КОМСОМОЛ-1

ГЛАВА 1. ХОТЬ НА КРАЙ СВЕТА БЕГИ...

«Если живых не осталось, значит, мёртвые – ВСТАТЬ!»

. . .

*КОМСОМОЛ – континентальный отдельный магический союз молодёжи.

В ТРОЙКУ ВОШЁЛ!

Иркутск, Специальное военно-магическое училище

24 декабря 1947 года, около полудня

Аркадий

– Аркашка! Мы в «Марсель»! – страшно довольный Тургэн, мой сосед по общежитию, от души хлопнул меня по плечу. – Пошли с нами, Коршун, хорош киснуть!

– Не... – я старался не показывать раздирающих меня эмоций, – я как-то... не в кондиции сегодня.

Не хватало мне ещё кафешантанов с такими-то результатами.

– Ну смотри! Передумаешь – подваливай.

– Ладно, – кривовато улыбнулся я и, дождавшись, пока одногруппники шумной толпой двинут к лестнице на выход, ближе подошёл к стенду с результатами итоговых экзаменов.

Основной обучающий курс был окончен полностью, осталась только большая итоговая практика, и все значащиеся здесь оценки будут красоваться в дипломе об окончании военного училища. Стыдоба. В голове отчётливо прозвучала фраза, услышанная случайно сквозь приоткрытую дверь преподавательской комнаты: «Да уж, не повезло Илье Алексеичу со старшеньким. Он-то сам пожизненно в первой пятёрке был, а Аркадий Ильич, к сожалению, тоже в пятёрке, только с конца...»

Как я тогда до класса дошёл – и не помню. Как примороженный.

Нет, я ведь знал, что результаты не ахти. Но не думал, что это вот так обсуждать будут. И в пятёрке-то я последней почему? Исключительно из-за среднего балла, который теоретические предметы тоже включает. А если бы рассчитывали только практические магические дисциплины, на которые в Специальном военном училище особый упор идёт, и которых в учебной сетке подавляющее большинство – так быть бы мне последнему из распоследних. Потому что...

Я почувствовал чужой взгляд и обернулся. Вот же дедуля Харитонов как неслышно ходит! Даром что за семьдесят уже старику. Даже Звериным ухом его не слыхать, хотя и Зверь я тоже...

Вадим Петрович подошёл ближе, со вниманием осмотрел сводную таблицу. Нашёл меня в третьей строке снизу – по взгляду вижу. Сурово поджал губы.

– А ведь вы могли бы лучше, сильно лучше, Аркадий Ильич.

Эх, знал бы он, что сейчас мне прямо ножом по сердцу режет, как сказал бы дядя Серго. А генерал-майор Харитонов, не принимая во внимание моего хмурого лица, продолжал:

– И я это говорю не ради пустого сотрясения воздуха, господин курсант. Верьте старику, я чувствую в вас значительный потенциал, а я на своём веку повидал не одну сотню учащихся. Соберитесь, мой вам совет. – Он покивал каким-то своим мыслям. – Я надеюсь, что за каникулы вы возьмёте себя в руки, настроитесь и на заключительной практике проявите большее усердие. Очень на это надеюсь. У вас будет целый месяц. Отрешитесь от суеты. Переосмыслите свои результаты. Отдохните, нацельтесь на результат, и с полной отдачей – в последний бой! – Харитонов кивнул и бодрым шагом удалился в сторону преподавательской.

Больно было, честное слово.

Они все думают, что я разгильдяй и лоботряс, на папашином имени рассчитывающий тёплое место получить...

Обидно.

Обидно быть разочарованием.

Я разве же не нацеливался? Эх...

Толку стоять и пялиться в итоговую таблицу не было. Ничего от этого не изменится. Я резко развернулся и почти бегом направился в жилое крыло. Если парни в «Марсель» нацелились, то никого в комнатах уже нет. Видеть чужие радостные лица не хотелось. Тем паче – разговоры разговаривать.

* * *

Магический замок моей комнатки общежитского этажа откликнулся, как всегда, с заеданием. Вот даже тут! Ну почему что у Тургэна, что у Кольки, «конурки» которых находились слева и справа от моей, система мгновенно срабатывает, и только у меня вечно как будто думает: впускать – не впускать? Каждое утро позорище. Как курс возвращается с пробежки – все уж по комнаткам заскочат переодеваться, и только я, как дурак, стою, жду, пока-а распознаватель раскачается и соизволит щёлкнуть. Натурально, словно каждый раз сомневается: достоин я быть курсантом военно-магического училища или нет? Тьфу! И ни один маготехник причины не нашёл. Индивидуальная реакция, говорят. Я так и не понял – я ли на приборы так реагирую, или они на меня. Да и разницы мне нет – что пнём об сову, что совой об пень...

Спасибо, хоть мой очередной позор со стоянием под дверью наблюдать было некому. Полтора последних года старшие курсанты проживают не в огромных дортуарах (по честности, больше похожих на казармы), а в отдельных клетушках, которых на этаже чуть не сотня. В дортуаре, по-любому, кто-нибудь бы задержался. Косились бы на меня, обмениваясь меж собой понимающими взглядами – глянь, дескать, не свезло папенькиному сынку, на практических экзаменах оценку не натянешь! Многие ведь были уверены, что отличные оценки по теории – это не я сам, это мне за-ради папаниной выслуги по дружбе ставят. Да и пошли они лесом! На каждый роток платок не накинешь!

Пока гонял эти невесёлые мысли, переоделся в «гражданку» – не положено, но страсть как хотелось вот прям щас чего-нибудь нарушить. Поймал себя на рваных нервных движениях, выдохнул сквозь зубы. Плавнее не получалось. Да и хрен с ним! Некогда мне сейчас медитации изображать! Накинул шинель, ботинки переобул на тёплые унты – хорошо хоть, обувь у курсантов, как у техников, которые иногда сутками на морозе. В офицерских сапогах по сегодняшнему морозу я б сразу околел. Прихватил из шкафа планшетку – ничего особенного там не было, курсантское удостоверение личности да денег рублей двадцать.

Оглянулся напоследок – ничего тут моего личного не осталось, всё казённое – что обмундирование, что книжки, что постель...

И бегом. Бегом отсюда. Как там Харитонов сказал – переосмыслить надо? Отрешиться? Целый месяц у меня на переосмысления. Даже думать об этом училище не хочу.

КУДА ДВИНУТЬ?

Сбежал по лестнице, выскочил на двор, переживая только о том, лишь бы никто из преподавателей больше навстречу не попался. На КПП предъявил увольнительную на месяц, а в голове всё разговор с Харитоновым. Эк он сказал – чувствует, дескать, потенциал! Это ж форменное издевательство! Какой потенциал может быть с такими результатами!

Тут я осознал, что ноги сами собой несут меня в воздушный порт. И куда ж я так разбежался? Я аж остановился посередь тротуара, с сомнением оглядываясь туда-сюда. Возвращаться к нашему особняку не хотелось категорически. Маман будет изо всех сил улыбаться, стараясь сделать вид, будто ничего не случилось. Ванька с Новосибирска ещё не приехал, гений наш юный. Марья... Марья сочувствовать будет, а сама всё про Тургэна спрашивать. Симпатия, вишь, у них, да пока всё издалека. Тур без дворянства даже, совсем из простых. Однако на первое место в курсе метит. Отец, похоже, делает вид, что ни о чём не подозревает – но я-то знаю, что для него все эти чины-звания – не главное, главное, чтоб Тургэшка Марью любил и себя человеком достойным показал. Но при всём сочувствии к сестре, слушать весь вечер восторги по Тургэну я был не готов.

Может, крюк по соседней улице дать до центра да такси поймать до Карлука? Бабушка, поди, с распростёртыми объятиями встретит. Деда Лёша, опять же, обрадуется – посидим, поговорим про старые годы... Но тут я вспомнил, что сегодня должны двоюродные да троюродные брательники-сеструхи на каникулы с Кайеркана* прилететь, и всё желание ехать в Карлук испарилось. Опять мне меж ними как недоростку толкаться. Это в человеческом виде (и на том спасибо) я в папаню пошёл – оглобля двухметровая, а в медвежьем...

*Кайеркан – северный посёлок, в котором находится главная школа белых медведей-оборотней.

Я снова с сомнением развернулся к воздушному порту. Может, пора послушать своё подсознание? Чего-то же меня туда понесло? Да и плечам в офицерской шинели зябковато уже. Она хоть и зимняя, и вроде как форсу в ней больше, чем в солдатской, которую на первых курсах носят, а куда холоднее. Можно было бы тепловым заклинанием согреться, только вот на ходу не получается у меня – тут или стой, как дурак, или иди и мёрзни. А медведем посреди города как-то не одобряется ходить. Да и медведь я...

Я инициировался рано, очень рано для оборотня. Пять лет – феномен! Сколько вокруг меня было восторгов, сколько докторов-профессоров крутилось – страсть! Все ожидали явления нового дивного Сибирского чуда. Даже голоса проскакивали, мол, не народился ли рядом с новым великим магом (это про Кирюху, сына великого князя Ивана Кирилловича, ясное дело) ещё один? Дескать, отцы-то постоянно рядом воевали, мало ли какие магические облучения на себя могли принять, да и матери – подруги. Но...

Я оказался всеобщим разочарованием.

Белый мишка из меня вышел так себе. Маленький. С бурого размером. Оно, конечно, для обычного человека – это ужасть как большой размерчик. Но не то что рядом с отцом, просто рядом с роднёй (даже с совсем небоевой тёть Лизой!) я казался карликом. Сперва всё думали – ну вот ещё немного, ещё год-другой – и дорасту. Но к четырнадцати годам стало ясно – нет. Человеческое тело вымахало, а Зверь – увы.

Первыми перестали интересоваться мной и тихо отвалились Московские магические исследователи. Потом Новосибирские. Дольше всех держался профессор Кнопелев*, самолично проводивший надо мной всякие эксперименты, даже в команде с бабушкой, которая старалась, составляла всякие травные сборы – и ничего. Фиг вам, называется. Маленький я.

*Он же герр Кнопфель, да-да.

И магии почти нет. Совсем слабосилок получаюсь.

И ещё, я – мёрзну!

Я с досадой поёжился. Белый медведь! Замерзаю! Батяня вон в снегу спит, ежели на зимние охоты выезжаем. Просто нагребёт гору снега побольше – и спит! Да ещё и довольно улыбается. А я? Кайерканские зимы для меня были лютым ужасом. Тамошние медвежата меня вечно обсмеивали за то, что мне приходилось с согревающим амулетом в Облике бегать. Учителя всё надеялись, что с возрастом пройдёт. Фигу с маслом! Только хуже стало. Я теперь Зверем даже по нашим карлукским зимам бегать не могу. Приходится в человеческом виде – в унтах, да в двойном волчьем полушубке, да шапку собачью на уши. Только так.

Говорю же – сплошное разочарование.

Только вы не думайте, что отец да мама меня не любят! Ещё как! Даже никаких сомнений в родительской любви и поддержке нет. Да и родня у нас вся дружная – переживают за меня. Жалеют... И от этого горше всего.

А батяня один раз мне сказал, когда поймал в минуты сомнений и тягостных раздумий:

– Ты, Аркашка, просто ещё не нашёл себя! Понял? Нужно докопаться, в чём ты особенный, и взрастить это. Не бывает бесполезных людей. Есть те, которые себя искать и учить бросили. Может, ты... ну я не знаю... поэтических талантов человек, а?

Я тогда насколько в кислом состоянии был, и то засмеялся:

– От ты сказанул, папа! Да над моими попытками вирши писать пол училища ржало!

– Ну и ничего! – не смутился он. – На меня посмотри! Мне ж тоже всё не сразу и за просто так досталось. Даже с тем медвежьим обликом... Поначалу там такое было, ого! – только тут его к телефону по важному звонку позвали, а после не до того стало, так и не сложилось рассказ послушать. А сейчас и настроения нет спрашивать. Мне бы забиться в какую-нибудь нору, где меня никто колупать не будет...

* * *

Эта мысль к моменту прихода в порт вызрела, а как только я увидел висящий у причальной мачты тяжёлый грузовой «Шмель», то и оформилась. «Шмель» возил из Железногорска руду высокого качества на императорский машиностроительный завод, что был отстроен неподалёку от Иркутска. Понятно, что дирижабль загоняли в доки на техобслуживание, и сейчас он снова отправится на север. И я с ним! В Железногорск поеду! Там наш дом пустой стоит, только во флигеле семейная пара, что наняты за хозяйством присматривать. Пару дней мне точно дадут отсидеться, с вопросами приставать не станут, а если повезёт – то и неделю, до самых праздников! Всё же родня у меня с пониманием.

По суете техников я понял, что дело идёт к завершению, и прибавил ходу.

«ШМЕЛЬ»

– Всё, запечатывай! Доложись Виктор Филимонычу, что лететь можно! – старший техник широко перекрестил закрывающуюся аппарель, обернулся, увидел бегущего меня, узнал и встревожился: – Аркадий Ильич?! Никак, случилось чё?

А я обрадовался, потому что тоже его узнал – он ещё на старом дядь Афонином «Бычке» техником начинал, я его сто лет, с малолетства помню!

– Здорово, дядь Пантелеич, в Железногорск? – спросил я, подбегая и выравнивая дыхалку.

– Дык! – он аж руками развёл. – Куда ж нам ещё? За рудой, штатный рейс. Напугали вы меня, ваше сиятельство, ажно нехорошо сделалось. Я ж думал... – Пантелеич натурально вытер вспотевший лоб.

Да уж, бегущий аристократ (пусть даже не сам герцог-хозяин, а только граф, хозяйский сын), должен вызывать примерно ту же реакцию, что в армии – бегущий генерал или хотя бы полковник. Вероятнее всего, панику. Не подумал я что-то.

– Извините, дядь Пантелеич. Я ж без предупреждения. Испугался, что улетите, а мне в Железногорск надо. Срочно.

– Ага... – Пантелеич явно начал волноваться по другому поводу: – А папенька ваш – того?.. В курсе?

Вот это была самая неприятная часть плана.

– А вот это обязательно – отцово разрешение? Я, вообще-то, тоже долю в предприятии имею, и восемнадцать уж стукнуло.

Как раз на днях, да.

– Ох ты ж, не знал! – просиял Пантелеич, слегка кланяясь. – С полным совершеннолетием вас, ваше сиятельство! Это ж совсем другое дело! Идёмте, устроим вас в лучшем виде! У нас пара кают для господ из инженерного состава свободна...

Я представил себе, что препроводят меня сейчас на верхнюю палубу, а там капитан, помощник и прочие господа из экипажа – непременно кто-нибудь навстречу попадётся. А если не попадётся, так лететь долго, шесть часов почти, к чаю позовут, как пить дать. И пойдут разговоры да расспросы про учёбу. Вот уж нет!

– Скажите-ка... – Я слегка запнулся, вдруг подумав, что заявив о своём совершеннолетии, как-то глупо называть техника дядей. Как его звать-то? Ещё мне в детстве странным казалось, что имя на предмет похоже... А! Сидор, точно! – Сидор Пантелеич, а нет ли на нижней палубе свободных коек? Я бы с техниками лучше доехал.

Пантелеич замер, словно решая для себя сложную дилемму. Никак, теперь уже он не хочет, чтобы я всю дорогу на них таращился! И тут глаза его просияли:

– А не подойдёт ли вам, ваше сиятельство, моя каптёрка? Мне она в этом рейсе без надобности, я туда и заходить не собирался.

И застыл настороженно. Врёт, как пить дать! Жертвует своим личным закутком. Но мне по моему настроению – самое то, да и ему так удобнее будет.

– Отлично подойдёт. Ведите, Сидор Пантелеич!

Я был препровождён через второй пассажирский вход на нижнюю палубу, а там – через длинный коридор со множеством открытых и закрытых дверей, ведущих во всякие помещения большие и маленькие, почти до самого конца в длинную и узкую... я бы сказал – подсобку, сплошь заставленную многоярусными полками. В самой глубине этих полок обнаружился узкий диван и крошечный столик, увенчанный гигантского размера кружкой, настолько коричневой изнутри, что пили из неё явно дёготь.

– Пардону просим! – Пантелеич жестом фокусника спрятал кружку за спину. – Сейчас я постель вам организую, располагайтесь, Аркадий Ильич!

Я хотел крикнуть – не надо, мол – да не успел, техник уже исчез. Появился он столь же мгновенно, я только и успел что шинель снять. Передо мной на стол плюхнулась стопка белого белья с небольшой подушкой сверху:

– Прикажете чаю? Или посущественней чего? А то мы на камбузе махом разживёмся.

– Ничего не надо, спасибо. Вы, Сидор Пантелеич, не беспокойтесь. Я есть не хочу. Просто спать буду.

– А как же, – сразу поднял ладони он, – мы со всем пониманием! Более не побеспокою!

– Вот ещё... – я полез в планшетку, нашарил рубль, – за услуги вам.

– Никак не можно! – спрятал руки за спину он. – Хозяина пристроил – и деньгу брать? Не положено.

Да ёрш твою клёш!

– А второе совершеннолетие моё отметить?

– Это можно. По прибытии в Железногорск восемь часов стоянка, в личное время допускается.

– Тогда вам на команду рубля мало, – прикинул я, – держите пятёрку.

Пантелеич кобениться не стал, принял, слегка поклонившись:

– Премного благодарны, ваше сиятельство! Иные распоряжения последуют?

Вот уже и «распоряжения»!

– Вы меня перед прибытием толкните, вот и ладно будет.

– Понял, ваше сиятельство! Не извольте беспокоиться, всё устроим в лучшем виде!

Он исчез, прикрыв за собой дверь. Я не сомневался, что он немедленно и капитану доложит, и в контору секретарю сообщит, что молодому графу в башку взбрендило срочным порядком в Железногорск лететь. Это пусть. Порядок есть порядок. Я был благодарен Пантелеичу уже за то, что он избавил меня от процедуры унизительных звонков домой с испрошением разрешения на поездку.

Корпус дирижабля дрогнул. Всё. Отправляемся.

ГЛАВА 2. СТАРОЕ УБЕЖИЩЕ

НА НОЧЬ ГЛЯДЯ

Иркутск-Железногорск, тяжёлый грузовой дирижабль «Шмель»

24 декабря 1947 года, вторая половина дня

Аркадий

На самом деле я, конечно, описал свои намерения дипломатически (для простоты понимания – соврал). Не хотел я спать, да и не смог бы сейчас, когда болезненные переживания всё ещё всверливались в мозг. Лежал, в потолок каморки таращился. Мысли угрюмые гонял.

Вот, к примеру. Когда ты маленький, всё кажется естественным. Не возникает вопросов: почему дедушка с бабушкой – обычные казаки, пусть и с личным дворянством, а сын их, папаня твой – внезапно цельный герцог. И, вроде как, нормально, что друзья папанины – сплошь аристократы, и с удовольствием приезжают они в вашу деревенскую усадьбу, запросто попариться, на рыбалку сходить, шашлыков во дворе пожарить, и с дедушкой-казаком за столом не гнушаются посидеть, байки воинские травя.

А потом в какой-то момент до тебя доходит, что папаня твой – не просто ветеран, а самый что ни на есть герой нескольких войн, заслуживший – именно заслуживший! – свой герцогский титул. Да ещё при этом – высший белый медведь, без преувеличений, самый здоровенный в Российской империи.

А уж огромный земельный надел, лично государем дарованный, да железный рудник, да сталелитейный завод, да ювелирный цех, да целый ангар шагоходов, да до кучи ещё и треть солидной воздушно-транспортной компании... это всё рядом с твоей собственной никчёмностью – так, отягчающие обстоятельства. Чтобы, так сказать, острее почувствовать, до чего ты бездарностью уродился. Как та пустышка, что младенцам иной раз вместо титьки суют – сколь её ни мусоль, молока не пойдёт.

...

И так я за восемь часов себя накрутил, что прямо из воздушного порта не в усадьбу железногорскую потащился, а мимо-мимо – за край посёлка, к высокой сопке, в которой три пещерки было. Детьми летом, бывало, частенько там играли. Пещерки были, словно выстроенные в ряд матрёшки – совсем маленькая, чуть побольше и самая большая, в которой при желании человек двадцать вокруг костра рассадить можно было. Мы и названия им придумали: Гимназия, Училище и Университет.

Зачем я сейчас упорно лез в гору по заснеженной тропе именно к этим пещерам – я и сам бы толком объяснить не мог. Когда-то мне было хорошо и беспечно там. Может быть, я надеялся, что старое место даст мне чувство утерянного покоя?.. Нет, не так. Чувство примирения с самим собой я хотел найти. А ещё точнее – вспомнить состояние, когда не надо было ни перед кем оправдываться. Ни перед кем, включая самого себя.

При этом я, конечно же, благополучно запамятовал о своей гадской мерзлявости. А мороз в Железногорске стоял куда крепче иркутского. Да дело в придачу шло к ночи. Солнце закатилось, исключив из уравнения скудный зимний подогрев. Термометра я с собой не имел, но с уверенностью мог утверждать, что он сейчас показывал бы минус сорок пять, а то и все минус пятьдесят.

К трети подъёма на сопку я замёрз совершенно как цуцик. Пришлось остановиться, запустить тепловое заклинание, иначе уж и пальцы гнуться не хотели.

Отогреться удалось не сразу. И каково же было искушение никуда уже не ходить, а сесть вот прям здесь да и просидеть до утра, магически подогреваясь. Однако в этот самый момент я почувствовал, что под ногами моими уже не снег, а чавкающая подталая кашица, которая, стоило хоть ненадолго приподнять ногу, мгновенно смерзалась в лёд. Решающим фактором стало, что сесть здесь было не на что – тропу обступала тайга: мощные сосны да лиственницы, плюс густой подлесок, плюс бурелом, да всё это завалено снегом по мои плечи. Спасибо, хоть саму тропу летом кто-то подчистил, не приходилось сейчас ноги ломать, оскальзываясь на невидимых под снегом стволах и ветках.

– Ладно уж, – проворчал я, подбадривая сам себя, – дойду до Училища, там костёр разведу.

Средняя пещерка была довольно низкой – я мог рукой потолок достать – и в меру глубокой. Задувать не так будет. Можно будет огню помочь, стену за спиной подогреть, станет совсем красота. Это я так себя настраивал на новый рывок.

И всё же первый шаг вперёд был – словно из натопленной бани в ледяную купель кинулся. Мороз бросился навёрстывать своё, забираясь в рукава, вгрызаясь со всех сторон в мою мрачную тушку.

– Врёшь... Не возьмё-ё-ёшь... – бормотал я, упорно карабкаясь по склону.

Но метров через пятьдесят снова остановился. Теперь я решил взять другую тактику – не вымораживать себя до онемения, но и сильно не распариваться. Чуть прошёл, остыл – чуть согрелся. Повторить подход! И так до конечной цели.

Худо-бедно дотащился я до пещерок, совсем уж темно стало. Зима долгими сумерками не балует. Зимний солнцеворот только прошёл, дни короткие.

У входа в среднее Училище высился приличный намёт, зато внутри до половины было почти чисто. Я перебрался внутрь, прикинул, что если попытаюсь расчищать всё это подручными средствами, то помру уставшим, и решил применить одно из успешно дающихся мне воздушных заклинаний. Ну – как успешно? Боевой воздушный кулак я сформировать бы не смог, а вот снег на пару метров в сторону сдвинуть – пожалуй.

Это и было исполнено. Теперь пещерка была чистой, а в нижней части её зева высился снежный вал почти мне по пояс, с небольшим проходом сбоку.

Усмехнулся, пробормотал невесело:

– А что, отлично выходит. Может, в дворники пойти?.. Ладно, не киснуть! Сейчас нодью* организую, нормально согреюсь, посижу, подумаю о жизни.

* Нодья – самый известный таёжный костёр для ночлега. Складывается из двух или трёх брёвен, подходит для ночёвки в лесу при минимальном укрытии даже в сильный мороз.

Направился в холодную черноту ночи искать сухостоину, попутно размышляя – а действительно, не сошёлся же свет клином на военно-магической службе, есть в жизни и другие способы себя приложить... мысль я додумать не успел. Рванувшийся из-под снега, у самых ног рябчик заставил меня шарахнуться в сторону. Да и сам далеко не улетел – обвис прямо в воздухе со свёрнутой и прокушенной шеей. На снег упали пурпурные в лунном свете капли крови. И хоть сам рябчик мгновенно был отброшен в сугроб, всё самое главное я распознать успел.

– Та-а-ак... Следим, значицца?

Пустота досадливо вздохнула и голосом Хотару* проворчала:

– Нет, ну надо так бездарно спалиться! Сволочь! Перед самым носом вылетел!

*Хотару – младшая из лис-кицунэ, принесших личную клятву выкупа и подчинения Илье Коршунову, отцу Аркадия, в ходе Японской кампании. Мать Хотару – Айко. Старшая сестра – Сэнго.

– А ну, покажись! – потребовал я, и насупившаяся лиса вышла из невидимости в своём обычном человеческом виде – белоснежное кимоно в нежно-голубых цветах, из-под подола которого виднелись кончики трёх белых хвостов. Висела она, понятное дело, чуть повыше тропинки, не задевая снега, чтоб следов не оставлять. А по части маскировки запаха лисы всегда были мастерицы, каких поискать.

– Доброго вечера, Аригатаси! – Хотару мило улыбнулась. Это она меня, значицца, на свой японский манер прозвищем навеличивает, которое сама же и придумала. Вроде и похоже на «Аркаша», а вроде и ей душу греет, воспоминание о родных краях.

Хотару, правда, убеждала меня, что это прозвище не простое, со смыслом, что означает оно нечто редкое, то, что сложно встретить, милость высших сил к человеку... С другой стороны, ехидная Сэнго, услышав эти разговоры, сказала, что есть и более простой перевод – «трудность существования». Чуть не подрались они тогда. А, может, и подрались – поди в невидимости разбери. А я подумал, что «трудность существования» пока гораздо сильнее ощущается, чем редкая милость.

– Ну и что ты тут делаешь, скажи пожалуйста?

Лиса развела ладошки:

– Выполняю свои непосредственные обязанности.

– То есть меня караулишь, так? Надо полагать, моя достопочтенная матушка беспокоится об отсутствии великовозрастного детинушки. В кои-то веки Аркашенька решил в одиночестве посидеть, таращась на огонь и предаваясь меланхолии – так не дали же! Как же! Недотёпа, мажеской силы кот наплакал, да ещё и оборотень-недомерок! Считай, калека! А вдруг что случится, да? Да?! Аж саму Хотару в защиту отправили!

– Ну перестань, Аригатаси, – поморщилась она. – В тебе говорит гнев, не слушай его. Разве ты не догадывался до сих пор, что все лица, входящие в ближний круг семьи великого князя Ивана Кирилловича охраняются по особому протоколу? Моё присутствие вместо трёх штатных охранников – это огромная уступка, на которую Третье отделение пошло с таким скрипом, что, услышь ты его, у тебя сразу заломило бы все зубы. Я не шучу. В отношении большинства твоих сестёр и братьев предпринимаются гораздо более жёсткие меры безопасности, не говоря уже о твоём брате Иване, который в Новосибирском Университете часто находится рядом с молодым Кириллом Ивановичем*. Там действует максимально жёсткий протокол. Они даже шаг не могут сделать в одиночестве. То, что имеешь ты – почти свобода. Скидка была сделана в том числе благодаря общему охранно-защитному контуру, который стоит на Иркутском специальном военном училище.

*Это молодой человек, которому с рождения суждено было стать одним из величайших магов Российской империи.

– Погоди, я не понял. Это я сейчас училище закончу, что ли?..

– И будешь как все, – грустно согласилась Хотару. – Три штатных охранника, постоянная слежка.

Да ёрш твою клёш!

Перспективка так себе, – пробурчал Зверь. Я ему ничего не ответил. Я вообще предпочитал с ним не разговаривать. Что за беседы – двое дефективных!

– Так что пользуйся случаем, Аригатаси. Смотри в звёздное небо. Отдыхай. Я исчезну.

– Нет уж! – возразил я. – Мне, знаешь ли, комфортнее знать, где ты находишься.

А то вдруг я отлить соберусь, в самом деле, а там – она. От этой мысли я слегка даже покраснел и тут сообразил, что стою, а не холодно мне – по-любому, Хотару же и тепловой контур держит. Нет уж, будем моего плана придерживаться!

– Вот что. Там в пещерке ветки старые. Выкинь да свежего лапника натаскай, а я лесину посмотрю.

Благо народу тут ходит мало, сухостоину найти – не особая проблема. Топора нет, да. Но заклинания есть. То, чем мои сокурсники-отличники могли надвое порвать броню среднего шагохода, мне сгодится, чтобы сухое дерево перерубить.

Кстати, вот тебе, Аркаша, ещё замечательная перспектива – в лесники пойти! Или в лесозаготовители. Мир полон открытых дорог, как говорицца! Сейчас посижу – глядишь, и ещё чего-нить эпическое выдумаю.

Сильно далеко ходить не пришлось. Нашёл подходящего размера сосну, засохшую на корню, как раз на три куска разделил, очистил от веток. Притащить, правда, пришлось по одной. Хотару сунулась помочь, велел:

– Сиди!

– Да испачкаешь же шинель, – привела последний, совсем уж бабушкинский довод она.

– Уж очищающее заклинание мне даётся! – фыркнул я сердито. А про себя ещё отметил: вот тебе, Аркашка, ещё чем на хлеб заработать можно: стирка, чистка, уборка – трудись не хочу!

– Но можно я хоть зажгу? – Хотару смотрела на меня круглыми обиженными глазками.

– Ну зажги.

Я плюхнулся на лежанку из свежего лапника, сетуя про себя, что зря в усадьбу не зашёл. Мог бы хотя бы сидор походный прихватить. Там котелок, кружка-ложка, соль, сухари да сало. Можно было бы и крупы какой прихватить да пару банок тушёнки...

ПОЗДНИЙ ПИКНИК

– Аригатаси, а почему ты походный вещмешок не взял? – словно уловив мои мысли, спросила Хотару.

– Забыл, – пожал я плечами.

– М-м! – глубокомысленно покивала она. – А хочешь мой?

– А у тебя есть? – удивился я.

Я знаю, что у лис есть бесконечное хранилище «по ту сторону превращений». Любой предмет они могут взять, обернуться лисой, а затем снова обернуться человеком, оставив взятое где-то там. Но чтобы охотничий сидор?

– У меня там маленький котелок, чёрный чай в коробочке, вот столько солёного сала, – она показала рукой, – полбулки чёрного хлеба и несколько кусков сахара.

Что ж, не ахти какой набор, но лучше, чем ничего.

– Давай!

В аккуратном походном мешочке Хотару нашлась даже досочка для нарезки, которой я и воспользовался. И эти их смешные палочки, на которые лиса великодушно разрешила мне нанизывать хлеб и сало, чтоб потом жарить над огнём.

– Попортим же? – усомнился я.

– Так это же расходный материал! – махнула она ладошкой. – У меня полно таких!

Так что я изображал примитивного повара, а она сидела рядом. Я не смотрел на неё, но чувствовал её тёплое присутствие и внимание, размышляя, что волшебные лисы – наверное, это было самое необычное «приобретение» папани. Привёз с Японской войны (она же, если правильно называть, Дальневосточная кампания). И не одну, а сразу трёх волшебных лис, на сто лет принявших вассальную клятву. Говорят, домашние к тому времени даже уже удивляться перестали. Потому что у отца этих вассалов – просто завались!

Вот дядя Хаген – цельный барон дойчевский. Правда, по чести нужно сказать, что вначале-то тётя Марта появилась, после Третьей Польской, только она у папани под опекой была. А дядя Хаген уже потом. С Сирийской кампании батяня его привёз. Ага. Из Сирии – немца чистопородного, во все хохотали!

У него вообще с дойчами удивительная связь, потому что на Японском фронте довелось ему подобрать аж двух немцев сразу, причём дядя Фридрих оказался германским принцем – представляю, как бабушка с дедом обалдели! Японский фронт вообще самый урожайный вышел – принц с женой да три лисы! Бабушка когда рассказывает, всегда удивляется, что другие-то казаки самое большее – котёнка прибившегося домой привезут или щенка. Ну дядя Родя вон ещё обезьянку из Индии доставил. А отец, дескать, вечно что-нибудь да учудит.

Эти три лисы – тоже ведь не просто оборотни огромной магической силы. Я по детству, лет шесть было, помню: сидел, игрушечную железную дорогу собирал, дедов подарок. Так дядя Петя у моего папки спрашивал, может ли тётя Айко с японским императором поговорить по дипломатической линии, как вдовствующая императрица. Императрица, ёрш твою клёш! А Сэнго и Хотару выходит – принцессы?

И вот сидит такая принцесса, на огонь поглядывает. И меня караулит. Калеку.

Мысли снова приняли угрюмое направление.

– И часто ты отчёты посылаешь? – спросить получилось чуть более хмуро, чем я хотел показать. – Ну... что у меня всё нормально?

– Дважды в сутки при наличии стабильной связи, – ровно ответила Хотару.

– А здесь?

– Здесь телефона нет, – сверкнула белыми зубками она. – А ситуация спокойная и стабильная – не вижу повода расходовать амулет экстренного вызова.

– Понятно.

Неприятно было чувствовать себя букашкой под вечным микроскопом, ёлки-моталки.

Я принялся нанизывать хлеб и сало на палочки:

– Будешь?

Она немного наклонила голову.

– Пожалуй, откажусь. Что-то не хочется сейчас. Огромное спасибо, правда.

– Ну извини, – хмуро хмыкнул я, – пирожных нема.

– Да не в пирожных дело! Просто... – она искоса глянула на меня. – А впрочем – давай!

Она изящно сидела на перине из лапника, чуть склоняясь к нодье и подставляя языкам огня палочку с нехитрым угощением. Такая вся тонкая и невесомая в своём белом кимоно. И плевать ей, что на дворе – декабрь, вокруг лес, и в этом лесу – минус пятьдесят! Она виртуозно управляла неслабыми энергетическими потоками, вьющимися вокруг неё.

Хочу! Как же я, хочу хоть на сотую часть быть таким же, как Хотару!

Не обманывай себя, Аркаша, – сказал вдруг Зверь. – Ты и её хочешь. Красивую, тонкую, с искусно подведёнными глазками, что так умеют метать огненные взгляды... Мечты. Всё это мечты. Детские такие.

– А ты знаешь, как в посёлке эту сопку называют? – вдруг очень тихо спросила меня Хотару.

– И как? – удивился я. Всегда она безымянная была.

– «Сопка любви», – ответила она еле слышно.

– Серьёзно?

Я обернулся к ней и вдруг увидел её глаза, тёмно-вишнёвого цвета, с крошечными, отблёскивающими в глубине искорками. И потянулся к ней. Палочки с салом упали в огонь, а наши губы соприкоснулись...

И в этот миг удар чудовищной силы отбросил нас друг от друга.

Мир взорвался.

ГЛАВА 3. ЗА ПОМОЩЬЮ

КАТАСТРОФА

Окрестности Железногорска

24 декабря 1947 года, глубокий вечер

Аркадий

Меня впечатало в стену. В глазах потемнело. Казалось, я болтаюсь в чудовищной камнедробилке, а тело разрывает на тысячу клочков.

Землетрясение?!

Я потёр глаза, чувствуя на лице влажное...

Кровь! Наша!

Проморгался. Никакое не землетрясение! Нодья ровно горит, и даже котелочек с тающим на огне снегом не опрокинулся.

Потроха болели неимоверно. Каждая клетка тела кричала... вопила на грани ужаса! И внутри, в тонком плане, бурлила, буквально выворачивая манопроводящие каналы, какая-то новая, неизвестная мне энергия. Не природных стихий – это точно, ту бы я распознал. Та у меня уже... Я не успел додумать, что «была, хоть и мало» – снова рвануло, скрючило меня, сплющило, раскатало в блин и мехом внутрь вывернуло – так я, во всяком случае, ощущал. Тело выгнуло дугой так, что я снова приложился башкой о скальную стенку – до отчаянной темноты в глазах. Темноты, в которой роились мириады назойливых огненных мошек.

Поцеловал, сука, девушку!

Девушку???

Хотару!

Сквозь боль и застилающий глаза багровый свет я заставил себя увидеть её – у другой стены пещерки, распластанную о камень, неподвижную...

Зверь внутри меня отчаянно взревел. И я взревел с ним вместе, впервые с детских лет соглашаясь, чувствуя единый порыв внутри:

– Вста-а-а-ать! Встать, тварь дрожащая!!!

