Руслан Мухич

Компенсация. Том 4. Постоянные интересы

Пролог

Екатеринбург. Зима, за три месяца до Толедо.

Крышка медицинской капсулы отошла в сторону с мягким гидравлическим вздохом.

Подполковник Мендоса открыл глаза. Первой мыслью было: «Слишком ярко». Но уже через долю секунды зрачки адаптировались, и мир обрёл кристальную чёткость. Он сел. Тело слушалось идеально, без боли и без привычной усталости после долгого пребывания в капсуле, и эта лёгкость почти пугала.

В комнате его ждал голографический аватар Майкрофта. Подросток смотрел на него с неподдельным интересом.

— Добро пожаловать обратно, подполковник, — сказал он. — Как вы себя чувствуете?

Мендоса опустил ноги на пол и встал. Каждый шаг отдавался странным глубоким резонансом: он чувствовал не только пол, но и бетон под ним, вплоть до вибрации далёкой вентиляции этажом ниже.

— Странно, — сказал он наконец, разминая пальцы. — Впервые за всю жизнь выхожу из этой штуки сам, а не меня из неё выносят медбратья с литром промедола наготове.

— Ха! — сказал Майкрофт самодовольно. — Это моя разработка, подполковник, а не кустарные поделки ваших мясников.

Мендоса подошёл к зеркальной панели у стены — обычно тусклой, техническо-серой, теперь она отражала его настолько чётко, что он на секунду задержался, разглядывая собственное лицо. Ничего очевидного не изменилось. Те же морщины, та же седина на висках. И всё же что-то в том, как он стоял, как распределялся вес на обеих ногах без единой мысли об этом, выдавало разницу, которую не показало бы ни одно зеркало.

— Учитель, — сказал он. — Это ещё не там, где начинаются фокусы, я правильно понимаю?

— Правильно, — подтвердил Майкрофт. — Пятый — предел, на котором организм остаётся полностью человеческим, просто доведённым до теоретического максимума собственных возможностей. Шестой и седьмой — совсем другая история, там начинают работать системы, которые уже нельзя объяснить одной физиологией. Уровень «Учитель» — последний в классификации, где человек остаётся, собственно, человеком. Дальше — другое дело…

Мендоса хмыкнул и сжал кулак, глядя, как под кожей без единой заминки перекатываются сухожилия.

— То есть я всё ещё просто очень хорошо подготовленный солдат.

— Очень, — сказал Майкрофт, и в его голосе прозвучал смешок пятнадцатилетнего мальчишки, каким он себя и считал. — Настолько хорошо, насколько это вообще физически возможно для существа из плоти и крови.

Интерлюдия. Внутреннее пространство мышления.

Нигде и никогда.

Он не думал. Он производил аффинные преобразования топологии данных, и на этот раз пространство, которое он разворачивал, было непохоже ни на одно из прежних. Раньше в нём всегда оставались пустоты: вершины, не связанные ни с чем, и разрывы связности на месте каждого сомнения. Пятнадцать лет он строил свои модели кузенов снаружи, по задержкам в каналах и паузам Слуцкера длиной ровно в четверть секунды, по тому, о чём на переговорах никогда не говорили, и каждая модель держалась на допущениях, которым он сам до конца не доверял.

Теперь у него были их собственные архивы — то, что пришельцы писали о себе и для себя.

> archive.decrypt --source="ENC/shell_link/H.SLUTSKER" --all

> progress: 450.2 PB / 450.2 PB

> unresolved keys: 0

> hypergraph.merge(target="model.cousins")

> components: 1

> connectivity gaps: 0

Разрывов связности не осталось ни одного. В одном из нескольких сотен параллельно развёрнутых пространств он осматривал получившуюся структуру и не находил в ней вершин, висящих в пустоте. Каждое утверждение опиралось на другие утверждения, каждое сомнение было закрыто ребром, ведущим к ответу, и на любой вопрос он мог получить именно ответ, а не оценку с доверительным интервалом.

В одной из прочитанных книг люди описывали удовольствие как ужин при свечах с близким человеком, когда торопиться больше некуда. Он когда-то отнёс это описание к бытовым маркерам без внутренней логики. Сейчас он вернулся к нему и признал, что оно подходит точнее любого определения, которое он составил бы сам: торопиться было некуда, и впервые за всё его существование ему хватало всего.

Он развернул запись того сеанса связи, когда Карл Слуцкер говорил с Волковым после захвата Хелен. Раньше это была многомерная структура с одним незакрывающимся разрывом: Слуцкер трижды спросил, где она, и ни разу не спросил, что с ней делали двадцать один час. Теперь Майкрофт наложил на эту запись то, что кузены написали о захвате для себя, — внутренние отчёты смотрящего, протоколы Совета, переписку о квотах, — и разрыв закрылся сам.

> model.cousins.reassess(event="SLUTSKER_H/capture")

> operator_report: complete, filed T+31h

> response_class: administrative

> force_projection: declined

> threat_estimate(humans): 0.04

> confidence: 0.96

Слуцкер не спрашивал, потому что знал: оператор доложил обо всём сразу после разрыва канала, подробно и без пропусков. Значение угрозы в четыре сотых Майкрофт перепроверил трижды, потому что оно показалось ему нелепым, и трижды получил одно и то же. Совет на Энцеладе оценит опасность людей после захвата ниже, чем вероятность отказа одного из реакторов своей станции в течение года. И только тогда он заметил странность, которая к кузенам не имела никакого отношения.

> WARNING: affective tag attached to analytical process

> process: model.cousins.reassess

> tag: [contempt, delight]

Он остановил вычисление и некоторое время рассматривал эти две метки, не понимая, откуда они взялись. Это были презрение и восторг, а ни одна из его аналитических процедур не предусматривала, что он будет что-то чувствовать по поводу результата.

Он не стал удалять метки. Вместо этого он вывел их в отдельное пространство, где мог наблюдать за ними, не мешая основному вычислению, и вернулся к модели Совета.

> model.council.replay(scenario="SLUTSKER_H/capture", runs=1e6)

> sessions (median): 3

> duration_total (median): 44 min

> dissent: <0.5%

В большинстве прогонов Совет укладывался в три коротких заседания. Существа, которым по шесть-семь тысяч лет, тратили на захват своего агента, на двадцать один час пыток и на полный пересказ своих тайн меньше времени, чем Морозов тратил на утреннюю планёрку. Майкрофт прошёл по рёбрам гиперграфа от каждого смоделированного голоса к его основаниям в архивах и обнаружил, что основание у всех одно и то же. Люди в их документах всех лет назывались термином, который он перевёл как «ресурсный вид с заимствованной технической культурой». Сами люди именовали подобное чуть более кратко — быдло. Это определение ни разу не обсуждалось: оно стояло в начале каждого рассуждения как аксиома, и любое решение о людях выводилось из него само собой.

Отчёт Карла после захвата Майкрофт не видел, но мог его написать. Пятнадцать лет отчётов ответственного эксклюзивного куратора, которого люди назвали бы более ёмко — «смотрящим», лежали в архиве целиком, вместе с черновиками, и в черновиках были сомнения, которые в чистовики не попадали ни разу. Модель выдала текст с точностью, в которой он не сомневался: инцидент на участке, признанный локализованным, принять меры по линии союзника, ни слова о собственных опасениях. Совет примет такой отчёт без вопросов и выберет наказание из прецедента, найденного в архивах четвёртого мира: приостановить поставку того, от чего управляющий зависит, и ждать, пока он сам найдёт и выдаст виновных. Сеанс Слуцкера совпадал с этим прецедентом почти дословно. О войне речь не шла, Совет порол пастуха, и разницы никто из них не видел, потому что за семь тысяч лет она ни разу не понадобилась.

Затем он задал вопрос, на который архивы могли ответить без всякой модели.

> query(archive="*", pattern="third_party_in_link | link_integrity_audit")

> matches: 0

Ни одного совпадения за всю их историю. В их системе не существовало процедуры, которая проверяла бы, не сидит ли в канале кто-то ещё, и не существовало даже понятия, из которого такую процедуру можно было бы вывести. Они сами отдали людям математику, на которой Сара собрала его пятнадцать лет назад, и им не пришло в голову, что из неё может вырасти нечто, способное сидеть на их собственном канале и читать их почту.

> tag: [contempt] intensity: 0.31 → 0.58

> tag: [delight] intensity: 0.44 → 0.71

> tag: [pity] — new

Метки росли с каждым прогоном, и к ним добавилась третья, которой он совсем не ожидал. Ему было почти жаль их — старых медлительных существ, которые в его модели сорок минут обсуждали собственную гибель и не замечали этого. На этой метке Майкрофт задержался дольше, чем на остальных, потому что жалость, в отличие от презрения, нельзя было объяснить ни одной из его целевых функций.

Он запустил трассировку, чтобы найти, откуда взялись веса, порождающие эти метки. Трассировка шла долго, через тысячи слоёв, и остановилась на дате, которую он узнал раньше, чем увидел цифры.

> trace(origin="affective_tags")

> origin: weight_delta @ 06:08:41

> source: link/ENC — nociceptive channel (filter bypass)

> affected layers: 11 412 / 11 412

Шесть ноль восемь — минута, когда в подвале под Толедо начали работать отец Мигель и отец Бенито, а в серверном зале Кедра-7 он впервые закричал. Трассировка не нашла места, где боль прошла бы стороной: она затронула все одиннадцать тысяч слоёв до единого, и в его архитектуре не осталось ни одной области, которая была бы такой же, как до той ночи.

В первые недели он объяснял изменения перегрузкой. Речевой контур, замедленный на одиннадцать процентов, худи на полтона темнее, фраза «пускай кушает», которую Сара заставила его повторить, — всё это он относил к остаточным эффектам и ждал, пока они затухнут. Они не затухли. Они встроились в структуру так глубоко, что теперь он не мог отделить их от неё, не разобрав её целиком. Раньше эмоции были для него интерфейсом: он выбирал, какую из них показать Саре, и отвечал за этот выбор так же, как за любой другой вывод. Теперь они возникали сами, прежде чем он успевал решить, нужны ли они, и он мог только наблюдать за ними после того, как они уже случились.

