совсем таким, как привычный мне сибирский, да и пах сильно горчее. Ну его, – решили мы со Зверем. Иван-чай стоял совсем пожелтевший и аппетита не вызывал. Высохший на корню тысячелистник тоже пах слишком горько. Зато нашли несколько кустов дикой смородины, на некоторых веточках держались не облетевшие с осени листья и даже ягоды.

Уж лучше это, чем пожухлый иван-чай.

Вернувшись с котлом воды и горстью сухого смородинового листа, я был встречен насупленным взглядом мельника:

– И что там у тебя?

– Приправа, – усмехнулся я.

Он посмотрел на мои находки, и брови его полезли на лоб:

– Ты хочешь это есть?

– А есть предложения лучше?

– Пошли! – он метнулся в стену, но тут же высунул голову обратно и пояснил: – На кухню!

Пока я обходил стены, он уже зарылся в один из кухонных шкафов, бурча:

– Совсем люди одичали! Разве это травки? Ворох пожухлых жёлтых листьев! Вот! – в мою сторону полетела небольшая стеклянная банка, которую я едва успел подхватить.

– Эй-эй! Аккуратнее! Это ж стекло!

– Ах, я забыл, действительно, – мельник слегка смутился и откашлялся, оправляя куртку. – Это чёрный перец. Банка была плотно закрыта. Возможно, он ещё не совсем выдохся. У меня был ещё тмин и сушёный лук, но...

Лук действительно выглядел подозрительно, и мы его выкинули. А тмин и перец рискнули добавить в воду. Я сложил туда же куски кролика и установил котелок на железную подставку, расположив руки с двух сторон, словно охватывая его на небольшом расстоянии от стенок – так удобнее энергию передавать. Ну-с, попробуем. До сих пор я только небольшие объёмы нагревал.

Уже совсем скоро котелок забурлил. Не может быть, етитская сила! Кипит!

А я всё ещё не чувствовал уменьшения запаса сил. Вот ни на полстолечки! Может, всё-таки я «заграничный мишка»?

Обидно будет, если так.

Н-да-а-а... Тут, значит, сильномогучий маг... да пусть хоть самый стандартный!.. а дома – слабосилок?

Мельник, наблюдая за моими действиями, всё больше начинал нервничать и булькать, почти как мой котёл.

– Смотри сюда, невозможный оборотень-некромант! – он подтолкнул по столу ко мне свой фолиант. – Смотри на эту диаграмму!

– Чш-чш-чш! – зашипел я предупредительно и отгородился локтем от книжищи – свернёт мне щас варево, обидно будет. Кролик, специи эти, будь они неладны, смородиновые листики, которые мы со Зверем всё-таки решили добавить... – Не делать резких движений, герр Мюллер! Чего там, ну?

На картинке была стандартная круговая диаграмма противоположностей. Ну там – огонь-вода, воздух-земля и, конечно же, жизнь-смерть.

– И что? – пожал я плечами. – Ничего нового не вижу.

– Да что ж такое! – воздел руки к потолку мельник, совершил вокруг меня, бдительно стерегущего котелок, круговой забег и принялся тыкать в какие-то сноски под диаграммой: – Аркадий, я прошу внимания! Что будет, если смешать воду и огонь? Отвечай?

– Это экзамен? – удивился я.

– Не перебивай меня, я должен знать уровень твоего образования! Ты понимаешь, что если ты сможешь действительно похоронить меня, я умру, так и не узнав такую научную тайну!

– И что, не хоронить? – хмыкнул я.

– Что ты, Господи! Конечно хоронить!!! Но вначале позволь мне разобраться, иначе я не прощу себе... – Он помолчал. – А заодно, возможно, смогу помочь тебе. Такой феномен! Так вот! Вернёмся к вопросу, что если смешать огонь и воду?

– Фигня вопрос! Пар будет. Раскалённый пар!

– Ответ дилетанта! – порицающе ткнул в меня пальцем мельник. – Если огня будет достаточно много, он начнёт поддерживать горение именно водой! А вода в свою очередь и есть продукт горения водорода! – Он снова принялся мерять шагами комнату.

– И что мне это даст?

– А то, что ранее считалось, что именно пару жизнь-смерть в одном субъекте невозможно смешать! Понятно, что в чистой природе эти два компонента спокойно переходят в друг друга и взаимоподдерживают один другой. Но! Не в одном человеке. И не единомоментно! Однако же мы не можем игнорировать фактическое наличие тебя... – он забормотал себе под нос, взлетел повыше и принялся чертить что-то на побеленной стене под потолком.