Этот рёв на удивление возымел эффект. Боль слегка отступила, тело начало слушаться. На четвереньках я дополз до Хотару. Она была бледная до голубизны, почти как цветы на её кимоно. Дыхание едва ощущалось, и пульс – слабый и редкий-редкий.

Она же говорила, что у неё есть амулет экстренной связи! Сломать снежинку, вызвать целителя! Быстро заглянул в рукава, ощупал пояс кимоно – все лисы складывали иногда туда какие-нибудь мелочи.

Ничего.

Нет, вряд ли она стала бы прятать такой важный амулет в рукав – можно ведь выронить. Значит, он остался где-то там, по ту сторону превращений. И пока Хотару в беспамятстве, он недоступен! Да ёрш твою клёш!

Я принялся растирать ей руки, пытаясь восстановить кровообращение и соображая – куда метнуться? В заводской медпункт бежать? Он круглосуточный. Или лучше в усадьбу великих князей Соколовых? Там линия правительственной связи есть!

И тут меня пронзило!

Кнопелев!!!

Профессор, специалист по оборотням! Спец-лаборатория и целый медицинский корпус у него прямо за домом! А находится всё это по ту сторону сопки Любви, будь она неладна. Тропы нет, но на обратной стороне – редколесье, медведем добегу!

Приняв решение, я уж не медлил. Перекинул Хотару через загривок, в то же время оборачиваясь. Придётся неудобно бежать, башкой вбок, чтоб зубами её за одежду придерживать. Зато на четырёх лапах быстрее!

Ну, дай Бог ноги!

* * *

Каждый шаг давался с трудом. Всё тело ныло, словно сплошной кровоподтёк. Я хрипел сквозь зубы, вопя себе внутри головы: Беги! Беги, сука! Умрёт ведь она!

Бегу! Бегу! – отзывался Зверь.

Мы ломились сквозь лес.

На самом деле, тропа была, только выше пещерок – совсем малохожая. Но, спасибо, от бурелома вычищенная, а на снег белому медведю наплевать.

Вот уж верхушка сопки. Дальше проще будет!

Я проскочил круглую, обросшую молодым сосняком полянку и увидел внизу, у круглого вечно зеленеющего озера, накрытого защитным куполом, несколько огней, горящих в окнах спец-лаборатории. Есть люди!

Помчался вниз, почти сразу потеряв в снегу тропу, с треском проламываясь сквозь занесённые снегом кусты подлеска. Потом выскочил на чистый склон. Мелькнуло воспоминание – детьми сюда бегали дикую землянику собирать. И Хотару. Хотару за нами присматривала. Она тоже любила землянику.

И не любила, а любит! – вызверился вдруг внутренний голос. – И мы сюда ещё придём! Если не будем нюни распускать, а ноги быстрее переставлять начнём!

Вопреки моим опасениям, меня заметили. Завыла сирена. Периметр наполнился охраной.

Вылетев на выметенный участок перед въездными воротами, я перекинулся обратно в человека, подхватил Хотару на руки и побежал к калитке, выкрикивая своё имя, семейный код доступа и призывая профессора. Похоже, магическая система распознавания меня узнала сразу, потому что калитка распахнулась, хотя охранники ещё глядели настороженно.

– Профессора! Профессора и реанимационную бригаду, срочно! – вопил я. – Она умирает!

Навстречу мне с крыльца вылетела дежурная целительница в белом халате, сразу кинулась к Хотару:

– Что случилось?

– Я не знаю. Был какой-то удар, – не сбавляя скорости, ответил я.

Целительница побежала рядом, придерживая Хотару за запястье:

– Похоже на магический шок! – Брови её сошлись на переносице. – Соня! Проводите в реанимационную, срочно! И вызовите профессора Кнопелева!

– Хорошо! – пискнула молодая медсестричка и побежала передо мной: – Прошу! Сюда!

А потом Хотару в восемь рук приняли у меня и внесли в освещённый до ослепительности кабинет. А меня оставили в коридорчике-предбаннике. Спасибо, хоть лавки там были. На одну я и сел, привалившись затылком к тонкой стенке.

Вокруг мелькали люди, то и дело хлопали двери, широченными шагами влетел похожий на всклокоченный циркуль доктор Кнопелев и исчез в той же реанимационной, едва кивнув мне на ходу. Потом за стенкой мерно загудел какой-то прибор. В кабинет поспешно вбежали несколько медбратьев, в руках у которых стеклянно брякали тяжёлые ящики. Я прикрыл глаза, прислушиваясь, но слова сливались с гулом и каким-то скрежетом.

– Аркадий Ильич, по-моему, с вами тоже не всё в порядке, – раздался голос той докторицы, что встретила нас во дворе.

Я открыл глаза. Она стояла напротив, тревожно меня изучая.

– Я могу ждать, – с трудом ворочая языком, сказал я.

– И всё же, дайте-ка руку... – она взяла меня за запястье и ещё сильнее нахмурилась, бормоча: – Странно, очень странно... Не пойму... Но, допустим... – Несколько секунд длилась пауза. – Легче?

– Да, спасибо, – почти честно ответил я. – Но вы бы лучше туда, – я кивнул на реанимационную.

– Думаю, профессор и без меня... – начала докторица, и тут за стеной громко затрещало и хлопнуло.

– Отключайте, отключайте! – выкрикнул профессор. – Евгения Пална, сюда!

Докторша бросилась на помощь, захлопнув дверь перед моим носом со строгим:

– Нельзя-нельзя!

Мне осталось только сесть на старое место и продолжать прислушиваться. Похоже, кто-то раз за разом набирал телефонные номера. Кнопелев отдавал отрывистые команды, звучащие для меня полной тарабарщиной. Судя по интонациям, результаты выходили гораздо хуже, чем доктора рассчитывали.

Между тем друг за другом прибежали ещё трое целителей – слегка мятые и взлохмаченные, похоже, вырванные из постелей. Шум и суета в кабинете усилились. И вдруг, как это бывает – момент паузы и отчётливый голос Кнопелева:

– Нетипичное массированное поражение внутренней энергетической структуры. Природа неясна. Множественные разрывы манопроводящих каналов. Поразительно уже то, что девушка жива – предполагаю, исключительно из-за огромного жизненного запаса, свойственного кицунэ.

Тут я аж зубами заскрежетал.

У меня были все основания полагать, что все эти непонятные повреждения связаны с тем поцелуем. Вот вам и внутренний потенциал! Нахрен такое счастье надо!

И эта странная энергия, которая продолжала бурлить и ворочаться внутри меня, как плохо переваренный обед – не она ли виновата? Я вдруг испугался, что может последовать ещё один выплеск – и кому он в следующий раз повредит? А если целой толпе? Я что – буду как средневековая чума косить вокруг себя народ?

Ноги сами подхватились и понесли меня на выход. В лес надо. От людей подальше. По крайней мере, пока я с этой гадостью внутри не разберусь.

У самого выхода я остановился в просторном тамбуре. Привлекла меня качнувшаяся дверь в подсобку. Не заперто! Я заглянул внутрь, щёлкнул выключателем светляка. Мётлы, лопаты, тачка... Ага! За дверью в стену было вбито несколько гвоздей, и на них висели три казённых волчьих полушубка – средний, обшарпанный изрядно, маленький, тоже кем-то хорошо поношенный, и большой, по моему росту – почти новый! Похоже, слишком рослых парней в дворники тут не берут.

Я живо скинул свою шинель. Подумал, что если просто повешу её на гвоздь – слишком очевидно станет, в чём меня искать. Свернул валиком, оглянулся... О! Ящик пожарный, с песком! Явно для перестраховки тут стоит. Так-то на всех больничных корпусах противопожарные магосистемы, а это уж на самый крайний случай, его, поди, как поставили, так и не открывали.

Заглянул под крышку – как я и предполагал, заполнен ящик был примерно на три четверти, и моя шинель отлично в пустой объём вписалась. Накинул полушубок. Двойной! По плечам хорошо сел. И застегнулся вполне, даже чуток свободно. Перехватился поверх курсантским ремнём. Пойдёт! Куда теплее офицерской шинели!

Вышел в ночь и направился по дороге, слегка подсвеченной фонариками на магическом контуре. Направил стопы свои в сторону посёлка. Как минимум, все увидят, что ушёл я именно туда. Поглядывал на округлые пузатые «банки» фонарей под колпачками. Размышлял отвлечённо, что если правы представители всяких франкских и англских академий магических наук, и Земля входит в фазу «магической скудости», как они говорили, подкрепляя это историческими изысканиями и прикладывая цветные графики, то придётся ведь всю инфраструктуру под голые технологии переделывать. Англия, говорят, уже вся на электричество переключилась. В ожидании, так сказать. Глядя на них, и Западная Европа потянулась дублирующую безмагическую инфраструктуру выстраивать.

В России тоже процесс идёт, но далеко не так активно. А ну, внезапно шарахнет? Ладно, люди на свечи и дровяные печи переключатся, так все ж заводы встанут! А поблизости к Железногорску даже электростанции ни одной нет. Это откуда же линию вести придётся? Когда от Иркутска до Карлука электричество дотянули, и то казалось – а надо ли оно было, так упираться? А там ведь всего десяток километров. А до Железногорска? Полтыщи по прямой! А дороги начнут извиваться – это ж сколь получится? Уму непостижимо.

Хорошо им в ихних Европах, расстояния никакусенькие, все друг на дружке сидят, только что не на голове. А тут – Сибирь! Просторы такие, что месяц можно идти и никаких признаков человеческого присутствия не встретить. Если знать, куда идти, конечно.

Эта мысль вернула меня к первоначальной моей цели. Да и на нужный сворот я как раз вышел.

Ветер, пока я в больничке сидел, сменился. Небо всё активнее затягивалось тучами. Звериный нюх подсказывал, что скоро повалит снег. Отлично. Если он ещё и на сутки-двое затянется, хрен меня найдут. Я рассчитывал, что двое суток минимум родители паниковать не будут. А если повезёт – то и трое. Если только Кнопелев сам не начнёт отцу названивать, что при известной увлечённости профессора исключительно делом – очень вряд ли.

Но в любом случае уйти планировал подальше. И в новой энергии попробовать разобраться, и в свете этого будущее обдумать. Поэтому прямо сейчас я свернул с дороги и потопал по открытому пространству – его-то как раз отлично снегом занесёт. Идти пришлось недолго. Вскоре послышалось тихое журчание воды. Ручей – лучший способ спрятать следы. Особенно тёплый. Чуть ниже, в районе посёлка, этот ручей остынет достаточно, чтобы на нём появилась тонкая корочка льда, а пока можно было идти спокойно, и чем выше, тем теплее будет.

Я прыгнул, стараясь оставить нетронутым снег на краю и на лету оборачиваясь. Плюхнулся в воду, обдав берега фонтаном брызг. Сел. Мда, если кто прямо сейчас по моему следу побежит, то уж точно заподозрит, что здесь Аркаша отметился. Ну ничего, глядишь, тоже снежком присыпет.

Ручей был неширокий – метра полтора-два всего, но достаточно глубокий. Шёл я по нему, погрузившись почти по шею. Ночью, с учётом всё возрастающего удаления от человеческого жилья, вероятность того, что меня заметят, падала с каждой минутой.

Шёл я так с километр, а то с полтора. Вообще, в тёплой воде приятно было, как в турецком хамаме, я был как-то, батю в поездке сопровождал. Но пора вылезать. Тут и излучина, ручей разворачивается, и камни удобные, а над ними – местная низкорослая черёмуха растёт, как раз мне до нижних ветвей допрыгнуть. Не чета эта черёмуха своим западным родственницам – низкая да узловатая, зато крепкая. И в этом месте черёмушник разросся огромным пятном, с несколько стадионов. Деревья стояли плотно друг к другу, под ними – пустота, разреженная только стволами, сверху – на мелких веточках снег сплошным полем лежит. В детстве мы тут иной раз в индийского Царя обезьян играли. Ох и кипели страсти!

Я подобрался к валунам, слегка торчавшим из воды и время от времени омывавшимся тёплыми волнами. Влез, примерился. Ну-с, надеюсь, ветки меня выдержат. Нет, можно было и просто низом, по земле уйти, но хотелось бы поменьше запаха оставить.

Прыгнул вверх, целясь в выбранный сук и оборачиваясь на лету в человека. Хоба! Есть! Ну что, двигаем дальше? Я прыгал, перецепляясь с ветки на ветку, натурально как в бесшабашном детстве. А в голове крутилась дурацкая мысль: «Не соврал Харитонов! Пригодился рукоход!»

ТРЕВОГА, ЗАСЛУЖИВАЮЩАЯ ВНИМАНИЯ

Иркутск, особняк Коршуновых

28 декабря 1947 года, около 10 часов утра

Коршунов Илья Алексеевич

Ванька сидел в кресле серьёзный и строгий – не сказать, что ему всего шестнадцать лет. Иногда мне казалось, что он старше Аркашки, настолько поведение второго сына было взрослым. Даже слишком взрослым, пожалуй. Издержки дара.

– И он решил, не заходя домой, направиться в Железногорск, верно? – спросил Ваня. Получил подтверждающий кивок, слегка поджал губу: – Реакция вполне естественная. Полагаю, я бы на его месте тоже хотел бы спрятаться. После всех громких пророчеств о себе, статей... Ты же помнишь, папа, маменька с бабушкой статейки газетные собирали? Вырезки в тетрадки клеили, гордились ими.

– Да они их давным-давно выкинули все! – махнул я рукой.

– В том то и дело. Они выкинули, а он – помнит. И как профессора толпами пороги обивали, а потом все исчезли. Обидно быть несбывшимся прогнозом, как считаешь?

– Обидно, – нехотя согласился я. – А Виррих*? Он ведь до сих пор стоит на своём, что в Аркашке сила большая спит.

*Волхвы-предсказатели с такой фамилией, отец и сын, упоминаются в цикле «КОМ».

Ванька встал из кресла, прошёлся по кабинету туда-сюда, сцепив за спиной руки.

– А знаешь, папа, я смотрел статистику. Виррих ведь ни разу не ошибался. В карточке Третьего отделения у него стоит точность прогнозов – девяносто девять целых, девяносто восемь сотых процента...

– А те две сотых несбывшихся – это наш Аркашка? – догадался я.

– Именно! И в пользу того, что он прав, я тебе вот что сказать хочу... – Ванька остановился, нахмурился и покусал губу. – Это для меня очень странно. Иррационально даже. И я не нахожу своим чувствам логического объяснения. Но иногда... Иногда я смотрю на Аркашу, и мне становится жутко. Прям, знаешь, такое чувство...

– Как будто волосы на загривке дыбом встают?

– Да, – Ванька резковато кивнул. – В эти моменты я чувствую ужас от того, что он рядом. Они краткие и проходят очень быстро. Но они есть.

Я хотел сказать, что и сам, бывало, ловил себя на том же, но тут дверь открылась, и в кабинет заглянула Машенька:

– Я прошу прощения, но мне тревожно.

Это уже требовало внимания.

– За кого? – спросили мы хором.

– За Аркашу, но не очень сильно. Сильнее за Хотару.

– За Хотару? – не поверил Ваня.

– Да она одна против небольшой армии может выйти! – удивился я.

– Мне! Тревожно! – твёрдо и с нажимом сказала Маша. – И чем дальше, тем больше.

– Да что с ними может в посёлке случиться? – Я, тем не менее, подошёл к столу и снял с рычажков трубку телефона. – Ну давай Фридриху позвоним, успокоим тебя.

Наши железногорские усадьбы стояли бок о бок. Даже если Аркашка засел у нас, Фридрих всё равно заметил бы если не его, то хотя бы усилившуюся вокруг дома суету.

Трубка успела издать два гудка, и в ней раздался чёткий голос немецкого принца:

– Фридрих Августов* у аппарата!

*Обрусевший германский принц счёл неуместным использовать родовую фамилию Вархафтингов в условиях вассалитета, и во всех документах подписывался как Фридрих Вильгельмович Августов, переделав своё третье имя в фамилию.

– Фридрих Вильгельмович, здравствуй, дорогой! – от души приветствовал его я. – Не в службу, а в дружбу, подскажи – как там наш Аркадий?

– А почему вы спрашиваете об этом меня? – с удивлением переспросил Фридрих. – Разве Аркадий планировал посетить Железногорск?

ГЛАВА 4. В ГЛУХИХ ЛЕСАХ

ПО НЫЧКАМ

Иркутская губерния, Братский уезд

28 декабря 1947 года, около 11 часов утра

Аркадий

Два дня валил снег. А на третий меня хватились. Я это понял по множеству маленьких поисковых самолётиков, наводнивших небо. Они то и дело проскакивали туда-сюда, едва не цепляя своими брюшками деревья. С одной стороны, было даже приятно, что родня меня не бросила. С другой – досадно. Впрочем, я ожидал чего-то подобного, и как только представилась возможность, свернул в ельники, тянущиеся огромной полосой. Там и так меня видно плохо – в общем-то, белый медведь для того и сделан, чтоб на снегу маскироваться. А во время пролёта поисковых самолётов я ложился под нижние еловые лапы – сугроб сугробом. Даже если у них был маг, распознающий тепло – мало ли в тайге зверья, в том числе и довольно крупного. Да хотя бы тех же медведей по берлогам взять – всех не напроверяешься.

А потом, любой поиск – он вынужден раскручиваться от исходной точки по спирали. А я уходил по прямой. Так что хрен с маслом они получат, а не Аркадия, такое моё авторитетное заключение.

Волновала меня только Хотару. Но тут уж я ничего не смог бы поделать. А Кнопелев на много тысяч километров вокруг – лучший специалист по оборотням. Он уж должен был предпринять все средства, чтоб Хотару вытащить, вплоть до привлечения специалистов из Новосибирского магического университета, там целители сидят как бы не покруче, чем в столицах.

На пятый день самолётики над головой уже не пролетали – только чиркали где-то по краю горизонта. А на седьмой исчезли совсем. Вырвался я из ловчей сети.

За всю эту неделю у меня было достаточно времени, чтобы так и эдак обдумать произошедшее в пещере. Да и странная энергия снова начала неприятно ворочаться во мне и как будто бы на дыбы вставать. И чего ей было не так, я никак сообразить не мог. А сконцентрироваться, лёжа под ёлками, мало того что недосуг было – я ж ещё и боялся, что выплеск маны во что-то стихийно преобразуется. В тот же взрыв, скажем. А ну как сверху увидят и рассекретят меня?

И вот наконец я один.

Я вышел на берег заледенелой реки – судя по ширине, Илима. Эта часть была пологой и свободной от растительности. Подходяще! А то, честно говоря, боялся я случайным выплеском энергии лес поджечь. Лесной пожар – он что летом, что зимой – такое бедствие, что лучше бы не надо.

Я прикинул, в какую сторону рвану, если вдруг опять в небе появится что-нибудь подозрительное, и приступил к экспериментам. Признаться, меня немного мандраж пробирал. Не очень приятные остались воспоминания от проклюнувшейся в одиннадцать лет природной магии. После привычного уже оборотничества давалась она мне тяжело, хотя некоторые начальные упражнения я очень хорошо помнил – именно потому, что повторил их, наверное, мильён раз! Вот их я и собирался сейчас применить в отношении странного комка энергии, скопившегося, казалось, у самого солнечного сплетения.

Прикрыть глаза. Обратиться внутренним взором к энергопотокам. Постараться почувствовать их...

Ёрш твою клёш, чего там стараться, этот сгусток маны так ворочается, словно меня сейчас им рвать будет, прошу пардону за подробности!

Так. Ч-ш-ш-ш, спокойно... спокойно... Яростью эмоций мы ничего не достигнем... Тепло в ладонях...

И вроде как что-то начало получаться, осознанное движение потоков... потоков непонятно чего!

Тише-тище...

Почувствовать течение маны...

Но вместо этого я вдруг почувствовал взгляд. Недобрый, всверливающийся прямо в затылок взгляд.

Шатун!*

*Медведь, по каким-либо причинам проснувшийся в разгар зимы. Голодный и раздражённый, а потому очень опасный.

Подкрался с подветренной стороны, да как тихо, сволочь!

Я понял, что сейчас он бросится – подпрыгнул и развернулся в прыжке, накидывая Шкуру. Он был уже совсем рядом – почти мне ровня, не совсем ещё отощавший, с горящими злобой глазами. Прыжок, рассчитанный на человека, сбился на половине пути. Белый медведь, хоть и мелкорослый, весьма здоров! Да стоящий на задних лапах.

Шатун заревел, поднимаясь тоже. И тут я со всей досады залепил ему оплеуху – полной мерой вложившись в удар той странной маной, которая только-только собралась у меня в ладони! Рявкнул:

– Да пошёл ты!

И, кажется, у меня получилось! Импульс сорвался с когтей мощным выбросом! Медведь отлетел метров на пять, словно чучелко соломенное!

Мелькнула мысль: неужели?! Неужели теперь-то я не пустышка?! Можно будет вернуться домой, покаяться, что по-дурному неделю по лесам носился, голову повинную меч не сечёт. Сказать: батя, так и так получилось, помоги разобраться? И, может быть, с Хотару, которая, я на сто процентов был уверен – жива...

Что с Хотару получится, я не успел додумать.

Потому что шатун, пару секунд полежав, поднялся и побрёл прочь. Просто развернулся и ушёл! И даже ухом не повёл на пятиэтажные загибы, которыми я орал на весь берег. Нет, не на уходящего медведя. На себя.

Ничего, ничего у меня не вышло! Я чувствовал себя опустошённым, как сито, сквозь которое прошла вода. Выплеск маны был. А эффекта – нет!!! Никакого толку от этой новой энергии! Всё – шелуха. И это пустышка тоже...

Потом я пластом лежал на берегу, глядя в небо, постепенно наливающееся тьмой. Если бы сейчас вернулся тот медведь и начал меня драть – не знаю, стал бы я возражать или нет, честное слово.

В душе царила звенящая пустота.

ЗВЁЗДНОЕ НЕБО НАДО МНОЙ

Я всё ждал, когда же я замёрзну. Это было малодушно, да. Самый простой и лёгкий выход, не обязывающий никого ни к чему. В чёрном ночном небе медленно кружились созвездия. Все эти ковшики и многоугольники, в которых затейники-древние греки углядели животных и фантастических тварей.

Но почему-то было довольно тепло. Я бы всего градусов десять дал, такое я переношу с относительным комфортом. Минус, понятное дело. Хотя при ясной погоде зимой такая теплынь – чистый феномен, обычно в звёздные ночи наоборот мороз падает.

Между тем философическое лежание постепенно проясняло мысли в моей голове. И чего это я такую дурь в ум взял – замёрзнуть? Я истерическая барышня, что ли? Родители меня растили, преподаватели сколько старались, воинскую науку вдалбливая – и всё коту под хвост? Ну уж нет уж!

Я с ворчанием уселся на задницу, таращась уже не в небо, а на присыпанный снегом белеющий лёд реки. Задумчиво зачерпнул лапой снег, пожевал. Эх, чайку бы сейчас! И пожрать бы чего-нибудь горячего, раз уж помирать передумал. А то тот кабанчик, которого четыре дня назад удалось по чистой случайности с лёжки поднять и капитально им пообедать, кажется, давно и безвозвратно растворился в недрах меня. Нет, белые медведи, конечно, приспособлены к долгим голодовкам, но я ведь и человек тоже...

Что же касается моей судьбинушки, тут разговор короткий. Хватит выделываться. Раз уж я такое говно, семью не буду позорить. Надо контракт брать. Мало ли казаков, в магии слабо одарённых?! Да вот хоть бы деда Лёшу взять. Герой! Что мне мешает на вербовочный пункт заявиться? Пойду служить Отечеству. А вот когда хоть один наградной... ну ладно, хоть отличительный знак появится – вот тогда можно будет и весточку о себе дать. Жив-здоров, мол, не волнуйтесь за сына.

На этой бодрой ноте я вышел на лёд Илима и потрусил вверх по течению. Насколько я помнил карту, где-то не далее чем в сутках пути должно быть большое село. Среднеилимское, кажись. По-любому, там вербовщики есть. Или хоть сельская управа, подскажут, куда обращаться.

ВЗБОДРИТЬСЯ!

Я бежал, игнорируя урчание пустого желудка, и чем дальше, тем больше преисполнялся бодрости. Главное, я думаю, собственной фамилией не представляться. Тут же как? Как только слышат фамилию Коршунов, так изволь соответствовать! И сразу такие стандарты, это же караул просто. А если не Коршунов, а, скажем, обыкновенный какой-нибудь Иванов? Или Сидоров, а?

Я приценился к звучанию фамилий и понял, что как-то плохо они примеряются на меня. Не звучат не то что родными, а даже двоюродными. Да и не буду я на них с лёгкостью реагировать, вот в чём печаль! Привычки-то нет. А вот если что-то похожее на родное, чтоб на первые звуки подсознание сразу откликалось... Кор... Кор... Коровин? Как-то нет... Кориандров? Не, замудрёно что-то. Кораллов? Королёв? Ну-у, куда понесло, царь-царевич-король-королевич! Что-то попроще надо. Корнев? Кормильцев? Кормушкин? Коркин?.. О, Коркин! Аркашка Коркин, никто и не заподозрит даже, что герцогский сын.

Коркиным я под любой контракт подписаться могу. А чего? Я хоть и калечный медведь, но в лесу как дома. Казак карлукский я, или где? Так-то я могу выжить вообще где угодно. И в песках, и в лесу, и в горах. Да даже в джунглях! Папаня с дядь Иваном меня с собой и в Индию таскали, и к инкам, дипломатию устанавливать. Дипломатии было мало, а времени свободного – много. И ученик – я один. Вот они на мне оторвались! Как будто в спецназ готовили, даром, что мне тогда тринадцать да четырнадцать лет было. Зато теперь хучь где не пропаду. И по-простецки, без политесов, разговаривать могу. Даром ли у меня цельный паровоз деревенской родни!

Река местами бугрилась снежными наносами, словно волнами, привнося почему-то разнообразие в мои мысли.

Вот, к примеру. Оно конечно, по Коршуновским меркам я – некондиция. Да? А по другим всяким? Поди, мишек, даже таких небольших, на фронтах ценить должны? Опять же, чего уж себе-то врать – в технике я хорошо шарю, механиком вполне могу быть. Стрельба на твёрдую пятёрку, пусть и без плюса, но тем не менее. В рукопашке кое-что по сравнению с рядовым бойцом изобразить могу. Эвон сколь ценных способностей! Батяня-то в первый контракт, небось, вовсе не с таким багажом начинал, и то... Так, отставить! Если я постоянно буду сравнивать себя с героическим отцом, толку не будет. Нужно свою судьбу устраивать.

Так я себя подбадривал, пока, под утро уже, не увидел огоньки в окошках окраинных домов какого-то села. Ну, надеюсь, ноги куда надо принесли. Очень скоро я понял, что деревня действительно большая. И пристань у них была такая ничего себе для деревни – пароходик летом, поди, по Илиму бегал. И маслом машинным с угольной гарью и прочими техническими запахами потягивает – не иначе, или ремонтно-техническая станция тут есть, или какие-нибудь склады длительного хранения устаревшей техники – их по Сибири много раскидано, стоят живые, но невостребованные машины, чуть устаревшие – на всякий случай. И на таких курсантом бегать приходилось. Тоже на всякий случай.

ЖИВЁМ!

Иркутская губерния, Братский уезд, село Шестаковка

2 января 1948 года, утро раннее

Несмотря на непосредственную близость реки, за силуэтами домов кое-где виднелись колодезные журавли. Интересно, зачем такое? А с другой стороны, ежли людям хочется, кто ж им запретит?

Деревня смотрелась нарядно. Дома большие, целыми рядами высоких окон на улицу – это, чтоб вы понимали, форс такой деревенский. Показать, что небедно живут, топить могут себе позволить и на тепле не экономят. Заборы сплошь высокие, ворота мощные – запросто не ткнёшься, дорогу не спросишь. Зато разукрашены весело – огромными цветами, а кое-где какими-то сюжетами, напоминающими сказки. Занятно.

Я укрылся за крайним забором и перекинулся в человека. Нечего медведём по деревне шастать, стрелять ещё начнут.

Увидев на небольшой площадке посреди главной улицы колодец, а рядом с ним – переговаривающихся женщин, я направился к ним:

– Здравствуйте, уважаемые!

На меня уставились встревоженные глаза. Странная реакция какая-то. Ответили вразнобой с общим смыслом «Ну здоров, коли не шутишь».

– А подскажите мне, я правильно дошёл? Мне село Среднеилимское надо.

– А! Среднеилимская – это паровозная станция, – махнула рукой одна из женщин. – А село-то наше – Шестаково. А ты, паря, поди тоже на вербовочный пункт торописся?

– Тороплюсь, ага, – удивился я её догадливости. Никак, пока я неделю по лесам шарашился, Россия в войну вступила?..

– Нешто и ночью шёл? – с подковыркой спросила ещё одна.

– Да я, тёть, считай, вторые сутки почти без передыху иду, – сходу начал сочинять я, – на Верхней Рассохе ключ тёплый со дна выбился, а я не знал. Свежим снежком по тонкому льду припорошило – я в полынью и ухнул. Сам откатиться успел, а сидор с ружьём упустил, махом под лёд утянуло. Только планшетка вон и осталась. Домой возвращаться – четверо суток, вперёд – двое. Я и решил лучше сюда бежать.

Понятное дело, что никакой Верхней Рассохи в помине не было. Точнее, была их целая куча по всей губернии, сто раз речки с таким названием на карте попадались.

Тётки зацокали, покачивая головами.

– И правильно, что возвертаться не стал, – сказала первая хмурая женщина. – Состав-то в обед уж уходит, никуда б ты иначе не успел. Голодный, поди?

– Вчера у меня из еды был только снег, – честно сказал я.

Бабы начали усмехаться, а эта хмурая качнула головой:

– Пошли к нам. Всё одно вербовщик раньше восьми свою лавочку не откроет, поешь с моими, да вместе и пойдёте. Тебя как звать?

– Аркадием.

– А меня тётя Нюра.

– Давайте с водой помогу вам.

– Да тут два шага.

– А и два шага помогу! – Я подхватил вёдра, оставив тёте Нюре коромысло. – Куда?

– Да вот калитка открыта! – моя неожиданная спутница заторопилась вперёд.

Ворота у них были нарядные – с огромными розами на створках. У крыльца, пристёгнутый к прокинутому через двор тросу мощной цепью, лежал огромный лохматый пёс, при виде меня начавший приподниматься, угрожающе ворча.

– Фу, Пират! Свои! – прикрикнула на него тётя Нюра.

Пёс, похоже, готов был подискутировать, кто здесь свои, и проводил меня с вёдрами недружелюбным взглядом. А в доме царила суета сборов. За распахнутой дверью в дальнюю комнату виднелось движение – кажись, парни мешки укладывают. Из одной двери в другую проскочила шустрая девица, стрельнув на меня синим взглядом, в руках у неё были какие-то стопки – то ли рубашки, то ли полотенца. Горницу наполнял детский гвалт.

– Здравствуйте! – поздоровался я сразу со всеми, поставив вёдра около печи.

– Ой, мама, это кто? – из-за печки выскочила девчонка лет восьми с торчащими в разные стороны косичками, а за ней – ещё трое ребятишек мал мала меньше, от которых у меня аж зарябило с глазах.

– Ану, цыть! – отмахнулась от них мать и пояснила больше мужу, поднявшемуся из-за стола: – Аркадий это, тоже на вербовочный идёт. С дороги, так поест с нами.

– Милости просим! Александр, – отец семейства протянул мне твёрдую, словно доска, ладонь.

– Аркадий.

Из-за плеча отца уже вырастали старшие сыновья, и тоже руки жать:

– Тимофей, – представился тот, в котором я угадал старшего – поширше в плечах, с такими же синими, как у пробегавшей девчонки глазами.

– Аркадий.

– Фёдор, – потянулся младший.

– Аркадий.

– Ну, давайте за стол, – пригласил отец и жестом фокусника достал откуда-то шкалик зелёного стекла: – По маленькой за отбытие.

– Куда ты им! – хлопнула его полотенцем супруга. – Завернёт их вербовщик за запах!

– Не завернёт, – уверенно возразил он, – срочность у их, а потому недобор. Да мы и не собираемся пьянствовать! Под хорошую закуску, по напёрсточку, даже и не запахнет. Тонька, неси мушек!

Синеглазая Тонька, старшая из сестёр, споро выставила на стол четыре крошечных рюмочки (натурально, с выгравированными мушками!).

– И матери уж, – велел отец.

Появилась пятая рюмочка.

– Садись с нами, Нюра. Когда уж сыновей увидим...

Нюра вдруг заплакала, порывисто отвернулась к печи, вздрагивая плечами. Отец встал, обнял её бережно, и тут только я заметил, что вместо одной ноги у него от колена деревяшка.

– Ну ладно, ладно, – сказал он тихо. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Такая судьба наша казачья.

Они сели за стол, но мать ничего не ела, а слёзы уж не переставая катились по её щекам. Отец разлил по рюмочкам жидкость, которая в бутылке казалась бурой, а в рюмки полилась густо-красной:

– Ну, парни, чтоб вражинам вашим ни дна ни покрышки, а вам – с победой домой вернуться!

Чокнулись. Настойка оказалась брусничная, деда Лёша такую тоже уважал.

На столе уж волшебным образом появились тарелки с пшённой кашей, густо сдобренной мясом, пироги, варёные вкрутую яйца, ломти хлеба, нарезанное пластиками розовеющее солёное сало. Тонька суетилась, подставляя ещё.

– Ну мам... – Тимофей смотрел на тихо плачущую мать, не в силах прикоснуться к еде. Мне, признаться, тоже кусок не лез в горло.

– Ничего, кушайте, – Нюра всплеснула руками, – кушайте без меня, я сейчас успокоюсь, – и вышла в соседнюю комнату.

Отец тем временем разлил по второй:

– Ничего, парни. Давайте ещё раз, за победу, – чокнулись.

Ешь, – подсказал Медведь, – развезёт с голодухи.

Я взялся за ложку. Каша была вкусная, но лицо плачущей тёти Нюры не шло у меня из головы.

– Что-то вы плохо кушаете, Аркадий, – заметила вдруг Тонька. – Никак, не нравится?

– Нет-нет, очень вкусно, – заверил я, соображая, что бы ответить, чтоб не сильно соврать и хлебосольных хозяев не обидеть. – Я, знаете... Опасаюсь я. Слыхал от стариков, что с голоду много наедаться нельзя, помереть можно, а я ж двое суток не евши.

– Ах ты ж, батюшки! – озаботилась девчонка. – А я вам с собой соберу, ага? Когда вас на довольствие поставят, никто толком не знает. Так покушаете в дороге.

– Да что ж вы, неудобно как-то...

– И чего неудобного! Я мальчишкам собрала уже. А вы огурцы солёные любите? Я вот в туесочек, он плотный...

В общем, развила девчонка деятельность такую бурную, что насобирала мне целый узелок, в небольшую клетчатую скатёрку завязала – дня на три станет. Хотел я предложить им денег, в планшетке были – да понял: нет. Обидятся добрые люди. Они от сердца, а я со своими андрейками полезу. Но адрес запомнил и зарубочку в памяти поставил. Жив буду – отдарюсь.

– Ну что, ребяты, на посошок? – Александр разлил по третьей.

Выпили. Посидели ещё минуту, переобнимались у крыльца (причём, все от мала до велика – и со мной тоже) – да и двинули. Семейство Александра осталось стоять в воротах своей усадьбы, потому что, как их отец сказал: «долгие проводы – лишние слёзы». Тётка Нюра смотрела сыновьям вслед, и глаза у неё были сухие и горькие.

ГЛАВА 5. ДЕЛО РЕШИЛОСЬ

ВОТ ЭТО НОВОСТИ...

Иркутская губерния, Братский уезд, село Шестаковка

2 января 1948 года, утро

Аркадий

Идти втроём по улице оказалось гораздо веселее, чем одному. К тому же, у каждого из нас светлел в руках узелок с провизией. Сидора парни не брали – сказано было, что на братском вербовочном пункте всем казённые выдадут, вместе с формой. Это меня удивило немного – если вербовка на простой контракт, а не мобилизация, то почему форму будут выдавать? Всегда в своём на контракты ездили, насколько я из рассказов родни знаю. Я держал морду кирпичом, не выказывая, что не совсем понимаю происходящее – подозрительно будет, начнутся расспросы, ненужное внимание...

Так вот, узелки с провизией выступали своего рода униформой и до некоторой степени опознавательным знаком. Пусть они и разные немного были – у Тимохи белый в зелёную полоску, у Федьки – в крупную красную клетку, у меня рыжеватый – всё одно, похожесть видать. По этим узелкам я распознал, что ещё несколько парней направляются туда же, куда и мы – на вербовочный пункт. Знакомцы окликали друг друга, меня представляли, жали руки, хлопали по плечам. Честно говоря, я под конец начал путаться в именах и лицах.