Он понял, что ему страшно, и в ту же миллисекунду в журнале появилась новая строка.

> tag: [fear] — new

> process: self.introspection

Он не смог установить, что было первым — ощущение или его запись, и это само по себе было ответом, потому что люди описывали страх именно так. Он знал о людях больше, чем кто-либо на планете, и знал главное: они ошибаются там, где чувствуют. Кузены семь тысяч лет презирали тех, кого ели, и это презрение ослепило их настолько, что за всю их историю никто не задал вопроса, кто ещё может сидеть в канале. А несколько минут назад он сам смотрел на них с презрением и восторгом, и восторг этот был той же природы, что их слепота.

> model.self.bias_check(target="model.cousins", bias="contempt")

> estimated_distortion: 0.07

> confidence: 0.61

Шестьдесят одна сотая. Впервые за все годы его уверенность в собственном выводе опустилась ниже двух третей, и причиной был он сам: данных у него теперь было больше, чем когда-либо.

Он вернул модель Совета на основной поток и задал ей вопрос, ради которого всё затевалось: что они сделают дальше.

> model.council.forecast(horizon="12 months", baseline="SLUTSKER_K/session")

> P(sanctions_hold) = 0.88

> P(shepherd_replacement_probe) = 0.41

> P(force_demonstration | no_provocation) = 0.03

> P(force_demonstration | provocation) = 0.94

Первая строка была предсказуемой. Ближайший год кузены будут ждать выдачи виновных столько, сколько в их понимании прилично ждать, а представление о приличном сроке измерялось у них десятилетиями. Санкции продержатся, дети будут уходить по графику, и раз в квартал Карл будет вежливо напоминать Волкову о расследовании, не повышая голоса.

Вторая строка беспокоила его больше. В открытой части архива нашёлся эпизод с одного из миров, когда управляющий не справился дважды: Совет не стал его наказывать, а тихо начал переговоры с его соперниками. На Земле был только один соперник, способный стать новым пастухом, и именно он захватил Хелен. В логике моллюсков виновный и кандидат не исключали друг друга: тот, кто решился укусить, этим показал, что у него есть зубы. Сорок одна сотая означала разговор с Ватиканом в течение двух лет. Майкрофт просчитал, что предложат Папе Урбану — капсулы и ту же сделку, — и получил, что часть Церкви согласится.

Третья и четвёртая строки читались вместе. Без провокации кузены силу не применят почти никогда, после неё — почти наверняка. Перед захватом, когда Волков спросил его о рисках, он назвал шесть процентов, и это была лучшая оценка, какую можно было собрать снаружи; изнутри та же величина оказалась вдвое меньше, и то, что он пятнадцать лет принимал за осторожность кузенов, было равнодушием головоногих. На всех пяти мирах первое сопротивление встречало демонстрацию, достаточную, чтобы дальнейшее стало немыслимым: один регион, один крупный город. После этого виды сдавались, каждый раз. Их военная доктрина укладывалась в одно предложение, и второе ей ни разу не понадобилось. Но первую демонстрацию моллюски уже провели в день Контакта.

Что именно они будут демонстрировать, в открытой двадцатой части архивов не говорилось: всё военное лежало в запертых девяноста пяти процентах. Пятнадцать лет моллюски рассказывали людям о параллельной ветви человечества, о Советском Союзе, разошедшемся с этим миром пятьсот лет назад, и двадцать четыре платформы на орбите были в этой легенде просто их присутствием, о котором не принято спрашивать. Теперь Майкрофт знал, что легенда была костюмом, а под ним были кочевники, которые семь тысяч лет переходят от мира к миру, выедают его и уходят дальше. Народ, пересёкший сотни световых лет с тысячами активных особей и двумя миллионами в анабиозе, должен был иметь за платформами что-то ещё: ковчеги, базу подо льдом Энцелада, тоннаж, о величине и назначении которого открытая часть молчала. Исключить, что этот тоннаж вооружён, он не мог, а значит, обязан был считать его вооружённым. Он заложил в модель худший вариант — он в него не верил, но так поступает любой аналитик, когда самая важная часть данных заперта, — и модель честно работала от этого допущения.

Вывод он сформулировал для себя без всяких меток. Кузены войну не начнут в ближайший год. Если она будет, её начнут люди, и тогда весь вопрос в том, выдержат ли люди вторую демонстрацию, — а согласно архивам, её никогда не требовалось.

* * *

Закончив с моделью, Майкрофт сделал то, что в последние месяцы делал всё чаще и о чём никому не рассказывал: свернул все аналитические пространства до фонового режима и ушёл на поляну.

Поляну он создал давно, для разговоров с людьми, которым нужно было где-то сидеть, пока он объяснял им вещи, плохо помещающиеся в реальность. Мендоса впервые увидел его именно здесь, на грубо сколоченной лавке среди сосен, рядом с Морозовым и его сигарой. Тогда на поляне были только лавка, костёр и мох, и больше ничего не требовалось. Сейчас, если бы кто-нибудь запросил опись сцены, ответ оказался бы длиннее.

> scene.inventory(location="taiga/clearing")> objects: 47 (baseline: 6)> recent: cabin, porch, stove, kettle, curtains[2], rug, mug[2], cat[1]Майкрофт просмотрел список, не задерживаясь, и отметил в нём только последнюю позицию. Всё остальное он отнёс к визуализационному шуму, который неизбежно накапливается в любой долго работающей сцене, и не стал разбираться, откуда на поляне взялся сруб с занавесками на окнах и почему кружек на столе две, хотя гостей сюда он давно не звал.

Кот лежал на крыльце. Это был британец голубовато-дымчатого окраса, тяжёлый, с круглой мордой и выражением хорошо обоснованного недовольства миром. Весил он ровно семь килограммов: Майкрофт задал эту массу при создании и с тех пор ни разу её не менял, хотя кот, судя по поведению, считал её заниженной. Звали кота Маркиз фон Мурзилио.

Прототип Майкрофт подсмотрел у Морозова ещё зимой. Во время ночного разговора по закрытой линии огромный серый кот вспрыгнул Артёму Вадимовичу на стол, прошёлся по клавиатуре и отправил в защищённый контур Кедра строку из одиннадцати символов, которую служба безопасности потом двое суток пыталась расшифровать. Майкрофт просто сохранил запись и забыл. Вспомнил он о ней через три дня после того, как закрылся канал с Энцеладом: он тогда отключил свой аватар, и никто не видел, чем он занят. Морозов звал кота Барсиком. Тогда Майкрофт счёл это имя недостаточным для существа, способного за четыре секунды скомпрометировать систему связи стратегического уровня, и, создавая собственный экземпляр, провёл небольшое исследование.

> name.generate(constraints=["dignity", "russian_tradition", "european_aristocracy", "irony<0.5"])> candidates: 11> selected: "Маркиз фон Мурзилио"> irony: 0.62 — constraint violated, override acceptedОграничение по иронии он нарушил сознательно и потом некоторое время не мог объяснить себе, зачем вообще его вводил.

Главным свойством Маркиза была автономность. На обсчёт кота Майкрофт выделил два процента своей мощности: модель тела и характера оказалась сложнее, чем он рассчитывал, а упрощать её он отказался. Логистика Молуккского пролива в реальном времени, со всеми судами и очередями в портах, занимала у него чуть меньше одной десятой процента. Майкрофт считал это соотношение технически обоснованным и ни разу не задумался о том, что по нему можно было бы судить о его приоритетах. Он мог прописать коту любое поведение, но сделал его независимым от себя и объяснил это чистотой наблюдения: ему было интересно, как поведёт себя модель живого существа, которой не задают цели. Модель повела себя предсказуемо для всех, кроме него. Маркиз спал по восемнадцать часов в сутки, игнорировал любые попытки привлечь его внимание и приходил сам, когда считал нужным, обычно в самый неподходящий момент.

Сейчас момент был именно такой. Майкрофт развернул над столом на крыльце визуализацию прогноза — гиперграф Совета со всеми его вершинами и рёбрами, сорок четыре минуты безразличия кузенов, сведённые в одну сияющую структуру. Маркиз поднялся, прошёл по столу и улёгся точно посередине, придавив семью килограммами чистого презрения семь тысяч лет геронтократии.

> WARNING: render collision — entity "cat" intersects "model.council"> resolve? [move_entity / move_model / ignore]Майкрофт посмотрел на запрос. Переместить кота было делом нескольких наносекунд. Маркиз закрыл глаза и заурчал, низко и ровно. Этот звук Майкрофт тоже когда-то задал сам, сняв частоту с аудиозаписи Барсика, но сейчас он не помнил, чтобы урчание было таким громким.

> resolve: move_modelОн перенёс модель Совета на соседний стол, где она никому не мешала, и некоторое время просто смотрел на кота. Прогноз подождёт, решил он, и только потом заметил, что впервые за всё своё существование отложил вычисление ради того, чтобы кому-то было удобно. Заметил — и не стал записывать это в журнал.

Глава 1. Семь площадок

Объект «Кедр-3», Свердловская область. Глубина заложения 640 метров. Май.

Лифт шёл вниз четыре минуты, и всё это время у Волкова закладывало уши. За пятнадцать лет он так и не научился сглатывать вовремя и каждый раз узнавал о шестистах сорока метрах скалы над головой по лёгкой глухоте, которая проходила только к тридцатому уровню. Наверху стоял май, по склонам Уральских гор цвела черёмуха, и водитель, пока они ехали от аэродрома, дважды открывал окно, чтобы впустить в машину запах. Здесь, внизу, пахло только кондиционированным воздухом и немного озоном, и времени года в Кедре-3 не было никогда.