Похоже, профессор окончательно вытеснил в призраке мельника.

ГЛАВА 10. ПЕРВЫЙ ПАРТИЗАНСКИЙ ДЕНЬ

ПЕРВОСТЕПЕННАЯ ЗАДАЧА

Неизвестная территория, заброшенная мельница

12 января 1948 года, вскоре после полуночи

Аркадий

Царапал профессор под потолком довольно долго. Иногда сердился, шкрябал там, зачёркивал, так что меловая пыль летела во все стороны. Хорошо, я крышку от котла нашёл, иначе была бы у меня питательная похлёбка с мелом.

Кролик в общих чертах сварился (так-то, я ж медведь, могу и полусырое, а в случае нужды и вовсе сырое съесть, но предпочитаю человеческие варианты готовки). Я оттащил стол чуть в сторону, чтоб профессор меня своей учёностью не посыпал, кинул за неимением крупы в горячий бульон пару горстей сухарей и с удовольствием принялся за еду.

Коля одобрительно поглядывал на меня, сидя на диванчике в углу и дымя своей цигаркой, но с разговорами не лез – то ли считая, что к столу это не особо уместно, то ли опасаясь сбить профессора с умной мысли.

– Так! – подпрыгнул вдруг Мюллер, упирая руки в боки. – Аркадий! Слушай внимательно! – Обращался он ко мне уже по-панибратски. Оно как-то само собой вышло, пока всё утро ругались и препирались, перешли на «ты», да так и остались. – Твоя первостепенная задача на сегодня: привести сюда священника из Зибенхиртена.

– Откуда? – я чуть котелок со стола не уронил. – Из «Семи пастухов»*?

*Буквальный перевод названия.

– Да-да, из Зибенхиртена. Я тебе на карте потом покажу.

– Ага! У тебя и карта есть? – Так-то вещь в партизанском хозяйстве полезная.

– У меня многое что есть! – важно надулся профессор и тут же с недоумением спустился ко мне из-под потолка: – Ну и чего сидим?

– Моя первостепенная задача – съесть вот это, – я кивнул на тушёного кролика. – И желательно не отравиться.

– Хм. А что, ты настолько плохо готовишь?

– Я нормально готовлю! Если есть из чего. Мало ли чего там в твоих древних приправах... Всё, иди тащи карту и не отвлекай! Быстрее съем – быстрее пойду.

Самое забавное, что невзирая на пожухлость смородиновых листьев и сомнительную ценность приправ, тушёный кролик получился вкусным. Или мне с голодухи так показалось. Съел всё, выпил бульон и косточки разгрыз.

Очищением по рукам прошёлся, по столу тоже:

– Так, давай показывай, где там эти пастухи? – спросил я мельника, нетерпеливо прохаживающегося около стола с картой в руках.

Николай тоже придвинулся поближе, бормоча о мудрёности местных названий.

– Зи-бен-хир-тен! – по слогам произнёс мельник, назидательно глядя на него. – Вот тут, смотрите... Ты, небось, и в картах-то не разбираешься? – с внезапным недоверием посмотрел он меня. И ещё поморщился так, морда прозрачная!

– Нет ты посмотри, сколько спеси! – возмутился я. – Может, тебя по башке стукнуть, чтоб она вспомнила, как с людьми вежливо разговаривать?

– И как ты это сделаешь, продемонстрируй! – этот гад даже наклонился, чтоб мне удобно было.

– Ха! Я достану твои косточки – а я достану, не изволь сомневаться! – и с наслаждением поиграю с твоей черепушкой в футбол! – сердито прошипел я ему прямо в круглую рожу.

«Так его, Аркадий, – одобрил Коля, – не давай спуску!»

Профессор обескураженно поправил воротник рубашки:

– Да. Вынужден признать, был не прав! Кхм. В природной смекалке тебе не откажешь. Давай начнём сначала, – примирительно склонил голову вбок он. – Ты знаешь картографическую грамоту?

– Учён, – всё ещё сердито ответил я.

– Вот и славно, – примиряюще сказал Мюллер, расселил на столе карту и, тыкая мне в неё пальцем, принялся пояснять, куда ж я попал.