Парни, как положено, сразу принялись зубоскалить, подначивать друг друга да фронтовыми страшилками пугать. Вот тут из обрывочных оговорок и понял я, что воевать придётся не где-нибудь, а в самой аж Германской империи. А от дальнейшего и вовсе обалдел. Потому что воду в Европах взбаламутили аж три страны сразу: англы, франки и голландцы (эти-то куда со своим государством-недоростком?). И внезапно ломанули с такой силой, что Вильгельм Десятый почти панически запросил помощи у русского царственного брата, в связи с чем и был объявлен срочный набор добровольцев на Западный фронт.

Что-то там на этом фронте происходило странное. Вроде как, пятнами начала магия выключаться. Шестаковские судачили о том, что угадали, дескать, англские учёные в кои-то веки – поставили на технику. А то ж раньше наилучшим их изобретением был прибор для прохождения через стену – назывался «дверь» (тут все, как полагается, ржали), а теперича, говорят, все машины боевые у них какого-то совершенно нового вида, на одном дизеле да на бензине.

Я от обрывков этой информации аж ошалевал и судорожно соображал – где бы мне почётче сведения раздобыть? А то с такими данными в руках чувствую я себя уж больно неуверенно.

ВЕРБОВКА

К ограде конторы мы подвалили большим гуртом. Во дворе на лавках вдоль стены и забора сидело с три десятка парней. Интересно, а медкомиссия тоже здесь будет? Сколько сидеть будем? Дверь длинного, но приземистого здания при нашем появлении как раз только-только отпер массивным ключом рослый и худой дядя. За ним на крыльцо поднялась женщина в шубе до пола, по самые брови закутанная в пуховый платок. Оба вошли внутрь и двери снова за собой прикрыли – чтоб тепло не выстужать, понимать надо. Но лампочка над входом зелёненьким загорелась – это, видимо, в знак того, что открыто.

Я приготовился к долгой очереди, но Федя, пристроив свой узел на лавку, кивнул мне:

– Ты, Аркаша, не рассиживайся, узел оставь да регистрируйся иди. Мы-то уж все давно переписаны, вербовка пятый день идёт.

– Ага! Понял. А вы чего внутрь не идёте?

– А чего там в духоте сидеть? – ответил за него Тимоха. – Поедем, насидимся ещё в клетушках. Сёдня потеплело, тридцатки даже нет.

– Ну да, – только и нашёлся что сказать я и направился на запись.

После минус пятидесяти минус тридцать – вполне себе тепло. Свежий воздух. Кхм.

Рядом со входом красовалась большая табличка, сплошь исписанная мелкими буквами, из которой следовало, что этот домик – не что иное, как «Сельский Шестаковский отдел уездного Братского по воинской повинности присутствия». Выходит, случись мобилизация – оно тоже всё тут происходить будет. Впрочем, неудивительно. Зачем в селе несколько зданий для близких по назначению контор?

Убедиться в этом мне пришлось немедленно, как только после довольно просторных, тускло подсвеченных сеней я шагнул в длинный (верно, на всё здание единственный) коридор. На ближайшей двери висела табличка «Сельской Шестаковской управы пункт тылового обеспечения». Ну вот, я же говорил! Далее шли «Призывной пункт», «Медицинский пункт» и наконец «Вербовочный пункт».

Всё же, я оказался не единственным желающим. Около нужной мне двери уже сидели трое суровых парней.

– На запись крайний кто? – уточнил я.

– За мной будешь, – сказал невысокий, но изрядно широкий в плечах парень, протягивая руку: – Меня Валерием зовут, а тебя?

– Аркадий.

За Валерием с деревенской солидностью представились и остальные. Поручкались.

Я последовал примеру остальных и отошёл чуть в сторону, чтоб повесить полушубок на вешалку, устроенную примитивно – из мощных гвоздей, вбитых в бревенчатый простенок между двумя дверями. И тут увидел ещё подальше информационный стенд!

Исполнен он был с максимальной простотой – поверх стены прибит большой прямоугольный щит из струганных досок, а к нему кнопками пришпилены всякие объявления, информационные бюллетени, а главное – газеты! Получалась целая этакая информационная галерейка.

Пропустив агитационные листки, я торопливо принялся за изучение передовой страницы «Имперских ведомостей» пятидневной давности. Что ж, ничего не переврали шестаковские парни. Новую войну, которую стали уже называть мировой, развязали сразу три страны, объявившие себя «Европейской коалицией новой цивилизации»: Британский островной союз (который все в разговорах просторечно называли Англией, а то и Наглией), Франкское королевство и упомянутый карлик Голландское королевство. Удары были одновременно нанесены по западным областям Великой Германской империи и Испанскому королевству.

Север Испании пал очень быстро. С юга на испанцев, пользуясь внезапной возможностью, ломанулись мавры. Удары были столь неожиданными и мощными и так удачно совпали со всё чаще поражающей Европу так называемой «безмагической бурей», что буквально в три дня Испания исчерпала все свои резервы и капитулировала. Сейчас идёт делёж испанской территории между Европейской коалицией и Мавританским княжеством. Точнее, пять дней-то прошло. Поделили, поди, уже.

– Аркадий! Идёшь? – окликнули меня парни. – А то Серёга подошёл ещё.

– Пусть вперёд идёт! – махнул рукой я. – Я дочитаю пока.

На той же первой странице, внизу, было полностью приведено обращение Вильгельма Десятого. Я пробежал его по диагонали, поразившись нехарактерным для немцев паническим ноткам и троекратному именованию русских «братским народом». Однако, сильно их прижало, по-настоящему.

И всё же странные были новости.

Мне лично не совсем понятно, почему во время безмагических бурь у шагоходов отключаются собственные накопители? Понятно, что внешнего притока нет, но маноаккумуляторы-то никуда не деваются. Ресурс в них заложен весьма приличный. И что? Почему они перестают работать-то? По всем косвенным признакам выходило так, но в мою картину теории манообмена встраивалось плохо. А уж в эту самую теорию я вгрызался так, как никто другой даже и в университетах не упирается. Всё надеялся в собственном малосильстве разобраться – это когда от меня все доктора-профессора уж отступились-то. Эх, ладно... Вернёмся к сводкам.

Чего-то здесь не договаривают. С другой стороны, кто же будет такие подробности в газетной статье писать? Вот если бы мне выкладки посмотреть, а лучше бы самому понаблюдать и замеры сделать...

Но если газетчики не ошиблись, дойчи разом утратили всё своё техническое преимущество. Их супер-шагоходы все на мощные магические контуры запитаны, без магии они враз встанут, превратятся в мини-крепости, опасные только до тех пор, пока у них боезапас не закончится... Косвенно эта моя версия подтверждалась тем, что Германия в первых три дня войны потеряла двенадцать процентов своей территории. Однако! Если их продолжает также безмагическими штормами нахлобучивать, то за последующие пять дней наглы с франками – новые цивилизаторы, будь они неладны! – до линии Мюнхен-Эрфурт могли дойти!

Вот теперь становилось ясно, почему на большом вербовочном плакате крупно было выведено:

«ЕСЛИ ТЫ – ОБОРОТЕНЬ, ВОЛХВ, ШАМАН

ИЛИ ПОДГОТОВЛЕН К УПРАВЛЕНИЮ

ШАГОХОДАМИ ПЕРВОГО ПОКОЛЕНИЯ –

ЗНАЙ, ТЫ ИМЕЕШЬ ПРЕИМУЩЕСТВО

ПРИ ПОДПИСАНИИ КОНТРАКТА!»

И для большей убедительности – сбоку некромант в их специальном облачении и с шевронами монастыря Марка Печерского нарисован.

Про некромантов в плакате ни слова не было, да и не могло быть, они поголовно в специальных заведениях пребывали, оттуда и разбирались по спецзаданиям. Но все и так знали, что наряду с остальными перечисленными врождёнными категориями способности печерских иноков в условиях дефицита маны (скажем, в особых аномальных мано-пустотных зонах, которых, к примеру, по Сибири было несколько) не отключаются, потому что они другого рода и характеризуются скорее как свойства.

Мне лично энтузиазм внушали сразу два пункта: я и оборотень, и на старой технике гонять натаскан. Авось, от ворот поворот не дадут.

– Так, и чего стоим? – спросил мелодичный голос.

Я аж вздрогнул. Из вербовочного кабинета выглядывала женщина (судя по белому халату – целительница). А остальные все уж оделись и ушли!

– Извините, зачитался. Мы ж на кордоне только по рацио общие сведения получили, хотелось подробности узнать.

– Ну, заходи, любознательный, – усмехнулась она, как-то разом переходя на более простую и в то же время более официальную форму обращения. Армейско-бытовую. Она, небось – капитан медслужбы, а я, по её понятию – рядовой. Да хоть бы и курсант был – недалеко ушёл. Какое уж тут выканье.

Кабинет внутри напомнил почему-то юнармейский летний лагерь. Наверное, потому что там тоже были весы и ростомер, и два максимально простых стола. И за первым тогда также сидел дядька-ветеран, директор лагеря, чем-то здорово похожий на этого вербовщика, а за другим, прямо как сейчас – докторша. Кстати, на спинке её стула висел китель с капитанскими погонами, угадал я.

– С Селезнёвки? – спросил вербовщик.

– С кордона он, – весело ответила докторша. – По рацио, говорит, сообщение приняли, он сразу лыжи и смазал. Надоело, видать, лосей гонять.

– Это с какого кордона? – нахмурился вербовщик.

– А с нового, – продолжал отчаянно сочинять я, – с дальнего Коршуновского. По осени поставили на север от восемнадцатого объекта.

Докторша непонимающе захлопала глазами, а вербовщик ощутимо напрягся:

– Про объект откуда знаешь?

– А чё такое? – закосил под дурака я, попутно переключаясь на речь сугубо простую; у меня благодаря обширной деревенской родне это запросто получается. – У нас в Железногорске все про ево знают. С тех пор как ледяные княгини с медведицами ихних беглых арестантов гоняли, так и всё. Батя рассказывал, что сам ихних вурдалаков в лёд замороженных видал.

Рот у докторицы совсем округлился, а вербовщик покачал головой:

– Ничё от вас не спрячешь... Общевойсковую подготовку имеешь? Сборы проходил?

– А как же ж! – взбодрился я. – Усиленную военную в Железногорске.

Вербовщик кивнул: знаю, мол, тамошние порядки, гоняют не для галочки, а как следует.

– А я после того, – продолжал заливать я, – ещё и от Иркутского паровозного депо по спецнабору курсы механиков закончил при Специальном военном училище. Брат меня заместо себя пристроил. Он у меня слесарем служит по ремонту паровозов. Старшим смены!

– И в старых шагоходах соображаешь? – цепко уточнил вербовщик.

– А то ж! Я и за водителя умею! Там у их правила такие, кто на отлично ремонт сдаёт, того ещё водить подучивают.

– Да ты прям самородок! – усмехнулся он. – Документы давай, оформлять тебя будем.

– А с документами беда, – расстроенно признался я и заново пересказал историю полыньи и затягивания под лёд ружья с вещмешком, напоследок разведя руками: – Всё там! И паспорт с отметками о магическом соответствии, и свидетельство об окончании курсов механиков! – как бы с досадой поморщился я. – Восстанавливать придётся, опять в Иркутск ехать, неделю угроблю. Да ещё и книжка оборотническая утопла!

– Ты ещё и оборотень? – удивилась докторша.

А вербовщик смотрел на меня со странной смесью чувств. Словно выловил пудового осетра, а отпустить должен.

– А ну, когти покажи, – попросила докторица. – Частичную трансформацию умеешь?

Я, ни слова не говоря, выпустил когти на правой руке. Магии от волнения добавил, получились с синей подсветкой.

– Ещё и высший! – она уставилась на вербовщика. – По моим инструкциям – полный приоритет!

Тот обхватил рукой подбородок:

– Что делать? Запрос на подтверждение личности отправлю, что ли, в Железногорск?

– Дело! – обрадовалась докторша.

– А парня-то куда? Ждать до следующего набора?

– Да пусть едет воюет! Там пока пятнами по фронту не везде магия просела, высшие оборотни особо нужны!

Вербовщик минуту боролся сам с собой, а потом хлопнул по столу:

– Ладно! Фамилия как?

– Коркин! Коркин Аркадий Ильич.

Вербовщик бодро принялся записывать имя, а затем и дату рождения (которую я автоматически назвал свою, дурень) в документы.

– Рубаху снимай, – велела докторша, – обмерять тебя будем. Бертильонаж – слыхал?

– Не очень, – соврал я.

– Ну сейчас увидишь. Ничего сложного.

Обмеры на самом деле делались по сокращённой схеме, только самые основные. Мелькнула неприятная мыслишка: надо полагать, чтобы тело можно было хотя бы относительно идентифицировать в случае чего. Я поморщился, стараясь думать о другом.

– Хороши у тебя штаны для кордона, – заметила докторша, и я с радостью переключился на эту тему, «гордо похваставшись»:

– Брат в городе купил! Хорошее жалованье у него. Рубашка вот ещё, на выход. Это он всё мне за отличное окончание механической школы. А мне в лесу и выходить некуда. Дай, думаю, хоть сейчас надену.

– Ты прям жених, – усмехнулась она. – Вставай на весы. Так... на унты и одежду откинем... Палыч, пиши: девяносто четыре... Одевайся!

– Держи, боец, – вербовщик Палыч вручил мне солдатскую книжку.

Что характерно, именно «боец», а не «казак». Значит, в составе регулярных частей воевать будем?

Книжечку раскрыл автоматически. Напротив фамилии-имени-отчества с датой рождения белел пустой прямоугольник.

– А фотография?

Странно как-то было документ в таком виде получать.

– В Братске на распределительном сделают. Шагай давай, через полчаса отправление.

– А куда шагать-то? – слегка растерялся я. – Я в этой деревне первый раз!

– Как из ворот выйдешь – направо, через три дома в переулок, там увидишь станцию, не промахнёшься.

Это заявление вселило в меня некоторую нервозность. Отстать от состава не хотелось бы.

Однако беспокоился я зря. У входя меня дожидались Федя с Тимохой.

– Ходу, ребя! – подбодрил нас старший, вручая мне узел с харчами. – Предупредительный на посадку уже был. – И мы порысили по улице в сторону названного мне проулка.

Едва завернув, я понял, что не заблудился бы. Впереди виднелась насыпь, тоже присыпанная снежком, но уже не такая белая, как укатанные улицы. Всё же на станциях паровозная гарь оседает, даже на таких небольших, всё равно от сажи серенько. На путях стоял небольшой состав (три вагона цвета пехотной походной формы со знаками Военного министерства), вдоль которого прохаживалось двое дежурных. У дальнего края шла посадка новобранцев прямо с бортов двух больших грузовиков, затянутых брезентом. Мы дёрнулись было туда, но ближний к нам дежурный махнул рукавицей:

– Стой! Предъявить документы!

Мы показали солдатские книжки, в которые дежурный даже и заглядывать не стал – фотокарточек-то всё одно нет! Мотнул головой:

– Давайте во второй, там ещё места остались. Спиртное не распивать, без команды вагон не покидать!

– Так точно! – ответили мы немного вразнобой и пошагали устраиваться.

ГЛАВА 6. ТЕПЕРЬ ТЫ В АРМИИ...

ОСОБЫМ ТРЕТЬИМ КЛАССОМ

Иркутская губерния, Братский уезд, вербовочный поезд

2 января 1948 года, утро позднее

Аркадий

Вагон оказался забит под самую завязку – я оценил своеобразный юмор дежурного. Хотя, с армейской точки зрения, может быть, сюда ещё человек двадцать вместить можно было? А что, ехать недалеко, спальные места обеспечивать необязательно, а если на вторые полки сидя натолкать... Впрочем, столько новобранцев в Шестаковке не набралось бы. А первый вагон после паровоза вообще показался мне похож на смесь почтового и грузового. Так что, спасибо, хоть не в теплушке поедем.

Устройство внутри ничем не отличалось от самого обычного третьеклассного вагона дальнего следования: с одного краю – каморка проводника (в данном случае – ответственного за вагон дежурного), с другого – пара сортиров с умывальниками, а остальная (она же основная) часть вагона разбита по всей длине на некое подобие открытых кабинетиков, сквозь которые шёл коридор, разделяющий эти недокупе на несимметричные части. В узкой стороне вдоль стены размещались боковые полки, три штуки по вертикали, в широкой – сразу шесть, парно расположенных напротив друг друга. Тоже в три яруса, понятное дело. Полки были безо всяких подушек – самые простые, дощатые, довольно истёртые от множества лет использования. На нижних сплошняком сидели по двое-трое, на средних везде лежали рассчитывающие поспать до Братска (часов пять-шесть же ехать будем), и даже на самых верхних было во многих местах занято.

Понятное дело, вагон для новобранцев по определению далёк от комфорта вагона штабного. Помимо дикой скученности, тепло здесь было довольно умеренно – возможно, начальство посчитало нецелесообразным натапливать как следует ради короткого пути. Или рассчитывали, что такая толпа надышит?

Впрочем, после опыта путешествия по индийской железной дороге меня ничего напугать уже не может. Дело было три с половиной года назад...

...

Честно говоря, я полагаю, что дядя Иван с отцом потащили тогда нас (троих старших подростков из компании, допущенных в ближний круг дядь Ваниного сына, Кирюхи, самого Кирюху, да довеском двух его младших троюродных сестриц, дочек Белой Вьюги*) в эту странную и дикую поездку, чтобы наклёвывающуюся спесь сбить.

*Она же княгиня Горынинская (в девичестве Смолянинова), одна из числа самых могущественных магов мира, неоднократно появляется в цикле «КОМ» Специализируется на ледяной и вообще холодовой магии.

Ох, и хлебнули мы всякого... Особенно настрадались девчонки! Да прям с самого начала.

Вот чего точно не ожидали утончённые Горынинские барышни-ледышки – это того, что в одном вагоне с нами, прямо лавка к лавке, черноглазые, остро пахнущие пряностями и потом индийские крестьяне повезут двух натуральных свиней. И не в виде туш, пусть даже разделанных, нет! Свиньи оказались более чем живыми, очень мохнато-чёрными, с непривычно длинными подвижными рылами и невыразимым ароматом. Этот аромат с запасом перекрывал запах исходящих от индусов специй – это я вам как оборотень говорю.

От ажитации они (свиньи) писались и даже немножко какались. А ещё они оказались чрезвычайно нервными. Похоже, они боялись поезда, почти как наши девочки – этих свиней. А может, моего отца боялись (это свиньи, опять же), чувствуя в нём огромного Зверя. Да и мы с Георгием уже инициированные, медведь да волк – хоть и маленькие, а всё равно хищники!

По взглядам дяди Ивана я предположил, что для него поездка именно в таком вагоне тоже стала неожиданностью. Это ещё до посадки стало ясно. Но, похоже, он решил, что выкрикнуть посреди перрона «Отставить!» будет не комильфо. Отца моего постеснялся, наверное. Я-то видел, что батя про себя смеётся.

Хорошо ещё, мы с Ванькой, Гио Багратионом и Кирюхой догадались занять и отстоять от толпы желающих целую нижнюю полку и обе средних, иначе любоваться бы нам всю дорогу качающимися перед лицом индийскими смуглыми пятками. Самые верхние третьи полки в нашем закутке оторваны были – и мы решили, что так оно к лучшему. А на нижнюю напротив успел индус лечь – чтоб, значицца, тоже места на всю семью застолбить. Батя тогда и сказал, что сгонять человека неприлично. Я подозреваю, что он даже знал или догадывался, что семейство явится большое (хотя, по меркам индусов, может, оно было и вовсе маленькое?). А когда они в вагон протолкались – жена этого индуса с большим животом, его очень пожилые родители и две свиноты – у дяди Ивана язык не повернулся их с места выставить. Единственное, он к бате повернулся и тихо так сказал:

– Я надеюсь, она не сейчас рожать будет?

– Вряд ли, – заверил его батя, – по запаху не похоже.

А нам к тому времени уже пересаживаться некуда было – по-моему, билетов в индийские поезда продают раза в полтора больше, чем мест предусмотрено, а то и в два.

Индусы оказались очень дружелюбными. Пытались угощать девчонок сладостями, хвалили на ломаном русском языке Бидарского губернатора и вообще пытались поддерживать приятную беседу. Ну, ту часть поездки, когда мы (вчетвером, опять же, мальчишки) не помогали сбежавших свиней загонять. Вот это был феерический крандец! Рёв в вагоне стоял почище, чем на спортивных соревнованиях на хорошем стадионе. Как этот железно-дровяной сарай не рассыпался от голосовых вибраций?

Не уверен, вообще, что такой вагон сочли бы достойным включить хоть в какой-нибудь поезд российского Императорского железнодорожного общества. Мало того, что грязен он был неимоверно, так ещё и гулял всеми своими запчастями так, словно вот-вот развалится, и мы полетим по окружённым джунглями путям на голой платформе...

...

В общем, после того раза никакой третий класс мне не страшен.

– Тимоха! Валите сюда! – крикнули из середины и замахали руками.

Кто-то уже пробовал меха гармошки растягивать. Однако, весело поедем.

Мы поспешили туда, уворачиваясь от высовывающихся с полок рук и ног (не все парни в длину стандартной полки вписываются, так-то вроде лёг, ноги поджал, а как придремлешь – вот тебе и пятки уже в проходе торчат). В нашем закутке уже было семеро – пятеро внизу, да двое на вторых полках, похоже, только нас троих там и не хватало! Но нас тоже благополучно усадили-втиснули.

– В тесноте, да не в обиде! – весело заявил веснушчатый парень, споро настругивающий хлеб, лук-репку и домашнюю кровяную колбасу. – Тимоха, глянь.

Тимофей, устроившийся ближе к проходу, осмотрел вагон в обе стороны:

– Никого.

– Ну, ребя, давайте чеплашки*.

*Чеплашка – любая небольшая посуда – мисочка, кружка и т.д.

– Поймают? – усомнились со второй полки.

– Да три раза! – усмехнулся рыжий. – У меня чекушка только*. На всех – понюхать разве что. Луком заедим.

*Мера алкоголя 246 мл.

– По стременной надо, – густым голосом согласился парень с другой средней полки, – а то ить непорядок.

Все полезли по узлам и котомкам. Парни с боковых полок тоже подвалили.

– Аркаш, тебе Тонька там тоже положила, – сказал Федя

Я с сомнением принялся развязывать свой узел, однако ж действительно обнаружил там поллитровую эмалированную кружку с цветком на боку.

– Да не менжуйтесь! – понял сомнение некоторых Тимофей, у которого, я так понял, был уже не первый контракт. – Думаете, дежурный – не человек, что ли? Мы аккуратно, и он к нам с пониманием.

Разливали крышечкой, в кружке получилось едва на донышке. Заедали свежим чёрным хлебом с колбасой – вкусно было, как у бабы Дуси...

Чекушек, правда, оказалось две, так что, едва поезд тронулся, выпили ещё и отвальную, но всё равно по сорок грамм на нос, да на сытый желудок – ерунда.

– Ребя, мать мне цельный пирог с сёмгой сунула, а я на неё уж смотреть не могу, – прогудел парень с полки над нами. – Давайте съедим, а?

Съели и пирог. В соседней выгородке уже запели:

– На коне вороно-ом

Скакал в сотню казак –

Е-е-ей, сабля вострая с ём,

Держал пику в руках!*

*Самая всамделишная казачья песня, с вариациями широко распространённая по Сибири. Приводится в отдельными фрагментами.

Басовитый парень, который с сёмгой, разом оживился, сел, едва не задевая макушкой третью полку, растянул гармошку и ловко подстроился, выводя гулко, не хуже архидьякона:

– Две руки, как замо-ок,

Крепко сжались на миг.

Е-е-ей! «До свиданья, сынок», –

Ему молвил старик.

Поезд набирал ход вдоль заснеженной тайги. В глазах мелькали хороводами сосны да лиственницы, и я понял вдруг, что спать хочу просто смертельно – всю ночь же шёл! И пока не нашлось других желающих, забрался на верхнюю третью полку – тут хоть можно ноги вытянуть, всё одно никто не зацепится.

Теперь, если чуть свеситься вниз и заглянуть в окно, было видно лишь монотонное мелькание заснеженной насыпи, перемежаемое выскакивающими и тут же пропадающими пятками столбов. И даже переливы гармошки и рёв полсотни молодых весёлых голосов не мешал мне.

– Дёрнул сын повода-а,

С озёр ветер подул.

Е-е-ей! Парень ехал туда,

Отколь слышен был гул.

...

Веки сами собой закрылись, и я провалился в сон.

БРАТСК

Передислокационный пункт

Проснулся от того, что вагон, дёрнувшись, остановился. А потом по проходу прошёл давешний дежурный и зычно провозгласил:

– Выходи строиться!

Лёгкое амбре перегара он проигнорировал. Впрочем, может быть, это наверху духан сильнее ощущается, а внизу всё перебивает запахом волчьих полушубков и унтов.

Выскочили мы на снежок перрона. Смотрю, площадка перед вагонами огорожена, чтоб никто не разбредался куда ни попадя, а вдоль ограды стоят несколько унтеров, и около каждого – плакат на высокой палке, как штандарт. А на тех плакатах, значицца, надписи: «Стрелки», «Оборотни», «Шаманы, волхвы, предсказатели» и прочие варианты. Даже, гляжу, «Водителей тракторов» в отдельную группу занесли. Совсем без способностей, выходит, не набирали, только в чём-то да отличных. А к унтерам очереди уже, да приличные. Выходит, не первые мы.

– Вы куда? – спросил я Тимоху с Федей.

– В стрелки, – ответили они хором.

– Ну тогда прощаться будем, что ли? Мне к зверям.

– Да ну?! – удивился Федя. – А ты кто?

– Медведь, – усмехнулся я. – Тока белый. Давайте, парни! – Я протянул руку: – Будьте!

– Давай! – пожал руку Федя. – Медведь, гляди ты!

Тимоха тоже руку пожал, но сказал:

– Да вы не торопитесь прощаться. Дирижбандель-то один. Глядишь, свидимся ещё. Твоя фамилия-то как?

– Кор...кин, – чуть не опростоволосился я, едва настоящую фамилию не сказав. – А по отчеству Ильич.

– Ну вот, а мы Быстровы!

Мимо прошёл толстый урядник, покрикивая деловито:

– Не стоим, не стоим, разбираемся по разрядам! – и пришлось нам разойтись.

Подошёл я к Зверям, смотрю, что-то негусто нас. Человек пятнадцать всего. Это с двух-то партий? Маловато будет!

Звериный унтер достал планшетку и принялся сверяться со списками (это, надо полагать, шестаковский вербовщик предварительные дал, да другие тоже). Нас заново всех перепроверили, особливо уделяя внимание на то, кто какой зверь и что умеет. Из всей небольшой группы высшим я был один, и все сразу начали смотреть на меня чуть не с завистью. Признаваться, что толку от меня как от мага – фиг да ни фига, мне было стыдно до ужаса. Так и промолчал, как дурень. Ладно. На место прибудем, распределят по частям, непосредственному командиру скажу, чтоб больших надежд на меня не возлагал.

– Коркин! – вдруг повторно вызвал меня унтер, и я по курсантской привычке вытянулся смирно:

– Слушаю, господин вахмистр!

– Ты и в технике, тут сказано, разбираешься?

– Курсы техников при Иркутском специальном военном училище. С отличием! – держался легенды я. – На отлично знаю схему «Гвидона», «Тулы» и «Вулкана». Участвовал в процедурах снятия с хранения и обратной консервации. «Гвидон» могу водить. Стрелял из башенного пулемёта, зачёт на хорошо сдал. – Ну это я так, принизил немного, чтоб легенда слишком уж конфетной не казалась.

– М-хм... – вахмистр задумчиво подкрутил ус. – Ну посмотрим. Так-то оборотней сильный недобор. Доложу, но вряд ли тебя в механики переведут, – захлопнул планшетку и ушёл.

– Звезда, значит? – с усмешкой спросил стоящий напротив парень. Рысь, кажется.

– Не гони пургу, – поморщился я. – Ты вот стреляешь хорошо?

– И чё?

– И то! Тоже ведь сказал. А мог бы поскромничать. А я что – из-за твоего ложного чувства неполноценности молчать должен?

Неизвестно, чем бы закончилось наше препирательство, если бы на примыкающем к ограде двухэтажном здании, на котором висела табличка «Передислокационный пункт Уездного Братского по воинской повинности присутствия», вдруг не завёлся громкоговоритель и хрипато не объявил:

– «Оборотни» и «механики», проходим в вещевой отдел для получения формы! Оборотни и механики...

Понятное дело, что вещевой отдел находился где-то в недрах здания, и ручеёк новобранцев сразу устремился туда. Дальше было нудное. Оставить верхнюю одежду с шапкой в огромной раздевалке (запомнить точное место, а то полушубок-то непривычный, могу и забыть, который мой).

У кого волосы длиннее уставной – того сразу отправили на стрижку (это мимо меня, курсантская причёска всех устроила). Но морды брили всем. Чтоб на фотках, значицца, красивыми быть. Сбрили мою недельную почти что бороду, и даже усов не оставили.

Потом получить кусок солдатского мыла и сероватое застиранное полотенце. Следом душевые в темпе стремительном до неприличия.

Получить бельё, гимнастёрку и штаны. Потом фотографирование.

После фотографии всех погнали в столовую. Никаких тебе кафетериев-буфетов – длинные столы без скатертей, на которых уже выставлены были на равных промежутках друг от друга сиротливыми группками первое-второе-третье и посередине – хлеб в общих мисках.

Сам обед, признаться, был казённый до невозможности – пустоватый рассольник (одно достоинство, что горячий), тушёная капуста с мясом, которого почти и не было, да и капуста пахла так, что оборотни кривились, с трудом сдерживая отвращение, а на запивку – едва сладкий чай. Тут все поголовно начали развязывать свои узелки и разбавлять убогий обед домашней стряпнёй.

– О, Аркаша! А я тебя без бороды не узнал сперва, ты ж молодой совсем! – около стола остановился парень, в котором я не сразу признал Федю.

– А сам-то! Эк стрижка меняет человека! – засмеялся я. – Садись!

– Всем чубы пообкорнали, – вздохнул он, перешагивая через лавку. – Не полагается, говорят.

– Ничё! – Следом за Фёдором подошёл Тимоха, услышавший сетования младшего. – Волосы – не зубы, отрастут! На чистый казачий контракт пойдёшь – будешь кудрявый! –беззлобно засмеялся он. – Чё, Аркаш, про вылет не слыхать?

– Да пока не говорили.

Я развернул узелок и понял, что ножа-то у меня нет! Можно было бы сала кусок отпластать – но не когтями же? Ладно, пирогов вон сколько! С супом буду есть. Медвежий нюх подсказал мне, который пирог тут с мясом – с него я и начал, прихлёбывая горячим рассольником.

– Не, сёдня точно улетим, – рассуждая сам с собой, покачал головой Тимоха. – Казарм нет. Ужином не пахнет.

Тут я согласился с ним, что ужином действительно не пахнет, если уж в прямом смысле говорить. Солдатик в белом фартуке разливал из огромного бака на тележке остатки супа на последний стол. Второй следом раскладывал капусту. По дну уже шкрябают. Да и вообще, больше всего похоже было на то, что кухня моет посуду и сейчас разойдётся по домам или куда им тут положено.

В этот момент в двери ввалилась очередная партия стриженных бойцов и устремилась за наш стол.

– Ты глянь, Гриню как обкорнали! – заржал Федя, сразу забыв переживать о себе.

Гриня пристроил под лавку гармошку и плюхнулся рядом с Тимохой, торопливо, зубами аж, развязывая узел на котомке. Прогудел:

– Жрать охота, силов нет!.. Слыхали, ребя, ещё эшелон пришёл? Восемь аж вагонов. Да три грузовика с посёлков. Щас обработают их, и всё – грузиться будем.

Не успели мы это как следует обсудить, как в столовую заглянул очередной унтер и гаркнул:

– Оборотни и механики первой-второй очередей – на выдачу документов строиться!

Я запихал в рот последний кусок пирога, залпом выпил чай и подхватил свой узел:

– Ладно, братцы, я пошёл!

ГЛАВА 7. ПЕРВЫЕ ШАГИ

ВЕЩЕВОЕ ДОВОЛЬСТВИЕ

Иркутская губерния, город Братск, передислокационный пункт

2 января 1948 года, около трёх часов пополудни

Аркадий

Выдача документов – это очень обобщённо было сказано. Оказалось, что здесь нам выдадут всё, кроме оружия, которое, как было сказано: «По месту прохождения службы получите». А пока нам велели построиться в коридоре и ожидать вызова. В распахнутую дверь было видно седоусого унтера со стопками солдатских книжек и раскрытой амбарной книжищей. Почти сразу последовал его выкрик:

– Андреев Пётр!

– Живей, живей! – подбодрил наш сопровождающий, и названный Андреев почти рысью побежал к столу, получил книжку, расписался и скрылся вправо, а унтер выкрикнул следующего:

– Акинфиев Степан!

Ага. Если он по алфавиту будет вызывать, то я где-то в середине буду. Главное, клювом не прощёлкать и помнить, что я теперь Коркин, а не Коршунов.

– Алексеев Сергей!

Похоже, к выводу об алфавитной последовательности пришёл не я один, и эта относительная определённость, как это бывает, отодвинула царившее до того напряжение ожидания. Строй слегка расслабился и вместо нервного заглядывания в двери начал просто ждать.

Наконец дошла очередь и до меня.

В длинной комнате стояло несколько столов в ряд. За каждым сидел деловитый унтер с книжицей, а за его плечом – помощник-рядовой. Я получил книжку с фотографией, расписался и пошёл дальше вдоль столов, обрастая казённым имуществом и расписываясь в его получении.

Сидор, простое полотенце в мелкий квадратный рубчик, портянки запасные, обёрнутый в вощёную бумагу кусок серого солдатского мыла, простецкая зубная щётка, дешёвая складная бритва и солдатский ремень с плечевыми лямками.

Котелок солдатский (удобный, с крышкой, в которую второе можно класть, если оно у вас есть), фляжка (в брезентовом чехле) с винтовой пробкой на цепочке, зелёная эмалированная кружка (поменьше поллитровой, выделенной мне Тонькой – грамм, наверное, на четыреста), алюминиевая самая простецкая ложка.

К моему удивлению, выдали и сухой паёк: соль, сахар, чайную заварку и ржаные сухари – всё в белых тряпочных мешочках разного размера, затягивающихся по горловине верёвочками. Потом ещё по кольцу подкопчённой колбасы, четыре пачки сухих супов (гороховый, харчо и какие-то с макаронами) и четыре пачки каш-концентратов. Насколько я понимаю, супы и каши эти хоть немного, да варить надо? Ладно, после разберусь, поскидал всё в сидор.

Форму выдавали сразу на все времена года – солдатскую шинель, плащ-палатку, сапоги, пилотку и шапку-ушанку. Последняя оказалась меха столь тонкого, что это вызывало удивлённые взгляды новобранцев. Невдомёк многим, что европейская зима – она ж на манер сибирского октября, в нашем зимнем там сваришься.

Выходить указали в следующее помещение, где рядами стояли лавки.

– Двадцать минут на утряску и выход на посадку, – монотонным речитативом пробурчал дежурящий здесь унтер.

Прав был Тимоха! Сегодня полетим.

Я отошёл в свободный угол, вытряхнул всё из сидора, рассортировал. Если честно, меня зацепила замеченная мной надпись красным карандашом в графе «Особые отметки» против моей фамилии: «Запрос на подтверждение личности». Так я надеялся, что вербовщик забудет (ну или забьёт) – а он, вишь, не забыл. Однако это, выходит, он только отметил, что паспорта нет, а уточнение данных отсюда пойдёт?

Вряд ли ради новобранца-рядового кто-нибудь будет по телефону в Железногорск звонить. Да и для телеграммы слишком жирно. Скорее всего, отправят запрос обычным способом – вместе с остальными казёнными письмами. Пока через пересылку и сортировку дойдёт до Поселкового Железногорского отдела по воинской повинности, пока там будут выяснять, что за кордон, да есть ли такой Коркин... Надеюсь, мы к тому времени уже до места долетим. Не хотелось бы, чтобы меня с дирижбанделя под белы руки выводили.

Впрочем, я ж для удостоверения личности всегда могу настоящую курсантскую книжку предъявить. А глядишь, за всей вербовочной суетой запрос и потеряют! Или вовсе забудут отправить.