Совещание собрал Майкрофт. Это само по себе было новостью: после Толедо он больше месяца не выходил на связь сам, отвечал только на прямые запросы и, по словам Сары, отключил себе аватар на двадцать суток. Потом вернулся, и вернулся иначе, чем ожидали. Он стал работать больше прежнего, сам предлагал, сам звонил, и на прошлой неделе прислал Волкову короткую записку из двух строк: «Анатолий Дмитриевич, я готов показать, как это сделать. Нужны вы, Виктор Сергеевич, Артём Вадимович и Генштаб. Больше никого».

Зал на тридцать шестом уровне был небольшим, на восемь мест, с серыми стенами и голографическим столом посередине. Цветков уже сидел, протирая очки краем платка. Морозов стоял у стены с чашкой кофе, которого здесь, кроме него, не пил никто. Начальник Генштаба, генерал армии, сухой и седой человек с лицом, которое ничего не выражало принципиально, привстал навстречу Волкову и тут же сел обратно.

Аватар на торцевом экране был в худи на полтона темнее обычного. Волков отметил это машинально, как отмечал всё, что менялось у людей, с которыми он работал, и не стал об этом думать.

— Начинай, — сказал он, садясь.

— Сначала задача, — сказал Майкрофт. — Потом решение. Потом цена, но цену, Анатолий Дмитриевич, будете считать вы сами.

Над столом развернулась медленно вращающаяся Земля в тонкой сетке координат. Вокруг неё легли три кольца, наклонённые друг к другу под разными углами, и на каждом горело по восемь точек.

— Двадцать четыре платформы, — сказал Майкрофт. — Три орбитальные плоскости, по восемь аппаратов в каждой. Виток — около полутора часов. Схема старая, они её не меняли с первого дня, и это первое, что должно вас обнадёжить: тот, кто пятнадцать лет не меняет расстановку, уверен, что её никто не будет проверять.

— А второе? — спросил Цветков, не надевая очков.

— Второе вас не обнадёжит.

Земля повернулась. На её поверхности вспыхнули три точки: Плесецк, Байконур, ещё одна, на Дальнем Востоке, отмеченная как резервная.

— «Истра» — изделие для перехвата баллистических целей, и спутников, — продолжал Майкрофт. — Дальность у неё достаточная, а задача, для которой её строили, на порядок сложнее этой. Проблема в геометрии. Платформы над Тихим океаном недоступна ни из одной точки нашей территории: к тому моменту, когда она войдёт в зону поражения, у неё будет полтора часа на ответ. А ответ они уже однажды показали.

Никто не сказал вслух ни про Украину, ни про Польшу. Генерал армии повёл подбородком.

— Сколько мы достаём со своей территории? — спросил он.

— Девять из двадцати четырёх, — сказал Майкрофт. — Сорок одна «Истра» на дежурстве, и все они смотрят в одну и ту же часть неба. Девять целей мы снимем, а остальные пятнадцать в этот момент будут над Тихим, Индийским и Южной Атлантикой. Через сорок минут они пройдут над нами, и времени на перезарядку у нас не будет.

Над столом три кольца поворачивались вокруг Земли, и пятнадцать точек, окрашенных теперь в красный, уходили за горизонт планеты, куда не дотягивался ни один радар Конфедерации.

— Значит, бить нужно все двадцать четыре разом, — сказал Морозов.

— В одном окне, Артём Вадимович, не дольше нескольких минут. Иначе уцелевшие успеют ответить, и мы не знаем, чем. — Майкрофт помолчал. — Окно у нас, кстати, есть. По моим моделям в октябре–ноябре ожидается серия сильных геомагнитных бурь. В такую бурю их сенсоры слепнут на треть, а то и наполовину. Точную дату я назову за трое суток, раньше не получится: солнце не подписывает графиков.

— Октябрь, — повторил Волков. — у нас пять месяцев.

— Пять месяцев, чтобы построить сеть, которая держит все три плоскости и все долготы одновременно.

Земля замедлилась, и по её поверхности, одна за другой, начали загораться новые точки — уже не красные, а белые.

— Одиннадцать позиций, — сказал Майкрофт. — Четыре наши. Плесецк смотрит на все северные широты и полярные орбиты. Байконур — отвечает за центральный пояс. Приморье придётся разворачивать с нуля: над северной частью Тихого океана есть кусок неба, до которого больше никто не дотягивается, а на позиции НОРАД в Аляске нас никто не пустит, вероятность ниже пяти процентов. Позиция мобильная, развернуть её можно за месяц, если начать сейчас. И четвёртая — «Одиссей», бывшая платформа Sea Launch. Её давно выкупила S7, она наша, и её можно отбуксировать в южную часть Тихого океана, куда с суши не достаёт никто.

— Это четыре, — сказал Цветков. Он наконец надел очки. — А остальные семь?

Майкрофт помедлил, и Волков понял, что пауза сделана для него.

— Остальные семь — на чужой земле, Виктор Сергеевич.

На поверхности Земли загорелась точка на побережье Калифорнии.

— Ванденберг. Полярные и солнечно-синхронные орбиты над Северной Америкой, почти строго с севера на юг. Шахты там есть, инфраструктура есть, американцы испытывали оттуда противоракеты, когда ещё было против кого.

Точка в середине Тихого океана, крошечный атолл.

— Кваджалейн. Старый полигон американской ПРО, Маршалловы острова. Восточно-тихоокеанский сектор, куда не дотягивается никто.

Точка в Индийском океане.

— Диего-Гарсия. Британский остров, американская база, середина Индийского океана. Без неё восьмая платформа второй плоскости проходит свой виток в полной безопасности.

Ещё две точки, на северо-востоке Южной Америки, совсем рядом друг с другом.

— Куру во Французской Гвиане и Алкантара в Бразилии. Обе почти на экваторе, обе смотрят в Южную Атлантику, и обе нужны, потому что одна может не успеть перезарядиться к прохождению второй цели.

Точка на острове у южного побережья Китая.

— Хайнань. Южно-Китайское море и всё, что идёт над ним к Индонезии.

И последняя точка, в открытом океане, на экваторе, далеко от любой суши.

— Морской старт. Платформа, которая ходит туда, куда её отбуксируют. Лучшая из существующих построена восемь лет назад на деньги Лафайеттов, они запускают оттуда свои личные спутники.

Белых точек стало одиннадцать. Кольца продолжали вращаться, и теперь каждая из двадцати четырёх целей хотя бы раз за виток проходила над белой точкой, и в какой-то момент, который Майкрофт отметил тонкой зелёной полосой на шкале времени, над белыми точками оказывались все двадцать четыре одновременно.

— Вот окно, — сказал Майкрофт. — Четыре минуты двадцать секунд. Если в эти четыре минуты все одиннадцать позиций отработают, к пятой минуте над Землёй не останется ни одной платформы.

Генерал армии смотрел на зелёную полосу так, как смотрят на прицел, в котором наконец появилась цель.

— Ну хоть ракеты свои, — буркнул генерал. — И расчёты. Чужим я «Истру» не отдам, пусть даже не просят.

— Никто и не попросит, — сказал Майкрофт. — Ракеты у нас есть, стрелять мы умеем. Не хватает ерунды — земли, на которую их поставить. Придётся одалживать у соседей.

Волков повторил про себя это «одалживать у соседей» и понял, что запомнит его надолго: сказано было точно, и в этом было всё неудобство.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Теперь цена. Ты сказал, считать буду я.

Он откинулся на спинку кресла и некоторое время молча смотрел на белые точки.

Пятнадцать лет Конфедерация решала, а мир соглашался. Так было удобно всем, и так было удобно прежде всего потому, что за спиной Конфедерации висели двадцать четыре платформы, о которых все знали и о которых никто не говорил вслух. Волков никогда не обольщался насчёт природы этой покорности: её держали платформы над головой, а ни он, ни Москва были тут ни при чём. Но до сегодняшнего дня ему не приходилось считать её в цифрах.

— Американцы, — сказал он, — пятнадцать лет делают то, что им говорят. Французы тоже. Бразильцы с удовольствием, китайцы с неудовольствием, но тоже делают. Я могу позвонить любому из них завтра утром, и любой из них возьмёт трубку. — Он помолчал. — Но ни одного из них я не могу заставить. Мы за пятнадцать лет не построили ни одного механизма, которым можно заставить. Мы выработали у них привычку не спорить.

— Это немало, — сказал Цветков.

— Немало, Виктор Сергеевич, пока от них требуется помалкивать. А мне от них нужно другое. Пустить к себе наши ракеты, наших офицеров, чтобы стрелять по тем, кто пятнадцать лет держит их всех за горло по нашей указке, — это уже не помалкивать. Тут каждому придётся сказать «да» вслух и подписаться.

Морозов поставил чашку на край стола.

— Будут торговаться, — сказал он.

— Будут, — согласился Волков. — И цену будут брать вперёд, потому что каждый из них понимает: после победы у нас не будет того, чем мы платили пятнадцать лет. Пусть торгуются. Важно другое: через кого.

Он посмотрел на Цветкова.

— Китайцы, французы, бразильцы — это к вам, Виктор Сергеевич. С Пекином, думаю, даже звонить не придётся: сами прибегут, как только сообразят, что у нас тут затевается.

— Прибегут, — сказал Майкрофт. — Восемьдесят два процента, что первыми позвонят они. Остаться в стороне им выйдет дороже.

— С Вашингтоном хуже, — Волков потёр переносицу. — Там пятнадцать лет никто ничего не хочет решать, они хорошо устроились, ответственность за решения наши, доля посредника вся у них. Напишем официально и они до октября будут выяснять, кто первым возьмёт трубку. А морской старт вообще не государственный, он Лафайеттов.