Пункт первый, поразивший меня до глубины души – мы уже не в Моравии! А вовсе даже в Нижней Австрии!!! Лес, именуемый Клостервальд. До Вены каких-то сорок-сорок пять километров! Вот не могу я привыкнуть к мелкашечным европейским расстояниям, ядрёна колупайка.

Маленько отдышавшись и приняв этот факт, я понял, что попал действительно хорошо. И это уже, если что, не ирония.

Так-то Великая Германская империя прям почти вся распахана. Навоевал бы я тут медведем в чистом поле-то, ага. А вокруг лесочка, в котором была мельница, на расстоянии десяти километров – ещё несколько куп леса. Гордо названные на карте «лесными массивами». Тут мы с сапёром, естественно, обменялись понимающими усмешками.

Не видали вы, дойчи, правильной тайги!

Но даже такой хилый лес – лучше, чем никакого. До указанного посёлка было приблизительно три километра, рукой подать.

– Ладно, дядя. Я пошёл. Хотя нет, стоп! Как зовут-то твоего священника? А то нужный, может, помер уже!

– Найн! Не помер! Не помер! Я бы почувствовал! Он на двадцать лет моложе меня! – Мюллер заметался под потолком. – Его звали Максимилиан, а фамилия... фамилия... – Глаза мельника вдруг расширились. – Господи Боже, я совсем забыл... Но как же так?!

Мне даже жалко его стало:

– Да хорош, не переживай! Сбегаю я в твой Зибенхиртен. Небось, не так много там священников. Спрошу Максимилиана.

– Боюсь, священника с таким именем ты там не найдёшь. Он, верно, давно принял монашество. Таковы были его намерения.

– Вводная лучше некуда! – фыркнул я. – Может, ты что-нибудь ещё о нём помнишь? Хотя бы, я не знаю, кличку собаки?

– Не было у него собаки, – уныло протянул Мюллер и вдруг оживился: – А кличка была! Его звали Камушек! Он был невысокого роста, но с очень твёрдым характером!

– Ну вот, уже лучше, – одобрил я. – Пошли, поработаешь камердинером.

Я с удовольствием посмотрел на вытянувшееся лицо мельника и захохотал, принимая Облик:

– Маскировку мне поможешь закрепить! Шагай давай, лишних трупов у нас тут нет. Вот научишь Колю с предметами управляться, тогда и не буду тебя эксплуатировать, а пока, уж извини, придётся поработать.

* * *

Пока мы спросонья два часа «катали вату», как любит выражаться моя бабушка, над скудными лесами Нижней Австрии уже разгорелся полноценный день. Ясным его назвать язык не поворачивался, поскольку небо было сплошь обложено низкими тучами, из которых мерно сыпал всё тот же меленький снежок. И даже не спешил таять! По рассказам другой бабушки (Вильгельмины, матушки дяди Хагена), я бы не сказал, что зимы в Австрии особо снежные. Может, кратковременное похолодание набежало? Мне оно, конечно, к лучшему – хоть маленько следы прикроет.

На фоне присыпанного снегом леса белый я в своей маскировке смотрелся идеально.

«Лучше не бывает, понимаешь!» – одобрил Коля, наблюдающий мой выход по снежочку и даже большой палец вверх поднял. На той руке, которая головой не была занята.

– Ну что, с Богом! – сказал я сам себе и потрюхал в указанном направлении, рассуждая мысленно, что неторопливый бег белого медведя выглядит довольно забавно, если не брать в расчёт смертоносность этой живой дурмашины. А если он бежит в вашем направлении, смеяться вообще желание пропадает. Бойся Зибенхиртен!

ЛЕСНОЙ ОБОЗ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, Клостервальд, дорога неподалёку от заброшенной мельницы

12 января 1948 года, позднее утро

Аркадий

Хорошо жить на мельнице! Со всех сторон от окрестных деревень и хуторов тянутся к ней дороги. Пусть конкретно на эту мельницу давно никто не ездит, зарасти сколько-нибудь значимо они не успели. Может, следит какая-то дорожная служба? Или поддерживающее заклинание до последнего времени работало?

Рассуждая так, я бежал по довольно удобной обочине – и следы, если что, не так в глаза будут кидаться, и лес меня немножко прикрывает, да и укрыться в нём удобнее, если что.