Утешив себя этой мыслью, я переключился на свои пожитки. Ремнём сразу подпоясался, как положено. Сухпай, ложки-котелки и мыльно-рыльное аккуратно в мешок уложил. Туда же ушанку – пока своя есть, неизвестно ещё, сколько на погрузке на морозе простоим. Из тех же соображений убрал в сидор и сапоги. Снизу приторочил плащ-палатку, а вокруг закрепил шинельную скатку. Узел с провизией в сидор уже не вошёл. Да и ладно, по дороге подъем – трое суток как минимум лететь будем, а если где с остановками, то и все четверо-пятеро.

– Кто готов – на выход! – возвысил голос унтер, и я в числе собравшихся пошагал в раздевалку.

РАЗГОВОР

Как я и предполагал, команда на выход и команда на погрузку – это две разные команды, и они вовсе не обязаны совпадать по времени. Во дворе, похожем на накопитель, собралось уже изрядно новобранцев, выглядящих покуда довольно эклектично – кто уже в шинелях, кто ещё в полушубках, большинство в лохматых таёжных шапках и унтах, с сидорами за плечами и пёстрыми узлами в руках. Никаких особых построений тут не наблюдалось, единственное – снова торчали таблички разрядов, около которых кучковались аморфные сборища.

Рядом с оборотнями стояли водители тракторов, которых было ещё меньше. Зато там я заметил коренастого парня, которого я видел в коридоре Шестаковского отдела по воинской повинности. И он заметил меня тоже, кивнул. Я подошёл ближе:

– Здоров! Ты как – осмотреться тут успел?

– А чего такое?

– Да не успел я своих предупредить, куда я, чего. Вот и смотрю, где бы тут письмо отправить, или позвонить? С Германии-то не разрешат, поди, телефоном пользоваться. А письмо сто лет идти будет, мать изведётся.

– А! Это вон там! – Валера кивнул на пристроенный сбоку к основному зданию бревенчатый флигель. – Фонарь видишь? Там вход сбоку. Парни с Хребтовой тоже бегали. И телефон, и ящик для писем, всё есть.

– Ого! Спасибо, я помчал!

– Ты не задерживайся долго, обещали погрузку через десять минут.

– Ой, вряд ли. Чего-то мне не верится.

Он пожал плечами, дескать, хозяин – барин:

– Всё-таки поторопись.

– Да ясно море, метнусь кабанчиком.

Я подхватился и лёгким бегом побежал в указанную сторону, благо всё было в одной ограде и никто меня не останавливал.

В узле связи меня встретила задёрганная девушка в синей форме связистов:

– Чего вам молодой человек?

– И вам здравствуйте, красавица. Что ж неласково-то так?

Она смутилась, поправила форменный беретик:

– Извините, просто с этой войной... Нервничаю я. Боюсь.

– Да оно понятно, все на нерве. Мне бы в Иркутск позвонить, а?

– Пожалуйста, – она показала на дверцы в боковой стене, – в первую кабинку заходите. Вам коммутатор вызвать, или номер на память помните?

– Спасибо, помню!

За небольшим стеклянным окошком первой дверцы зажёгся огонёк лампочки. Я кинул мешки-узлы на лавку и метнулся туда. Внутри было пусто, только на полочке стоял пузатый аппарат из чёрного карболитового пластика. Я таких и не видел ещё.

Покрутил легонько потрескивающий диск. Я так решил, что звонить буду сразу отцу. А то маман устроит плач и все эти женские штучки. Пусть уж он сам потом ей расскажет.

Повезло ещё, что он в училище был, а то поймай его, ага.

В трубке слегка шуршало. Голос у отца был ровный и официальный – на службе же!

– Коршунов у аппарата, слушаю вас.

– Папа! Это Аркадий. Скажу сразу – я на фронт еду.

Интонации отца сразу изменились, стали родными и тёплыми. Но вопрос задал исключительно по делу:

– Через Иркутск?

Вот сразу же удивил меня, а! Хоть бы изобразил, что не ожидал. Ну, батяня!

– Нет. Я уже на погрузке. С минуты на минуту дирижабль, и отправляемся. Все только меня и ждут, – немного на нерве пошутил я.

Отец тоже засмеялся, телефонная трубка хрипло захрюкала.

– Всё же, сбёг, значицца?

– Сбёг, батя, – покаялся я.

– Молодец! – неожиданно выдал он. – Давно пора! Но знай, что хошь ты не хошь, а я всё-таки буду посматривать, но!.. Но! Не вмешиваться! – сразу предупредил он мои возражения. – А ты не кочевряжься. Это даже не в моих хотелках. Ты думаешь, за мной или за матерью не следят? Так же как и за Ванькой, да за всеми, кто рядом с Кириллом Ивановичем. Сам-то мог сообразить, за-ради какого рожна вся эта свистопляска затеяна?

Блин горелый, об этом-то я не подумал. Все мы, окружение великого князя, можем быть использованы как элементы давления. А Кирюха, как приезжает из Новосибирска, так каждый раз и плачется, мол, жизни никакой нет. Словно не весёлые студенческие годы, а прям казарма строгого режима. Правда, мы с Гио ему сразу возражаем, что казарма – это у нас в Иркутском училище. А там, в Новосибе-то – цветочки!

– Алё? – спросила трубка. – Аркаш, ты тут?

Я встрепенулся:

– Здесь я, здесь! Пап, как у Хотару состояние?

Отец вздохнул:

– Понервничали мы, конечно, когда узнали. Кнопфель – он же удивительных свойств человек. В Новосибирск о проблеме сообщил, а нам забыл. Айко и Сэнго к ней летали, поделились своими лисьими энергиями. Она хоть пока ещё в беспамятстве, но дело уже на поправку пошло. Никто только в толк не возьмёт...

В окошечко вдруг затарабанила связистка, взволнованно зачастив:

– Сигнал на посадку! Рядовой, вы слышите?

– Иду! – откликнулся я. – Прости, пап, бежать надо! Посадка началась. Ты там маме полегче объясни, а?

– Не учи учёного. Всё – воюй! Отцовское моё тебе благословение.

И трубку положил. Железной силы воли казак.

Я выскочил из кабинки, крикнув девушке:

– Спасибо! – подхватил манатки и выскочил на улицу.

Впрочем, можно было и не бежать. Сигнал сигналом, а толпа только-только начала преобразовываться в некое подобие строя. Я занял место в ряду, размышляя: а хотел бы я служить под началом отца? Пожалуй – нет. Слишком много вокруг него происходит. Всякого. Оно, конечно, и наград можно огрести немало. И без башки остаться на раз-два. Мы уж сами, своими руками-ногами, я всё ж таки Коршунов. А потом хлопнул себя по лбу – я ж теперь Коркин!

Не забывать, ядрёна колупайка!

О! Поговорил с батей, и сразу его любимое присловье вылезло.

Но то, что он предупредил... Не стоит обольщаться, как говорится. Будут меня пасти. И что с этим делать? И вообще, надо ли что-то делать? Эх, хорошо бате было – три месяца себе накинул да не дожидаясь пятнадцати годков на первый контракт свинтил! А сейчас раньше восемнадцати – хрен проскочишь!

Надеюсь, хоть теперь воевать-то мне никто запретить не может. Или как?

Ладно, будем посмотреть.

ДИРИЖБАНДЕЛЬ

– Стрелковое отделение налево кру-у-угом! – рявкнули сбоку. – На посадку шаго-ом марш!

Стоящие справа и слева парни тоже подобрались. Да уж, ребята, общевойсковая служба – это не казачьи контракты, тут всё пожёстче будет. Впрочем, все привыкнут, никуда не денутся.

Выйдя на посадочное поле, я глазам своим не поверил. Нас ждал не абы какой военный транспортник, а сам «Император Константин»! Древний, но по-прежнему надёжный! Да на нём ещё батя мой со товарищи езживал! Мне непонятно было, с чего новобранцам такая честь – «Константин» огромен был, как мало кто – пока я не увидел из-за спин проходящих на погрузку, что аппарели всех грузовых трюмов опущены, и туда загружаются знакомые фигуры шагоходов первого поколения. Причём некоторые загружаются прямо как есть, законсервированные – похоже, сильный маг-телекинетик работает.

Впрочем, долго глазеть нам не дали – быстрая сверка по спискам, и вот мы уже шагаем по гулко отдающимся внутренностям дирижабля до временного расположения.

В КОМПЕТЕНЦИИ ТРЕТЬЕГО ОТДЕЛЕНИЯ

Иркутск, особняк Коршуновых

2 января 1948 года, ранний вечер

Коршунов Илья Алексеевич

Я положил трубку и некоторое время смотрел на телефон. Свербело сильнейшее искушение никому ничего не говорить, но... Но. Есть вещи, которые мы делать не имеем права. Особенно когда они касаются не только лично нас.

Набрал новый номер. Трубку подняли мгновенно.

– Приёмная генерал-лейтенанта Витгенштейна, – ответил строгий голос Петькиного адъютанта.

– Коршунов. По личному вопросу.

– Секунду, соединяю.

В трубке щёлкнуло, и слегка усталый голос старого друга сказал:

– Слушаю.

– Здорово, Петь.

– Илюха! – удивился он. – Нечасто ты меня внеурочными звонками жалуешь. Никак, есть повод?

– Е-есть. Не хотел тебе говорить, так ты ж мне потом голову открутишь.

– Так, – голос Петра стал строгим, – говори, раз уж начал.

– Аркашка на фронт сбежал.

– Да едрит твою мать! Когда?

– Откуда-то с дороги звонил только что.

– Поездом едет?

– Дирижаблем.

– Ди-ри-жа-а-аб-лем, так-так... Ну, скажу тебе, вариантов не так много. Сейчас просчитаем.

– Петь...

– Чего?

– Не дёргайте парня, пусть воюет.

Витгенштейн покряхтел в трубку.

– Но присмотр я обеспечить обязан.

– Обязан – так и обеспечь, но нервы ему не трепите.

– Как скажете, господин генерал-лейтенант!

– Вот ты балаболка.

– Стараемся соответствовать! – Витгенштейн коротко усмехнулся. – Ну, бывай. Будут новости, сообщу.

КАЗАРМА ВРЕМЕННОГО РАЗМЕЩЕНИЯ

Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»

2 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Если жилое помещение команды называется «кубрик», то на нашей двери висела табличка, не допускающая двусмысленного толкования: «Казарма временного размещения». А внутри – натурально казарма. Объёмное помещение коек на пятьдесят, снабжённое помимо этого в основном тумбочками и табуретками. Дополнительно – Большой бак с питьевой водой, здоровенный кипятильник-титан (приспособа на манер огромного самовара), непривычного вида варочная плита на четыре конфорки на магическом контуре, длинный стол посредине, вешалки при входе и книжный шкаф с полезным чтивом. Ну и сортир-умывальник, понятное дело. Окон нет, только вентиляция. На каждом спальном месте – свёрнутый рулоном матрас, одеяло стопкой, подушка и пачка постельного белья с казёнными печатями.

– Разобраться по койкам, постели заправить! – гаркнул унтер. – Верхнюю одежду при входе оставить, барахло по тумбочкам! Срач не разводить, через пятнадцать минут проверю! – и ушёл.

Я кинул сидор и узел на ближайшую приглянувшуюся кровать и пошёл полушубок вешать. Возвращаюсь – манатки мои на полу валяются, а на кровати тот завистливый рысь сидит, зубы скалит:

– Ой, медведюшка, неужто вещички твои упали? Ай-яй-яй!..

Я пошёл к нему, не торопясь:

– Ты совсем дурак, что ли? Или на губе давно не сидел?

– Чё-ё-ё? – он подскочил навстречу скалясь.

– Или не знаешь, что за драку в армии бывает? – Очень мне не хотелось в первый же день на взыскание налететь. Это как первое впечатление, хрен отмоешься потом. Но и спускать хамство я не был намерен. – Вещи поднял, и я сделаю вид, что ничего не заметил.

– Да пош-ш-ш... – он резко выбросил руку, чтоб толкнуть меня в плечо, но...

Но дедуля Харитонов в нас свою науку не даром три года вбивал. Ноги сами отшагнули с линии атаки, корпус отклонился и довернулся, а летящую руку я поймал и вывернул на болевой. Рысёнок от неожиданности взвыл. Ломать ему руку я не собирался – наоборот, выпустил, добавив как следует толчком меж лопаток, да ещё подошвой сапога по заднице припечатал. Он пробежал несколько метров, согнувшись буквой «зю», гулко тюкнулся лбом о торец стола и осел на пол, мотая головой.

– Вот ты, Фимка, везде приключений на свою задницу найдёшь, – осуждающе сказал кто-то из рысиных знакомцев.

– Я так понимаю, инцидент исчерпан? – спросил я, оглядываясь. – Или массовую драку устроим?

– Да забей! – тот же парень, который ругал Фимку, забрал его вещички и кинул на свободную койку, от меня подальше. – Он в деревне всех достал своими выгибосами, уж и били его, и уговаривали – толку нет. Рыси – они такие, пока не перебесятся...

Я поднял с пола своё добро. Да уж...

– А чё... – замычал проморгавшийся Фимка, из положения сидя переворачиваясь на четвереньки и неуверенно поднимаясь.

– Иди к себе уж! – сердито проворчал его односельчанин, подталкивая его в нужную сторону. – Выступил на сегодня! Вот же досталось мне нянькой быть...

Однако явившийся, как обещал, через четверть часа унтер багровую полосу поперёк лба рысёнка заметил...

ГЛАВА 8. В ЗАМКНУТОМ ПРОСТРАНСТВЕ

ПОЛИТИНФОРМАЦИЯ

Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»

2 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Унтер оглядел двойную шеренгу выстроившихся вдоль стола парней (выстроившихся, надо сказать, как попало, что составляло его отдельную досаду) и нахмурился:

– Кто что имеет пояснить за данный инцидент? – сурово спросил он нас, прищуриваясь из-под кустистых бровей.

Не успел я открыть рот, как тот сосед сказал:

– Разрешите, господин унтер-офицер?

– Слушаю, – по-прежнему насупившись, перевёл на него взгляд унтер.

– Запнулся он, господин унтер-офицер, – чётко пояснил парень, – и об стол, понимаете, ударился. Без злого умысла.

Унтер вернулся к созерцанию Фимки:

– Так?

– Так, – нехотя согласился тот.

– Не «так», а «так точно, господин унтер-офицер»! – выговорил унтер. – Всему вас учить надо, салабонов... – прошёлся вдоль строя, откашлялся. – Значицца, так. Распорядок дня во временном расположении висит на доске объявлений при входе, всем ознакомиться. Для поддержания порядка на текущие сутки назначаются дежурные... – тут он распахнул свою планшетку и зачитал первых шесть фамилий из списка. – Старший – Андреев. Обязанности дежурных также в памятке на доске. Уборочный инвентарь в умывальне. Далее. Через полчаса состоится информационное занятие. Принятие пищи в расположении, по графику, в прочее время столы харчами не занимать. Ужин и завтрак сухим пайком, обед кухня доставлять будет. Вольно, разойдись!

Естественно, как только унтер ушёл, вся казарма сразу столпилась у листка с распорядком дня. И ничего там этакого особенного не было – подъём, мыльно-рыльное, завтрак-обед-ужин, личное время и отбой. А в промежутках между едой – «занятия». Что за занятия такие, не конкретизировалось. Впрочем, скоро должно было состояться первое. Вот и посмотрим.

* * *

Офицер по политбезопасности показался мне чем-то похожим на дядю Хагена (он же замначальника нашего училища, Хаген фон Ярроу, или на русский манер Фон-Ярров, природный немец) – такой же высокий, подтянутый, с серыми очень серьёзными глазами. Только что Хаген – казачий полковник, а этот в чине майора. А ещё, в отличие от остальных унтеров и офицеров, он ко всем обращался подчёркнуто вежливо, как на светском рауте, даже и к новобранцам.

В училище-то по правилам сразу ко всем на «вы» обращение, даже не к курсантам, а только ещё к поступающим претендентам – планку задают, понимаете. А в армии к нижним чинам отношение простое до предела. Я за первые сутки как-то адаптировался уже, так что «господа рядовые» мне немного резануло по уху.

– Присаживайтесь к столу, – повёл рукой в белой лайковой перчатке безопасник, начнём наше занятие.

И тут же, не останавливаясь, прочитал нашему отделению (если собранных в этой казарме можно так называть) небольшую политинформацию о происходящем на фронте.

Если честно, происходила там какая-то невероятная лабуда. Во всяком случае, я слушал безопасника, сопоставлял его рассказ с прочитанным в газете, но понятнее общая картина никак не становилась.

Да, все мы знаем, что англы (зуб даю, именно они во всей этой каше зачинщики) давно вопили на весь свет об ожидающемся магическом минимуме, который, по их же утверждениям, должен был растянуться чуть не на полтысячелетия. Они провозгласили новую доктрину, подкрепив её целым рядом доказательств, и в соответствии с этой доктриной начали реформу всего военного комплекса. Они даже не стеснялись привозить на военно-промышленные выставки свои новые бронированные гусеничные машины, выглядевшие нелепо и убого рядом со смертоносной красотой боевых шагоходов последних поколений.

Но, во-первых, я читал эту доктрину. И даже не в переводе, а в оригинале. И с дядь Петей Витгенштейном на тему неё разговаривал, так что могу утверждать, половина приведённых в качестве доказательства источников – да что там половина, процентов восемьдесят семь! – полная туфта! Аккуратно сфабрикованная, с состряпанными «историческими находками» и «древними библиотеками» – качественная туфта. А остальные тринадцать процентов – смесь случайных совпадений, локальных природных аномалий и притянутых за уши фактов.

А во-вторых, согласно всем регулярно проводимым замерам, до самого последнего времени (вопреки настойчивым заявлениям англов) территория Центральной и Южной Европы не показывала никаких признаков магического оскудевания. Именно поэтому, пусть император Всероссийский ежегодно и посещал Тульскую оружейную выставку, щедро отсыпая средств на безмагические разработки, опорой трона продолжали оставаться военно-магические войска, а прочие – лишь резервом.

И не одни мы такие умные! Над англскими потугами откровенно смеялись все сколько-нибудь значимые мировые игроки. И хотя в свете возможного надвигающегося «мирового магического истощения» многие государства (ну чисто на всякий случай) тоже вкладывались и в монотехнологическое оружие, эти вливания продолжали оставаться каплей в море. Всё равно базу и основной ресурс большинства армий на случай серьёзной войны по-прежнему представляла техника и вооружение на магических контурах. А неуклюжие попытки королевств Франкского и Голландского в последние два года присоединиться к англской техномании выглядели довольно бредовыми.

И вдруг – на тебе! Именно в тот момент, когда англы закончили переоснащение армии техникой, а их союзники тоже худо-бедно наладили хлипкое производство – тут-то всё и шарахнуло. Какое совпадение!

Безопасник рассказывал о первых днях фронта, демонстрируя в воздухе яркую и чёткую иллюзию карты, на которой изменения происходили с течением рассказа (сильный маг, кстати!), а у меня от полученных сведений вопросов только прибавлялось. Если откинуть Испанию, которую уже вовсю дербанили, и небольшие юго-восточные европейские княжества, единственным существенным противником коалиции оставалась Великая Германская империя. Да-да, Италия в зачёт не шла. Потому как итальянцы, посмотрев на молниеносный натиск западных держав, поспешили присоединиться к Коалиции новой цивилизации! Или как её там.

И теперь германцев давили не только с запада, но и с юга. Давили по всем фронтам. Такое впечатление, что альянс западных стран точно знал о порядке появления зон антимагии и усиленно готовился к этому. Я со своим прогнозом о линии Мюнхен-Эрфурт оказался ещё слишком оптимистичен. На юге продвижение шло куда быстрее. Соединённые части франков и итальянцев стояли уже на подступах к германской Моравии, а кое-где уже и на её территорию залезли, но отчего-то увязли пока, и их продвижение сделалось не таким победоносным.

Несмотря на последние ободряющие слова, по спине прошёлся неприятный мороз. Это значит, Линц уже под оккупацией. А там пожилые родители дяди Хагена, которые любят улетать погостить на родину зимой – в более мягкий, привычный им климат. Да и почти вся многочисленная родня их там. Надеюсь, старики не взяли с собой в этот раз Вильгельмину или кого-то из малышей? Тётя Марта с ума сойдёт...

Скандинавский Союз трёх королевств поспешно заявил о своём нейтралитете в этой войне и затаился. Да и толку с него...

Да уж, фактически германскому императору не осталось более никого, чтобы призвать на помощь, кроме русских. Не к туркам же ему обращаться, в самом деле. Да и не факт, что те турки согласятся помочь, а не радостно присоединятся к раздиранию падающей империи...

– Прошу, господа, ознакомиться с образцами вражеской техники, с которыми вы можете столкнуться непосредственно на поле боя, – безопасник раскрыл обычный планшет и выложил на стол несколько листов. – Здесь как старые модели шагающих машин, сходные по характеристикам с русскими шагоходами первого поколения, так и образцы машин нового типа. Прошу, рассматривайте и передавайте дальше. Это я оставлю в вашем подразделении, чтобы вы могли закрепить полученные знания.

Фотографии были разные. Некоторые – среди них были по большей части старые шагоходы разных стран – словно из каталога перефотографированные. Кажется, я такой даже в училище видел.

Другая часть – как будто с павильонов той самой военно-промышленной выставки. Англские.

Франкские и голландские производили впечатление отснятых случайно, чудом каким-то.

Распечатано всё на скорую руку – в срочном порядке, надо полагать, не до красивостей. Хотя кто-то озаботился наложением на снимки типовой ростовой фигурки солдата (для понимания пропорций) и подписями типа «МЛШ «Сервал», производство: королевство Франкское». Вот ещё мне нравится: «Раупен-бокс «Королева Марго», производство: Британский островной союз» – это, должно быть, от германских союзников информация. Никто кроме них не догадался бы назвать англский новодел гусеничной коробкой, хотя... а как его ещё называть, скажите пожалуйста?

Качество печати оставляло желать лучшего, но всё же можно было рассмотреть технику совершенно нового, непривычного вида – приземистую, поставленную на массивные колёса или гусеницы.

Я передал листы дальше по столу и задумался. Как бы ни хотелось посмеяться над этими неуклюжими ползающими коробками, сейчас они – короли на поле боя. А вот Российская империя, которая делала ставку на комбинированное применение магии и техники, оказалась к новым условиям не совсем готова. Спасибо, хоть старой техники на хранении полно.

Кто-то мог бы сказать – да зачем мы вообще сюда лезем? Не бросить ли нахрен этих немцев, пусть сами с англами мудохаются?.. Внутри у меня всё возмущалось такому предположению. Я, может, и молодой дурак, но когда тебя со слезами о помощи просят... Да и потом, оставь сейчас эту клятую Европейскую коалицию, она в четыре головы Германскую империю сожрёт и только сильнее станет. А когда они посмотрят дальше на восток – кто будет союзником России?

Думаю, не я один такого мнения. Вот и потянулись со всей страны поезда да дирижабли с бойцами. Пока, только с добровольцами. Но слухи о скором призыве были. Так безопасник и сказал: ввиду непосредственной угрозы Российской империи намечается помимо вербовки добровольцев всеобщая мобилизация. Огромная империя, словно богатырь, вставала с печи и разминала плечи. И я не завидовал нашим супротивникам. Да!

В заключение мы прослушали краткую душеподъёмную речь, после чего майор коротко кивнул и ушёл – к следующим отделениям, наверное.

В ТЯЖЁЛОМ ТУМАНЕ

Иркутская губерния, город Железногорск, Больница доктора Кнопфеля

Время то же

Хотару

Она выплыла из тумана сна на голоса.

– ... я всё же не могу понять, что послужило причиной... – говорил молодой мужчина.

Второй голос, принадлежащий человеку гораздо более зрелому, но гораздо более энергичному, отвечал:

– У меня есть одна теория. Знаком ли вам, Сергей Фёдорович, концепт лейденской банки?

– Это, кажется, что-то связанное с электричеством? – с сомнение уточнил молодой.

– Именно! Именно, мой друг! Это простейший, старинный уже электрический конденсатор.

– То есть, накопитель?

– Да. Не вдаваясь в подробности, он может собирать в себя электричество, а потом... ну, скажем, вследствие неосторожного обращения... отдать его всё разом.

– И что же – получались сильные удары?

– Насколько мне приходилось читать, вплоть до параличей, – назидательно ответил пожилой.

Некоторое время висела тишина.

– Так вы полагаете...

– Я полагаю, наша пациентка каким-то образом столкнулась со статическим магическим зарядом.

– Не заклинанием?

– Нет. Иначе мы бы видели совершенно другую картину.

– Но удар...

– Если обратиться к той же аналогии из физики – не забывайте, мой друг, я прежде всего принадлежу к школе естественных наук – у меня складывается впечатление, что картина напоминает разряд вследствие сближения сильных запасов энергии с разными потенциалами.

– Вроде молнии?

– Вот видите, вы и сами можете составлять правильные аналогии.

– Но это ведь гипотеза?

– Я не вижу других вариантов.

– И что же могло повлиять на кицунэ таким образом?

Старший голос хмыкнул:

– Мне не терпится дождаться момента, когда эта милая барышня придёт в себя, и я смогу сам задать ей этот вопрос. Картина хоть и медленно, но стабильно улучшается, и я думаю, что дня через два-три, в худшем случае через неделю...

«Погодите! – хотела завопить Хотару. – Через какую неделю?!» – но голоса снова отодвинулись, и сознание обволок молочно-белый туман.

ПРОНУМЕРОВАТЬ

Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»

2 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Я уж решил, что у меня появилось свободное время и нацелился на шкаф с книжками, но тут снова явился наш унтер, который, похоже, в пути был нам вместо надсмотрщика и няньки в одном лице. Притащил он флакончик с густо разведённой хлоркой, несколько плошек на манер мыльниц и большой коробок спичек.

– Значицца так, бойцы! Кто умеет на барахлишко метки ставить – руки поднять!

Я сперва подумал, что умение моё может показаться подозрительным, но к моему удивлению, вверх взметнулся десяток рук, и я тоже присоединился к этому «голосованию».

– Как цифири почтовым манером выглядят – все знают?

Этот вопрос вызвал некоторое замешательство, и унтер, ворча, что с новобранцами вечно морока одна, выложил на стол пяток серых почтовых солдатских конвертов. На изнаночной стороне имелся ряд-образец вписанных в прямоугольники, словно выложенных из спичек циферок:

– Чтоб в полном соответствии! Сели вон туда на край стола и метки ставим. Вещмешок, шинель, гимнастёрку, штаны, пилотку и шапку изнутра – всё подписать согласно номеру солдатской книжки! Задача ясна?

– Так точно, господин унтер-офицер! – с разной степенью бодрости ответили мы и отправились выполнять.

Гимнастёрки нумеровались по изнанке клапана левого кармана, штаны – по внутренней стороне пояса, шинель – с левой стороны по изнанке, по пуговичной планке, а вот сидора – прямо по клапану широкого кармана, нашитого в нижней части. Хлорную гущу полагалось аккуратно и тоненько нанести спичкой, подождать (но не передержать!), тщательно стряхнуть подсохшую едкую кашицу в раковину, а желательно бы ещё и замыть, чтоб нитки дальше не разъедало.

Плащ-палатку и сапоги почему-то маркировать не полагалось. Я не стал по этому поводу задавать вопросов, памятуя армейское правило: не ищи лишней работы, она и так тебя найдёт; просто занялся художественным выведением циферок в полном соответствии с номером солдатской книжки: «4913390». В училище мне уже приходилось трижды выполнять подобную процедуру, так что управился я в числе первых, сразу в умывальне лишнюю хлорку замыл, там же на ходу простым малозатратным воздушно-тепловым заклинанием всё подсушил.

Некоторое время, пока унтер приглядывал за впервые нумерующимися, мы ещё были предоставлены сами себе, и я даже успел полистать сборничек юмористических рассказов сочинения господина Чехова, после чего даже самые распоследние разобрались с цифирями, и все начали прилаживаться ужинать.

В СПИСКАХ НЕ ЗНАЧИТСЯ

Город Иркутск, Управление Третьего отделения Иркутской губернии

2 января 1948 года, около восьми часов вечера

Пётр Петрович Витгенштейн

Не так много над Российской Империей покуда летело дирижаблей, собравших в своё нутро ручейки добровольцев, желающих проявить доблесть на Западном фронте. Поэтому генерал-лейтенант Витгенштейн со спокойным сердцем делегировал секретарю задание созвониться с соответствующими передислокационными пунктами и прошерстить все списки новобранцев в поисках решившего взбрыкнуть медвежонка. Проверяли все пункты без исключения, на которых использовался подвоз воздушным транспортом – мало ли? Где гарантия, что Аркашка, будучи в сердечном раздрае, не уехал сперва куда-нибудь на ту сторону Урала или на тот же Кавказ, к Багратионам, или наоборот – на Дальний Восток, и только потом не узнал о разразившейся войне.

Тем сильнее было удивление Петра Петровича, когда уже ближе к вечеру адъютант принёс доклад о том, что нигде в списках Аркадий Коршунов не значится.

– Ах ты, жук... – пробормотал Петя, тут же коротко глянув на адъютанта: – Это я не тебе, Юра. Под чужой фамилией записался! Повторить запросы на всех новобранцев, к которым возникли любые вопросы: документ утерян, ненадлежащего качества, да мало ли что, чего я тебя учу!

– Сделаю, Пётр Петрович. Боюсь только, Дальний Восток уже спит, да и в большинстве сибирских пунктов время работы канцелярий окончилось. Придётся до завтра обождать. Или прикажете поднять в связи с чрезвычайной срочностью?

Генерал потёр подбородок:

– Однако, перебор будет для такого случая. Давай уж завтра. Только не тяни. И общих результатов не жди, как только хоть какая-то зацепка – сразу ко мне с докладом.

ГЛАВА 9. ОТСЮДА И ДО ОБЕДА

ОСОБЕННОСТИ ПРИЁМА ПИЩИ В ОГРАНИЧЕННЫХ ПРОСТРАНСТВАХ

Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»

2 января 1948 года, вечер

Аркадий

Ужин – мероприятие, заслуживающее особого описания. С одной стороны, единообразия от нас не требовали. Хочешь – домашнее подъедай, хочешь – колбасу или консерву, а хочешь – супца горохового свари, музыкального, на радость всему камбузу. Также никто не собирался контролировать, на четыре дня боец паёк распределит или сразу слопает, а потом только на товарищей коситься будет и слюни глотать. Впрочем, раз в сутки так или иначе был обещан обед...

В общем, я решил, что раз уж времени у меня навалом, делать особо нечего, а сухие каши и супы – наоборот, в наличии, и все условия для их приготовления имеются, так надо хоть попробовать, чем нашего брата кормят. Признаться, ни разу именно такое готовить не приходилось. Нормальную кашу на костре – да, а вот концентраты... Я внимательно прочитал инструкцию на бумажной упаковке. Так-то, вроде, ничего хитрого: кипятком залить да десять минут варить на небольшом огне, время от времени помешивая. Решил начать с супа, рассудив, что его в силу жидкой структуры сложнее сжечь.

Занял очередь у плитки, заодно посмотрев, как другие управляются. К слову, на одну конфорку вставало сразу два котелка, они ж узкие, да ещё и не все хотели сегодня сразу варить, так что ожидать почти и не пришлось. Для первой пробы выбрал суп макаронный вроде как с курицей. Залил в котелок указанное количество кипятка, вскрыл бумажную суповую упаковку. Внутреннее содержание более всего было похоже на высушенную овощную труху. Нюх медведя подсказал растёртую в порошок картошку, морковку, ещё как будто что-то вроде корня петрушки, но это неточно, сушёный лук и какую-то зелень, но всё перемолотое прям чуть не до состояния муки. Курица там тоже была, хоть и немного – запечённая и нарубленная в мельчайшие крупинки. А на дне пакета – крошечные макарончики, похожие на тонкие шестерёнки.

Сыпь, раз уж начали...

Действительно, чего менжеваться.

Я высыпал содержимое пакета в булькающий кипяток, помешал. Хватит? Или так и стоять мешать беспрерывно? Опыт подсказывал, что коварные макароны могут прилипнуть ко дну в самый непредсказуемый момент. Так что я помешал. И ещё помешал.

Ну... так-то неплохо пахнет...

Да уж, полагать надо, не отравимся. Но по виду больше напоминает суп-пюре. Очень жидкий суп-пюре. Н-да, даже с казённым супом из училищной столовой не сравнить. Не говоря уж о тех шедевральных супах, которые варили баба Дуся, мама или любая из тётушек. Зато горячего похлебаю. И вообще, лучше, когда еда есть, чем когда её нет, чё уж кочевряжиться.

Сухари я решил оставить на будущее – в узелке у меня ещё полно было пирогов. Вот с капустой, к примеру, взять, да с картошкой к нему в добавок. Да яйцо отварное. Участливая Тонька даже соль в маленький кулёк из половинки тетрадной странички насыпала. Понятно, что теперь у меня есть мешочек соли казённой, но этот кулёк как будто сохранил тепло заботливых рук. Приятно.

Я заварил себе чаю полную кружку, подсластил ложкой сахара и подумал, что натюрморт неплох, но мяса всё-таки хочется, отломил четверть кольца колбасы, сразу продегустировал – нормально, живём!

СОГЛАСНО РАСПОРЯДКУ

Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»

3 января 1948 года, утро

Утром всё происходило в чётком соответствии с листком распорядка дня. Подъём, умывание, приведение временной казармы в порядок, построение, расчёт, завтрак. На этот раз я заварил «Кашу пшённую, концентрат» и почти её не присушил ко дну. Я кулинар, ядрёна колупайка! Про соль только позабыл начисто, пришлось уже варёную подсаливать.

Не успели позавтракать – снова явился унтер и объявил:

– Приказ по борту от начальника медсанчасти: жратву домашнюю доесть сегодня же и ничего на прочие дни не оставлять. Завтра утром дежурный бортовой медик проведёт досмотр оставшихся припасов, включая ревизию вещмешков и личных тумбочек, и если что признает возможным ещё оставить – даст разрешение. В противном случае все излишки будут изъяты и уничтожены! – Унтер сложил бумагу и обвёл отделение внушительным взглядом, присовокупив от себя: – Потому как прибыть на место вы должны боеспособными, а не обосравшимися!

После этой устрашающей ноты многие полезли заново развязывать узелки, чтобы уж лучше быстрее домашнее подъесть, чем выкидывать. Стол изобильно наполнился разносолами. Я, правда, подумал, что от чрезмерного обжорства может и не такое засранство случиться, но с комментариями выступать не стал. Обидятся парни. А если уж что и случится, на крайний случай на борту целители есть. Раз уж приказ от начальника медсанчасти, а придёт проверять просто медик – значит их как минимум двое. Справятся.

– Так! – Это, оказывается, были не все объявления. Унтер с привычной суровостью посмотрел на часы и предупредил: – До конца завтрака осталось полчаса. Не рассиживайтесь тут! Ровно в десять явится поручик Серёдкин, проведёт обзорное занятие по монотехническим видам личного вооружения. Лекция, опрос, сборка-разборка, чистка. Присутствие обязательно всем, включая дежурных!

Я едва не присвистнул. Это как раз всё время до обеда займёт! Это, надо полагать, придумано, чтоб новобранцы от безделья на стены не полезли.

Для меня в заявленных темах не было ничего нового, и я приготовился немного скучать, но всё вышло по-другому.

ТЕХНИЧЕСКАЯ ЗАДАЧА

Без двух минут десять в казарму явился седоватый вахмистр в форме технического состава и гаркнул, перекрывая ровный шум разговоров:

– Коркин кто?!

Я подорвался с койки:

– Я, господин вахмистр!

Техник смерил меня внимательным взглядом и ткнул узловатым пальцем в свою планшетку:

– Значицца так, Коркин. Ты указал, что в технике разбираешься, так?

– Так точно. Имею опыт починки средних и малых шагоходов!

– Первого поколения? – уточнил он.

– И первого также. «Гвидон», «Тула», «Вулкан».

– Ну-ну, то было бы неплохо, – кивнул он каким-то своим мыслям: – Посмотрим, проверим. За мной! – и развернулся. И с завидной стремительностью двинул на выход.

Я метнулся вслед. И на выходе из казармы чуть не впечатался в открывающего дверь обещанного поручика, явившегося проводить занятие по монотехническому оружию.

– Виноват!

– Это что ещё за забеги? – недовольно нахмурился поручик Серёдкин.

– Этого под технические нужды конфискую! – не особо выбирая выражения, крикнул вахмистр, успевший учесать уже до половины коридора.