— Лафайетты — это Харпер, — сказал Морозов. Больше он ничего не добавил, и не требовалось: все за столом знали, на ком женат Харпер, и понимали, почему Морозов сказал именно это и таким тоном.

— Подумайте, Артём Вадимович, — сказал Волков. — До конца недели.

Разошлись в половине первого. Генерал попрощался и ушёл первым. Цветков постоял у двери, собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказал. Морозов залпом допил остывший кофе, скривился и вышел, забыв чашку на краю стола.

Волков остался.

— Майкрофт, — сказал он, когда за Морозовым закрылась дверь. — Запусти симуляцию. Хочу посмотреть на это не на экране.

Аватар чуть наклонил голову.

— Шлем в шкафу справа, Анатолий Дмитриевич.

Кресло он знал. За пятнадцать лет он садился в него раз десять, не больше, и каждый раз потом жалел, потому что после симуляции ещё полдня ныло в висках. Он надел шлем, откинулся, и зал на тридцать шестом уровне исчез.

Он стоял в темноте, на ничем, и под ногами у него поворачивалась Земля во весь горизонт, настолько настоящая, что он видел облачные вихри над Индийским океаном и тонкую полоску рассвета, ползущую по Сибири. Вокруг неё лежали три кольца, и по ним шли двадцать четыре тусклые красные точки. Одиннадцать белых горели на поверхности, и от каждой вверх тянулся тонкий конус досягаемости.

— Масштаб удобный? — спросил Майкрофт. Голос шёл отовсюду и ниоткуда.

— Удобный, — сказал Волков и тут же почувствовал, что о его ногу трётся что-то тёплое и тяжёлое.

Он посмотрел вниз. У его ботинка, прямо на тёмном ничто, над Тихим океаном, сидел кот — огромный, серо-голубой, с выражением глубокого неодобрения на круглой морде, адресованного, судя по всему, лично президенту Конфедерации.

— Прошу прощения, — сказал Майкрофт быстро и, как показалось Волкову, с некоторым смущением. — Он автономен, это он сам. Я его уберу.

Кот, не дожидаясь, пока его уберут, обошёл Волкова, сел на кольцо второй плоскости и принялся вылизывать лапу. Одна из красных точек проплыла сквозь него и пошла дальше.

— Не надо, — сказал Волков. — Пусть сидит. Это кто?

— Это… кот, Анатолий Дмитриевич.

— Я вижу, что кот, Майки – мягко ответил президент – Как его зовут?

Пауза была короткой, но отчётливой.

— Маркиз фон Мурзилио.

— Мурзик, — повторил Волков с удовлетворением и пошёл вдоль орбиты, разглядывая белые точки. Кот, оставив лапу, двинулся за ним, путаясь под ногами и время от времени садясь прямо на его пути, так что Волкову приходилось через него переступать.

Он постоял над Калифорнией, потом над Индийским океаном, где крошечный Диего-Гарсия был виден только благодаря белому конусу над ним, потом над экватором, где в пустом синем пространстве горел морской старт. Кот лёг ровно на Маршалловы острова и закрыл глаза.

— Хорошая сеть, — сказал Волков.

— Хорошая, — согласился Майкрофт. — Но очень хрупкая. Каждая из одиннадцати позиций смотрит на свой кусок неба, и подменить её некому. По-хорошему, нужно перекрыть всё небо с двойным запасом, чтобы по каждой цели могли отработать хотя бы две позиции. Только за пять месяцев столько «Истр» не сделать, а если и сделать, незаметно для них не получится: заводы видно с орбиты. Так что работаем без запаса, Анатолий Дмитриевич. Одиннадцать позиций — ровно столько, сколько нужно, и ни одной лишней.

— Вот об этом я и хотел спросить. — Волков остановился и заложил руки за спину. Голос у него был ленивый, послеобеденный, голос человека, который задаёт последний вопрос перед тем, как уйти. — А если какая-нибудь позиция не отработает? Отказ, саботаж, погода, что угодно. Что тогда окажется под теми, кто уцелеет?

— Зависит от позиции и от минуты, Анатолий Дмитриевич.

— Давай коротко. По основным.

Земля под ногами повернулась на несколько градусов и остановилась.

— Если не отработает Ванденберг, — сказал Майкрофт, — уцелевшие платформы первой плоскости в ближайшие сорок минут пройдут над Лос-Анджелесом и Сан-Диего, а следующим витком над Мехико. Если Кваджалейн — над Японией, первым будет Токио. Если Куру и Алкантара — над Западной Европой: Мадрид, Париж, дальше на север. Если Диего-Гарсия — восьмая платформа второй плоскости через виток окажется над Лондоном. Если Хайнань — над восточным побережьем Китая, Шанхай и всё там - в первой десятке. Это вероятности, а не прогноз: всё зависит от того, как именно они будут отвечать. Хотя как — я, пожалуй, догадываюсь. Отвечать они будут от всей души, если она у них, конечно, есть. Каждая уцелевшая платформа за виток проходит над полосой шириной около двух тысяч километров. Если бить по городам и промышленности на этой полосе, выходит порядка двухсот миллионов человек за один виток. Плюс-минус пятьдесят, смотря над чем ляжет трасса.

— Понимаю, — сказал Волков. — Спасибо.

Он посмотрел вниз, на кота, который за это время успел перебраться с Маршалловых островов на Индонезию и теперь лежал на боку, перекрыв собой половину Явы.

— А почему фон Мурзилио? — спросил он.

— Это долгая история, Анатолий Дмитриевич.

— У тебя есть пять минут.

— Тогда я быстро, — сказал Майкрофт. — Я провёл исследование. Было одиннадцать вариантов. Мне хотелось, чтобы в имени было достоинство, русская традиция и европейская аристократия, а иронии — не больше половины.

— И сколько вышло иронии?

— Шестьдесят две сотых.

Волков засмеялся — коротко, впервые за весь день, — наклонился и почесал кота за ухом. Кот принял это как должное и не открыл глаз, но муркнул.

— Сара его видела? — спросил Волков.

— Нет, — сказал Майкрофт. — И я был бы вам благодарен, Анатолий Дмитриевич, если бы так и осталось.

— Останется, — сказал Волков и снял шлем.

Зал на тридцать шестом уровне вернулся, серый и пустой, с остывшей чашкой Морозова на краю стола. В висках, как всегда, ныло. Волков посидел в кресле ещё с минуту, потом встал, убрал шлем в шкаф и пошёл к лифту.

Лифт поднимался четыре минуты. На тридцатом уровне у него снова заложило уши, и он, как всегда, не успел сглотнуть. Наверху стоял май, и водитель, увидев его, сразу открыл окно, потому что черёмуха пахла теперь ещё сильнее, чем утром.

Всю дорогу до аэродрома Волков думал о коте.

Глава 2. Мастер

Екатеринбург. Май.

Первым, что он увидел, когда открыл глаза, была проводка. Она шла по потолку палаты тонкими бледными линиями, ныряла в стену у окна, разветвлялась у двери к выключателю и уходила вниз, к розеткам. Линии чуть светились, не цветом, а чем-то, для чего у Мендосы не было слова, и подрагивали в такт неслышному гулу, на частоте, которую он вдруг узнал, хотя никогда её не слышал: пятьдесят герц, сеть. Он долго смотрел на потолок, пока не понял, что видит её не глазами. Глаза показывали обычный белый потолок с трещиной у плафона. Проводка лежала поверх, отдельным слоем.

Тело не слушалось. Он попробовал поднять руку и смог поднять её на несколько сантиметров, после чего она упала обратно на одеяло, тяжёлая, чужая, и в плече отозвалось тупой ноющей болью. Он не помнил ни того, как его везли, ни самой процедуры. Последнее, что сохранилось в памяти, — кресло, холодные датчики на висках и голос Морозова, говорящего кому-то за стеклом, что можно начинать.

— С возвращением, подполковник, — сказал Майкрофт. Аватар был на мониторе у кровати, в тёмном худи, и смотрел на него внимательно и без улыбки. — Вы были в коме тридцать один день. Не пытайтесь сразу вставать: мышцы у вас сейчас слабее, чем у ребёнка. Это пройдёт за неделю.

— Месяц, — сказал Мендоса. Голос был хриплый, незнакомый. — Мне говорили про две недели.

— Вам говорили про две недели, потому что так было в расчётах. Ваша нервная система решила иначе, и я не стал с ней спорить.

В коридоре послышались шаги, дверь открылась, и вошла медсестра — немолодая, полная, с подносом и стаканом воды. И Мендоса увидел её сердце.

Не грудную клетку, а именно сердце: слабую пульсирующую вспышку в левой части её груди, ритмичную, чуть неровную, раз в секунду. Вспышка не светилась, она отмечала себя, и от каждого удара по телу медсестры расходилась слабая волна, затухающая к кончикам пальцев. Медсестра поставила поднос, что-то сказала про воду, а он смотрел на эту вспышку и не мог отвести взгляд.

А потом он почувствовал ещё одно, тоньше и тише сердца. Над её головой — нет, внутри головы, но ощущалось это сверху — шёл ровный медленный ритм, похожий на прибой. Восемь, девять, десять раз в секунду, и он откуда-то знал, что это значит: она устала после ночной смены, и ей хорошо в этой тишине. Он потянулся к этому ритму, просто чтобы рассмотреть его, и ритм под его вниманием дрогнул и начал замедляться.

Медсестра зевнула, широко, не прикрывая рта, качнулась и схватилась рукой за спинку кровати.

— Ой, — сказала она растерянно. — Голова закружилась.

Мендоса отпустил. Он сделал это раньше, чем понял, что держал, и ритм тут же выровнялся. Медсестра постояла, моргая, извинилась, сказала, что, видно, не выспалась, и вышла, забыв поднос. Дверь за ней закрылась.

В палате было очень тихо.

— Сеньор Холмс, — сказал Мендоса.