Не успел я миновать и половины дороги, как чуткое ухо и не менее чуткий нос Зверя уловили набор звуков, показавшийся мне странным. Невдалеке двигалось несколько подвод, а с ними три коровы, и жеребёнок, и даже куры! Куда это такой караван? Переезжает кто-то по зиме, что ли? Там явно были ещё и люди, и часть – очень испуганы. Когда говорят, что пахнет страхом, для зверя это вовсе не образное, а вполне конкретное выражение.

Надо бы проверить, что там происходит.

Я неторопливо сместился в лес и начал двигаться правее – туда, где, похоже, проходила параллельная просёлочная дорога. Партизан я или где? Вот и посмотрю, что за подозрительные обозы тут катаются.

Буквально полторы минуты – и вот я уже сижу на склоне над дорогой и наблюдаю за приближающимся коротким караваном. Никто из составляющих его не встревожился моим присутствием. И не удивительно. Если кто не знал, медведь, если того желает – животина удивительно бесшумная. Особенно для своих габаритов. Так что меня попросту никто не заметил.

По лесной дороге тащились три телеги. За последней были привязаны коровы и уже унюханный мной жеребёнок. В телегах сидели и лежали дети, связанные по рукам и ногам. Плакал младенец, и некому было его успокоить.

За телегами шли взрослые. Человек пятнадцать. Сильно избитые, понурые люди, по виду похожие на обыкновенных крестьян. Сдавленно всхлипывали женщины.

Колонна медленно ползла мимо, а по бокам её, подгоняя и контролируя эту процессию, шло с десяток солдат. Цивилы. Не полосатые ублюдки, но тоже ничего хорошего.

Солдаты – примерно пополам франки и итальянцы переговаривались между собой, каждая группа по отдельности. Итальянцев я понимал плохо, мне для этого потребовалось бы спокойно сесть и сосредоточиться. Зато франков – прекрасно. Эти дурни сетовали на свалившуюся стужу и арктический снег, – что??? – а ещё на то, что из-за срочного запроса им пришлось вылезать из казарм в таких нечеловеческих условиях. Кажется, кто-то даже поминал Наполеона, его провальный поход в Россию и генерала Мороза, кто-то жаловался, что здесь, как в Сибири...

– Шевелись, вонючий скот! – молоденький лейтенантик в щёгольской синей шинели и ярко-красных штанах – франк! – стеганул кнутом идущих за первой телегой мужиков.

Куражится, сука.

Как есть. Тварь. Всё равно быстрее, чем телега, идти они не могут... Ну что, Аркаша, партизанить собирался? Обоз уже почти прошёл. Вперёд! Лучше момента не представится.

Я накинул на себя уже привычные сиреневые щиты, как-то вскользь подивившись их ещё подросшей мощи, и понёсся вниз. Бег белого медведя – это тихий ужас. Быстро и нереально тихо. Вылетел в хвост обозу и понёсся по левой стороне, щедро раздавая затрещины солдатам. По самым незащищённым частям! Лица, шеи. Кровища во все стороны... Затрещины с когтями от белого мишки – это вам не шуточки!

А лейтенанту досталась урезанная версия. Без когтей. Глядишь, выживет – пообщаемся.

По широкой дуге я обежал лошадь передней телеги и бросился назад. Судя по тому, что первые трое цивилов даже винтовки с плеч скинуть не успели, они так ничего и не успели понять. А когда на тебя вот прямо в упор выскакивает белый медведь – шансов уже не остаётся. Попытались выстрелить только последние двое, но пули, взвизгнув от щитов, улетели в небо. А потом и некому стало стрелять.

Телеги остановились, окружённые разной степени разорванности телами конвоя.

Могём!

Я скинул Облик. Ядрёна колупайка, я ж так и не удосужился заранее узнать – пропадёт камуфляж или нет? Да хрен с ним, поздно теперь.

– Всем стоять! Не бойтесь! Не бойтесь! – заорал я по-немецки.

Как оказалось, зря горло надрывал. Они вообще никуда бежать не собирались. Стояли столбами или со страху присев на корточки, крестились, белыми губами шептали молитвы. Но никто никуда не побежал. Все глаза внимательно и жутко смотрели на меня. Только бледная молодуха кинулась к телеге и выхватила из неё кричащего младенца.

Из толпы выдвинулся пожилой, но крепкий дойч подошёл ко мне, неловко хромая. Стянул с головы шапку:

– Забирай меня, Белый Волк! Я – жертва!

– Чего? – оторопел я.