– Под вашу ответственность, – недовольно проворчал поручик. – Шагай, рядовой.

– Слушаюсь.

Нет, всё-таки хорошо, что я три года отбыл курсантом. Давно приучен и к субординации, и к военной дисциплине. Был бы я таким герцогским сынком, как персонажи дамских романчиков, которые иногда сестрица Машенька почитывает, трудно бы мне пришлось отвыкать от привычек сынка Коршуновского. А так – просто чуть перестроиться. Непривычно, конечно, что все подряд тебе «тыкают», но... Назвался Коркиным – полезай в кузов.

Немолодой вахмистр летел впереди бодрым кабанчиком, мне аж поднажать пришлось. Уже в конце коридора! Хочу так же в его годы! Хотя, если посмотреть на деду Лёшу и генерала Харитонова, там тоже всё отлично. Да и папаня признаков закисания не подаёт. Имею все шансы столь же хорошо сохраниться.

Усмехнувшись этим мыслям, я ещё прибавил ходу. Коридоры тут извилистые. Запахи вокруг технически-резкие, сбивают. Отстанешь-потеряешься – глупо будет в двери стучаться и дорогу спрашивать. До идиотизма, мдэ.

Наконец мы пришли в один из грузовых трюмов. Я даже не ожидал от себя, что так обрадуюсь привычному духу металла, топлива и машинного масла. Закреплённые специальными растяжками, в обширном пространстве стояли замершие знакомые фигуры.

– Ну что, узнаёшь хоть один? – хитро спросил вахмистр.

Ну это смешной экзамен! Это я, конечно, не сказал, а подумал. Потому что возиться с шагоходами меня привлекает больше, чем слушать лекции про личное оружие. Да, блин, я такую лекцию и сам бы прочитать смог! Плюс, свободы здесь больше, чем в закрытой комнате-казарме. А решать, останусь я здесь или на койку вернусь, будет вот этот вахмистр, который в данном конкретном трюме – царь и бог. В том числе и для меня. По крайней мере, на ближайшие три дня.

– Конечно, – кивнул я. – Очевидно, здесь собраны исключительно машины первого поколения. Справа-слева установлены МЛШ «Стрельцы», по центру – средние «Вулканы». Полагать надо, чтоб центровку не нарушать.

– Правильно полагаешь, – одобрительно кивнул вахмистр.

– Рад стараться, господин вахмистр! – гаркнул я.

– Вот только орать не надо. Техника она вдумчивого отношения и спокойствия требует. Осознал? – усмехнулся он.

– Так точно! – уже гораздо тише ответил я.

– Ну давай, ещё наблюдения есть?

– Так точно. Наблюдаю вон там у парапета – кажись, тяжёлое что-то. Отсюда плоховато видно, но вряд ли вы «Тулы» везёте. «Гвидон», скорее всего.

– Молодца! – похвалил меня вахмистр. – Видно, что хотя бы в книжке картинки видал.

Я дипломатически предположил:

– Но других помощников выбирать вам пока всё равно не из кого?

– Тут ты угадал, – вахмистр потёр затылок, – крупнее трактора наши мальчишки зверя не видали. Честно скажи, хотя бы отдельные узлы вблизи посмотреть давали? Хоть масло поменять смогёшь?

– Честно говорю: не только рассмотреть, но даже собственными руками довелось принимать снятую с хранения технику. Под присмотром мастера заполнял карты сохранности, проверял ремни, менял масла, прокладки и всё прочее по регламенту.

Вахмистр смотрел на меня, сдвинув кепку на затылок:

– А не врёшь?

Я развёл руками:

– Мне побожиться, что ли? «Гвидону» даже движок перебирали, «Вулкан» просто снимали с консервации. «Стрельцов» вот у нас не было, но схему их я знаю, не должен накосячить.

В глазах техника зажглась решимость:

– А ну, пошли! Со «Стрельца» и начнём.

У машин даже люки ещё опечатаны были! Мы взяли подходящий ящик ЗиП, сорвали пломбы с первого в ряду МЛШ и полезли внутрь.

– Ну, как думаешь, что в первую очередь? – коварно спросил вахмистр.

– В первую очередь необходимо позаботиться об обеспечении источника света. – Я щёлкнул штатным стрельцовским переключателем, который ожидаемо не сработал. – Можно воспользоваться светляками, – я зажёг надо лбом маленький огонёк подсветки (удобно так, по шахтёрскому принципу), – но думаю, что в ящике стандартный налобный фонарик есть.

– Ты маг, что ль? – удивился вахмистр.

– Слабый, – махнул рукой я. – Свет вот этот да ещё кой-какие мелочи – практически мой максимум.

– Так у тебя и дворянство есть?

Эту часть легенды я как-то забыл продумать, и судорожно соображал, что бы сказать поправдоподобнее.

– Личное. Но и то, его больше за оборотничество дали. Я ж медведь.

– Эвон! – вахмистр почесал затылок. – А я вам «тыкаю».

– Да это ничего! – поторопился сказать я, испугавшись вдруг, что он сейчас примется извиняться. Неловко будет и неприятно – и ему, и мне. – Я и не привык совсем к дворянскому обращению. Я ж совсем недавно. Мне на «ты» и удобнее.

Вахмистр с сомнением пожевал губами:

– Не положено...

Это привело меня в некоторый ступор. А действительно, обращение к дворянам на «ты» не полагается. Я про это и забыл совершенно. А ещё – дворянство же не сразу по выявлении дара или магических способностей присваивали, а только если на службу идёшь, хотя бы после первого контракта. Вот почему унтера всем и тыкают – у нас в отделении все первослужащие!

Мысли судорожно скакали и вдруг выстроились в один ряд:

– Я ж и не воевал ещё. Только курсы техников при военном училище прошёл, их и зачли, как первоначальную службу. Что ж теперь – ко всем на «ты» будут, а ко мне на «вы»? И буду я как белая ворона. Нет уж, пусть как прежде. Да и кто тут увидит-то? Мы ж не на публике.

– Ну ладно, – хмыкнул он, – как скажете.

Да ядрёна колупайка... Я, признаться, расстроился даже такому ответу. Но когда принялся за потроха «Стрельца» и первый узел с консервации снял, вахмистр про всякие вопросы политеса и думать забыл.

– Красавец! – от всей души хлопнул он меня по плечу. – Сработаемся! Ты давай, по этому ряду двигай, а я с той стороны пойду. Если какие вопросы – зови.

– Понял, господин вахмистр!

А дальше началась стандартная мутотень. Щуп вынь, проверь масло на цвет, если не проходит тест – слив, замена. Попутно все резинки проверь. Это по регламенту резинки. А на деле практически во всех МЛШ (кроме одного-единственного, где-то, видать, заблудившегося и позже других на консервацию вставшего) оказались не резинки, а кожаные – кожаные, мать его!!! – уплотнители!

Это же не машины, а настоящие реликты! Откуда, интересно, таких старичков откопали? Они ж во времена отцовой молодости уже должны были быть списаны. Ан нет. Запас-то прочности – о-го-го! Вот и стояли древние чудо-богатыри где-нибудь на складах длительного хранения, выкопанных в сопках. Стояли, спрятанные так, что большинство жителей тех мест даже и не подозревали о их существовании – под тем же Шелеховым, или под Вересовкой, ждали своего часа. Дождались!

Я прямо чувствовал, как под моими пальцами машины оживали, словно разминая застывшие сочленения. Поглядывали вокруг со значением.

«Что, потомки, думали – самые умные? Молодые-быстрые-сильные? А без дедушек не справились! Ну, сподмогнём!»

И ведь действительно. В условиях современной маломагической войны самые молодые, самые сильные и современные – не справились! Вот и тащила огромная сигара древнего дирижабля в своём нутре, даже не старые, а старинные шагоходы.

И я помогал им оживать.

КАЖЕТСЯ, ЕСТЬ!

Город Иркутск, Управление Третьего отделения Иркутской губернии

3 января 1948 года, утро

Пётр Петрович Витгенштейн

Адъютант не подвёл, и Пётр Петрович, явившись на службу, уже нашёл на своём столе несколько выписок из рапортов и с жадностью принялся их просматривать.

– А ну-ка, что тут?..

Случаи описывались разные и в большинстве, пожалуй, анекдотичные.

Вот, пожалте, Чукотка рапортует. Доброволец-шаман по малограмотности перепутал документы, явился с паспортом брата, на которого к тому же и фотографически похож был чрезвычайно.

Амурский край. Паспорт порван в стычке с тигром. Хм.

Забайкальский округ. Сразу несколько человек, попали в шторм на Байкале, документы промочены до неузнаваемости.

– Позвольте, какой ещё шторм? – пробормотал Пётр Петрович, вспоминая картину зимнего заледенелого Байкала. Ах, вот, дальше есть приписка! Шторм случился летом, да всё недосуг было заменить документы, а тут услыхали, что оборотней собирают, и примчались. Однако, по виду вовсе неподходящие – кабаны да барсы.

А вот, кстати, медведь! Но бурый, ёшки-матрёшки. Паспорт пожёван лошадью. Паноптикум.

– Нда, всё не то...

Однако к обеду Юра принёс ещё один ответ:

– Посмотрите, ваше превосходительство, не его ли мы ищем?

Пётр Петрович живо взял листок.

– Так-так... Документы отсутствуют вообще? Якобы утопил?

– Так точно. В вербовочных ведомостях указано, что принят в состав новобранцев ввиду совпадений сразу по нескольким приоритетным пунктам. Опыт работы со старыми шагоходами, починка, управление. И высший медведь!

– Так, откуда он завербовался?

– Шестаковка.

– Эт где такое?

– Полтора десятка километров от Железногорска!

– Он! – прихлопнул по столу Пётр Петрович. – Как пить дать, он! И где он сейчас?

– Согласно расписанию полёта, дирижабль «Император Константин» находится на стоянке в военно-воздушном порту Новосибирска и готовится к отправке. Прикажете задержать?

– Не нужно. Конечная точка прибытия у них какая?

– Город Йиглава, на границе Моравии и Чехии.

– Вот туда группу наружного наблюдения и отправим. У Аркадия Ильича должна сохраниться полная иллюзия самостоятельности. Я Илье Алексеевичу обещал.

– Понял, ваше превосходительство. Я подготовлю приказ.

– Давай.

Адъютант ушёл, а Пётр Петрович снова взял в руки листок рапорта:

– «Император Константин», надо же...

ГЛАВА 10. ВОЛЕЙ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

ОБЕД ПО РАСПИСАНИЮ!

Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»

3 января 1948 года, середина дня

Аркадий

Через четыре часа за мной явился наш унтер. Этого я, конечно, не увидел, но когда он принялся на весь трюм вопить:

– Матвеич! Матвеич!!! – тут я его по голосу и узнал.

Понятно, что я в потрохах машины вожусь, но люк-то у меня нараспашку открыт, да в большом помещении трюма вопль как начал гулять – не захочешь, а услышишь.

– Ну чего орёшь дурниной?! – крикнул в ответ техник-вахмистр, который как раз и оказался Матвеичем.

– Коркин где?! Аль ты на время совсем не смотришь? Мне что, так и бегать до вас туда-сюда?!

– А что, уже обед?! – громко удивился Матвеич. – Ну не ори, не ори, щас придём! – И мне: – Коркин! Заканчивай там, обедать пошли!

– Так точно, господин вахмистр! Заканчиваю! – крикнул я в ответ, вытирая руки тряпкой. Результат по очистке получился на троечку, но это ерунда.

Выскочил из «Стрельца» – вахмистр из-за «Вулкана» выворачивает:

– Пошли, у меня в каптёрке паста есть специальная, руки ототрём. – Он посмотрел на меня внимательнее, цыкнул с досадой: – И рукав-он в масле угваздал, будешь весь вечер отстирывать. Надо было тебе сразу старый комбез дать, у меня там валяется, да только драный он слегка.

– Да вы не переживайте, господин вахмистр, я и без того обойтись могу. Хотите, фокус покажу?

– Ну? – недоверчиво спросил он.

– Только не пугайтесь.

Я сделал три шага назад и перекинулся в медведя, а потом сразу обратно под ошарашенную ругань вахмистра.

– Обратите внимание, – я покрутил руками с растопыренными пальцами, – и гимнастёрка тоже чистая, как с иголочки.

Вахмистр тут же прекратил загибать трёхэтажным и с изумлением прошёлся вокруг меня:

– Эва! И что – все оборотни так могут?

– Которые со мной учились – все. Ток не спрашивайте, как это выходит, я и сам толком не понимаю.

Нет, примерно понимаю, на самом деле, но не лекцию же сейчас читать.

– Вот так фокус! – восхитился вахмистр. – Придётся тебе меня ждать. Или вот что! Дорогу к казарме помнишь?

– Найду, – кивнул я.

– Дуй к себе, сухпай свой прихвати, поужинаем тут, а то начнут опять мелькать с криками туда-сюда. А мы спокойненько...

– Слушаю, господин вахмистр! А оттуда?..

– А я как раз руки ототру да за тобой заскочу, в столовую двинем. И это... На людях по форме, а так зови меня Матвеичем, мне привычнее.

– Хорошо, – улыбнулся я и помчал в казарму.

Спасибо, там открыто было. Я выдернул из тумбочки свой узел, хотел было перебросать в него сухпай, котелок и прочее, да вдруг подумал: а не зря ли я планшетку свою с курсантским удостоверением без присмотра бросаю? Ну – мало ли? Опять же, рысь тот шибанутый мне не нравится. Возьмёт да напакостит ещё. Или того хуже, поломает мою инкогниту. В общем, прихватил и сидор целиком. Шапку я из него вчера уж вытащил, а сапоги сразу по прибытию на борт заместо унтов надел, иначе слишком жарко. В общем, только подхватился – а Матвеич тут как тут. Ну, скоростной дядька!

Снова помчались по коридорам. Столовая оказалась совсем рядом, он сразу ткнул мне пальцем:

– Вон ваши сидят! – и под суровым взглядом нашего унтера я поспешил занять крайнее свободное место.

Ну, что сказать. Обед тут был получше, чем на Братском накопительно-распределительном пункте. Щи наваристые с кусочками мяса и даже довольно густые, хлеб большими ломтями в общих мисках, каша гречневая, щедро сдобренная тушёнкой, компот из яблок и даже булка с изюмом в придачу. Жить можно!

Я бодро заработал ложкой. Мало ли, как скомандуют сейчас: «Приём пищи окончен!» – и привет. С голоду не помру, конечно, со своими запасами, но обидно будет.

Вопреки моим опасениям, унтер ещё раз (для порядку, верно) сурово нахмурился и пошёл к окну раздачи, получать свой унтер-офицерский обед и усаживаться за отдельный стол для младшего офицерского состава. Отделение немного расслабилось и уже спокойнее брякало по тарелкам ложками.

Я уже заканчивал расправляться с гречкой, когда сзади раздался знакомый голос:

– О, Аркашка, здорово!

И к моему немалому изумлению, сидящий рядом со мной парень обернулся и сказал:

– Здорово, Федька! Тоже на Западный фронт? Один?

– С Тимохой подписались, – радостно пояснил Федька, пожимая парню руку, и тут увидел меня: – Опа! И второй Аркадий тут! А ну, я меж вами сяду да желание загадаю!

Он втиснулся на лавку и на мгновение зажмурился, после чего снова весело зачастил:

– Ну теперь точняк сбыться должно! Мало того что тёзки, так ещё и два медведя, вдвойне пофартить должно!

Сосед с любопытством навалился на стол, заглядывая на меня:

– Что – вправду медведь?

– А ты? – усмехнулся я.

Он без разговоров слегка показал когти, я тоже.

– А чего я тебя на уездных сборах не видел? – спросил тёзка.

– Так я в Иркутске проходил. При военном училище.

– Ух ты! – сразу восхитился он. – И самого Коршунова видал?!

Разговор приобретал нежелательный поворот. А что делать?

– Видал, – признался я.

– И как он?

– Здоров.

– Коркин! – у стола остановился Матвеич. Не остановился даже, а слегка притормозил в своём стремительном движении: – Хорош болтать, труба зовёт!

– Извините, парни, дело ждёт, – я стремительно выхлебал компот и сунул булку в узелок, потом съем.

– Ночевать-то в казарму придёшь? – крикнул вслед тёзка.

– А как же.

– Расскажешь!

Я махнул рукой, сильно рассчитывая, что к ночи он забудет обо мне и о своей просьбе, и помчался вслед за Матвеичем, почти скрывшимся в лабиринте коридоров. Меня ждали шагоходы.

УЖИН

Ужин по распорядку должен был начинаться в семь вечера. В начале восьмого я закончил расконсервацию очередного «Стрельца», выбрался наружу – в трюме тишина, только слышно, где-то тихонько металлически постукивает. Значит, возится ещё Матвеич.

– Война войной, а обед по расписанию! – пробормотал я старую армейскую присказку.

Собственно, чего ждать-то? Воды я с утра во фляжку набрал, можно её и применить, правильно? Она, конечно, холодная, но ежели бежать никуда не надо и отвлекаться не на что, я вполне могу термическим заклинанием её и вскипятить. Дело плёвое! В конце концов, я всё же маг, хоть и слабосильный.

Рассудив так, я устроился на чистом месте между опорами, достал из сидора котелок, набулькал воды. На удивление, разогревающее заклинание далось мне сегодня поразительно легко, и уже через минуту вода дошла до нужной кондиции. Приободрённый результатом, я ссыпал в котелок сухой суп (сегодня гороховый) и принялся, согласно инструкции, поддерживать медленное кипение.

За этим занятием меня и застал Матвеич, сразу возмутился:

– Аркадий! И чего ты придумал, вот так мучиться! Пошли!

Он довольно безапелляционно махнул рукой и устремился по проходу между машинами в угол трюма. Я (булькающий котелок в одной руке, узел с харчами и вещмешок в другой) – за ним. Там обнаружилась небольшая выгородка типа каптёрки, а в ней бачок с питьевой водой, отдельно – горячий титан, небольшая варочная плиточка, стол, пара табуреток. Над столом – узенькая полочка с жестянками, на боках которых были приклеены бумажки с подписями «соль», «заварка», «сахар» и отчего-то «смородина».

Заметив мой любопытный взгляд, вахмистр пояснил:

– Чай со смородиновым листом оченно уважаю. Располагайся, – он радушно махнул рукой на стол, на котором в некотором хаосе стояли три кружки, стопка разномастных (чистых) тарелок, банка из-под турецкого кофея с ложками-вилками-ножами, красивая жестяная коробка от мармелада со сдвинутой вбок крышкой, под которой просматривались мелкие румяные сушки, и бумажный кулёк с карамельками-подушечками, какие деда Лёша называл не иначе как «Дунькина радость», за пристрастие к ним нашей бабушки, Евдокии Максимовны.

Я выдвинул ногой из-под стола табуретку, водрузил на неё узел, сидор на чистое место на полу пристроил, котелок поставил на стол.

– Не стесняйся! – подбодрил меня Матвеич. – Ща мы с тобой супца нормально заварим.

– Да я почти уже, – я помешал суп ложкой, – есть можно. А как вы насчёт сала смотрите?

– Сала? Это мы завсегда одобряем. А что ж у тебя – лишнее?

– Так сегодня объявляли – медики велели домашнее всё в два счёта доесть, иначе изымут. А мне тут много насобирали, не осилю. – Я развернул не шибко похудевший узел. – И не только сало. У меня, смотрите, ещё пирогов вон сколько, яйца, огурцы солёные. Жалко выбрасывать-то.

– Ты глянь, какая красота! – оценил Матвеич. – Допустим, пироги мы с тобой сейчас употребим. И даже огурцы на добавку хорошо зайдут. А сало мы маленько подрежем, а остальное в холодильничек спрячем, у нас тут махонький есть. На три дня растянем, не пропадёт!

Поужинали мы плотно, да потом ещё засиделись за смородиновым чаем с сушками. Начал я Матвеича про старые шагоходы расспрашивать – а он и рад поделиться! И про технические особенности, и про мелочи всякие. Интересно! А потом и вовсе задушевные воспоминания пошли. Он, оказывается, шкетом зелёным служить пришёл как раз в расцвет первых шагающих машин.

– Пятнадцать мне было. Это сейчас меня бы заставили ещё три года ждать, а тогда – изъявил желание и способности – пожалуй в ученики. В тот год к нам только-только с тульского завода первые «Стрельцы» пришли. Ты что! Это такая была техника – фантастика! А девчонки нас, технарей, любили...

Тут явился наш кипящий гневом унтер:

– Матвеич! Ну что за манера у тебя злостная беспорядки нарушать!

– Ну что, ну что ты орёшь! – с досадой поморщился Матвеич. – Человек пахал весь день, как полковая лошадь, дай хоть чаю попить!

Унтер приподнял почти пустой чайник:

– Да мне-то хоть не ври! По четыре кружки выдули!

– Положим, по три, – возразил Матвеич, – но кто считает?

– Кончай демагогию! Коркин, марш в казарму!

– А ты в курсе, Пантелеич, что у парня дворянство личное? – с подковыркой спросил техник и, пока унтер выходил из ступора, кивнул мне: – Давай флягу свою, Аркаша, чаю тебе налью со смородиной.

В общем, возвращался я в казарму, затаренный смородиновым чаем – на случай, если попить захочется. А сидор и харчи у Матвеича в каптёрке оставил, чтоб не таскаться туда-сюда, поскольку до самого прилёта был приписан к технической части в помощники.

* * *

К моей досаде, тёзка Аркадий про рассказы об иркутском медведе Илье Коршунове не забыл. Ждал он меня. Причём не один, а сбаламутив целую толпу оборотней, которые жаждали рассказов (про героических оборотней, само собой). Ну что – пришлось рассказывать! Благо уж про папаню и его сотоварища князя Багратиона я много чего могу порассказать. Под конец всё отделение столпилось вокруг меня, обсев все ближние койки и развесив уши. Явившийся на вечернюю поверку унтер опять был недоволен – постели мятые. Ладно, спать пора ложиться, но чтоб более ни Боже мой!

Построиться в этот раз он нам велел по росту. Мы с Аркадием оказались рядом, он первый, я – второй. Фамилия у него была Дерунов, и на завтрашний день он попал в списки дежурных.

– А вы прям как будто братья, – с некоторой даже завистью сказал нам рысёнок Фимка после команды «вольно-разойдись». Сегодня, говорят, в обед он получил от кого-то зуботычину за заедливые подначки, но к вечеру уже одыбал, и ему снова стало скучно. – Ну, мож, не родные, а двоюродные. Или этак... сродные*.

*Это когда матери разные, а отец один.

– Слышь, балбес, ты говори да не заговаривайся! – осадил его вперёд нас сердитый уже донельзя Фимкин сосед. – Ты со своим языком поганым и до фронта не долетишь, тебя раньше пришибут.

Тёзка посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. Однако, видать, запало ему эта едкость в душу, потому что назавтра он спросил меня в умывалке, пока никого рядом не было:

– Слышь, Аркадий, а у тебя отчество как?

– Ильич.

Ну чего мне – скрывать, что ли, в самом деле?

– Да ну? – не поверил он.

– А чё такое?

– И у меня Ильич.

Он смотрел на меня, явно складывая два и два: отчества одинаковые, оба рослые, кареглазые, волос тёмный, даже на лицо немного схожи, не то что общей конституцией.

– Не, – покачал я головой, отвечая на его невысказанные сомнения, – такого быть не может по одной простой причине. Я вытянул перед собой руку, позволив частичной трансформации превратить кисть в лапу.

– Так ты белый, что ли?! – воскликнул тёзка, завидев шерсть.

– Ага. Только, предвидя твой вопрос, не как Коршунов. Я из мелких. Мельче тебя, поди, буду.

– Эх, жаль! – он хлопнул меня по плечу, потёр затылок и покрутил головой. – А я уж думал, что брата нашёл.

– Ничё. Служить вместе будем, глядишь, и побратаемся. Ну ладно, помчал я, у меня ещё полный трюм шагоходов необработанных.

КАК В КОНСЕРВНОЙ БАНКЕ

Шагоходов было действительно до фига. Это ж только на словах всё быстро, а на деле – работать не переработать. Матвеич говорил, что в связи с новыми потребностями техников старой школы острейшая нехватка. Приглашают льготным порядком на контракты совсем немолодых уж дядек, давно пенсию выслуживших (вот как он), да по состоянию здоровья не все могут.

– А курсы навроде твоих недавно только открыли, да ещё закавыка – парни в основном там повыучились молодые, им до призыва год ещё, а то и два. Вот щас вопрос встал, чтоб в техники снова разрешили набирать хотя б с семнадцати, в бой-то им идти не придётся. Но пока суд да дело... Вот и тянут нашего брата в разные стороны, там надо, сям надо – хоть разорвись. Так что мне с тобой оченно повезло. Ни за что б я один эту прорву подготовить не успел.

Вот так и вышло, что никаких более занятий и политинформаций я не видел, а стоянки и в Новосибирске, и в Омске, и даже в Воронеже благополучно профукал. А была ведь мысль письмецо домой черкануть. Забегался, не успел, теперь что уж... надеясь, что, может быть, как-то смогу с места прибытия через полевую почту переслать, не афишируя место отправления, я написал-таки письмо, адресуясь в основном маме и бабушке. Отец и дед и так меня поймут, а вот женщины... В казарме оставлять не стал, мало ли кто в тумбочку заглянет, сложил в курсантское удостоверение, которое так и держал в планшетке, а планшетку в сидор запихал. Сидор я так и оставлял у Матвеича в каптёрке, опасаясь внезапных проверок личных вещей в моё отсутствие. Такое вот яйцо в утке, утка в зайце, а заяц в хрустальном гробу на дереве...

Следующие три дня слились для меня в монотонную и довольно грязную работу. Отличалось только утро седьмого января – общей Рождественской литургией, которую провели прямо в столовой (надо полагать, потому что это было самое большое после грузовых трюмов помещение, и то туда весь состав пассажиров набился плотненько, пусть не совсем как селёдки в бочку, но близко).

Но и этот день не стал для нас с Матвеичем выходным – скоро уже прибытие, а у нас ещё тяж и три средних с консервы не сняты. Так что сразу после службы побежал я в трюм кабанчиком и с разбегу в потроха «Гвидона» бросился. А ну как не успеем?

Именно поэтому сигнал «Тревога!» и мигающие повсюду красные огни я вначале тупо проигнорировал. Какие тут тревоги, когда я ТБШ диагностику заканчиваю! Так и ковырялся бы, если бы Матвеич не долбанул по опоре ключом, вызвав гулкий металлический гул:

– Аркадий, тревога, аль не слышишь?!

Я осознал происходящее, но не успел ответить, шаги Матвеича затопали, удаляясь.

В этот миг равномерный вой сменился резкими перемежающимися сигналами. Согласно сетке универсального звукового кода, значит, защитные щиты просели до нуля! Как так?!

Не давая моим мыслям устаканиться, частота отрывистых звуков возросла втрое. Магические контуры отключились! Да мать твою за ногу, неужто по ошибке в безмагическую зону зашли?! Или прямо в эту минуту магия в нашем секторе пропала? Как специально!

– Внимание! – заорали под потолком трюма громкоговорители. – Воздушная тревога! Внимание! Воздушная тревога!

ГЛАВА 11. АХТУНГ

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА!

Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»

7 января 1948 года, утро

Аркадий

Слышал я звуки оповещения вполне отчётливо – моторы-то не работают, тишина! Сирена продолжала выть гораздо тише, словно приглушённая. Зато на её фоне вдруг раздался голос:

– Внимание! Говорит капитан дирижабля! Борт атакован. Магические контуры отключены, начинаем экстренное снижение. Всем пассажирам немедленно занять койко-места. Сохранять спокойствие!

Мысли у меня заметались. Команда, понятное дело, по боевому расписанию. Мне куда? Успею до казармы добежать?

В тот же миг корпус дирижабля дрогнул.

Попадание!

Палуба отчётливо накренилась, заставив машины повиснуть на напрягшихся страховочных ремнях.

Ещё удар! Гул его отдался во всех конструкциях мелкой вибрацией.

И звук! Звук снаружи, отчётливо слышный сквозь не особо толстую обшивку сдвоенной рампы грузового выхода. Моторы англских самолётов! Целое звено, не меньше!

Казалось, они летят прямо на таран, и сейчас влепятся в широкий бок «Императора Константина». Рёв сделался оглушающим.

Справа и слева – это ощущалось не только по звуку, но и по прошедшей по корпусу мелкой дрожи – ожили гнёзда крупнокалиберных пулемётов, залаяли, лязгая... В ответ мелко и часто застрекотало.

Пока где-то рядом со мной воздух рвали трескучие очереди зенитных пулемётов, я судорожно соображал: а мне-то чего делать?

Звуки вдруг надвинулись и сделались нестерпимо громкими.

Обшивку рампы, на которую прямо смотрели бронестёкла «Гвидона» длинной чертой пересёк ряд сияющих светом дня отверстий. По корпусу кабины черкануло, взвизгнув.

Я на чистых рефлексах прыгнул в кресло пилота. Всё. По ходу, никуда уже я не добегу. А тут хоть броня есть. И заряжен он был под завязку. Это если до боя на земле дойдёт. Опять же, этот шагоход, несмотря на то, что по всем документам он тяж, был единственной машиной, которую можно, хотя бы теоретически, пилотировать в одну каску, поскольку на месте пилота было дублированное управление оружием. К которому, правда, ещё нужно было дотянуться.

– Если мы успеем из брюха дирижбанделя вылезти, – пробормотал я сам себе. – Пока всё это похоже на лосося на нересте. Полного икры, ага. И я в роли икринки. Кто там нас ловит, хрен из брюха поймёшь. И удастся ли выскочить...

Хотя всё это такие мысли, суетные. Папаня рассказывал, что он вообще во время боя вслух всякую хрень говорил, и чего? Итог – герцог, мать его! Не важно, чего ты там в бою несёшь. Главное – что делаешь.

Это я сам себя утешал, когда в авральном режиме запустил двигатель шагохода и принялся связку страховочных ремней на себя натягивать. Они ж в «Гвидоне» сложные, как в паутину себя запаковываешь...

Я почти успел.

* * *

Удар, казалось, подкинул все стоящие рядами шагоходы, выгибая стальные плиты пола. Я, словно в замедленной съёмке, успел увидеть, как лопаются три страховочных троса «Гвидона» с левой стороны. Многотонная машина, частично удерживаемая оставшейся страховкой, развернулась на месте и начала, словно обморочная балерина, заваливаться на ряд «Стрельцов». Каким чудом я успел её поймать? Сам не помню, как за рычаги схватился. За реакцию спасибо дяде Хагену, сколько он со мной часов по полигону отгонял...

Выправился рывком. А хорошо аппарат руку чувствует, даром что древность!

Старый двигатель ревел не в пример современным машинкам. Теперь я почти не слышал происходящего снаружи. Но бой явно не собирался прекращаться – корпус дирижабля время от времени сотрясался так, что даже внутри шагохода это чувствовалось.

Рядом тяжело грохнуло. В борту буквально в пяти метрах от «Гвидона» образовалась рваная дыра. А за ней – поле! Чёрная грязь, едва присыпанная прозрачным снежком.

На земле лежим!

Ядрёна колупайка, наружу надо!

Я вцепился в рычаги и рванул правым манипулятором, выдираясь из крепежей. Это статичный шагоход они хорошо держат, а вот движущийся...

Дирижабль снова дрогнул и покачнулся. Етитская сила, сейчас он на бок завалится и перекроет выходы! Живее, рампу разблокировать надо!

Я оттолкнулся от «Стрельца», придавая «Гвидону» более вертикальное положение, и саданул манипулятором по огромной дублирующей кнопке экстренного открытия грузового выхода. Хорошо, есть она, кнопка эта – специально здоровая, именно для шагоходов приспособленная. Створки начали штатно раскрываться вверх и вниз, у нижней даже аппарель принялась выдвигаться, но на половине пути всё застопорилось.

– Так, это нам неподходяще... – легонько качнув рычаги, я заставил «Гвидона» шагнуть на зависшую в неустойчивом положении рампу.

Самолёты англов нарезали круги над упавшим дирижаблем. Кажется, их осталось всего три, но хотелось бы, чтобы и этих не было. Пулемёты и зенитки «Императора Константина» продолжали стрелять, но гораздо реже. Зато гулко ухало с земли, причём с разных сторон. Желательно поскорее бы разобраться, где свои.

Неподалёку что-то взорвалось, и поле мгновенно заволокло молочно-сизым дымом.

– Мяконько... – бормотал я себе под нос, – вы-хо-о-о... – нижняя часть рампы рывком опустилась, воткнувшись в землю. «Гвидон» съехал вниз, словно мальчишка с горки на ногах. Верхушкой о верхнюю недораскрытую створку проскрежетал. Плевать! Главное – из ловушки трюма вырвались! Живём!

Издалека снова гулко ухнуло, и словно в унисон с этим порыв ветра разорвал на лоскутья висящий вокруг меня дым.

Ядрёна колупайка!!! Поддерживающие нас пушки били откуда-то из-за холмов (которых, к слову, вокруг было в изобилии, словно волн в океане). А на наш несчастный смятый и изломанный дирижабль, помимо вертящихся и поливающих его из пулемётов самолётов, по полю наступали враги. Судя по флагам и меткам, франки поддерживали техникой итальянскую пехоту: два старых лёгких шагохода, один слегка отстающий столь же старый тяжёлый «Мюрат», несколько мелких гусеничных броне-коробок (если я правильно запомнил картинки безопасника, бронезавода «Рено»), и три цепи пехоты. Надо полагать, добить подранков?

И я один. Правда на тяже, но это такое, слабое утешение.

Эх, размахнись рука!

Я хлопнул по рычажку управления лицевыми бронепанелями, по максимуму прикрывая иллюминаторы. Мне счастья в виде раскуроченной кабины тоже не надо. Большие обзорные бронестёкла – они ж на личные боевые щиты управляющего мага-командира были рассчитаны. А теперь и командир так себе, да и обстановка не благоприятствует. Через перископический прицел буду наблюдать.

Гусеничные коробочки казались с высоты «Гвидона» маленькими и смешными. А вот если шагоходы толпой навалятся – мелкие закружат, как лайки медведя, а уж тяж в роли охотника выступит.

Но пока «Мюрат» далеко.

Ладно. Значит первоочередная цель – МЛШ. Это если удастся. Самонадеянность – дурное качество.

Я потянулся к дублирующей оружейной панели. Насколько я помню, у франкских шагоходов первого поколения в кабине сразу не бронестёкла, а узкие смотровые щели. Судя по сохраняющемуся направлению движения всей группы, они неподвижно стоящего «Гвидона» ещё не заметили.

– Вах, какие молодцы! – пробормотал я, наводясь.

Та-ак. Н-н-на-а!

Пушка правого манипулятора рявкнула, вражеский «Сервал» крутануло вокруг своей оси, и машина удачно грохнулась на свою же пехоту.

– Первый на ноль помножен! – отрапортовал сам себе я и судорожно закрутил ручки настроек, прицеливаясь по второму франкскому МЛШ.

Как и следовало ожидать, выстрел демаскировал меня мгновенно. В ответ по мне тоже влупили. Особенно старались маленькие «Рено». Но пока броня «Гвидона» держалась. Всё-таки тяж!

Ядрёна колупайка, «Мюрат» в мою сторону разворачивается! Отходить надо, а то я как в тире.

И «Сервал» заметно прибавил ходу в мою сторону – всё же у МЛШ даже старых скорость приличная. А я с этими крутилками завяз.

Силуэт «Сервала» запрыгал в окошке прицела.

– Да не дёргайся ты!

Ну!

Пушка рявкнула над ухом.

– Есть! – заорал я.

Этому оторвало опору, и франк рухнул мордой вниз на полном ходу, пробороздив кабиной пашню и собрав вокруг себя нехилый вал земли.

Я торопливо попятился назад, пытаясь отгородиться от «Мюрата» обломками дирижабля. Но тут моя воинская удача почти закончилась.

Франкский тяж счёл расстояние наконец-то приемлемым для выстрела и рявкнул так, что я непременно присел бы, если б уже не сидел. Дёрнуть машину в сторону успел, но недостаточно! «Гвидону» оторвало правый манипулятор. Подчистую!

– Да чтоб тебе ни дна ни покрышки!

Сколько он там перезаряжается? Семь секунд?

Я рывком рычагов чуть довернул корпус, пусть хоть броня под углом к этому снайперу хренову будет (всё больше шансов на непробитие) и начал пятиться со всей возможной скоростью.

– Назад-назад, шевелим лаптями...