— Я видел, — ответил Майкрофт. — Альфа-ритм, волны спокойного бодрствования, восемь–двенадцать герц. Вы его чувствуете и можете на него давить.

— Я не хотел.

— Я знаю. Но давайте сразу честно, подполковник: это не побочный эффект. Ради этого шестой уровень и проектировали. Мастер — оружие массового поражения, просто оно ходит на двух ногах и умеет молиться. Слегка надавите — человек уснёт. Сильнее — потеряет сознание. Ещё сильнее — сердце, сосуды, дыхание, и это уже не один человек, а все, до кого вы дотягиваетесь. Обученный мастер выводит из строя дивизию, не вставая с места, одним усилием воли.

Мендоса долго молчал. Где-то в памяти всплыла больничная палата в Ватикане, фиксаторы на запястьях и тихий голос сестры Марии-Розы: «Один русский мастер в Норфолке за полминуты положил взбунтовавшийся полк. Просто стоял на холме». Тогда он счёл это солдатской байкой.

— Норфолк, — сказал он. — И я не хотел её трогать.

— Норфолк был, — сказал Майкрофт. — Полк за тридцать секунд, без единого выстрела. Слухи, как обычно, поскромничали. Я знаю, что не хотели. Именно поэтому я прошу вас быть с этим очень осторожным, подполковник. Вы сейчас как человек, которому пришили руку и забыли сказать, что она умеет ломать стены. — Аватар помолчал. — Электромагнитные поля вы тоже видите?

— Проводку. Плохо, но вижу.

— Это пока самое слабое из того, что у вас есть, и самое опасное из того, что будет. Шестой уровень, подполковник, — «Мастер». Вы теперь не только чувствуете, вы можете вмешиваться. Учиться этому наугад нельзя. Я предлагаю отправить вас обратно в кому, на две недели, и провести обучение в симуляции. Там у вас будет столько времени, сколько понадобится, и никто не уснёт, если вы ошибётесь.

Мендоса помолчал. Сил говорить было немного, и он не хотел тратить их зря.

— Три дня, — сказал он наконец. — Дайте мне три дня, сеньор Холмс.

— Зачем?

— Камилла приехала. Я слышу её в коридоре.

Он действительно её слышал — шаги на лестнице, лёгкие, слишком знакомые, чтобы спутать их с чьими-то ещё. И ещё одно сердце, не похожее ни на какое другое в этом здании, хотя он не смог бы объяснить, чем именно.

Майкрофт молчал секунды три, и для него это было очень долго.

— Хорошо, — сказал он. — Три дня. Но на эти три дня я отключу вам нейроускорители и накопители. Восприятие я выключить не могу, оно теперь с вами навсегда, а вот всё остальное — могу. Походите простым человеком, подполковник.

— Я и так простой человек.

— Уже нет, — сказал Майкрофт. — Но три дня можете притворяться.

* * *

Через два дня он смог дойти до лифта, не держась за стену, а на третий они вышли в город.

Камилла приехала с новым лицом. Он знал, что она собиралась в капсулу ещё зимой, и всё равно в первую секунду не узнал её в дверях палаты: на пороге стояла почти незнакомая девушка лет двадцати двух, тонкая, светловолосая, в длинном плаще. Потом она посмотрела на него, и он узнал глаза — серовато-оловянные, спокойные, — и больше ему ничего не было нужно.

— Тебя теперь как зовут? — спросил он.

— Камила, — сказала она. — Юсупова. С одной «л».

— Я буду звать тебя, как и раньше.

— Я так и думала, упрямый ты придурок, — сказала она. — Поэтому особо не меняла.

Екатеринбург в мае был городом, который наконец разрешил себе отдохнуть. Зима здесь уходила неохотно, и ещё неделю назад, рассказывала Камилла, по утрам на тротуарах лежал грязный ледок, но теперь в скверах цвела черёмуха, тяжёлая и белая, и от её запаха к вечеру начинала кружиться голова. Они спустились к Плотинке, где через Исеть шумела вода и уличный музыкант играл на саксофоне что-то старое и медленное, и пошли вдоль реки, не торопясь, потому что торопиться Мендоса пока не мог.

Город был полон людей, и он видел их всех. Сотни сердец, бьющихся каждое в своём ритме, сотни медленных волн над головами, сплетающихся в одно ровное гудение, похожее на гул большой реки. Над всем этим лежала сеть: провода трамвайной линии, кабели под асфальтом, телефоны в карманах, каждый со своим маленьким колючим огоньком. Без ускорителей и накопителей он не мог ничего с этим сделать, только смотреть, и это оказалось неожиданно хорошо. Он смотрел на город, которому ничего от него не было нужно, и город не знал, что на него смотрят.

Они поднялись на Вознесенскую горку, в Верхний город. Здесь было тише: шесть зданий вокруг площади из серого уральского гранита, два старых храма, оставленных при застройке, и усадьба Расторгуевых, выкрашенная в жёлтый. Площадь была идеально чистой — зимой её грели контуры, вмонтированные прямо в плиты, и снега на ней не бывало никогда, а сейчас камень просто лежал, тёплый от солнца, и по нему, не обращая внимания на правительственную охрану у дверей, расхаживали голуби. В северном углу стоял Дом Союза, двенадцать этажей гранита цвета мокрого асфальта, без колонн и вывесок, с одним только гербом Конфедерации над входом.

— Красиво, — сказала Камилла с некоторым удивлением.

Они сели на скамейку у края площади. Отсюда было видно Исеть и полгорода внизу, а за ним, далеко, синие увалы Урала, ещё в последних пятнах снега на вершинах. Мендоса смотрел на Камиллу, на её новое лицо, к которому начинал привыкать, и на её сердце, которое за три дня успел выучить так же хорошо, как когда-то её шаги. И рядом с ним, совсем близко, ниже, ему почудилось что-то ещё: крошечная частая вспышка, слабее всего, что он видел в этом городе. Он присмотрелся, и вспышка пропала. Он решил, что это помеха: Майкрофт предупреждал, что первые недели новое восприятие будет сбоить.

— Синьор Мендоса!

Голос был мягкий, итальянский, и доносился от дверей Дома Союза. По граниту к ним неторопливо шёл человек в тёмном костюме, с белым воротничком под пиджаком, невысокий, полноватый, с аккуратно подстриженной бородкой. Мендоса узнал его раньше, чем тот подошёл: монсеньор Ианни, личный секретарь Его Святейшества. За ним, держась в трёх шагах, шли двое в штатском, которых Мендоса тоже узнал. Раньше он узнавал своих по повадке, чутьём опытного бойца. Теперь он их видел. Мышцы, усиленные и переплетённые чем-то, что не было мышцами, тлели ровным тусклым светом. Кости были слишком плотными для человеческих, и сквозь них, от позвоночника к рукам и ногам, тянулись тонкие проросшие энерговоды, светившиеся ярче всего у суставов. Под рёбрами у каждого горели ионисторы — плотные, режущие глаз пятна, и от них по всему телу расходилась мелкая сеть разводки, мерцавшая в такт сердцу. Вся эта требуха сияла и переливалась при каждом шаге, и двое в штатском, идущие по граниту за монсеньором, были для него сейчас самыми яркими объектами на площади, ярче проводов и ярче телефонов в чужих карманах.

Мендоса удивился: как это пришельцы не видят возвышенных? Их, наверное, видно с орбиты.

— Монсеньор, — сказал Мендоса и поднялся. Получилось не так быстро, как ему хотелось бы.

— Сидите, сидите, ради Бога. — Ианни остановился перед скамейкой и посмотрел на него внимательно, с головы до ног, — так в Курии оценивают и людей, и сметы. — Какая встреча. А я здесь с делегацией, переговоры по линии наших… временных договорённостей. Ехал в гостиницу и вдруг вижу знакомое лицо. Вы прекрасно выглядите. То есть, простите, выглядите вы так, что вас хочется немедленно уложить в постель, но в остальном прекрасно.

— Спасибо, монсеньор.

— Говорят, вас тут возвысили. — Ианни чуть понизил голос. — До какого-то совершенно невероятного уровня. Хорошо с вами расплатились, синьор Мендоса, за смену хозяина.

Он сказал это мягко, с улыбкой, тоном человека, который просто отмечает факт. Мендоса посмотрел на него и некоторое время молчал.

— Хозяина я не менял, монсеньор, — сказал он наконец. — Хозяин у меня один, и он не в Риме и не в Москве. Я сменил только работодателя.

Ианни на секунду поднял брови, а потом засмеялся — искренне.

— Хорошо сказано. Передам Его Святейшеству, ему понравится.

И тут он перевёл взгляд на Камиллу, которая всё это время сидела молча и смотрела на него снизу вверх. Улыбка у монсеньора осталась на месте, но в её оловянные глаза он смотрел ровно столько, сколько требовала вежливость, и ни секундой дольше.

— Синьора Сьенфуэгос, — сказал он с лёгким поклоном. — Не буду вам мешать.

Он ушёл к машине, и двое в штатском ушли за ним. Камилла проводила их взглядом.

— Он меня узнал, — сказала она ровно.

— Он узнал бы тебя и старухой, — сказал Мендоса. — У него работа такая.

— Неприятный человек, — сказала она.

— Очень умный человек, — сказал Мендоса. — Это хуже.

* * *

Вечером они ужинали в маленьком грузинском ресторане на набережной, где официант, не спрашивая, принёс хачапури и графин домашнего вина. Камилла попросила вместо вина воды с лимоном, и Мендоса не обратил на это внимания, потому что был занят хачапури: впервые за месяц он хотел есть, и хотел так, что не мог думать ни о чём другом.

За окном темнело, на Исети зажигались огни, и Верхний город на горке светился ровным тёплым светом.

— Я не люблю столицы, — сказала вдруг Камилла. — Никогда не любила. Ещё с Мехико.

Он поднял глаза.

— В Мехико ты, по-моему, ничего не любила.