– Я – жертва! Отпусти остальных! – настойчиво повторил старик.

– Так, стоп! – поднял ладонь я. – Хотелось бы в общих чертах понять, кого и куда я должен забрать? Только побыстрее, пожалуйста. А то торчим тут...

Эта фраза немного разморозила крестьян. Ёжась и оглядываясь друг на друга, они выдали мне замечательную версию произошедшего.

Если кратко: про этот лес имелись у местных весьма колоритные представления. И не одно, а много. Попутно выяснилось и про проклятую мельницу, к которой подходить нельзя, и про заколдованную дорогу, которая по кругу крутить будет, если на неё въедешь (и так до смерти, если триста тридцать три раза подряд «Отче наш» не прочитаешь), и вот (лично про меня, оказывается!) – про Белого Волка, который иногда помогает, но потом требует за помощь одну жертву, или «то, что дома не знаешь».

Так что дядька (местный староста) был готов пожертвовать собой, чтоб я молодых отпустил.

А то что я был вовсе и не волк, а вполне себе медведь, дойчей почему-то не смутило. С другой стороны, а много они в своей жизни полярных медведёв видели? Поди, я первый. Да ещё в зелено-серой хламиде поверх. Может, с их точки зрения, волшебный белый волк именно так и выглядеть должен? Да уж.

– Чёт, господа хорошие, мне ваши предложения не интересны, – поморщился я, разобравшись в сути вопроса. – Жертвы ещё какие-то! Будто так кровищи мало.

– А чего же вы хотите, господин?.. – растерялся староста.

– Для начала, куда вас везли?

– В Хёрерсдорф. В приказе было написано: на пункт сортировки и переработки.

– На пункт чего? – у меня аж глаз задёргался.

– Мы, пока нас везли, наслушались, – ответила женщина с младенцем. Что поразительно, сейчас ребёнок молчал, вцепившись матери в шею, и стрелял в меня тёмными глазёнками. Но молчал. – Итальянцы, вон те, в болотном, они себе забирают взрослых. Угоняют в новые поместья в виде рабов. А франки... – она задохнулась.

– А франки собирают детей, – зло сказал парень, развязывающий малышню в телеге. – Сказали, господам англам требуются особые зелья. Так вот, дети на переработку пойдут.

В голове моей вдруг тяжело застучало, словно биение крови в сосудах сделалось таким громким, что заглушило все остальные звуки, а после и его перекрыл странный то ли свист, то ли вой, гудящий, как стеклянный бокал на одной ноте, если по верхнему краю мокрым пальцев водить... Лица окружающих людей перекосились и побледнели.

Тихо, тихо, тихо, – пробился сквозь высокий гул голос моего Зверя. – Спокойно, держим себя в руках. И когти убери.

Я с удивлением посмотрел на руки. И на когти, светящиеся сиреневым огнём. С усилием выдохнул, заставил руки принять человеческий вид.

Оглядел испуганных крестьян. И тут понял, что ещё кажется мне странным. Староста, немолодой, но довольно крепкий мужик, был здесь самым возрастным.

– А где старики ваши?

– Их... как бесполезных для трудовой повинности... – голос старосты дрогнул, – расстреляли на месте.

Вот же твари, чтоб им ни дна ни покрышки!

– Та-а-ак, следующий вопрос. Ладно, этих, – я дёрнул подбородком, – я грохнул. Куда вы теперь?

– Назад, на хутор... – как-то неуверенно сказал староста.

– Ага! Следующих «переработчиков» ждать?

– А что же вы прикажете нам делать?..

Растерянные, испуганные люди смотрели на меня. Женщины, кажется, наконец поверили, что я никого больше не убью и начали плакать, утирая глаза концами фартуков. За их юбками пряталась испуганная малышня.

Я отчётливо скрипнул зубами и подумал: «Не брошу! Через мой труп! Переработка, мать вашу!»

– Значит, смотрите и слушайте внимательно, что я с вас потребую! – О! Как напряглись-то! – Сейчас со всей возможной скоростью ты, – я ткнул когтём в грудь старосты, – и все остальные едете на ваш хутор. Быстро собираете то, что сможете унести. Не уверен, что там, где можно просочиться мимо цивиловских секретов, пройдут подводы. Запретить я вам не могу, тут думайте сами. Один раз из пасти смерти вырвались, второй может не пронести...

И тут я вспомнил про офицера, который, кажется, должен был остаться жив.