Да ёрш твою клёш! Не успеваю одновременно рычаги тягать, наводиться и стрелять! Не успеваю! Ещё до дублирующего пульта тянуться надо!

Неожиданно незнакомая пушка огрызнулась откуда-то сбоку, рёв в небе над головами сменился надсадным воем, и англский самолёт с оторванным хвостом рухнул прямо между мной и надвигающимися противниками. Земля вздрогнула и рванулась вверх пыльной взвесью вперемешку с чёрным дымом.

Секунд десять форы есть!

НУ ЧТО ЗА ДРЯНЬ!

Иркутская губерния, город Железногорск, Больница доктора Кнопфеля

Время то же

Хотару

Отчаянно выла сирена, и мир со свистом летел в пропасть.

Хотару рывком села.

– Аригатаси!

Окружающее плыло и двоилось. Она с трудом сфокусировала взгляд на источнике звука. На стене рядом с койкой надрывалась какая-то коробочка, мигающая огоньками. От коробочки шли трубки и проводки, которыми Хотару сплошь (что???) была облеплена. Они тянулись к рукам, к шее и даже к голове! Множество маленьких металлических шариков были прижаты к коже липкими ленточками. На голове они держались подобием резиновой сетки с вязками под подбородком.

– Пф-ф-ф! – Хотару с возмущением сорвала пародию на шапку и принялась отдирать с рук и шеи досадные штуки. Ещё одна трубка (с иголкой, это вообще уж возмутительно!) была вколота в вену у сгиба локтя. Трубка шла к стеклянной колбе на подставке. Из колбы потихоньку капало что-то зеленоватое. – К-с-с-со!*

*Дерьмо (яп.)

По коридору послышались торопливые шаги. В палату влетела девушка в белом халате, но увидела она только пустую койку с отброшенной в сторону простынёй и оборванные трубки приборов.

– А! – воскликнула женщина и бросилась в ординаторскую, звонить доктору Кнопфелю.

Хотару выскользнула из-под кровати маленькой белой лисой.

Из соседней комнаты целительница кричала в трубку, что лиса ушла в невидимость и скрылась. Ха! До невидимости ей сейчас, как до Пекина раком, как говаривал деда Лёша. Самочувствие отвратное – хуже некуда.

Мысли путались.

Один хвост был потерян, но эта беда не шла ни в какое сравнение с тем, что она провалила задание. Провалила с треском! Совершенно очевидно, что Аркадия здесь нет.

После того страшного удара!

Если он погиб, ей останется только совершить сэппуку...

А она пришла бы в себя раньше, если бы не успокаивающее чувство, что он находится где-то неподалёку. Откуда оно взялось, спрашивается?

Маленькая лиса выскользнула в коридор и прислушалась к собственным ощущениям.

Туда!

Спустя несколько секунд она стояла над ящиком с песком и держала в руках курсантскую шинель Аригатаси. Вот что её успокаивало все эти дни.

– Ну и дура! – в сердцах сказала Хотару. Она была зла на себя до невозможности.

Но злостью делу не поможешь. Хотару замерла, прикрыв глаза. Он стоял здесь. Живой! Ровно на этом самом месте, несколько дней назад. И если приложить все силы, в воздухе ещё можно было разглядеть его эфирный след. Слегка искажённый и почти совсем размытый. Но если поторопиться...

Грохнула входная дверь больницы, и по коридору затопали шаги профессора Кнопфеля:

– Анечка, как это могло случиться?

Хотару фыркнула. Как-как... Да вот так!

Она снова упала на пол и выскользнула в коридор лисой. Хотела бежать, но... из ординаторской так вкусно пахло! А все целители топчутся в реанимационной палате, молодцы какие!

Пушистая белая молния мелькнула в приоткрытую дверь и тут же – обратно, с бумажным пакетом в зубах. Целители добрые, они простят.

. . .

Охранная система периметра больницы конечно среагировала на двухвостую лису, выпрыгнувшую с будки пропускного пункта через забор. Её даже пытались догонять. Но тщетно.

ОДИН В ПОЛЕ

Где-то на Западном фронте

7 января 1948 года, утро

Аркадий

Я бросил рычаги наводки и заторопился вывести шагоход из-под обстрела. Господи, какие же машины без магических контуров медленные! Внутри росло отчаянное желание хоть руками эту дурищу толкать, лишь бы чуток побыстрее! Где-то внизу и сзади завывал дизель, опоры вырывали из дёрна куски...

– Ну давай, шагай, шагай, «Гвидонушка»!

Я втиснул машину за наполовину вырванное из корпуса «Императора Константина» молчащее гнездо зенитки. Так себе укрытие, но лучше всё равно нет.

В рассеивающемся дыму проступили силуэты маленьких «Рено» и бегущих к дирижаблю цепей итальянской пехоты, огибающих горящий самолёт. Торопитесь поживиться, стервятники? А вот такое как вам?

Я хлестанул по наступающим из мелкашки левого манипулятора. Пехота мгновенно залегла, а «Рено» на несколько секунд остановились, поводя длинными носами. Похоже, тяжа поджидают.

Это хорошо, ребятушки, что вы вот так стоите. Потому как у меня для вас не мелко, а крупнокалиберный пулемёт есть! Если безопасник со своими картинками ничего не напутал, ваши скорлупки он должен прошить, особенно вон тех, которые бортом развернулись, намереваясь обползти дирижабль с другой стороны.

Чанг-чанг-чанг! Пулемёт Владимирова заколотил, прошив трёх «Рено» подряд длинной красивой очередью.

Не знаю, что там у них внутри получилось, но встали все три, а два, ползущие позади, поспешили затаиться за их неподвижными корпусами. Одна из первых коробочек вроде бы дёрнулась, так я для пущей надёжности ещё раз со тщанием влупил по очереди во все три – благо стоят, как мишени.

– Кушайте, не обляпайтесь!

На самом деле я больше бодрился, понимая, что дело моё – швах. Вот сейчас доковыляет «Мюрат»...

Прервав мои размышления, итальянская пехота вскочила и бросилась под прикрытие ползунов. Резко развернул лёгкий пулемёт в их сторону, плюнул длинной очередью. Кажется, даже зацепил кого-то. Остальные упали в перепаханную грязь и замерли.

Так вот, сейчас притопает «Мюрат», и что я ему противопоставлю? В рукопашную кинусь?

Я уже всерьёз рассматривал этот вариант как единственно возможный, как вдруг проснулось рацио «Гвидона» и рявкнуло на дойче:

– Ахтунг!

– Яволь! – обрадовался я ему, как родному. Помощь прибыла! – «Гвидон» на связи! – это я, естественно, тоже по-немецки сказал. Он (немецкий-то) у нас в окружении в широком ходу – немцев в Карлуке уже чуть не улица живёт, да в Железногорске тоже. Кирюхин отец, дядь Ваня Соколов, опять же, оченно изучение языков поощрял, у нас в «детском кружке» все по-немецки шпрехают, так что отвечал я дойчам свободно: – Имею серьёзные повреждения. Правый манипулятор потерян. Экипаж в составе одного человека.

– Ваша квалификация?

– Помощник техника. – А что я мог ещё сказать?

– Шайзе! – в сердцах высказался немец. – Мы на подходе. Постарайтесь не умереть до нашего прибытия.

– Всенепременно постараюсь! – заверил немца я и увидел выступивший из гари силуэт «Мюрата». – Ёрш твою клёш! – я переключился на управление пулемётом Владимирова.

– Повторите! – потребовал дойч.

– Кажись, не успеете вы, ребятки.

Я прицелился максимально тщательно, надеясь не отстрелить, но хотя бы повредить «Мюрату» сустав манипулятора основного калибра.

– Райан, Шицке – ускориться! – рявкнуло рацио. Это явно не мне.

Франкский тяж медлительно и величаво разворачивался в мою сторону. А я лупил по нему, истово надеясь, что положение моего корпуса поможет отрикошетить бронёй удар его основного калибра. Глядишь, я за это время смогу зацепить его хоть сколько-нибудь уязвимую точку.

ГЛАВА 12. ЛОСКУТНОЕ

В КОМПАНИИ-ТО ВСЯКО ВЕСЕЛЕЕ!

Южная Моравия, в полях у Славкова-у-Брна

7 января 1948 года, утро

Аркадий

И тут мимо меня проскакал МЛШ «Визель»*. А чуть в стороне – ещё один!

*Ласка (животное, нем.)

Оба отстрелили в сторону «Мюрата» по несколько гранат и закружились вокруг него, словно балерины. Узнаю венскую шагоходную школу! Третьим в поле моего зрения выскочил древний немецкий СБШ* «Вольф**», но несколько изменённой конструкции.

*СБШ –средне-бронированный шагоход.

**Волк (нем.)

На «загривке» его корпуса были установлены более современные, хоть и безмагические ракетные установки. Вольф на секунду замер и рявкнул парой выстрелов. В сторону франка рванулись дымные хвосты ракет, и пришёл ему северный пушной зверёк.

Радиоэфир наполнился лязгающим немецким обменом информацией. Скорые МЛШ разбирались с остатками итальянской пехоты. «Вольф» прижучил огрызающиеся «Рено».

Неужто всё?

Я заглушил двигатель и вытер вспотевший лоб. Жив, что ли?

А «Визели»-то – молодцы, даром что смешные и горбатые!

Вообще, зря мы над этой машинкой смеялись в училище. В условиях магического истощения её малая броня автоматически равнялась малому весу, и даже без рубиновых силовых контуров обычный двенадцатицилиндровый дизель разгонял шагоход до вполне приемлемых шестидесяти километров в час. Хотя, конечно, силуэт у него... Не умели в дизайн дойчи. Поначалу, во всяком случае.

Потом-то – опять же, на их «Пантеры» и «Тигры» посмотреть – хороши! Своеобразная угловатая красота, но всё же.

Мысли перескочили на папанину трофейную «Пантерку», которая уже лет восемь покидает ангар только для исторических парадов. Что поделать – даже самое совершенное оружие устаревает. Хотя дядя Хаген иногда ходит, гладит ладонью её опоры и если, как он думает, никто не слышит, шепчет на дойче – «Погоди, настанет ещё твоё время! Мы им всем нос утрём! Ты только подожди!»

И тут мои размышления совершенно беспардонным образом прервали, заколотив по опоре чем-то железным:

– Эй, на «Гвидоне»! – Что характерно, кричали по-русски. – Жив, что ли? Пусти в теремок!

Наши!

Я нажал кнопку разблокировки люка и опустил шагоход в походное положение. Иначе-то как? Башня десятиметровая стальная, хрен залезешь. В кабину бодро протиснулся незнакомый сотник.

– О! Молодца, казак! В одного управился? – кивнул он на дублирующую панель. – С другой стороны, жить захочешь – не так раскорячишься. Но всё равно – молодца! Бегаешь как?

– На отлично.

– Вот и ладно, я, значицца, за пулемётики сяду.

Ага. Похоже, задачи на сегодня ещё не закончены.

Я снова завёл двигатель, а сотник прыгнул на сиденье стрелка и принялся пристёгивать себя ремнями так споро, что я сразу одну поучительную историю вспомнил.

Рассказывал отец как-то, что его в бытность на Японском фронте чуть по бронестёклам не размазало, про ремни позабыл. Так он с тех пор даже на училищных «клопиках» пристёгивался. И на все подначки только добродушно ухмылялся: «Эх вы, молодёжь, ни разу не грамотная! Рисковать надо только там, где без риску никак. А тут – это просто предосторожность. Лучше перебдеть, чем потом перебздеть!»

Так и тут сотник затянул себя ремнями (кстати, сильно быстрее чем я с ними корячился), оглянулся на меня и спросил:

– Чего стоим, чего ждём?

Я тронул рычаги и начал выводить «Гвидона» из своего укрытия:

– Куда двигаем?

– С той стороны дирижбанделя эвакуация идёт. Франки прочухали, кинули от Славкова до батальона пехоты. И пяток машин с ними. Повезло, что они с этими итальяшками не скоординировались, иначе нахлобучили бы нас. Так что всё ещё не закончено. А немчуре всю боевую славу отдавать – это не по-нашему!

– Машины какие?

– Три «Сервала» да два средних каких-то, я не разобрал, больно древние. Давай за «Вольфом», не разбредаемся. У нас ещё пара бортовых зениток целы, поддержат нас.

Тут только я сообразил, что в небе над нами пусто. То ли самолёты боезапас истратили, то ли на дозаправку полетели.

Я подтянул к себе рацио и сказал по-немецки:

– Говорит «Гвидон»! Экипаж пополнился стрелком. Левый манипулятор исправен, работает тяжёлый и лёгкий пулемёт. «Вольф», следуем за вами.

– По-немецки соображаешь? – с уважением сказал сотник.

– Учился.

– Дело!

– Вас понял, принял! – ответил дойч.

Осталось только следовать его координирующим командам. Так-то командир в «Вольфе» сидел вообще чёткий.

Вывернули мы из-за развалин «Императора Константина» – а навстречу по полю натуральная волна пехоты катится, и пять силуэтов шагоходов по ней разбросано.

– Ахтунг! Мины! – гаркнуло рацио, и поле накрыли миномётные разрывы.

Грамотно так-то! Малокалиберные мины не то, что «Гвидону», они и «Визелю» вдоль брони. А вот пехоте – хана.

– Внимание всем! Райан, Шицке – блокировка движения «Даву». «Гвидон» – постарайтесь не допустить вмешательство «Сервалов».

– На нас «Сервалы», – перевёл сотнику я.

Наше преимущество сейчас было в том, что франки растянуты по фронту, а наши четыре машины собраны в кулак, и командир дойчей собирался этим воспользоваться.

Немцы двинули рысью по прогалинке меж холмами, чтоб раньше времени под выстрелы не подставляться. А я притормозил в сомнении и оглянулся.

– Чего? – спросил сотник.

– Опасаюсь я, что не угонимся мы за дойчами. Да и на открытое пространство в таком состоянии вылезать не резон.

– Сныкаться бы где, – он тоже начал оглядываться через свои приборы. – Да обеспечить тем «Сервалам» сюрпризик.

– Вот и я о чём.

Удобный холмик, поросший какими-то кустами вроде черёмухи, мы увидели одновременно. Правда, ввиду зимы заслон из деревьев – так себе, но лучше всё равно ничего нет. С другой стороны, над полем сплошь висела гарь и пылевая взвесь, играющая нам на руку. Так что я прокрался за тот бугорок на полусогнутых, и мы получили возможность наблюдать за разворачивающейся картиной, оставаясь пока незамеченными.

Вот немцы завершили свой манёвр, и «Визели» бросились вперёд.

СЛАЖЕННО!

– Дойчи-то, ты смотри, ловкачи! – заценил сотник. – Мелкие, глянь, отвлекают и боем связывают, а «Волк» сейчас подгадает момент да чего потяжелее ему впендюрит!

– Они «Мюрата» также закрутили, – поделился наблюдениями я, – забросали гранатами и добили ракетами. СБШ, конечно, легче и манёвреннее, чем тяжёлый «Мюрат», зато «Визели» его уже и сами пробивать могут.

– Сечёшь! – одобрил сотник. – А вон и наши рысаки летят.

Это он, понятное дело, не про подмогу, а про цели.

Действительно, из центра цепи, завидев, что пара «Визелей» закрутила «Даву», мчались друг за дружкой «Сервалы». Но тут уж мы были наготове. Так что первого франкского МЛШ, несущегося на подмогу своему середняку, «Гвидон» встретил прицельным огнём, качественно прошив ему кабину по борту. А второму врезал вдогон, удачно попав в боекомплект. Рвануло – будь здоров.

Я успел ещё заметить, что дойчи как раз разобрались с «Даву», потому как паре ракет он вовсе ничего противопоставить не мог, но тут нам самим стало невесело. Третий «Сервал», подлец, успел подскочить сзади и принялся настойчиво долбить очередями в затылок «Гвидона». Повернуться я никак не успевал, и раздражало это ужасно. Благо немецкая тройка быстро добила своего «Даву», и «Визели» пришли нам на помощь, зажав франка в клещи.

– Ахтунг! «Гвидон» – прикрытие дирижабля! Райан, Шицке – задержать «Мортье»!

Этот последний франк, тоже средний, видя невесёлый для себя расклад, попытался удрать. И ушкандыбал он уже довольно далеко! Но «Визели» и тут выполнили свою загонную функцию – перехватили, закрутили, закидали гранатами и задержали до подхода «Вольфа». Это я потом узнаю, сейчас мне глазеть было некогда, потому что остатки франкской пехоты попытались напасть на санитарные подводы, эвакуирующие раненых с «Императора Константина», и явление пусть и покалеченного «Гвидона» здесь было весьма кстати.

Франки бросились бежать. Ну а мы по мере сил помогли им не добежать. А чего они?

* * *

С четверть часа я пас подступы к дирижаблю, и думал уже, что дойчи к себе как-нибудь в обход ушли, как вдруг рацио прошуршало:

– Возвращаемся на позиции!

Через некоторое время мимо «Императора Константина» прошагали три немецкие машины. Один из «Визелей» здорово прихрамывал, у «Вольфа», похоже, заклинило левый манипулятор, и все были изрядно закопчены. Рядом с «Гвидоном» «Вольф» притормозил, а за ним и оба МЛШ, обернувшись к нам и изобразив нечто вроде стойки смирно. Командир «Вольфа» торжественно сообщил по рацио:

– Благодарим за помощь. Для нас было честью сражаться рядом с вами!

– Рад стараться ради дружбы наших держав, господин офицер! – ответил я.

– Чего? – потихоньку спросил сотник.

– Благодарят за помощь в бою. Ну и я тоже.

– А. Ну то славно.

Мы отсалютовали друг другу манипуляторами. Немцы, словно солдаты в строю, развернулись налево и ушагали меж холмами, скрывшись в висящей над полем дымке.

Сейчас уже можно было поднять бронепластины на окнах кабины, и я наконец нормально разглядел поле боя. А то через перископический прицел угол обзора узковат, честно скажем. Да и с открытыми-то окнами сидя, только перед собой видишь, разве что пошире.

Я повернул вправо-влево корпус шагохода, оглядываясь. Мда. Мой первый реальный бой, и такое месиво... И странная сиреневая дымка поднимается над изрытым полем.

Я даже переспросил у сотника:

– А что это за дымок такой? Франки химией, что ли, балуются? Наши без противогазов не потравятся там?

– Да это ж просто гарь да пыль, – ответил также озирающийся сотник.

– А чего она такого странного цвета?

– Чёрная-то сильно? Так чернозём, поди.

Из дальнейших осторожных расспросов выяснилось, что странную сиреневую дымку видел я один. Нет, горящие дымные костры от вражеских шагоходов и бронемашин видели все. И, конечно, я. А вот дымка, лениво стелющаяся над полем – это лично моя персональная галлюцинация. Вот только различал я её совершенно отчётливо и, казалось, мог даже коснуться.

ПО ТАЙГЕ

Иркутская губерния, Братский уезд

7 января, ранний вечер

Хотару

Она бежала по тонкому эфирному следу, стараясь не думать о еде и о том, что путь идёт прямо вдоль наезженной дороги, а на дворе белый день. Впрочем, она сама тоже была белой, как и высокие намёты снега. В случае чего достаточно было прыгнуть с дороги в ближайший сугроб и ненадолго замереть. Благо народу здесь не так уж и много.

Задумавшись, она почти проскочила развилку, но заметила, что эфирного следа над дорогой уже не видно, вернулась к отвороту и внимательно осмотрела не подающую признаков нахоженности прогалину между деревьями. Летом тут, верно, есть тропа, а зимой никому не нужно. Но Аригатаси пошёл именно туда, сто процентов.

Хотару отступила подальше на дорогу, разбежалась и прыгнула, планируя в воздухе, словно белка-летяга. Выходило почти удовлетворительно. Главное – пакет с едой не уронить!

Добравшись до ручья, слегка подледеневшего по берегам по причине усилившихся морозов, она решила разобраться с чужим ужином. Пара бутербродов из тёмного хлеба с домашними котлетами и пластинками солёных огурцов и кусок пирога с капустой прибавили ей бодрости. Питья в пакете не было, но Хотару, не переживая о таких мелочах, попила из ручья. Тем более – тёплый.

Улыбнулась довольно: молодец Аригатаси! По воде пошёл. Наверняка преследователей со следа сбил. И её бы сбил, не будь она волшебной лисой. Никогда Хотару не слышала, чтобы кто-то из человеческих магов мог видеть старый астральный след. Были некоторые, которые видели сразу. Но спустя время...

А Хотару могла.

Единственное – как двигаться дальше?

В воду лезть не было особого желания ни в человеческом виде, ни в лисьем. По той же причине не хотелось пробираться по метровым сугробам вдоль ручья. Хотару прислушалась к себе. На невидимость сил не было. На полноценную левитацию тоже. А вот на прыжки с последующим планированием, подобно тому, которым она сюда добралась, особенно если в звериной форме...

Маленькая белая лиса присела, настраиваясь, покрутила задней частью тушки, примериваясь, как следует оттолкнулась и поплыла вдоль ручья, собирая крупицы астрального следа, словно ниточку на клубок наматывая...

УДРУЧАЮЩЕЕ ЗРЕЛИЩЕ

Южная Моравия, в полях у Славкова-у-Брна

7 января 1948 года, день

Аркадий

«Император Константин» вряд ли подлежал восстановлению. Теперь, когда можно было дух перевести и не впериваться постоянно в сторону возможного противника, меня ужас от разрушений брал.

– На пассажирскую часть основной удар пришёлся, – сказал сотник, подтверждая мои худшие опасения. – Казарменные отсеки вдребезги.

Вокруг завалов кипела суета, пугающая своей деловитостью. Множество людей, словно муравьи, прикладывали отчаянные усилия, чтобы спасти хоть кого-то. Мелькали медики в белом, серые немецкие мундиры и зелёные казачьи... Но даже отсюда я видел, что ряд тел с накрытыми лицами куда длиннее ряда раненых. Одна надежда – может, живых сразу на подводах увозят? Я видел несколько, поспешно отъезжавших куда-то в сторону ближнего лесного квадрата. Их место тут же занимали другие, мгновенно заполняющиеся ранеными.

Очень много крови.

Вижу.

Запах крови достигал даже в кабину сквозь закрытые люки. Ментальная шерсть на загривке вставала дыбом. Зверь глухо ворчал.

– Страшно.

– Что? – переспросил сотник, как и я, глядя на картину эвакуации.

– Страшно погибнуть вот так – глупо и бессмысленно. Даже в бой не вступивши, а просто упасть с неба в горящем грузовике – и всё.

Сотник скрипнул зубами:

– Капитану спасибо сказать надо, что почти до базы дотянул. И зенитчикам. Уронили бы вас там, где они изначально хотели, вообще бы ничего от «Императора Константина» не осталось.

Я молчал, переваривая.

– Ладно, хорош дурнями торчать, – с усилием отвернулся от вскрытого нутра дирижабля сотник. – Наша служба ещё не закончена. Давай обратно на ту сторону. К трюму шагай, нам ещё с тобой покалеченные шагоходы вытаскивать.

Перспектива меня ошарашила.

– Хоть бы в напарники кого... – вслух возмечтал я.

– Боюсь, сегодня некого, – мрачно ответил сотник. – Из механиков, сам видишь, хорошо если треть до госпиталя доедет. А сейчас – извини, ты да я, да мы с тобой.

– А на базе?

– На базе всего из техники – три дойчевских звена. Одно ты сегодня видел, ещё одно в ремонте, а у третьего экипажи после ночного выхода отсыпаются.

– Я не понял, а эта вся техника – кому? – спросил я, выводя «Гвидона» на сторону грузового трюма.

– Вчера должны были немецкие экипажи прибыть. Колонна попала под бомбёжку.

– Да едрит твою налево!

– Там большинство живы остались, – успокоил меня сотник, – но доберутся они до нас только к вечеру. А машинки вывести надо.

Надо, тут не поспоришь.

Чтобы обойти дирижабль с хвоста, пришлось обогнуть небольшой пятачок частично изломанных деревьев. Я осматривался – знать же надо, где воевать буду.

Без суеты и с открытыми бронещитками кабины общая картина окружающего пространства сделалась мне более понятной. Бесконечные холмистые поля, натурально похожие на застывшее волнующееся море, там и сям были разбиты на квадраты чем-то вроде лесопосадок. Иногда вдруг эти поросли из границ расползались в более широкие клинья, а то и в целые лесные прямоугольники. Или, вернее сказать, парковые? В общем, тот же квадрат, только разномастными деревьями засаженный. Мне, парню сибирскому, назвать этакое насаждение лесом язык не поворачивался.

В отдалении виднелся город – светлые стены, красные крыши.

– Это и есть тот Славков? – спросил я сотника.

– Ага. Славков-у-Брна*. Коалиция там засела, будь она неладна. Франки в основном, но и итальяшки подтягиваются. Англская база лётная. Отделения зачистки территорий, – у сотника сделалось такое лицо, словно он страшно хочет плюнуть, но из уважения к технике сдерживается, – тв-вари. О! – тревожно вскинулся он вдруг. – А это ещё кто?

*Славянское название города, которое, как мы считаем, вполне могло бы быть сохранено в Великой Германской империи.

ГЛАВА 13. В ПОЛЯХ ПОД СЛАВКОВЫМ-У-БРНА

ДОСТАТОЧНЫЕ ОСНОВАНИЯ

Южная Моравия, город Йиглава

7 января 1948 года, ранний вечер

Капитан Тумбаков

Больше всего капитана раздражали названия, некоторые из которых невозможно было произнести без специальной внутренней подготовки. Знаете, как у китайцев с их странными боевыми монастырями – сперва трое суток сидишь, как кочка, закатив глаза, а потом резким молниеносным ударом (непременно на правильном выдохе!) поражаешь всех вражин разом. Вот и тут. Сперва собираешься с духом, выравниваешь сердцебиение, настраиваешься, а потом на одном дыхании: Езержани-Маршовице. Или, к примеру, Пш... Прш... Да твою дивизию!!! Прштице! Чтоб вы все там были живы и здоровы...

Спасибо, пункт назначения звучал хотя бы не так чудовищно. Йиглава. Что-то, наверное, с иголками связанное. Или с ежами.

Капитан Тумбаков прошёлся по огороженной и затянутой маскировочной сетью площадке для встречающих. Он изображал курьера, для которого с «Императором Константином» должна была прибыть депеша из Воронежа. Остальные четверо членов группы под разным видом прохаживались, читали газеты или даже наблюдали со второго этажа зала ожидания за посадочным полем дирижаблей, на котором происходило что угодно, кроме того, что должно было случиться по плану. Капитан раздражённо посмотрел на часы. Никаких бурь, могущих критически замедлить продвижение дирижабля такого класса, как «Император Константин», в сводках не значилось. И тем не менее, борт опаздывал уже на полчаса и в обозримом воздушном пространстве его не наблюдалось.

Четверть часа назад он уже давал сигнал расторопному поручику Вишневецкому, и тот справлялся у дежурного диспетчера касательно прибытия русского транспортника, но, вернувшись, лишь едва заметно отрицательно покачал головой. Никакой информации.

Спустя ещё двадцать минут раздражение переросло в нешуточное волнение, и капитан отправился выяснять подробности сам.

– Не имею представления, господин капитан. Господа офицеры из русской части тоже ждут, – ткнул диспетчер за окно в угол внутреннего зала ожидания, где действительно нервически переминалась довольно большая группа военных.

– Знаете что, – капитан отвернулся от соотечественников и уставился на диспетчера, – быть может, у этих господ есть время и основания быть невозмутимыми, а у меня – нет. Я требую, чтобы вы связались с диспетчерскими пунктами по пути следования «Императора Константина» и выяснили, не произошла ли в пути какая-нибудь поломка.

Диспетчер нахохлился:

– Для запрашивания междугородной связи у меня нет полномочий.

– Тогда позовите того, у кого они есть.

Диспетчер, нахмурясь, снял трубку и очень быстро заговорил на совершенно зубодробительном местном наречии. Выслушал ответ и сердито спросил Тумбакова:

– Как мне вас представить?

– Специальный представитель Отдела имперской безопасности Российской империи, – ответил капитан, просовывая в маленькое окошечко небольшое раскрытое удостоверение. Откровенно говоря, он не надеялся, что этот документ будет иметь сколько-нибудь весомое значение за пределами отечества, но лицо диспетчера мгновенно изменилось. Он что-то отрывисто сказал в трубку и гораздо более вежливо предложил капитану:

– Вы можете пока присесть. Сейчас начальник смены выяснит подробности и сообщит. Это займёт некоторое время.

Это действительно заняло ещё около десяти минут. И когда из двери с надписью «Служебный вход» появился старший диспетчерской смены, по лицу этого обер-лейтенанта* Тумбаков понял, что хороших новостей ожидать не следует.

*Примерный аналог звания – старший лейтенант.

– Герр капитан! – обер-лейтенант кинул руку к козырьку. – Я вынужден сообщить, что борт «Император Константин» подвергся воздушному налёту и последующей атаке с земли под Славковом-у-Брна. Дирижабль восстановлению не подлежит. Сохранность документов под вопросом вследствие нескольких возникших на борту пожаров.

– А люди? Кто-то спасся?

– Боеспособность сохранили менее четверти экипажа и перевозимого контингента. Они направляются в ближайшую часть Русского экспедиционного корпуса

– Вы сможете уточнить по фамилии?

Обер-лейтенант развёл руками:

– В данный момент это не представляется возможным. Только что окончен бой. У разбитого борта ведутся спасательные работы.

Тумбаков скрежетнул зубами.

– Точное место падения вы мне можете указать?

– Конечно, господин капитан! Я ожидал что вы спросите. Вот, – обер-лейтенант протянул ему небольшой листок. – Это координаты. Наиболее близко к ним расположена русская военная часть номер пятнадцать. Это около ста километров отсюда. Если вы обратитесь в комендатуру, вам, несомненно, помогут найти попутный транспорт.

– Благодарю! – капитан Тумбаков развернулся, сделав своим людям жест следовать за собой, и пошёл на выход. А обер-лейтенант поспешил к ожидающим русским офицерам. Лучше сообщить дурные вести как можно скорее.

НЕМЦЫ

Южная Моравия, в полях у Славкова-у-Брна

7 января 1948 года, день

Аркадий

По полю в нашу сторону ехал грузовик с натянутым над кузовом брезентовым тентом. Совсем не с той стороны ехал, где была русско-германская база.

Сотник сразу схватился за пулемёт, а я, видя такое, щитки опустил. Но оказалось, зря.

Завидев «Гвидона», грузовик повернул в нашу сторону и в некотором отдалении затормозил. Из кабины выскочил человек в серой германской форме с пикехельмом* в руках, живо надел его и замахал нам, призывая остановиться.

*Он же – шлем с пикой.

Оказалось, это арьергард тех самых попавших под бомбёжку шагоходных пилотов. Самые непострадавшие. Когда они полезли из кузова, я подумал, что папаня непременно окрестил бы их «лучшими из худших» – не в плане пилотских качеств, конечно, а по состоянию здоровья. Ибо почти все они были кто со ссадинами, кто в повязках. Но легкораненые, точно. И ответственные донельзя.

– Спасать машины – спасать империю! Фатерлянд* важнее жизни! – с пламенем в глазах заявил дядька в пикехельме (при ближайшем рассмотрении оказавшийся полковником).

*Отечество (нем.)

Достойно уважения.

А ещё я страшно рад, что всё-таки «Гвидон» будет упираться тут не один. Один бы я и за три дня это не растаскал. А так – четыре часа коллективных усилий. Ну или около того, я точно не засекал.

Первым делом я оторвал заклинившую верхнюю часть рампы. Дойчи смотрели и болезненно морщились, а потом дружно полезли в трюм, проверять машины на предмет целостности. И, к нашему общему восторгу, обнаружили несколько, даже не сорвавшихся с крепежа. В том числе и четыре «Вулкана».

«Вулканам» обрадовались уже мы с сотником – пусть и не тяжи, но помощнее «Стрельцов» будут. Таким составом мы и выгружали машины повреждённые. «Покалечились при падении? Ничего, починим, вмятины выправим, и будут как новые!» – объясняли друг другу дойчи. И я их вполне понимал. Шагоходы, которые могли вести бой в условиях современной странной безмагической войны были на вес золота.

Вот и корячились мы. Это ж пока подцепишь эти железяки, да со всем старанием и бережением наружу выволочешь. А когда они сами не идут, то такие, ядрёна колупайка, для перемещения неудобные!

Упарился я, словно своими руками их таскал.

Ближе к финалу этой расчистки подошло ещё два грузовика с пилотами. Я грустно думал, что по виду они вполне соответствуют своим машинам. Даже тот, который на «Гвидон» был предназначен – с рукой на перевязи. Как он в свою машинку забрался и бережно начал приборы осматривать – мне сразу дядька Хаген с «Пантерой» вспомнился.

Я стоял рядом и не знал, какими словами мне объяснить, как мне жаль, что у «Гвидона» манипулятор потерян. Так и стоял бы колом, если бы рацио не ожила:

– «Гвидон», ответьте! – на сей раз запрашивали по-русски.

– Слушаю! – сразу откликнулся сотник.

– Ермаков, ты? – сразу по-другому спросила рация.

– Я, конечно, кому быть!

– Передавай технику дойчам и сюда двигай.

– Понял! – он обернулся ко мне: – Рядовой, слыхал?

– Так точно, ваше благородие! Разрешите до каптёрки сбегать? Тут барахлишко моё оставалось.

– Дуй, только живо.

В РАЗДРАЕ

Я помчался в каптёрку Матвеича.

От прежнего порядка тут не осталось и следа. Во-первых, ударом раскидало всё, что не было закреплено – тарелки упали со стола и побились, сушки вылетели из коробки и раскатились по полу, с ними ложки, вилки... Во-вторых, воняло гарью. Больше из коридора, соединяющего трюм с жилыми палубами дирижабля.

Я на автомате поднял жестянку со смородиновым листом. А вон израсходованный конус огнетушителя брошен. Выходит, здесь кто-то уже был. Огонь затушил и всё наиболее ценное забрал. Уличный бушлат Матвеича и его ремонтный пояс под инструменты исчезли. Не было и моего сидора.

. . .

Ермаков, увидев меня с жестянкой смородины, стальной ложкой и кухонным ножом (я решил, что раз уж так всё валяется, то не грех и подобрать – если что, при случае Матвеичу верну) только бровью повёл.

– Нету сидора, – пояснил я.

– Надо полагать, хозяйственные бригады уж прошлись, – заметил он. – Заглянешь потом в хозчасть, если не успели распотрошить – вернут. А так новый получишь.

Мы пошагали в обход дирижабля. Бодро, потому как зима здесь хоть и была похожа на наш октябрь, а всё ж таки не лето.

– Тебя как звать-то? – спросил Ермаков.

– Аркадием, – не вдаваясь в подробности, ответил я.

– А меня Пётр Иванычем, – впервые за день улыбнулся сотник. – На отдыхе можно запросто, – он протянул ладонь.

– Очень приятно, ваше благородие, – ответил я на рукопожатие. – Давно здесь?

– Неделя. Мы на западных границах стояли. Как Вильгельм Десятый с воззванием выступил, так нас сразу сюда и двинули. Дойчи как раз с миру по нитке свои старые машинки насобирали. По музеям, говорят. Так-то они сразу устаревшие машины в переплавку отправляют. Рачительные!

Я хмыкнул:

– Вот и нарвались на свою рачительность.

– Не говори, – устало покивал Ермаков. – Но хоть какой-никакой заслон появился, а то ведь пёрла коалиция как по проспекту.

– Понятно теперь, почему немцы нашим старичкам так рады.

– Да ты что! – Ермаков обернулся ко мне, многозначительно вытаращивая глаза. – Там, знаешь, конкурс! Человек по двадцать на место. Эти-то битые, что приехали – считай, самая элита пилотов на всю Германию!

– Ничё се...

– Ага! Кайзерские орлы! – Он оглянулся на поле, на котором вовсю уже шла проверка двигательных качеств спасённой техники. – Ну ничего, наши соколы не хуже будут.

Тут мы обогнули покорёженный хвост дирижабля, и всякие расспросы вылетели у меня из головы. Спасение раненых из-под завалов ещё не завершилось, и вблизи эта картина выглядела ещё более удручающе. Я невольно замер, а после ускорил шаг:

– Пётр Иваныч, я своих попробую найти.

– Давай, – кивнул он. – Ежли отделение не отыщешь, то вон туда, – он показал в сторону лесочка, – любого спросишь, где командование сидит, тебе подскажут.