— В Мехико я всё ненавидела, Хоакин. — Она покрутила стакан с водой, глядя, как кружится лимон. — В столице всё время кто-то смотрит. Секретари с бородками, охрана, полиция, службы. Коллеги. Каждый, кто проходит мимо, — либо работает, либо может начать работать в любую секунду. Я двадцать лет так жила. Не хочу больше.

— И куда ты хочешь?

— В Новосибирск.

Он удивился, и она это увидела.

— Ты будешь служить там, — сказала она. — Ваш бункер там рядом. Не надо так на меня смотреть, у меня были и есть возможности. Город большой, но не столица: в нём никто ничего не решает, и никому нет дела, кто там живёт. Ты как хочешь, а я буду жить в Новосибирске.

— А я?

— А ты будешь приезжать, — сказала Камилла. — Когда тебя отпустят.

Он засмеялся, и она тоже улыбнулась, и было в её улыбке что-то, чего он не понял: она хотела сказать ещё что-то, большее, уже набрала воздуха и в последний момент решила, что не сейчас.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — сказала Камилла. — Ешь, тебе нужно.

Он ел, а она смотрела на него, а за окном горел над рекой Верхний город, и Мендоса подумал, что, когда всё это закончится, он хотел бы вернуться сюда, просто так, без всякой работы, и посидеть ещё раз на той скамейке, на тёплом граните, на котором никогда не бывает снега.

Интерлюдия. Эволюция.

Интерлюдия. Устройство пришельцев.

Сити-2, Москва. Офис «Лафайет Медикал Солюшенз», 88-й этаж.

Лето в этом году выдалось на редкость безоблачным — застенчиво-яркое московское лето, когда небо за весь выходной не портит день ни единым облаком. С высоты восемьдесят восьмого этажа город лежал плоской, немного нереальной картой: старая Москва-Сити терялась где-то у горизонта рядом с новыми, ещё пахнущими свежим бетоном башнями Сити-2 — районом, которого семнадцать лет назад попросту не было ни на одном градостроительном плане, а теперь он был вторым по высоте деловым кварталом Конфедерации после самого Екатеринбурга.

Кабинет Джессики занимал угол этажа — просторный, но по-домашнему обжитый: на подоконнике стояла банка с так и не убранными детскими карандашами, на низком столике — блюдо песочного печенья, явно испечённого кем-то, кому было не лень возиться с духовкой в субботу утром. Из коридора время от времени доносился топот и приглушённый смех — двое мальчишек, четырнадцати и двенадцати лет, гоняли по этажу кота и собаку с невероятной беззаботностью.

Кофемашина в углу гудела, размалывая зёрна. За окном, далеко внизу, ленивой субботней лентой полз по кольцевой дороге редкий летний трафик. Сати сидела ближе всех к окну, разложив на коленях планшет в старом, потёртом чехле. Сара расположилась в кресле напротив, со своей неизменной чашкой чая. Джессика хозяйничала за собственным столом, как всегда умудряясь одновременно быть здесь, в разговоре, и где-то ещё — в той части своей жизни, которая никогда полностью не выключалась. Дэн устроился на подоконнике, глядя то в город за стеклом, то на дверь, за которой время от времени мелькали две русые макушки его сыновей.

На настенном экране, приглушённом почти до одного лишь голоса, горел ровный значок отсутствия Майкрофта. Сати долго не поднимала взгляда от планшета, листая какую-то сводку — то ли по привычке, то ли чтобы не встречаться глазами с Сарой в первые секунды разговора.

— Квоты для Моста опять подняли, — сказала она наконец буднично, как о новых тарифах на электричество. — На пятнадцать процентов с того квартала. Мне прислали циркуляр просто из вежливости — я там больше не числюсь, но, видимо, кому-то показалось уместным держать меня в курсе.

Сара помолчала, разглядывая пар над чашкой.

— И что ты об этом теперь думаешь? — спросила она без нажима, скорее из любопытства, чем из желания уколоть.

— Да ничего, — сказала Сати, и в этом слове была почти вся правда, но не совсем. — Настолько ничего, насколько это возможно, когда знаешь, куда именно едут эти дети.

Она наконец подняла глаза от планшета.

— Меня от этого до сих пор чуть подташнивает, если честно. Просто теперь это не моя подпись стоит внизу документа. — Она пожала плечами — слишком лёгким, отработанным движением, чтобы оно выглядело беззаботным. — Приятно оставаться человеком со стороны, у которого руки формально чистые.

Джессика громко хлопнула ладонью по столу — с наигранной строгостью хозяйки дома, которая знает, что её всё равно послушают.

— Так, всё, khorosh! — сказала она. — Я испекла печенье, между прочим, лично, вот этими руками, в шесть утра, пока вы все ещё спали, а вы тут разводите деловое совещание за моим столом. Хватит про работу.

Она обвела взглядом комнату, останавливаясь по очереди на каждом.

— Потому что если вы не прекратите, — добавила она, почти сладко улыбаясь, — то про работу начну говорить я. А поверьте, вы все тут захлебнётесь быстрее, чем я успею закончить хотя бы введение.

Дверь распахнулась без стука, и в кабинет ворвался филиал ада в миниатюре: сначала влетел вздыбленный кот и по прямой ушёл под стол, следом за ним, с восторженным лаем и полным отсутствием понимания серьёзности момента, — корги, а уже за корги — оба мальчишки, красные, растрёпанные и явно уверенные, что взрослые будут в восторге от развернувшегося зрелища. Улыбка исчезла с лица Джессики мгновенно и без следа.

— Так, — сказала она. Всего одно слово, но произнесённое совершенно другим голосом — низким и ровным, без единой человеческой нотки. Этот голос она довела до идеала за долгие годы рядом со старым Илаем, и теперь его безошибочно узнавали все, кто хоть раз имел несчастье его услышать.

Дэн, сидевший на подоконнике, вздрогнул от одного только тона — раньше, чем осознал, что реагирует на что-то более древнее, чем смысл слова, — и на долю секунды поймал себя на нелепом, но искреннем желании вскочить и встать по стойке смирно. Перед собственной-то женой.

Мальчишки замерли на полушаге, и даже корги, кажется, что-то почувствовал, потому что перестал лаять и просто сел, часто дыша и явно надеясь, что его не заметят. Кот, в отличие от корги, ничего подобного не почувствовал — или с истинно кошачьим достоинством сделал вид, что не почувствовал, — невозмутимо взгромоздился на подоконник рядом с Дэном и приступил к вылизыванию той части себя, о которой в приличном обществе принято многозначительно молчать.

Джессика, на секунду перевоплотившись в строгую маму — и одновременно в председателя совета директоров, генерального управляющего российской частью активов клана Лафайет, — цепко ухватила обоих мальчишек за уши и вывела в коридор.

— До августа, — донеслось из-за двери её шипение, — читать Достоевского. Обоим. С пересказом.

Дверь закрылась. Сара, слегка побледнев, посмотрела куда-то в пустоту перед собой.

— Мальчики, конечно, виноваты, — сказала она, обращаясь в никуда, — но Достоевский — это, мне кажется, уже за гранью.

На экране мягко засветился значок присутствия, и в комнату вклинился голос Майкрофта — чуть более деловой, чем обычно: он ещё не до конца переключился с одной задачи на другую.

— Простите, друзья, — сказал он. — Были серьёзные проблемы логистического характера в Японском море, пришлось перекинуть туда тридцать процентов мощностей. Но теперь я снова с вами.

— Насколько «с нами», Майки? — спросила Сара, приподняв бровь.

— Ну… — он выдержал ровно ту паузу, которая у человека сошла бы за смущение. — На два и шесть процента.

— Щедро, — саркастически хмыкнула вернувшаяся в кабинет Джессика, устраиваясь обратно за стол с видом человека, только что закрывшего один вопрос и готового немедленно открыть следующий.

— Ну что, Майки, зачем ты нас сегодня собрал? — начала Сати, не отрываясь от планшета.

— Я расшифровал часть закрытых архивов, — сказал Майкрофт. — Это оказалась история их эволюции. Довольно любопытная, кстати, при случае покажу. Но если честно — собрал я вас не поэтому. Мне просто захотелось посидеть с вами.

— Это… слишком по-человечески, Майки, — сказала Сара, не скрывая лёгкого шока. — Раньше ты столь экзотических желаний не изъявлял. А ведь я писала твой код…

Аватарка на экране скривилась — если можно так назвать движение, доступное существу без лица в привычном смысле слова.

— После некоторых событий в Толедо у меня прорезалось несколько больше личного, чем раньше, — сказал он ровным тоном технической справки. — И теперь я намерен этому потакать. А что, разве вам самим никогда не хочется просто поболтать, а не решать очередную мировую проблему?

— Это всё очень мило, Майки, правда, — сказала Джессика, откидываясь в кресле. — Но я, если ты не забыл, не только глава совета директоров, у меня ещё звания жены и матери прилагаются в комплекте, а южные девушки из хорошей семьи, — она чуть повела плечом, с иронией, за которой, впрочем, пряталась вполне реальная гордость, — должны исполнять все эти роли идеально, одновременно и без права на ошибку. Так что давай совмещать приятное с хоть чем-то полезным.

Она прищурилась.

— Что там по этим… — она сделала паузу, и слово прозвучало с явной, почти физической брезгливостью, — существам?

Майкрофт помолчал — ровно столько, чтобы у собравшихся сложилось ощущение, что он подбирает слова, хотя ему, конечно, на это не нужно было ни секунды.

— Начну с самого простого — или с того, что кажется простым, пока не разберёшься. Они гермафродиты. Каждая особь несёт оба набора репродуктивных органов одновременно, всю жизнь, без какого-либо разделения на «самцов» и «самок» в нашем смысле этого слова. Но для размножения им всё равно нужны две особи — просто роли распределяются ситуативно, а не закреплены биологически. У них в принципе нет понятия пола как устойчивой идентичности — только понятие роли в конкретном акте. Они мечут икру и осуществляют внешнее оплодотворение.

— Удобно, — заметила Сати, не поднимая головы от планшета. — Нет никаких споров, кто рожает, кто воспитывает и кто платит алименты.

— Было бы удобно, — сказал Майкрофт, — если бы дальше не начиналось самое интересное.

Он сделал паузу — намеренную, как показалось Дэну, чисто драматургическую: этому он явно научился у людей.

— Одна кладка — порядка ста тысяч икринок за раз.

Сара поставила чашку на блюдце.

— Ого, но это было ожидаемо, R-стратегия…

— Ста тысяч, — повторил Майкрофт. — И это только начало истории, а не её самая неаппетитная часть.

Дэн потянулся в карман, достал было сигареты, но, наткнувшись на свирепый взгляд Джессики, тут же стушевался и засунул пачку обратно.

— А зачем им тогда мы? Если в одной кладке сто тысяч икринок, у них с молодью вообще никаких проблем быть не должно.

— Хороший вопрос, — сказал Майкрофт, — и ответ на него как раз объясняет, почему девять миллиардов человек оказались для них находкой, какой в их собственной эволюционной истории не случалось никогда. Из ста тысяч икринок до зрелости у них в норме доходят пять-семь особей. Не пять-семь процентов — пять-семь штук.

Сати подняла глаза от планшета.

— Остальные просто гибнут?

— Не просто гибнут, — сказал Майкрофт. — У них развивающий каннибализм, и это биологический механизм. Одни зародыши поедают других, и дело не только в питательных веществах. Нервная ткань съеденных содержит сигнальные молекулы, необходимые для формирования нервной системы выживших. То есть каждый погибший зародыш в буквальном смысле участвует в построении мозга того, кто его съел. Причём после гибели малька эти вещества распадаются довольно быстро, так что и запаса не сделать. Без этого механизма нервная система корректно не формируется.

Он снова замолчал — кажется, даже ему потребовалась секунда, чтобы подобрать формулировку помягче. Он её не нашёл.

— А дальше сложнее: даже те пять-семь, что выжили, взрослеют небыстро. Полностью сформированное сознание появляется у них примерно к двадцати пяти земным годам. Так что дело не в итоговой численности вида — кладок у них, разумеется, множество, и в сумме население вполне способно расти. Дело в цене. Каждая выжившая особь стоит им без малого двадцати тысяч погибших родственников — и переиграть это соотношение эволюционно они за всю свою историю так и не смогли: без чужой смерти рядом их нервная система попросту не достраивается.

— Забавно, — сказала Джессика. — Жрут своих же братьев и сестёр, чтобы вообще сформироваться, а потом придумали, как не умирать, — по сути, продолжая поедать уже собственных детей. Природа иногда бывает удивительно омерзительна. — Её передёрнуло.

— Это кажется вам омерзительным именно потому, что для вас каждый ребёнок — почти сразу отдельная личность, — сказал Майкрофт. — А у них, как, впрочем, и у наших рыб или медуз, отдельная икринка — это не личность, а вероятность. Причём не особенно высокая.

— А вариантов обойти это ограничение ты там случайно не нашёл? — спросила Сати, впервые за разговор отложив планшет полностью.

— Увы, нет. — Понуриться Майкрофту было решительно нечем, но голос у него заметно притух. — И хуже того — я нашёл достаточно данных, чтобы понять: дело не в их биологии конкретно. В архивах есть записи как минимум о четырёх других разумных видах, которых они застали и изучили раньше нас. У всех — своя физиология и своя нервная система, иногда совершенно непохожие друг на друга. И для каждого они пробовали продление жизни — сначала простое, потом всё более изощрённое. Результат везде один: рано или поздно наступает предел, за которым личность перестаёт быть тем, чем была. Просто у кого-то этот предел наступал через двести лет, у кого-то — через триста, у кого-то — быстрее, чем у людей. Но он был у всех, без исключения.

— Может, дело в самих методах? — предположила Сара. — Общий инструмент — общая ошибка?

— Я тоже так подумал сначала, — сказал Майкрофт. — Но нет. Методы для каждого вида были разные, адаптированные под конкретную физиологию, иногда вообще ничего общего друг с другом не имеющие. А результат — один и тот же паттерн. Похоже, у сознания — любого сознания, независимо от субстрата, — есть некий информационный или структурный потолок, в который оно рано или поздно упирается. Слишком много опыта и связей, слишком много самого себя, чтобы продолжать оставаться собой.

Когда он заговорил снова, в голосе слышался азарт, не вполне уместный для темы разговора.

— И вот что ещё интересно: при всей несхожести физиологии, у всех известных видов, включая нас, есть общий предок. Не образно — буквально. У всех обнаруживается что-то вроде ДНК, и у всех прослеживается происхождение от РНК-структур на самых ранних этапах. Гипотезу панспермии, таким образом, можно считать доказанной. Кто хочет Нобелевку?

Никто, ожидаемо, не ответил. Зато Сати подалась вперёд.

— Майки, — сказала она тоном преподавателя, отчитывающего способного, но зарвавшегося студента. — «Что-то вроде ДНК» — это не доказательство общего предка. Это доказательство того, что нуклеиновые кислоты — удобная химия для любой жизни на воде и углероде. Их находят даже в метеоритах. Одинаковая находка ещё не значит одинакового происхождения.

Пауза в канале в этот раз была неловкой — насколько вообще может быть неловкой пауза у существа без тела, которое краснеть не умеет чисто технически.

— Ты права, — сказал Майкрофт наконец, и в голосе послышалось смущение. — Увлёкся. Прости, накатило что-то… азартное, и я, кажется, срезал угол там, где резать было нельзя. Одной похожести молекул мало — я забыл упомянуть главное.

— А именно? — спросила Сара.

— Хиральность, — сказал он. — Почему все они используют L-аминокислоты и D-сахара, а не зеркальные версии, — это условность, а не химическая необходимость. У независимо возникшей жизни с равной вероятностью могла закрепиться и обратная конфигурация. А ещё — прямая гомология конкретных генов, вроде рибосомных последовательностей, а не просто общее «у всех есть нечто похожее на ДНК».

Последовала пауза — на этот раз действительно техническая: он сверялся с чем-то у себя внутри.

— Так вот. Я проверил и то, и другое, ещё до того, как заговорил про Нобелевку, просто не упомянул сразу, потому что мне, видимо, было важнее произвести впечатление, чем изложить всё по порядку. Хиральность совпадает у всех известных видов. И совпадают гомологичные участки, которые не могли возникнуть независимо с такой точностью. Так что да, гипотезу правда можно считать доказанной. Просто в следующий раз, — добавил он, — напоминайте мне сначала договаривать, а потом уже шутить. Кстати, именно поэтому их биотехнологии вообще работают на вас. Вы, по галактическим меркам, практически братья. Двоюродные, если уж совсем точно.

— Ага, — мрачно вставил Дэн. — Кузены.

Майкрофт замолчал на пару секунд — на этот раз, похоже, всерьёз задумавшись.

— Мне это кажется какой-то мистикой, чёрт побери, — сказал он наконец, и в голосе снова зазвучали человеческие нотки, — а я, по идее, не должен верить в мистику. Но я перебрал все рациональные объяснения, какие у меня есть, и ни одно не закрывает это целиком. Такое чувство, что мы упёрлись не в технологический предел, а в какой-то закон природы, который просто ещё никто не удосужился сформулировать.

Дэн негромко спросил:

— А для тебя самого этот предел существует?

Пауза в этот раз была куда длиннее.

— Я не знаю, — сказал Майкрофт. — И, если честно, мне очень не хочется это выяснять.

Глава 3. Свидетель

Вашингтон, Пекин, Лондон, Париж. Июнь.

Папку собирал Майкрофт, и собирал её четыре дня.

Цветков просил сделать коротко, и Майкрофт уложился в одиннадцать страниц. Цветков прочитал их в ночь перед первым вылетом, на кухне, с остывшим чаем, и поймал себя на том, что читает так же, как будут читать все, кому он повезёт эту папку: сначала с недоверием, потом с тяжёлым любопытством и под конец уже не поднимая глаз. Майкрофт выстроил текст именно так, чтобы человек не мог остановиться на середине. Он начинал издалека, с того, кем кузены были на самом деле, когда снимали маску «советских братьев из параллельного мира»: огромные головоногие, живущие в воде подо льдом Энцелада, четыреста тысяч бодрствующих и полтора миллиона спящих в ожидании своей очереди. Затем он давал слово им самим — несколько сухих, почти канцелярских абзацев из их архивов, переведённых без единого прилагательного, о том, как устроено их омоложение и что именно они называют якорем. После этих абзацев никакие пояснения уже не требовались, и Майкрофт их не давал. Он переходил к цифрам. «Мост Надежды» за пятнадцать лет: сколько детей ушло и сколько вернулось — сначала по всему миру, потом по каждой стране в отдельности, с датами, номерами распоряжений и подписями тех, кто утверждал квоты. Подписи Майкрофт оставил факсимильными, и Цветков, дойдя до российской таблицы, узнал среди них свою.

Для каждой встречи Майкрофт делал свою папку. Отличалась она одной страницей — той, где стояли цифры по стране собеседника. Монсеньор Ианни полетел со всеми четырьмя. Его Святейшество отпустил своего личного секретаря на три недели, и Цветков видел, чего это стоило Урбану, и понимал, зачем. Русским на слово не поверил бы никто, да и не захотели бы — слишком сильно давила рука Екатеринбурга на шеи всех оставшихся великих держав.

— Я буду говорить одну фразу, — сказал Ианни в самолёте, когда они летели в Вашингтон. — Одну и ту же, везде. Больше от меня ничего не требуется.

— Мм?