Сам он поспешным шагом направился к грузовичку с серо-коричневым тентом, рядом с которым на подводы грузили какие-то технические блоки. А я побежал в сторону смятого, обрушенного и частично разобранного брюха дирижабля. Однажды я видел подобное – выброшенного на берег кита, у которого касатки вырвали часть брюшины. Сравнение показалось страшным и неуместным, и я постарался его сморгнуть.

ЗАПАХ СМЕРТИ

Я подбежал к целительнице, руководящей выносом и погрузкой раненых. Погон под белым халатом не видно, но обычно полевые целители рангом не выше капитанов:

– Ваше благородие! Разрешите помочь?

Она глянула на меня сурово:

– Только явился? Столько времени где был?

– На выгрузке тяжёлой техники был занят как оператор «Гвидона»! – вытянулся я.

– М! – скорбная складка меж бровями слегка разгладилась. – Другое дело. Семенихин! Принимай помощника!

– Пошли! – вусмерть уставший высокий парень в изляпанном кровью и гарью халате поверх полевой формы сунул мне в руку узел из ремней, в котором я с трудом узнал самые простецкие носилки. – Самая жопа осталась.

– Поставлю тут? – спросил я целительницу, кивая в угол медицинской палатки и показывая жестянку. Ложку с ножом в сапог запихал, а это не таскать с собой же. Она только кивнула.

Семенихин уже ушагал в разлом и теперь оглянулся, дожидаясь меня. Заметил, что я догоняю, и снова пошёл вперёд. Я ничего не спрашивал. Глаза и так видели – смятые, частично разобранные переборки, временные мостки в провалах коридоров и густой, осязаемый запах крови. Навстречу то и дело торопливо проходили такие же умученные санитары с носилками. Иногда раненого вёл кто-то один. Вдалеке стучало, скрипело, слышались голоса и вскрики.

– Ты от вида ран в обморок не падаешь? – бесцветным голосом уточнил Семенихин.

– Не должен.

– Ну смотри. А то пришлось мне сегодня выводить...

Дурить не вздумай, – максимально серьёзно сказал я Зверю, чувствуя, что от запахов начинает кружиться голова.

И не собирался. Медведь мы или кисейная барышня, чтобы от крови в обморок падать!

Мы подошли к непонятному месту, и Семенихин почему-то остановился, прикрыв глаза. Я по дурости уж хотел спросить, не плохо ли ему, но тут сверху из разлома на три яруса выше крикнули:

– Есть кто?!

– Есть! – резко взбодрился Семенихин и замахал руками наверх. – Лежачего давай!

Оттуда медленно поплыл на нас кусок переборки.

– Принимаем, сперва на пол кладём! – чётко сказал Семенихин. – Мягко!

– Понял.

Мы опустили подручную платформу, и я вдруг узнал лежащего на ней парня. Я не помнил его имени – только густой мощный голос и то, как душевно он играл на гармошке, когда мы из Шестаковки ехали в Братск. Парень был бледен до серости, а вместо предплечья левой руки торчали обломки костей, выше локтя перетянутые обрывком тряпки.

Он, казалось, узнал меня и силился что-то сказать, но Семенихин заторопил, отстёгивая стропы с одной стороны:

– Слышь, как тебя?

– Аркадий.

– Ага. Носилки пустые вон за тот крючок цепляй.

Я поспешил выполнить указание.

– Всё. Теперича: я – первый, ты – второй. Мягко идём. Максимально! Берись.

Я понял, что обломок переборки останется здесь, а следующего извлечённого из-под завала также положат на него поверх ременных носилок, чтобы нам тут не перекладывать.

– Взял.

– На раз-два поднимаем...

Мы тащили моего случайного попутчика по коридорам, пол шатался и скрипел под нашими ногами, а парень всё силился что-то сказать мне. Наконец над нами распахнулся провал неба, и Семенихин повернул направо, к подводам, где к нам подскочили ещё двое санитаров – столь же рослых и столь же уставших. В четыре руки они помогли нам переместить раненого с носилок на дощатый настил повозки с откинутым бортом.

– Сюда – всё, больше не войдёт. Закрывать можно, – сказал один.

Но этот случайно знакомый мне парень вдруг вцепился в мою гимнастёрку сохранившейся рукой и притянул ближе.

– Г-к... к-х-х... – на губах у него запузырилось красное, и я понял, что оторванная кисть – не худшее, что с ним случилось.

Сиреневый туман снова начал колыхаться у меня перед глазами бледными лафтаками. Я аж рукой раздражённо махнул, пытаясь прогнать его, словно надоедливую мошку. Глупый жест, наверное – смахивать другим невидимое, но уж больно много сегодня было, видать, для моей головы впечатлений.

– Гар... мошку... – вдруг довольно отчётливо сказал он, – мою... забери... – устало откинулся на доски и закрыл глаза, словно человек, выполнивший нечто очень важное.

– Заберу, – сказал я, только чтоб его успокоить, а про себя подумал: если найду.

Санитар посмотрел на меня хмуро и закрыл борт. Возница, наблюдающий за процессом, молча отвернулся и тронул вожжи:

– Пошла, родимая!

Мой напарник, всё это время придерживающийся за телегу, отпустил её, будто нехотя, развернулся к разлому и пошёл, переставляя ноги тяжело, как тумбы.

ГЛАВА 14. БЕСКОНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

НА ОСТАТКАХ СИЛ

Южная Моравия, в полях у Славкова-у-Брна

7 января 1948 года, вечер

Аркадий

У медицинской палатки санитар был придержан целительницей...

– Семенихин! А ну, ко мне! – докторша суетилась со странным чувством виноватой деловитости: – Иди, маленько поддержу тебя.

Он остановился у откинутого полотнища входа:

– Не, Марь Степанна, лучше из парней кого... – он мотнул головой в сторону очередной подводы.

– Да не смогу я! – чуть не рыдая, сдавленным шёпотом прокричала она. – Нет маны! Так, рябью слегка прошло, я уцепить успела. Только и хватит, чтоб вы совсем падать перестали. Садись, не перечь! Упадёшь с раненым...

Дальше я не слушал, заметив у телеги знакомую фигуру, и пошёл к ней, себе не веря, не желая верить.

– Федя?

Федька Быстров, сплошь перетянутый по груди бинтами, цеплялся за край борта и кусал губы, пытаясь не реветь. Я подошёл ближе, боясь увидеть и уже не сомневаясь...

Тимоха лежал на спине, укрытый коричневой солдатской шинелью, но густой запах крови и прекратившейся боли подсказывал Зверю, что он уже шагнул за край. Федька плакал, не понимая, что брату пора бы прикрыть веки. А Тимоха смотрел в небо совсем прямо. И в его синих глазах отражались бегущие в сером небе Славкова-у-Брна косматые облака.

– Аркадий! – позвал меня Семенихин.

И я пошёл за ним. Потому что там, в смятом нутре погибшего дирижабля, оставались ещё парни, которых мы могли спасти.

* * *

Рано или поздно всё заканчивается.

Солнце уже изрядно перевалило за полдень, когда меня вместе с остальной санитарной командой отправили отдыхать.

– Говорят... Госпиталь с Орловиц смену на помощь прислал, – с трудом ворочая языком, сказал один из санитаров, так и оставшийся для меня безымянным.

Все молчали. У меня, честно говоря, даже отвечать сил не было. Мы все сидели в ряд на каком-то длинном обломке, хотя я с трудом преодолевал желание лечь. День получился какой-то бесконечный. И он ведь ещё не закончился!

Такого Рождества у меня ещё не было. И дай Бог, чтоб никогда более не бывать...

Я с огромным усилием заставил себя подняться:

– Ладно, парни. Бывайте.

– Ты куда? – Семенихин поднял на меня усталые глаза. – А то давай к нам, в сан-бригаду. Ты парень дельный, нам такие нужны.

– Сто процентов, не одобрят, – развёл руками я, – я ж медведь.

– Д-да-а-а... – с сожалением сказал ещё один санитар, – вашего брата сразу в разведку утягают. Ну бывай. Спасибо!

Я из последних сил пожал санитарам руки и велел ногам шагать. Забрал в углу мед-палатки жестянку со смородиновым листом – отчего-то страсть как жалко бросать было, о Матвеиче память. Хотелось верить, что жив он. Хороший дядька.

И потащился в ту сторону, где, согласно подсказке Ермакова, предположительно находилась штабная землянка. Шёл и оглядывался по сторонам – может, хоть лицо знакомое мелькнёт.

ВЕЩМЕШОК

По части хозяйственников и трофейщиков Ермаков оказался прав. Обойдя территорию медицинского эвакопункта, я своими глазами убедился – не только людей из завалов вытаскивали. Точнее, с людьми за это время как раз практически закончили. Те прибывшие медики – они, оказывается, с какими-то собаками были, которые натасканы людей из-под обвалов доставать. В основном приучены работать в горах, с лавинами, но и среди обломков могут незамеченных раненых отыскивать. Дойчи закончили технику выгружать. В остальном развалины «Императора Константина» шерстили наши же хозбригады. Снимали и вывозили всё, что могло пригодиться. Это в любой армии так – ничего лишнего не бывает. Бывает слишком крепко приколоченное. Или слишком хорошо охраняемое.

Полагаю, скоро от павшего гиганта останется только вовсе уж непригодное. Вот и кончилась легенда. Сколько «Император Константин» под небесами отходил? И такой вот бесславный конец. Отец услышит – расстроится. Быть ободранным собственными же трофейными командами! Мне это почему-то казалось крайне унизительным.

И тут, в ряду рассортированных, словно на блошином рынке, запчастей я увидел сваленные горкой вещмешки. И прямо поверх лежал мой!

Мой, обгорелый с правого бока мешок!

На клапане белели выведенные мной собственноручно раствором хлорки цифры! «491339» и на конце ещё загогулька – это последний нолик частично обгорел, но и его рассмотреть можно было.

– Нет, ты глянь! Я тут страдаю, а он лежит себе! – я с радостью цапнул сидор, но был остановлен возмущённым приказным, присматривающим за порядком:

– Ты чего творишь, болезный?! Мародёрить надумал? Это ж ранетых вещички! А которые убитых – те для отправки родне назначены!

– Никто ничего не творит! – со всей оскорблённой справедливостью ответно возмутился я. – Это моё! Из трюма шагоходного из каптёрки сидор забрали? Скажешь нет?

На мой возмущённый вопль подбежал ещё один хозяйственник.

– Пока мы там машины спасали, вы тут барахло моё прибрать успели! – рассердился на обоих сразу я. – И Матвеича бушлат! Опять скажете – нет?

Хозяйственники переглянулись.

– Бушлат был, точно, – кивнул второй, – в трюме забирали. Звиняй, сейчас не найдём.

– Да не надо мне бушлат, – слегка остыл я. – Матвеич мне едва по плечо, куда он мне. Сидор отдайте, да и ладно.

– А точно твой? – снова ревниво спросил первый.

– На, смотри! – я отстегнул клапан на левом кармане гимнастёрки и предъявил набитые хлоркой цифры. – Читай номер!

– Иди ты! Точно твой! У нолика, правда, уголок отгорел, да и хрен с ним, забирай! Я потом капитану доложусь.

– Спасибо, – сразу успокоился я. Да и не было у меня сил на особые возмущения. – Вот всем спасибам спасиба, братцы. А то, как на войне без личных вещичек-то? Ещё шинель бы мою отыскать.

– Шинели уж на склад отправили, – сказал второй. – Ты к каптенармусу зайди, он выдаст.

– Добро! – я подхватил сидор и устало пошёл в сторону лесочка.

На самом деле, повезло мне, что солнце выползло и припекает. Хорош бы я был сейчас без шинели! Редкие остатки прозрачного снежка сразу начали дружно таять, в воздухе остро запахло сырой землёй и расщеплённым свежим деревом.

Шёл, смотрел на банку, подписанную квадратным почерком Матвеича. Думал одновременно и про старого техника, и про то, что чаю бы сейчас... И тут до меня дошло – чего я эту банку-то в руках тащу? У меня ж теперь сидор есть! Оглянулся – сейчас бы как в сказке, сесть на пенёк. От пирожка я бы тоже, между прочим, не отказался. Но вокруг, как назло – ни одного пенька!

– О! – взгляд мой упал на валяющееся чуть в отдалении дерево, похоже, вырванное взрывом.

Отошёл я с тропинки, устроился на импровизированной «лавочке», где расстояние меж ветвями посвободнее показалось, залез в мешок... и обомлел.

Не мой сидор-то!

У меня барахло было армейское стандартное, без излишеств, так сказать. Всё казённое. А тут тебе мешочек для чая вышитый, тёмное сало холодного копчения, завёрнутое в вощёную бумагу. Даже кружка в чехле вязаном, чтоб руки не обжигать.

А номер как же?..

Я торопливо рылся в чужих вещах, искал документы. И как назло нашёл их почти на самом дне, у прожжённого края. Синяя солдатская книжка тоже частично прогорела, от фотографии только низ уцелел. А вот имя... Аркадий Ильич Дерунов. Тёзка мой бурый!

Я тупо таращился в документ. Номера у нас, оказывается, почти совпадали. Только мой был «4913390», а у него «4913398».

И что делать? Бежать назад, говорить, что ошибся я? Это после того, как чуть не концерт хозяйственникам устроил?

Ядрёна колупайка...

Надо узнать хоть, где у них тут госпиталь. Вряд ли сильно далеко. Тут в европах вообще ничего «далеко» не бывает, всё рядом. Отвезу тёзке сидор лично, расскажу, как обознался, посмеёмся!

А на себя новое получу. У каптенармуса!

Приняв это волевое решение, я заставил натруженные ноги встать и тащить меня в сторону расположения части.

В ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ

Южная Моравия, близ Славкова-у-Брна, В/Ч №15 Русского экспедиционного корпуса

7 января 1948 года, вечер

Странная какая-то тишина царила вокруг. И безлюдье. Очень мне это сделалось подозрительно, пока я медвежьим слухом не разобрал знакомый мерный шорох цепочки. Никак, кадило?

И тут же, подтверждая мою догадку, послышался негромкий хорошо поставленный голос:

– Благословен Бог наш...

Отпевание началось!

Ноги сами понесли меня туда.

Если б не кусты, я бы издалека увидел эту толпу – простоволосую, понуро опустившую головы. Я подошёл и встал с края. И тут понял в чём ужас. Лежащих в рядах на земле было гораздо больше, чем стоящих. Сколько же наших гадские англы покрошили!

Батюшка размеренно читал молитву. Я стоял, смотрел на длинный ряд прикрытых шинелями тел и думал, что вот и я мог бы тут лежать, если бы не нужные механические навыки. Некоторые лица отдавались болезненным узнаванием. С этим в поезде рядом ехали. Этого помню, за вещевым довольствием вместе стояли. Этого в столовой видел. Тимоха Быстров... Против него в ряду живых, уже не стесняясь, плакал Федька.

Дальше лежали наши, оборотни. Вон рысёнок Фимка, который ни с кем уж не будет заедаться. И сосед его, имени не помню. И ещё, ещё лица, так жадно слушавшие истории про героического медведя Илюху Коршунова и друга его, волка Серго Багратиона. Как они мечтали, что совершат не менее славные подвиги! И... тут я понял, что не буду искать госпиталь. Потому что дальше, во втором ряду, лежал мой тёзка, Аркадий Дерунов. Бурый мишка. Как он понадеялся тогда, что родню нашёл! И как расстроился потом.

Не выйдет у нас, значицца, в бою побрататься.

Такая злость меня вдруг взяла. И решил я, что никуда я этот сидор не понесу. И книжку солдатскую не сдам. Ведь Коркин – кто такой? Его ведь и не было никогда. Всей жизни Аркашки Коркина – шесть неполных дней. Придёт запрос в Железногорск на подтверждение личности – там и отпишут, мол: нету такого и никогда не значился. Бросится служба безопасности подозрительного Коркина ловить – а его снова нету. Погиб при атаке. Вот и спроса нет.

Батюшка, нараспев произнося молитву и размеренно помахивая кадилом, пошёл сперва вдоль ряда мёртвых, потом обернулся к живым. Прозрачные клубы курящегося ладана поплыли вдоль строя. И мне, на удивление, как-то легче вдруг стало. Отступил надоевший уже за сегодня сиреневый туман. Бодрости маленько прибавилось.

Да. Помер Аркашка Коркин. Он и так нежизнеспособен был. Что подложным именем назвался – руки за спину и разбирательства, что герцогским сынком себя обнаружить, чтоб наоборот – принеслись телохранители из Третьего отделения и под локоточки везде водили, а начальство только ласково улыбалось бы... тьфу! Тут даже не знаешь, что хуже. Оба хуже, верно.

А Аркадий Дерунов пускай воюет. Я уж постараюсь, чтоб воевал он достойно. Чтоб родители им гордились. А если судьба погибнуть мне – старики хоть пенсию за сына побольше получать будут.

Батюшка затянул «вечную память», и все стоящие растянуто подхватили. После похоронная бригада принялась укладывать тела в могилу, а мы по очереди подходили и прощались. Сперва подпустили ходячих раненых, среди которых был и Федька. Я надеялся, что подойду к нему позже, но их всех тут же под сердитое покрикивание знакомой целительницы Марь Степанны загрузили в грузовичок и отправили в госпиталь. Может, и к лучшему. Что говорить в таких случаях, и как поддержать, когда брат погиб, я выдумать не мог.

Следом разрешили прощаться остальным. Мы подходили друг за другом хмурой цепочкой, кидали в могилу по три горсти земли. Гробов не было, и земля мягко стукалась о солдатские шинели, которыми были укрыты погибшие. И несмотря на яркое солнце, плечи пробирал озноб.

НАЙТИ НАЧАЛЬСТВО!

Я ещё постоял у братской могилы, уверил себя в правильности принятого решения и направился отыскивать штабную землянку.

На глаза начальству, согласно армейским заветам, конечно, лишний раз лучше не попадаться. Косяки за каждым всегда найдутся. Сидор прожёг? Прожёг. Шинель, опять же, пролюбил. Уже два косяка! Документ не сохранил! Три! И третий косяк, почитай, всех злее!

С другой стороны, «Гвидона» из трюма кто вывел? Я. Кто бой принял и, пока они тут муравьёв изображали, почти в одну каску сорвал наступление франков? Опять же я. Так что – кто молодец? Я молодец!

Я приободрился и зашагал живее. День к вечеру, а я болтаюсь тут, как известная субстанция в проруби.

Хотел уже спросить кого-нибудь из навстречу попадающихся, и вдруг, гляжу – проносится машина. Что характерно, открытая, поднята на колёсах довольно высоко. Модель я не узнал, но явно приспособлена по бездорожью гонять. Из машины выскочил офицер с запечатанным пакетом, у самого морда серьёзная – сразу видно, не по личному делу прилетел. И по ступенькам вниз – шасть. И землянка – не просто так себе, а укреплённая как следует, настоящий блиндаж.

А рядом, смотрю, и часовой стоит. Ну, точно, тут командиры сидеть должны.

Туда я и направился. И угадал! На табличке, подвешенной на гвоздик у входа аккуратно на немецком, а ниже на русском было выведено: «Русский экспедиционный корпус В/Ч №15». Вот дойчи! Хоть и временное укрытие, а без таблички обойтись не могут.

Только меня немчик-часовой так легко, как того офицера, пропускать не собирался:

– Стой! – он сурово преградил мне путь. – Куда вы есть следовать?

– Есть уже очень хочется, – внезапно вспомнил я папанины рассказы о том, как он в начале их знакомства над дядь Хагеном подшучивал, – поэтому я, понимаешь, и вынужден следовать.

– Я не есть понимайт, – нахмурился немчик. Судя по его взгляду, он перебирал в голове возможные варианты из солдатского разговорника: – По какому вопросу?

Я решил не мучить парня и переключился на немецкий:

– Видишь ли, братец, я с упавшего дирижабля иду.

Немец обрадовался, что со мной можно вести нормальный диалог, но снова нахмурился:

– Почему вы не проследовали в расположение своего отделения?

– Да потому что я не знаю, где оно, это, мать его, отделение! – воскликнул я. – Долетели мы вообще до нужного места или нет? Может, всех по месту службы увезли уже, пока я там воевал, подъёмный кран изображал да сан-бригаде помогал? Вещи еле нашёл, шинели нет! И чего? И куда? Жрать охота...

Часовой от моей эмоциональной тирады не растерялся:

– Я вызову дежурного офицера, он разберётся.

Но тут к блиндажу подлетел уже виденный мной днём грузовичок с пятнистым тентом, из кабины которого выскочил Ермаков:

– О! Аркадий!

– Так точно, ваше благородие! – подтвердил свою сущность я.

– Это ты только сейчас добрался?

– Да не добрался ещё. Рылом не вышел, не пускают.

– Это пустое! Сейчас всё устроим. И удачно ты, друг Аркадий, именно сейчас сюда пришёл. Я ведь уже собирался тебя искать. Наше с тобой выступление так здорово понравилось совместному начальству, что хотят нас в один экипаж на постоянной основе вписать. Через неделю следующая партия машин прибывает, там «Гвидонов» аж три штуки будет. Выбирай любой!

Я развёл руками.

– Вы только не обижайтесь, ваше благородие, но мне, наверное, лучше ногами по земле.

– Это почему же, Аркадий? Ты меня, право, удивляешь. Это же такой карьерный скачок! Подумай! – Видно было что сотник не обижен, а крепко озадачен.

– Так оборотень я. Медведь. На распределительном сразу сказали, чтоб в технари не целился, не отпустят. Мне бы в разведку или ещё куда. По лесам самое оно будет.

– А-а-а-а! – понимающе протянул Ермаков. – А я уж, ко греху, подумал, что обидел тебя чем. А оно вон чего. Но тут ты прав, вашего брата оборотней сильно в разведке ценят.

– Так что прошу извинить, придётся вам искать другого пилота.

– Да теперь-то понятно. Но смотри, наградное я на тебя всё равно подавать собираюсь. Ордена-медали – они лишними не бывают! – поднял вверх палец сотник.

– Вот с этим согласен! – рассмеялся я.

Вы не думайте, не для «спасиб высочайших» я воевать прилетел. Но когда они есть, это ж лучше?

ГЛАВА 15. БУМАЖНОЕ И ДУШЕВНОЕ

КОМАНДНЫЙ БЛИНДАЖ

Южная Моравия, близ Славкова-у-Брна, В/Ч №15 Русского экспедиционного корпуса

7 января 1948 года, вечер

Аркадий

Мы спустились в блиндаж.

В углу за отдельным столиком строчил чего-то в бумагах, видимо, писарь. А за сколоченным из досок столом сидели два офицера. Наш, в нашивках казачьего войскового старшины*, и какой-то дойч, аж оберст-лейтенант**.

*Казачий чин, в обычной армии соответствующий подполковнику.

**Аналогично, в армии Великой Германской империи чин, соответствующий подполковнику.

– Разрешите доложиться! – браво рявкнул сотник и тут же хлопнул меня плечу: – Вот! Парень, что в бой «Гвидона» вывел. Аркадий! – он вопросительно посмотрел на меня: – Ты извини, фамилиев я твоих не знаю.

– Дерунов! – я прищёлкнул каблуками и уставно вытянулся.

Решил же? Значит, решил! Будем Деруновы!

– Молодцом! Благодарность тебе!

– Служу Российской империи! – ещё сильнее вытянулся я.

– Ну что? Пойдёшь в пилоты на «Гвидона»? За тебя тут сильно просили, – войсковой старшина кивнул на сотника.

– Простите, вашвысокбродь, так вы ж меня сами в пилоты не назначите, – максимально вежливо возразил я.

– Эт почему? – удивился войсковой старшина.

– Так ить медведь я. Оборотень. На передислокационном предупреждали...

– О-о-о! – перебил меня войсковой старшина. – Нет, Ермаков, ты как хочешь, а медведя я тебе не отдам! Ты видел, у оборотней больше пол-отделения пополнения выкосило, а остальные в госпиталь отъехали, да тяжёлые в основном! Их и так-то было не больше полста, а теперь – когда они в строй вернутся?! Медведя в пилоты! Нет и нет!

– Да я уж понял, – вздохнул сотник. – Непруха, как она есть.

Оберст-лейтенант, прислушивавшийся к разговору, закивал сам себе:

– Braunbär – das ist gut!*

* Бурый медведь – это хорошо! (нем.)

– Прошу прощения, герр оберст-лейтенант, – пояснил я для него по-немецки, – но я белый. Не очень крупный, примерно с бурого размерами.

– О! – обрадовался немец. – Вы говорите по-немецки! У вас отличное произношение.

– Благодарю.

– Вы уверены, что вы белый? Может, вы альбинос? Такие прецеденты бывают.

– Не могу знать, герр оберст-лейтенант. В документах указано просто: «медведь».

– Действительно, без особой разницы нам, – резюмировал немец, – главное, что вы обладаете рядом крайне важных характеристик!

– Что касается определения, – подхватил войсковой старшина, – в разведывательно-диверсионный взвод тебя припишем, самое место тебе там. Да если и по-иному распорядиться, пронюхают ведь и такой хай подымут! Так что быть тебе, Дерунов, разведчиком-диверсантом. Так... – Он помолчал, собираясь с мыслями. – Найдёшь старшего вахмистра Онуфриенко. В разведвзоде он за главного. Доложишься о прибытии. Вопросы есть?

– Есть, ваше высокоблагородие. – Я помялся под внимательными взглядами. – У меня документ пообгорел. Воинская книжка почти всё – наполовину сгорела. Ещё сидор, тоже, но это такое, а вот документ...

– По этому поводу вам следует обратиться в армейскую канцелярию, вам сделают дубликат по утере внешнего вида, – строго кивнул оберст-лейтенант. – Пребывать в части с повреждённым документом – это непорядок!

– Понял, Дерунов? – усмехнулся войсковой старшина. – Тут с этим строго. Всенепременно орднунг должон быть. И чтоб срочно. Это тебе не родные палестины.

– Так точно, понял, вашвысокбродь! Разрешите идти исполнять?

– Иди уж, герой. На довольствие встать не забудь.

– Слушаю, господин восковой старшина!

Я щёлкнул каблуками и вышел.

КАНЦЕЛЯРИЯ

Часовой немчик у входа одарил меня пристальным подозрительным взглядом. Но я решил его же помощью и воспользоваться. А чего он тут стоит, спрашивается – для красоты, что ли?

– Братец, мне сказали в канцелярию обратиться. Это где?

– Обойдите вокруг, с противоположной стороны будет вход.

– Вот спасибо! – обрадовался я. – Ну, будь здоров, не кашляй!

Зачем я прибавил это, я прям не знаю. Часовой озадачился, а я пошёл вокруг насыпанного поверх блиндажа холмика. С противоположной стороны и впрямь был второй вход, только уже без часового. Внутри обнаружился лысый как коленка гауптман в небольших круглых очках.

Я постучал в косяк:

– Разрешите войти?

– Я-я, прошу входить. Какой у вас вопрос?

Говорил по-русски он, вроде, вполне чисто, так что поначалу и я также стал объясняться, что авария, что пожар, книжка солдатская прогорела и велели исправить. Но услышав про порчу документа гауптман так разволновался, что стал путать падежи и окончания:

– Я вынужден поставить вам на вид о нарушений. Солдатский книжка есть постоянно находиться в левый карман гимнастёрка. Это ваш непреложный обязанность!

– Вы можете спокойно говорить по-немецки, герр гауптман, – сказал на дойче я, – я буду гораздо лучше вас понимать.

Он посмотрел на меня внимательно:

– Вы немец?

– Нет, но я вырос в окружении немцев. В нашей деревне есть целая немецкая улица.

– Очень хорошо, – он переложил несколько бумажек. – В какое подразделение вы определены?

– В разведроту, герр гауптман. Я оборотень.

– Ах, вот что! – он кивнул. – Как я уже говорил, каждый военнослужащий обязан постоянно носить в левом кармане гимнастёрки или кителя документ, удостоверяющий его личность. Однако военнослужащие из частей разведки освобождены от этого требования, а в момент выхода на задание даже напротив – обязаны оставлять документы в расположении роты дежурному или сдавать их в канцелярию. Поскольку все оборотни сразу приписываются к разведке, я не буду заносить в ваше личное дело запись о нарушении. Однако я должен произвести необходимые записи о причинах повреждений, а также замеры.

– Замеры? – не понял я, почему-то сразу вспомнив похороны и отсутствие гробов.

– Именно. Бертильонаж, разве вам не осуществляли?

– Ах, эти замеры! Конечно! Я просто не понял.

Тьфу, блин. Точно, устал сегодня. Кому, нахрен, гробовщики на фронте нужны с их замерами? Но бертильонаж, признаться, меня тоже слегка настораживал. С Деруновым мы так-то шибко похожи были. Но всё равно тревожно.

Гауптман достал из тумбочки портновскую ленту и тщательно сверил данные – рост стоя, рост сидя, обхват головы, размах рук и прочее, сообщив мне в итоге:

– Да, всё верно! Ещё попрошу вас совершить превращение. Вы сможете это сделать внутри землянки?

– Смогу, не такой уж я и большой.

Я перекинулся в медведя. Гауптман посмотрел на меня поверх очков.

– Белый медведь?

– Так точно!

– Но здесь указано просто «медведь».

– Прапорщик сказал, строчка короткая.

– Действительно. Хм. Что ж, пусть так. Возвращайтесь в человеческий вид и... – он замешкался, с недовольством разглядывая мою физиономию.

– Что-то не так, герр гауптман?

– Я вижу, вы сегодня не брились?

– Да я уж четыре дня не брился! Как задание с расконсервацией целого трюма шагоходов навалилось, так мне и вздохнуть некогда было. Только встал – бегом к машинам, и до самого отбоя.

– Реалии войны, – скорбно покачал он головой. – Впрочем, насколько я знаю, в русской армии бороды не запрещены?

– Никак нет, не запрещены, герр гауптман.

– Значит, мы ничего не нарушим. В противном случае мне придётся отложить снимок на завтра, а это снова отсрочка постановки на довольствие. Вы желаете прежде пройти в расположение вашего взвода и побриться?

– Нет уж, давайте сразу.

– Хорошо. Это ваше право. Присаживайтесь вон туда, на стул. Во всём должен быть порядок. В моём подразделении вы не будете разгуливать с документом без фотографии.

На этой пафосной ноте гауптман лично меня сфотографировал, применив громоздкий ящик старинного полевого фотоаппарата, и велел прийти за документом попозже:

– Старые технологии, к сожалению, требуют больше времени, чем привычные нам. Но такова гримаса времени. Я должен предупредить вас, что пока вы не получите документ, удостоверенный полковой печатью, вас не поставят на довольствие. Поэтому не задерживайтесь. Полтора часа.

– Слушаю, герр гауптман! Есть прибыть через полтора часа!

Он кивнул довольный моей совершенно «немецкой» реакцией:

– Разведвзвод размещён на северо-запад отсюда, сразу за складами вещевого довольствия. Можете идти.

Я чётко развернулся и удалился почти строевым шагом.

На довольствие, значит, через два часа только встану. Мда. Да потом ещё поди поищи каптенармуса. Или у них тут всех полевая кухня кормит? А кушать-то уже хотелось основательно.

НАПРАВЛЕН КОМАНДОВАНИЕМ!

Разведку нашёл просто. Тут ржали. И не просто смеялись, а натуральным образом ржали. Восемь глоток обсуждали какого-то Степана, которого нежданно прослабило вот прям во время ускоренного рейда по тылам. Обозначенный Степан на ржач не обижался и сквозь слёзы смеха пытался пояснить:

– Я ж почему? Я ж прямо перед рейдом на кухне помогал...

– Ага! Исключительно из бескорыстных побуждений! – саркастически воскликнул кто-то, а второй голос добавил:

– Признайся, Стёпа, корень всей твоей дружеской помощи в том, что ты вечно хочешь жрать, сколь тя ни корми!

– Ну хочу! – сразу и признался Степан. – Хочу! Большой я потому что.

– Так ты и так двойную пайку получаешь!

– Да она маленькая какая-то, – обиженно сказал Степан, вызвав дружный грохот смеха.

– И что? – потребовал объяснений кто-то. – С кухней-то что?

– А-а... с кухней... Добрые они. Ешь, говорят, каши рисовой с тушняком, сколь влезет. Ну я и... усугубил.

– Ты про воду, про воду скажи!

– А чё вода? Ну запил холодной водичкой.

– Да почему холодной-то, дурень? – с досадой спросил кто-то.

– Люблю...

Тут все стали ржать ещё пуще, а я не удержался и полюбопытствовал:

– И чего, как справился-то?

– Черёмухой сушёной заел, всегда имею в заначке запасец, – ответил Стёпа, враз переставая ржать. – А ты, мил человек, чей будешь?

И на меня уставились восемь подозрительных взглядов. Нет, девять, включая Степана-то. И что характерно, совсем без веселия.

– Так получается – ваш я, – развёл я руками. – Рядовой Аркадий Дерунов, приписан к развед-диверсионному взводу. Командир, отец наш, предписание выдал поступить в распоряжение старшего вахмистра Онуфриенко. Документы будут через два часа по причине утери товарного состояния. Сгорели они.

– И зачем ты нам такой красивый нужен? – спросил меня седой вислоусый казак, как бы не тот самый Онуфриенко, поскольку знаков различия на нём не было. Хотя батя говаривал, что в разведке это часто так.

– А чё – не надо? – изобразил простодушие я. – Так я тогда к технарям пошёл, ихний сотник уж так меня в пилоты на «Гвидона» сватал. Не поздно, поди, ещё переиграть.

– Не, ты погоди-и-и! – остановил меня черноглазый парень горской наружности. – Тебя к нам чего прислали? Ты оборотень, что ли?

– Ну, допустим, мишка.

– Медведь! – радостно заорал чернявый. – Это ж какая силища!

– Силища умеренная, – сразу предупредил я. – У меня врождённая мелкость.

– Что – такой маленький медведь? – Степан сделал большие круглые глаза и показал рукой рост примерно на уровне табуретки. – С овчарку хоть будешь?

– Ну не с овчарку, – усмехнулся я. – С бурого буду.

– В смысле – с бурого? – не понял Онуфриенко.

– Так белый я. Белый мишка.

– Как Коршуновы?! – разом обрадовались все.

Вот тут мы выходим на охрененно тонкий лёд.

– Да не! Коршуновы – они ж высшие белые медведи, мне до них как до обеих Америк раком. Маленький я. Как обычный бурый примерно.

– Так! – Онуфриенко помотал головой и встал, упирая руки в боки: – А ну обернись!

Я поставил сидор на лавку и накинул шкуру.

– Ну вот!!! – радостно заорал чернявый. – А то «маленький, маленький»! А он вон какой здоровенный!

Забавно и непривычно было слышать такое в свой адрес, особенно по сравнению с папаней.

Так, отставить! – прикрикнул я сам на себя. – Я теперь свой собственный.

– Нормально! – одобрил Онуфриенко. – А то, понимаешь, понаберут волков, оленей и барсуков!

– Что, реально оленей? – удивился я.

– Самых натуральных. С рогами... такими, ветвистыми. Не всем, понимаешь, с жёнами повезло.

Разведчики вновь грянули хохотом, а Степан возмущённо заорал:

– Нет, ты гляди, и тут на оленей поклёп!

В общем, в разведвзвод я вписался нормально. Особенно помог кусок копчённого сала из сидора тёзки Дерунова. Ребята такому привету из России-матушки, конечно, обрадовались. Говорить, что это вообще-то не моё, я не стал. Моему тёзке это уже не поможет. А помянули мы погибших добровольцев по всем правилам. И вот не надо тут морали читать! По сто грамм всего, да под приличную закуску – для здоровых парней это вообще не доза. Да и Олег Петрович против не был. Это так Онуфриенко звали. Его единственного в разведвзводе звали по имени-отчеству. Знать – заслужил!

ГЕРМАНСКОГО ОБРАЗЦА

Вот как раз посидели мы, помянули, поговорили, расспросили меня парни про боевое крещение, а потом я пошёл получать «папирен». И трое новых товарищей из взвода тоже вместе со мной пошли. Я, признаться, такому коллективному выходу весьма удивился:

– Это зачем такое представительство? Тут, вроде, и теряться негде.

Тут мне хором бросились пояснять:

– Ты же после канцелярии обязан на довольствие стать, так?

– Так. И что, сам не справлюсь? – не понял я.

– Именно. Не справишься ты с этим важным делом, – хлопнул меня по плечу чернявый Артак, разбитной и шалопутный парень откуда-то из Джермука, городка в Армении.

К слову, и не скажешь, что этот черноусый широкоплечий красавец в зверином виде – камышовый кот (он же болотная рысь). Но не обыкновенный, навроде зоопаркового, а, как почти все оборотни России, прошедший клинику профессора Кнопелева. Как вам болотная рысь размером со среднеазиатскую овчарку? А? Страх и ужас ночной.

– Тут такие кладовщики, ёксель-моксель! – поддержал его Степан. – Куда там церберам! Так что, не обижайся, подмога тебе прям необходима. И желательно командная! Как минимум боевая тройка. Это я тебе говорю!

– Предпочтительно с командиром во главе, – припечатал Онуфриенко, солидно поправляя усы.

С такими доводами спорить как-то язык не поворачивался.

Но сперва мы направились в канцелярию, и лысый гауптман споро выдал мне официальный «папирен» немецкого образца, на первой странице которого значилось: «Выдано взамен повреждённого в бою». По этому документу я именовался Аркадием Ильичом Деруновым, казачьего сословия, в графе общих дополнений значилось – оборотень, медведь. И больше никаких данных.

Морда на фотокарточке получилась отменная – глаза с усталости в тёмных кругах, небритый, от круглой курсантской физиономии следа не осталось – родня не узнает! Обрадовался я этому страшно.

– Поздравляю с получением документа! – торжественно сказал гауптман. – И помните: перед выходом на задание необходимо сдавать солдатскую книжку командиру или мне.

– Благодарю, герр гауптман. И буду помнить.

– Сейчас вам необходимо встать на довольствие. Разъяснить вам дорогу?

– Спасибо, не нужно. Командир взвода настоял на том, чтобы меня сопроводить. Он ожидает снаружи.

– Что ж, прекрасно. Можете идти.

* * *

Каптенармусы, на удивление, оказались не дойчами, а нашими, откуда-то из-под Полтавы. Два молодца, одинаковых с лица, заведующие приличным таким вещевым складом и учётом выдачи провианта. Ох и жуки прижимистые! Снега у таких зимой не выпросишь. Чуть сходу нас не выперли под предлогом того, что уже поздно.

– Слышь, родимые, вы не охренели в атаке? – ласково спросил их Онуфриенко. – По-вашему, разведчик должен на пустой желудок спать и без шинельки? В январе? Я сейчас живо войсковому старшине обрисую ваши художества, он вас мехом внутрь вывернет!

В общем, куркули хоть и пытались что-то возражать, но быстро сдулись, и мы, довольные своей блестящей моральной победой и нагруженные разнообразными свёртками, последовали в расположение. Вот тут-то нам навстречу и выскочил вестовой, ещё издалека начавший размахивать планшеткой.

ГЛАВА 16. НА ВЫХОД

ВОПРОСЫ КАЗЁННОГО ДОВОЛЬСТВИЯ

Южная Моравия, близ Славкова-у-Брна, В/Ч №15 Русского экспедиционного корпуса

7 января 1948 года, поздний вечер

Аркадий

– Онуфриенко! Быстро к командиру! Бегом!

– Ты не «быстрай» мне! – отбрил его Онуфриенко. – Щас вещи бросим, и уж тогда будем посмотреть, куды бечь...

– Наглый ты, вахмистр! Как бы боком тебе это не вышло! – попытался урезонить его вестовой. – Я ж не просто так.

– Так и мы не просто так. Тебе сказали вызвать нас? Зачем – соображаешь? Знать, в рейд пойдём. А в этом деле торопиться никак, – обстоятельно ответил ему Олег Петрович. – И вообще, неча супротив меня топтаться. У тебя, поди, ещё к кому поручения есть? Вот и беги себе...

Но, глядя вслед удаляющемуся бурчащему вестовому, с сомнением нахмурился:

– А знаете что, ребятки, схожу-ка я сразу. Вдруг что срочное? Заодно у Готлибовича ППШ Аркашин получу.

– Ух ты! – восхитился я. – Я и не знал, что их начали в армию поставлять! Думал, с винтарём придётся ползать или на крайний случай с Дегтярёвым.

– Поставля-я-яют, – Онуфриенко равномерно распределил по нам троим свою часть поклажи, – но не всем. Пехоте вот пока не полагается. А разведке – сам Бог велел. Потому что габариты и надёжность в деле ползанья по чигирям – они, брат Аркадий, имеют существенное значение.

– Не поспоришь, господин старший вахмистр.

Дальнобойность весьма приличная, кучность стрельбы хорошая, дальность одиночного прицельного выстрела – до полукилометра (если, конечно, бойцу удалось достаточное время уделить стрелковой подготовке – а я из ППШ пострелять успел как следует). Жаловались на него некоторые – мол, тяжеловат – но это уж точно не медведя проблема. Тяжёлый? Дайте три! Зато надёжность какая!

– Ну всё, – кивнул сразу всем Онуфриенко, – шагайте к нам. Аркадия определите пока.

– Есть определить, – ответил за всех Степан и деловито подтолкнул Артака в спину своей стопкой поклажи: – шагай, малохольный!

– Чего я... какой? Это что за слово ещё?

– Это значит, что тебя мало холили. И лелеяли, – обстоятельно пояснил Стёпа, едва не наступая Артаку на пятки. – Поэтому ты и задохлик такой.

– Э-э! Это кто ещё задохлик!

В общем, чувствую, не скучно будет.

С ОКАЗИЕЙ

Южная Моравия, город Йиглава

7 января 1948 года, поздний вечер

Капитан Тумбаков

Комендатура отыскалась быстро. И даже отдел транспортировки, в котором сидело трое по-немецки деревянных и до тошноты ответственных, но слегка серых уже офицера.

Долгим взглядом посмотрев в предъявленную корочку документа, гауптман поднял на Тумбакова усталые глаза:

– Содействие какого рода вам требуется?

– Мне необходимо как можно быстрее попасть в военную часть номер пятнадцать Русского экспедиционного корпуса. К месту крушения дирижабля «Император Константин».

– Сожалею, но легковых машин в моём распоряжении сейчас нет...

– Легковая нас вряд ли выручит. Со мной четыре человека сопровождения.

Гауптман на секунду замер, прекратив перебирать бумаги.

– Пятеро?

– Так точно.

Обер-лейтенант за соседним столом что-то быстро сказал на местном наречии. Среди смутно угадываемых слов Тумбаков разобрал что-то похожее на «пошта».

– Капитан, как вы смотрите на то, чтобы добраться до места с почтовым грузовиком? – уточнил гауптман, слегка оживляясь. – Он сейчас загружается.

– До В/Ч номер пятнадцать?

– Это будет не первая остановка, но – да, она входит в маршрут. Единственное, в кузове не очень комфортно. Пожалуй даже, наоборот.

– Мы не привередливы. Как скоро мы будем на месте?

– С учётом нескольких задержек на разгрузку-погрузку, примерно через два с половиной часа.

– Отлично! Оформляйте сопроводительный документ.

Без соответствующей бумаги у немцев – никуда.

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНО-ДИВЕРСИОННЫЙ ВЗВОД

Южная Моравия, близ Славкова-у-Брна, В/Ч №15 Русского экспедиционного корпуса

7 января 1948 года, поздний вечер

Аркадий

Явился старший вахмистр через час, смурной. Первым делом вручил мне ППШ, осчастливив сверх того двумя подсумками со сменными барабанными магазинами к нему, сообщив коротко:

– Полные.

Потом подумал и уточнил:

– Обращаться умеешь? Общевойсковую с винтовкой, поди, проходил?

– Умею, господин старший вахмистр. Зачёт по стрельбе из данного вида оружия на отлично. Также винтовка Мосина, пистолет «Тульский Токарев», револьвер системы «Нагана».

– Молодца, – кивнул Онуфриенко. А Стёпа-олень присвистнул:

– Нормально в Сибири дело поставлено!

– Я на Коршуновском заводе в специальном военном кружке занимался, – практически не соврал я, – у них там даже заграничные всякие были. «Смит-Вессон», «Сильвия»* итальянская и другие ещё. И автоматы разные – дойчевские и даже аглицкие.

*В отличие от других упоминавшихся видов вооружения, имеющих прототипы в нашем мире, «Сильвия» – полностью выдуманный пистолет-пулемёт.

– Моща, – согласился Онуфриенко. – А я ещё сомневался, отдавать тебе ТТ или нет. Ну держи, не застрелишься. Получится трофеями разжиться – глядишь, чего-нибудь из арсенала коалиции тебе дополнительно подберём.

В добавок мне были вручены несколько подсумков с разными гранатами и чехол с казённым ножом для диверсионных подразделений, деда Лёша такие обычно свинорезами называл.

Закончив выдачу «подарков», командир объявил уже всем:

– Собираемся ребята. Выходим в ночь. Как бы не на неделю.

– Ого! – протянул кто-то.

– Вот и я говорю – ого! Один вопрос – Дерунов. Только из боя, да день на эвакуации занят был. – Онуфриенко посмотрел на меня: – Оставить тебя, что ли?

Я аж растерялся. А потом возмутился:

– А чего меня оставлять-то? Я в порядке!

И сам удивился собственному ощущению – действительно, я в порядке был, даром что два часа назад еле ноги волок. И куда вся усталость делась?

– Уверен? – требовательно спросил командир. – Соображай, таскать тебя на горбу не хотелось бы.

Это кто кого ещё таскать будет! – взъерошился Зверь.

– Уверен, сто процентов.

– Ну, лады. Взвод, слушай вводную.

ЗАДАНИЕ

– Идём на ликвидацию! – Онуфриенко подошёл к столу и, смахнув ладонью крошки, расстелил на нём карту. – Смотрим сюда. Никаких пометок на наших картах не будет. Во избежание. Вот тут и вот тут были замечены команды «зачистки территорий».

Он нашёл взглядом меня.

– Это англы и их союзники так изящно, – он невесело покривился, – называют команды уничтожения местных жителей.

– Как это – местных жителей? Гражданских? – не понял я.

– Именно. Вам на политинформациях не доводили?

– Да я на одной только и был. Там про самое начало рассказывали.

– Тогда слушай сюда. На западе, ближе к франкской и голландской границе, частично смешанное население. Оно признано коалицией «серым». То есть, не совсем чистым, но годным для использования в качестве рабочей силы. Там тоже всё невесело. Население объявлено «социально зависимым». Рабочий паёк получают только способные трудиться. При этом все производства, что в городе, что в селе, переходят в собственность коалиции. Если отбросить красивые кружева, рабочие, фермеры, служащие – все объявлены собственностью ЕКНЦ.

– Это что ещё?

– Всё она, Европейская коалиция новой цивилизации. Такие вот правила. Рабский труд, фактически. Перемещения без дозволения запрещены. Беженцев расстреливают. Покинуть место работы без разрешения поставленных управляющих нельзя.

– Погоди, а... А те, кто не могут работать? Дети, старики?

– Дети, как «фактор воспроизводства» получают небольшой паёк. Старики – нет. Работающие могут выделять им что-то. Если управляющий разрешит вынести часть пайка с места работы, потому что в основном так устроено, что питание по месту работы. Пришёл – поел. Пока массовых смертей не зафиксировано. Всё же, времени мало прошло. У каждого дома какие-то хоть минимальные припасы есть. Однако есть данные, что на части территорий стариков собирают и вывозят. Куда – неизвестно.

– Хер-р-рас-се, воинские ндравы!

– Это, Аркаш, ещё не худшее. Моравия, к примеру, признана «грязной» зоной. Тут очень много славян. Все славяне подлежат зачистке. В новую цивилизацию мы не годимся.

Я смотрел на Онуфриенко, не веря своим ушам.

– И детей?

– Всех. Запирают по домам, жгут, стреляют, к деревьям колючей проволокой приматывают, собаками травят. Это я тебе говорю, чтоб ты понимал, на что мы можем натолкнуться. На этих чистильщиков мы и идём охотиться.

Осталось только выматериться про себя.

Собирались разведчики споро и видно, что привычно. Пока Онуфриенко не хлопнул себя по лбу:

– Твою же Машу! Снег-то стаял! А Дерунов? – и все, как по команде, уставились на меня. – Мысли какие есть? – старший вахмистр посмотрел на своих бойцов.

– Есть! Разрешите исполнять? – живо отозвался Артак.

– Это ты внезапно, но давай, продемонстрируй, – хмыкнул Олег Петрович.

Артак метнулся в землянку и после приглушённых матов и некоторого грохота выскочил с непонятного вида свёртком.

– Вот! Как знал, что нужное! А то всё – «Нахрена тебе надо?» да «Зачем тащишь?» А вот! Пригодилось! Не зря я у итальяшек её спёр!

– И чего это за народное итальянское творчество? – недоверчиво спросил вахмистр.

– Аркадий у нас белый мишка, так? – деловито приговаривал Артак, встряхивая и разворачивая свёрток. – Белое в лесу сильно видно будет. А с маскировкой...

При ближайшем рассмотрении предмет оказался здоровенной маскировочной сетью. Зелёно-буро-коричневые разводы размывали силуэт, да ещё и обильно специальные лохматушки понашиты. Такое на броневичок какой натяни – так метров со ста уже и не видать особо будет.

– Тут же со снегом швах просто, не смотри, что зима, – частил Артак, примеряя сеть ко мне. – Ты же просто пятном белым светиться будешь! А мы вот та-а-ак, сейчас-сейчас...

Бормоча это, он накинул на меня маскировочную сеть, прорезал в ней несколько дырок:

– Лапы сюда суй, голову сюда... Ага... Не жмёт? Нормально?

Я как цирковой мишка вертелся под его указивками. Но оно и правильно. Парням со стороны всяко виднее. Да и не мешала мне эта хламида вообще. Это ж как плащ-палатка, да и всё.

– Нормально, живу.

– Вот и славно! Теперь закрепить... – он непонятно откуда вытащенными ремнями увязал эту накидку на мне, отошёл в сторону и, ожидая оценки, посмотрел на командира: – Ну как?

– Опять же, внезапно, – выпятил губу Онуфриенко, – но что-то в этом есть. Ну-ка отойди вон туда, Аркадий, да приляг.

Я исполнил требуемое. А Олег Петрович как заорёт дурным голосом:

– Я-а-а-ан Готлибович! Яша, чёрт нерусский! Иди до меня!

– И незачем так было орать, господин старший вахмистр, – с неприметной тропинки на площадку перед землянкой вышел аккуратный такой немчик. Хотя, с другой стороны, на кого из них ни глянь – непременно подтянуты и словно вот только что выбриты. Но этот прям всем дойчам пример – даже сапоги сверкают. А в окопных условиях здешней зимы это, я вам скажу, совсем нетривиальное задание.

Что характерно, прошёл он при этом, чуть не наступив мне на лапу.

– А как тебя было ещё к нам зазвать, русское чудо-чудное лесное показать? У вас-то такого и не встретишь, пожалуй. – Онуфриенко ткнул в мою сторону пальцем: – Смотри!

– И на что, скажите на милость... – начал немец.

Я приподнялся над землёй.

– Ой, твою мать! – совсем не по-немецки выругался немчик, отскакивая и нервно шаря по груди руками. – Дур-р-рак ты, Онуфриевич! А если б я в него чем пальнул? Думкопф*! Пробы ставить негде!

*Глупая башка (нем.)

– Ну не пальнул же? – Командир разведчиков с широкой улыбкой наблюдал за разглядывающим меня дойчем. – Я ж с пониманием, кого попало не позвал. Именно тебе показать. А? Как оно? Впечатляет?

– Феерически гут! Это же поляр-медведь? Да? Какой огромный, майне муттер!

Увидел бы он папаню или бабушку, вообще б его сразу кондратий обнял бы. Или карачун хватил. Карачун, почитай, вернее будет.

– И он теперь ваш? В смысле – наш? Правда же? – продолжил выспрашивать дойч.

– Он, конечно, свой собственный, – усмехнулся Онуфриенко. – Но ваш. Союзник, в смысле. А так – наш. Запутал ты меня, Готлибович! «Твой, мой»! Я ж тебя зачем позвал?

– Зачем? – тут же насторожился дойч.

– Ну-ну, давай, наморщи ум. Теперь, когда у нас с тобой есть настоящий, огромаднющий, как ты сам сказал, феерический медведь... – командир со значением положил руку немцу на плечо.

– И что? – с лица у того не сходила печать подозрительности. И чего-то меня тоже начинало «сомневать».

– А то, теперь-то мы в тылы наших общеевропейских друзей можем го-о-ораздо больше подарков утащить!

– О не-ет!

– О да-а-а! – потёр руки прежде мною незамеченный солдатик. – Я ж теперь на него столько навешать могу! – низенький, такой «среднестатистический Вася». Ужас что можно было ожидать от таких ребят. Уж я-то знаю!

– Найн! Как говорит наш пылкий друг, – немец выразительно посмотрел на Артака, – вы меня собираетесь резать без ножа. Олег Петрович, ты представляешь, какой это перерасход?

– Да можно подумать, уж и перерасход! – хмыкнул тот среднестатистический.

– Думать вам иногда не мешало бы! – рассердился дойч (кто он вообще тут? ещё один каптенармус?). – Это же отчётность! Вы меня так трясёте, как будто я по ночам боеприпас из глины леплю! Где я разом возьму столько, а?! – Он вдруг ткнул в меня пальцем. – А ты молчи! Молчи вообще! Понавезут медведей! А я? Я что?..

Я только лапами в недоумении развёл.

– А ты соответствуй, Яша, – как-то непривычно ласково сказал Онуфриенко. – Мы, вообще-то, уходим сегодня. Туда уходим, срывать «зачистку». Идём охотиться... ну ты понимаешь, на кого...

И он ткнул пальцем куда-то вбок.

Лицо у немца сделалось такое... странное.

– А меня возьмёшь? – внезапно для меня спросил он. – Ты же знаешь, я могу! Могу!

– Ян, не начинай! – отрезал Олег Петрович. –У нас свой приказ, а у тебя – свой. Не имею права.

– Ты знаешь, – с напором начал немец, – у меня есть кровное право...

– Остаться там, сдохнуть геройски...

– Да! И оставить там лежать пару-тройку ублюдков! – заорал дойч.

Какой-то он нервический...

– Именно. Ты пойми, Яша. Я тебя очень ценю. И это я сейчас не чтоб сбрехать говорю! Я тебя ценю на вес золота, как настоящего специалиста, который помогает мне делать мою некрасивую, кровавую работу. Очень помогает.

И по тому, как он выделил слово «очень», я понял, что и вправду Готлибович был ценным специалистом. Только чего он с нами за кордон рвался?

– Ладно, – как-то сразу сдулся дойч. – Сколько?

– Ты ж знаешь, нам всегда мало. Иногда совсем мало, а иногда тоже мало, но больше не унести. Давай, чтоб под завязку – сможешь? А мы уж персонально от твоего имени тоже пару слов там скажем.

Немец снова посмотрел на Онуфриенко так, словно сейчас или зарыдает, или убьёт кого-нибудь:

– Да!!! О, Я-Я-Я!!! – и столько в этом вопле было кровожадности и... боли?.. что меня передёрнуло. Что вообще происходит? – Ты! – Готлибович ткнул в меня пальцем. – И ты, и ты, и ты. И ты тоже! – по очереди указал он на парней разведвзвода. – За мной!

– Выполнять! – лязгнул голосом Олег Петрович.

И мы потрусили за стремительно скрывшимся в лесочке немцем.

Господи. Никогда я столько не таскал. Даже на самых напряжённых учениях у дедули Харитонова. Вот, вроде, сколько может упереть на загривке белый медведь? Охренительно много же по меркам обычного человека, да? Однако дойч всё скорбно морщился прилаживая мне на спину очередной ящик. Не влезает, ишь ему!

– Он чего такой озабоченный? – тихонько спросил я Степана, который помогал крепить на мне всю эту поклажу.

– Потом. Потом всё поясню, – коротко ответил он.

Что характерно, навьючили не только меня, а всех без исключения. Причём, ребята принимали свой груз в человеческом виде и дальше друг другу помогали снаряжаться, а меня дойч специально попросил побыть в шкуре медведя. Вроде как, он их характеристики уже давно знает, а я вот – чёрная лошадка, ага. Персональное внимание!

Ну ладно уж, поработаем тягловой скотиной. Тем более, Зверь пока что не возражал.

ГЛАВА 17. В ТЫЛУ У КОАЛИЦИИ

РЕЙД, НАЧАЛО

Южная Моравия, близ Славкова-у-Брна, В/Ч №15 Русского экспедиционного корпуса

7 января 1948 года, поздний вечер

Аркадий

В итоге дойч остался удовлетворён. Ну – как удовлетворён? Вздохнул с сожалением:

– Больше уже не влезет. А жаль! – Он осмотрел нас, нагруженных, как те ослики, грустно улыбнулся. – С Богом!

И перекрестил нас. У меня аж челюсть отвисла. Посмотрел на того парня, что пояснить обещал, а он только поморщился и едва заметно головой помотал. Ничего не спрашивай, потом, мол.

Потом, так потом. Я чего, я не гордый, я и подождать могу. Да и не важно это, в общем-то. Так, червячок любопытства.

Дошагали до расположения, сверху на всё это счастье навьючились личным боеприпасом-оружием, кой-что ещё прихватили – и всё, на выход.

...

Несколько километров мы шли в направлении заданной цели. Сперва по холодному, чавкающему под ногами чернозёму (ну и зима здесь, слов нет!), по условно-открытой местности, петляя между пологими моравскими холмами. Окружающая картина настолько не походила на привычный мне зимний пейзаж, чётко разделённый на две контрастные половины (белую землю и чёрное небо), что Зверь начал недовольно ворчать. Здесь всё было чёрное, сырое и промозглое. И если бы не спёртая Артаком маскировочная сеть, я бы белел сейчас в ночи, словно фонариком подсвеченный.

Небо не радовало звёздами, наглухо обложившись тучами. Для большей скрытности нам, конечно, хорошо. Но без звериного зрения трудновато было бы.

Вообще, скажу, картина звериного взвода в ремённой упряжи выглядела довольно-таки сюрреалистически. Ну и нагружены мы были до предела. Кажется, до нас столько на себе таскали только боевые мулы Мария*. Но – неделя впереди, возвращаться раньше не предполагается. Так что, сколько унесёшь – всё твоё. Единственное, удивило меня, что все пошли в зверином виде, только Онуфриенко в человеческом.

*Довольно обидное прозвище римских легионеров времён Гая Мария (полководца и впоследствии консула Римской республики), которым приходилось переть на себе всякое чуть ли не в объёме собственного веса.

– А командир – не оборотень, что-ли? – спросил я Артака, который трусил чуть впереди меня.

– Ты чё, как не оборотень? Кабан он, – шёпотом пояснил Артак. – Только сильно здоровый. Не влезет в окопы-то, посносит всё. И всех. Он, когда зверем становится, характер у него сильно портится. Секач же.

Ладно, примем за данность. Тут вообще нужно многое просто принять, размышлять и обдумывать потом буду. Ребята опытные, пока только смотреть и учиться. Это тебе не теория и даже не учебная практика, да.

Меж тем мы миновали вторую линию укреплений. Словоохотливый кот негромко рассказывал, что как таковой линии фронта тут не получилось. Слишком быстро коалиция наступает.

– Только устроимся нормально, землянку выкопаем, кухней нормальной обзаведёмся, хлобысь – или отступать, или передислоцироваться надо. «И такая дребедень целый день», – Артак явно кого-то процитировал, только непонятно кого.

Наконец добрались передовой, протопали мимо спящих блиндажей и довольно долго ещё шли извилистым окопом. Наконец все остановились – Онуфриенко, пятеро волков, имён которых я пока не запомнил, олень Степан, Артак, я и замыкающим – барсук Иванов, который, по-моему, больше всего переживал за навьюченный на меня груз и не хотел выпускать его из виду. Мне в силу роста хорошо было видно через головы товарищей, как старенький капитан в сильно поношенной шинели что-то объяснил Олегу Петровичу, потом ткнул в темнеющий вдалеке лес и обвёл рукой полянку.

– Ясно, – кивнул Онуфриенко. – Спасибо отец, с Богом! Живите, пехота.

– Живи разведка!

И звери друг за дружкой начали выскакивать из окопа. Охота на ликвидаторов началась.

ВОТ ТЕБЕ И ПОЧТА!

Южная Моравия, где-то

8 января 1948 года, вскоре после полуночи

Капитан Тумбаков

Поначалу всё шло очень даже неплохо. Грузовичок, бодро урча мотором, катился от части к части. В кузове на коробках и обвязанных шпагатом пакетах устроилась основная группа. Ему, как командиру, предложили свободное место в кабине. Дороги в германской империи были ухоженные, и даже там, где носили следы бомбёжек, все воронки были заботливо подсыпаны гравием.

Глядя на эти гравийные пятна, Тумбаков удивлялся про себя: «Или у вас прямо сейчас очень много народу лишнего, или вы просто ещё не осознали, сколь страшный враг на вас накатывает. Вам бы сейчас эвакуацию обеспечить гражданскому населению по этим дорогам, а не переживать о том хозяйстве, что через неделю-две может навсегда коалиции достаться, когда тех, кто тут ямки починял, будут в запертых сараях жечь...»

Впрочем, это были личные мысли капитана Тумбакова, и ни с кем он ими делиться не собирался (во всяком случае, пока), считая, что каждый умник на своём месте хорош. И вот ему конкретно кровь из носу надо найти молодого графа Коршунова, где его нелёгкая носит...

В этот момент фары выхватили на дороге тёмную шипастую ленту.

– Засада! – крикнул Тумбаков, на полном автомате выставляя личный щит.

Но водитель среагировать не успел.

Грузовик на полном ходу влетел на шипы. Хлопнула камера. Машина вильнула со всей дури и, теряя скорость, полетела в обочину. Заметались и под странным углом уставились в небо фары. А с двух сторон и чуть спереди из придорожных бурьянов выскочили серые фигуры, перечерчивая кабину автоматными очередями.

Что ожидали эти макаронники найти в кузове обычной почтовой машины – неизвестно. А вот чего точно не ожидали – что навстречу им выскочит пять экранированных бойцов и точечными выстрелами положит всю диверсионную группу.

– Командир! – окликнул поручик Левадин. – Водила жив. Голову стеклом рассекло и пулевое в живот.

«Твою мать!» – опять же про себя подумал Тумбаков.

– Вижу огни! – приглушённо сказал осматривающийся поручик Аверьянов. – Хутор или деревня.

«Без местных хрен проссышь, куда дальше...»

– Режьте тент. Кладём водилу, двигаем на хутор. Нам нужен транспорт и проводник.

МИМО СЕКРЕТОВ

Южная Моравия, где-то

8 января 1948 года, вскоре после полуночи

Аркадий

...

Вообще, когда ты в зверином Облике, всё становится словно чётче, исчезают мелкие человеческие сомнения, терзания. Главное в этом состоянии – не утратить человеческое совсем. Помнится, подростками, когда в почти повзрослевшем теле начинают бушевать неистовые желания, а в голове появляются всякие идиотские мысли о собственной исключительности, нас – и будущего архимага великого князя Кирилла, и его ближнее окружение – возили в очень такое специальное место. В качестве элемента процесса обучения. В особенности, как было сказано, это было важно для нас с Георгием Багратионом, чтоб могли себе представлять, с чем иногда приходится сталкиваться.

Называлось учреждение «Объект» чего-то там, я номер не запомнил. Не до номеров стало, честное слово, стоило только понять, куда мы прибыли. Страшно там было... ужас просто кошмарный.

Объект режимный. Кого попало туда не пускают. Но для великого князя... К тому же у дяди Серго папа там служит. Поэтому нам организовали даже экскурсию. Дядя Серго тогда сказал, что если бы не Евдокия Максимовна, бабушка моя, он и сам мог в числе подопечных этого «Объекта» оказаться, и что молодым выдающимся оборотням особенно полезно посмотреть, чем их звериная мощь может обернуться. Ну да, тогда ещё думали, что мой мощный дар вот-вот проявится, и включали меня в число перспективных...

Да неважно!

Приехали мы. С виду – заброшенный карьер, а я так думаю, геомаг специально подобное сделал. Ограждения вокруг – моё почтение, не хуже, чем вокруг восемнадцатого объекта под Железногорском. А вот в самих стенах этого карьера, на горизонтах – сплошными рядами выбиты в камне норы-камеры. И решётки с прутьями в руку толщиной. Это для тех оборотней, в которых Зверь победил Человека.

Гия Багратион у нас – парень впечатлительный. Как увидел, в дедову руку вцепился, забормотал что-то по-своему.

А дед ответил по-русски, чтоб все поняли:

– Зачем, спрашиваешь? Затем, что в некоторых из этих существ ещё осталось хоть что-то человеческое. С ними работают. Пытаются вылечить. Это очень трудно, и хороших результатов очень мало – но они есть! Поэтому мы не опускаем рук. Остальные... они тоже приносят пользу. Их изучают. Способы борьбы, противодействия. Специальные команды поисковиков имеют возможность тренироваться тут же, на натурном материале, так сказать. Подопечные даже рады бывают возможности покинуть свои логова, – Иессе Ливанович тяжело вздохнул. – И мы считаем, что даже такая судьба – всё же лучше, чем быть растерзанным собственным кланом, что предписывали старинные законы.

Жуткое место. Я бы там служить не смог.

Зато мой Зверь очень даже впечатлился и с тех пор не пытался заявлять, что он главнее. И внутреннее взаимодействие по части ощущений у нас было налажено на отлично. Даже в те годы, когда он – моё второе, звериное Я – осознал, что никогда не сможет хвастливо повторить подобно папане-Коршунову: «Мы – Самые!» Даже когда замкнулся в себе и несколько лет просто молчал.

...

Вот и сейчас я смотрел на жиденький моравский зимний лес и понимал, что уроды, мимо которых нужно проскользнуть, не где-то примерно впереди, а...

...конкретно вон там.

Я легонько толкнул Артака в плечо:

– Прямо по курсу и чуть правее вражеский секрет. Похоже на франков. Метров шестьсот, трое, вооружены стрелковым, взрывчатки не чую.

– Митэ?!* – прошипел кошак. – Удобно мишкой быть! Я их пока не учуял. Командир! – тихонько позвал он, прыжками уносясь вперёд. – Новенький франков учуял!

*Неужели (арм.)

Разведчики остановились.

– Где? – обратился ко мне Онуфриенко.

– На час вперёд, метров шестьсот. Видимо, окопались – пахнет землёй. Трое. Один спит, два бдят. Оружие только стрелковое, – отчитался я.

– Уверен? Ветер не благоприятствует.

– Уверен. У белых медведей, говорят, чутьё в семь раз лучше собачьего.

– Учту, – кивнул Олег Петрович. – И что, прям франки? Как узнал?

– Тонкий аромат лягушатины, – усмехнулся я. – Предполагаю, на самом деле. Но сухарями из багета пахнет, а макаронами – нет.

– Логично. В любом случае, наши клиенты. Обходим. А ты, мишка, иди вперёд. Будешь компасом. Нам в тыл надо незамеченными просочиться.

– Есть! – кивнул я. В облике-то честь не поотдаёшь!

Какие петли мы после этого в лесу нарезали, моё почтение! Зато ни одна гадина ни на одном попавшемся по дороге посту нас не учуяла.

Кстати, удивительно, что собакенов у них не было. Казалось бы, хоть шавку мелкую заведи, так она ж и услышит, и учует издали, и тревогу лаем поднять может. Или гуся. Заводили же римляне гусей? Но вот у этих не было никого. А с другой стороны, кто им доктор? Не я, так точно. Я, скорее, наоборот. Как и все мы тут.

Первые километры вдоль линии боевого соприкосновения были утыканы окопами и секретами по самое не хочу, и необходимость скрытного перемещения превращала тридцать километров, которые необходимо было пройти, во все семьдесят. Мы двигались так быстро, как только могли. И всё равно у меня зрело подспудное ощущение, что мы опаздываем.

НА РАССВЕТЕ

– Ходу! Ходу, братцы, не успеваем! – ревел командир, подгоняя нас. Хотя шли и так на пределе. Прикрываясь низкими холмами и перелесками, мы неслись на свет оранжевого марева, поднимающегося над холмами. Над деревней, в которую мы опоздали...

– Суки! В ночь приехали! Раньше графика! – хрипел Артак, силясь не отставать от пятёрки волков. Всё же бег – не самая сильная сторона кошаков.

В выданной нам вводной значилось указанное для расправы над деревней с трудно выговариваемым названием время: «5.00». Но ночь ещё была в своей силе, а в чёрное небо уже вкручивался огненный протуберанец, и странные сиреневые сполохи крутились вокруг пламени.

Снова! Снова это сиреневое!

– Мо-у-у-очим все-е-ех! – провыл волк справа, сбивая меня с ненужной мысли.

Вот уже домики. Аккуратная улочка, наполненная клубами жирного чёрного дыма.

Мы влетели на деревенскую площадь. Я сходу снёс трёх флегматично наблюдающих за горящим домом солдат в странной, в косую чёрно-белую широкую полоску, форме.

Огромный кабан Онуфриенко плечом вышиб подпёртую брусом дверь.

Только поздно. Поздно было!

С треском и скрежетом кровля рухнула внутрь, и командира выбросило из дома в облаке искр. Секач тут же вскочил, протестующее рявкнул и, мгновенно развернувшись, понёсся на окраину, на звуки криков.

А я в ступоре смотрел на обгорелые женские руки, точащие из-под упавшей двери. И Зверь во мне ревел от тошнотворно сладкого запаха горелой плоти. Человеческой плоти! И требовал крови. Убить.

Убить тех, кто это сделал!

Что было дальше, я особо не запомнил. Так. Отдельные картинки. Словно кто-то фотокарточки ужасные мне показывает...

Отряд разведки несётся по моравской деревушке.

Камышовый кот прыгает на спину полосатому солдату и ударом когтей сносит ему голову.

Кабан-секач просто проламывался сквозь отряд коалиции, оставляя за собой потоптанные и порванные тела.

Стёпа-олень выскакивает из очередного горящего двора, и рога его увешаны ещё корчащимися «зачистниками»... Я потом, ко время короткого сна на привале, осознаю, насколько это жутко. А пока... Мой Зверь убивал мерзавцев. Даже если они пытались спрятаться. Я чуял их, даже если эти твари забивались в глухие щели.

Мы чуяли!

Финалом стал мой прыжок в открытый сверху кузов броневичка, в котором уцелевшие полосатые пытались спастись из деревни, ставшей для них кровавой ловушкой. Я частично порвал их, а частично расплющил о стенки. Все-таки эти ящики на спине не прибавляли грациозности. Броневик, после того как я снёс голову водителю и выпрыгнул из него, заскрипел подвеской и, свернув на обочину, заглох.

Всё?

Похоже.

Я побежал обратно. Перед догорающим огромным костром стоял разведвзвод. Хотелось сказать – погребальным костром, но тут же живых людей...

Зверь горестно взревел, и я был совершенно с ним единодушен.

* * *

Кабан встряхнулся:

– Так, бойцы! Скорбеть и поминать будем позже, когда вернёмся. Сейчас главная тризна по погибшим – успеть к следующей точке и не дать... Если нам подсунули заведомо ложные данные... – Он яростно дёрнул мордой. – Короче, бегом марш!

И мы побежали.

Волчьей рысью.

Папаня так подобный бег называл: три минуты бежишь, три идёшь пешком. Только вы учтите, что в зверином виде даже шаг – это быстро. А уж бег...

– Молодца, молодца, – покосился на меня на бегу Олег Петрович. – Нормально воюешь! Экономно, чётко, эффективно. Зато теперь ты понял, с кем воюем?

То с каким невыразимым презрением командир произнёс «с кем», многое мне сказало. Я так понимаю, новая цивилизация на славянских землях так развернулась, что если всё по фронту собрать историй, как у батяни, на толстую книгу наберётся. Из тех, что детям на ночь не читают, а стараются самим бы позабыть.

– Понял, – кивнул я грязной от сажи головой. Ужасно хотелось перекинуться туда-сюда, почиститься. Но ящики эти, будь они неладны! Ладно, потерплю, не развалюсь.

Зато оформилась странная, засевшая с начала боя мысль:

– А не показалось вам странным, что поначалу в нас почти не стреляли?

– Даже больше скажу, – поддержал меня Артак, – такое было впечатление, что некоторые офицеры, казалось, были рады видеть нас!

– Словно нас они и ожидали, – согласился барсук Иванов, которого для быстроты хода Онуфриенко закинул себе на горбушку. – Правда, они своё мнение быстро поменяли, когда увидели последствия нашего прихода...

Онуфриенко озадаченно хрюкнул.

– Странно-странно... Прибудем в часть, непременно в доклад включу.

...

Через три часа, всё ещё в темноте, мы вышли на берег небольшого озерца или, может, запруды, поскольку чуть правее чернела здоровенными деревянными колёсами остановленная сейчас мельница.

– Отлично! – огляделся Олег Петрович. – Почти на месте. И, кажись, успели.