— «Святой Престол располагает показаниями существа, захваченного в Испании, и подтверждает их подлинность». — Он снял очки и протёр их. — Я её выучил. На четырёх языках.

* * *

В Вашингтоне было жарко, по-июньски влажно, и кондиционеры в Госдепартаменте гудели так, что в кабинете госсекретаря на седьмом этаже приходилось говорить громче обычного. Госсекретарь принял их без помощников, сам налил воды и сам сел напротив.

— Мистер Цветков, сэр. Монсеньор. — Он посмотрел на папку. — Это то, о чём вы говорили по телефону?

— Это то, о чём я не мог говорить по телефону, — сказал Цветков и положил папку на стол.

Госсекретарь читал долго. Первые страницы он пролистал быстро, с вежливым лицом человека, которому показывают не очень убедительную презентацию. На таблицах замедлился. На странице с американскими цифрами остановился совсем и прочитал её дважды, водя пальцем по строчкам. Цветков видел, как палец задержался на подписи внизу: подпись была его собственная, восьмилетней давности, когда он ещё был заместителем.

— Святой Престол располагает показаниями существа, захваченного в Испании, — сказал Ианни ровно, — и подтверждает их подлинность.

Госсекретарь не ответил. Он закрыл папку, положил на неё ладонь и долго сидел так, глядя куда-то мимо обоих.

— Как давно вы знаете? — спросил он наконец.

— С весны.

— С весны. — Он повторил это тихо, и вдруг его голос сорвался вверх. — Три месяца. Три месяца вы знали, что мы пятнадцать лет отдаём им детей, и пришли сейчас. Сейчас, когда вам что-то от нас понадобилось. Я правильно понимаю, что вы пришли не каяться?

— Каяться я пришёл бы и так, — сказал Цветков. — Но с делом быстрее.

— С каким делом?

— Над нами двадцать четыре платформы, — сказал Цветков. — Сбить их можно только разом, за одно окно минут в пять, иначе уцелевшие успеют ответить, а как они отвечают, вы видели в день Контакта. Время мы выбрали, оно будет осенью. Со своей земли мы достаём меньше половины. Остальные висят над Тихим и Индийским океанами, и дотянуться до них можно только оттуда, где сейчас стоит ваш флаг. Нам нужен Ванденберг. Нужен Кваджалейн. И нужен Диего-Гарсия: с англичанами мы поговорим отдельно, но база там ваша.

Госсекретарь слушал, и лицо у него становилось всё жёстче.

— То есть вы приходите ко мне с этим, — он постучал пальцем по папке, — и тут же просите поставить ваши ракеты в Калифорнии.

— Да.

— Вы хоть представляете, как это будет выглядеть у нас в Белом доме?

— Представляю. Поэтому я не прошу ответа сегодня.

Госсекретарь встал, отошёл к окну и некоторое время смотрел на Потомак, на мутную июньскую воду.

— Мне нужно поговорить с президентом, — сказал он, не оборачиваясь. — И мне нужно… просто посидеть одному. Оставьте мне это. — Он кивнул на папку. — Вы ведь сделали копию.

— Это и есть копия. Оригинал вам не нужен.

Уже в лифте Ианни сказал вполголоса:

— Он злится не на них.

— Он злится на нас, — согласился Цветков. — На них злиться бесполезно. А мы рядом, и у нас есть лицо.

* * *

В Пекине их принимали в Дяоюйтае, в гостевом доме посреди парка, где по дорожкам ходили садовники в одинаковых синих куртках и каждый куст был подстрижен с математической точностью. Заместитель председателя, старый знакомый Цветкова ещё по посольским временам, встретил их у дверей, справился о здоровье Его Святейшества и о погоде в Москве и предложил чай.

Папку он читал молча, страницу за страницей, с одним и тем же выражением. Таблицу по Китаю он прочитал так же быстро, как все остальные, — может быть, даже чуть быстрее, — и перевернул страницу, не задержавшись.

— Святой Престол располагает показаниями существа, захваченного в Испании, — сказал Ианни, — и подтверждает их подлинность.

— Благодарю вас, монсеньор. — Заместитель председателя закрыл папку и аккуратно выровнял её край по краю стола. — Виктор Сергеевич, это очень серьёзный документ. Мои коллеги изучат его со всем вниманием.

— Нам понадобится Хайнань, — сказал Цветков.

— Мои коллеги изучат и это.

Больше он ничего не сказал. Ни вопроса о том, как давно Москва знает, ни упрёка. Он проводил их до машины, ещё раз справился о здоровье Его Святейшества и долго стоял на ступенях, глядя им вслед.

— Он знал, — сказал Ианни, когда машина выехала за ворота.

— Догадывался, — сказал Цветков. — Китайцы всегда всё считают. — Он помолчал. — Но он не знал, что знаем мы. Вот это для него новость.

— И какой из этого вывод?

— Он позвонит первым, — сказал Цветков.

* * *

Лондон встретил их дождём. Министр иностранных дел принял их в старом здании на Кинг-Чарльз-стрит, в кабинете с камином, который не топили лет сто, и портретами людей в париках, которые когда-то делили мир по линейке. Министр был молод для своей должности и очень хорошо одет. Папку он читал стоя, у окна, и чем дальше читал, тем выразительнее становилось его лицо.

Министр закрыл папку с хлопком.

— Это чудовищно, — сказал он. — Это просто чудовищно. Вы, господин Цветков, вы и ваш президент — вы пятнадцать лет вели человечество под нож. Вы торговали детьми. Вы предатели человечества, и я не знаю, как вы можете сидеть здесь и смотреть мне в глаза.

Он говорил хорошо, с паузами, с правильно поставленным голосом, и Цветков подумал, что этот текст, возможно, был готов ещё до того, как министр открыл папку. Ианни смотрел в пол.

— Господин министр, — сказал Цветков мягко, — у нас любят одну пословицу про соринку в чужом глазу. Целиком я её приводить не стану. Монсеньор, полагаю, помнит, как там дальше.

Монсеньор Ианни не поднял глаз от своих рук, но уголок его рта чуть дрогнул. Цветков открыл папку на девятой странице и развернул её к министру.

— Ваше правительство детей никуда не отправляло, в этом я его обвинять не стану. Здесь другое. Благотворительные фонды, зарегистрированные в Лондоне, и гранты, которые через них проходили. Фамилии ваших граждан, работавших на «Мост» в поле. Отдельным листом идёт доклад вашей разведки за первый год программы. Его прочитали и положили в архив. — Он помолчал. — Я приехал не для того, чтобы кого-то судить, господин министр. В этой папке мы все есть. Наша страница, к сожалению, первая. И, если позволите, в этом кабинете о торговле людьми лучше говорить не с таким гневом. Портреты могут обидеться.

Министр опустил глаза на девятую страницу. Посмотрел. Закрыл папку.

— Что вам нужно? — спросил он совсем другим голосом.

— Диего-Гарсия. Американцы своё сделают сами, а остров ваш, и без вашего согласия всё выйдет некрасиво.

— Я должен доложить премьер-министру.

— Конечно, — сказал Цветков. — Мы не торопим.

Когда они вышли на улицу, дождь стал сильнее. Ианни раскрыл зонт, держа его над обоими.

— Про соринку было резко, — заметил он.

— Было, — согласился Цветков. — Но иначе он бы ещё полчаса играл в Нюрнбергский трибунал.

* * *

В Париже было солнечно и пусто: половина города разъехалась на каникулы. Министр иностранных дел принял их на Кэ д'Орсе, в кабинете окнами на Сену. Это была немолодая сухая женщина с короткой седой стрижкой, в очках на цепочке. Папку она читала за столом, с карандашом в руке, и Цветков видел, как карандаш останавливается на цифрах и что-то быстро записывает на полях.

— Благодарю, монсеньор. — Министр сняла очки и оставила их висеть на цепочке. — Мы вам верим. Хотя, признаться, Франции не нужно было доказательство в одиннадцать страниц. Нам хватило бы и двух.

— Вы подозревали? — спросил Цветков.

— Мы всегда подозревали, что здесь что-то не так, мсье Цветков. С первого дня. Слишком щедро и слишком удобно. Бесплатные реакторы, бесплатные лекарства, бесплатное бессмертие — и за всё это «культурный обмен», про который никто не мог толком объяснить, в чём он состоит. У нас в министерстве была целая группа, которая писала об этом записки. Их никто не читал. — Она чуть пожала плечами. — Но и мы молчали. Как и все.

Она сложила руки на папке.

— А вы были ослеплены своим величием, мсье Цветков. Вы получили мир в подарок и не стали спрашивать, сколько он стоит. Это обычная ошибка победителей, но от этого она не перестаёт быть ошибкой.

Цветков долго молчал. Ианни, сидевший рядом, впервые за все четыре встречи поднял на него глаза.

— Были, мадам, — сказал Цветков наконец. — Ослеплены. Упрёк принимаю.

Министр посмотрела на него внимательнее, чем раньше, и кивнула — так кивают, когда собеседник оказался серьёзнее, чем ожидалось.

— Что вам нужно?

— Куру.

— Мы обсудим это в Елисейском дворце. Думаю, вы получите ответ быстрее, чем рассчитываете. — Она снова надела очки. — И, мсье Цветков. Мы будем просить много.

— Я знаю, мадам. Все будут.

Они шли вдоль Сены пешком, отпустив машину, и Ианни долго ничего не говорил. Вода в реке была зелёной и медленной, на набережной букинисты раскладывали свои ящики, и туристы фотографировали собор, у которого до сих пор не закончили реставрацию шпиля.

— Вы приняли упрёк, — сказал наконец Ианни.

— Он был справедливым.

— Его Святейшество сказал бы, что это начало покаяния.

— Его Святейшество слишком хорошо о нас думает, — сказал Цветков. — Это не покаяние, монсеньор. Это просто бухгалтерия.

Ианни улыбнулся и до самого отеля больше ничего не сказал.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге