Коммуникаторы

Глава 1. Белая река

Впервые я увидел ее в роще, когда мы возвращались вместе с отцом с обязательных полевых работ. Староста давно укатил, поэтому можно было идти не спеша и налегке: все инструменты увезли на телеге еще за час до того, как мы тронулись в путь.

У папы было то редкое настроение, в котором он становился особенно разговорчив, часто шутил, а иногда мурлыкал себе под нос известные только ему мелодии. Я шел рядом с ним по широкой натоптанной тропинке, испытывая приятную усталость во всем теле. В тот день мне впервые разрешили немного поуправлять уборочным комбайном. И это было здорово.

Венера стояла на пригорке недалеко от поворота, за которым виднелась синяя крыша нашего дома. Она именно стояла – и больше ничего. Сначала мне показалось, что девочка смотрит мне прямо в глаза, но потом я понял, что ее взгляд устремлен куда-то за меня или даже сквозь меня. Удивленный, я остановился. Отец, тут только заметивший Венеру, нахмурился и, взяв за руку, повел прочь.

– Ну, чего ты на нее уставился? – недовольно прошептал он. – Девчонок, что ли, никогда не видел?

Я спросил, знает ли он, кто она такая. Отец в ответ неопределенно пожал плечами, и всю оставшуюся дорогу мы шли молча.

За ужином я снова попытался расспросить его о встреченной нами девочке, но услышал в ответ только что-то вроде «селят тут кого не попадя». Лишь через несколько дней от братьев Фрезеров из Южного я узнал, что ее зовут Венера и что она теперь наша соседка: вместе с семьей она поселилась в том самом доме, откуда недавно уехали Докучаевы.

– Вот повезло тебе! – говорили Фрезеры. Особенно завидовал Майк, который всегда о чем-то сожалел и любил сравнивать. Но затем, узнав подробности, южане начали смеяться надо мной.

– Мы думали, что это девчонка, а это – настоящая дура! Вот подфартило-то… – гоготали братья.

Я с Фрезерами учился в одном классе, поэтому их насмешки для меня были совсем не в диковинку. Чего стоило прозвище, которое они мне дали еще в начальной школе – «Фея»! Оно прикрепилось ко мне намертво, и я искренне ненавидел его авторов. Впереди был целый месяц летних каникул – за это время братья еще раз десять успеют сменить тему своих подколов.

Как потом выяснилось, всех больше из-за нового соседства беспокоился отец, и я его понимал: ведь в нашем доме была своя «чокнутая» – моя мать. Я стеснялся ее и не любил никому про нее рассказывать. Папу такое мое отношение очень огорчало, но он старался этого не показывать.

– Твоя мама – лучшая женщина на свете! И если бы не коммуникаторы… – на этом месте я обычно обрывал его или уходил: зачем слушать то, что тысячу раз уже произносилось?

Во всех семьях Красной долины были свои пострадавшие, но я считал, что в нашем доме это проявляется слишком заметно. По крайней мере, матери, которая уверена, что она – посудомоечная машина, точно не было ни у кого в округе. А в другом состоянии я ее и не помнил.

***

В следующий раз я повстречался с ней через четыре дня. Я гулял с Кейсом, нашим спаниелем, возле Заречки – небольшого поля, которое обрабатывалось моим отцом (по негласной договоренности со старостой). Поле плавно переходило в лесопосадку, а за ней текла Белая река. В теплые дни я часто купался там; особенно мне нравилось одно место, где можно было, свесившись с толстой ветки дерева, прыгать прямо в воду. Кейс, оглушительно лая, бросался за мной, а после мы выбирались с ним на берег и валялись на желто-белом песке, пока не надоест.

Еще до того, как выйти из лесопосадки, я понял, что мое любимое место занято. Прямо под деревом лежали чьи-то желтые шортики и футболка, а у самого края воды стояли потертые маленькие шлепанцы. Кейс обнюхал все это и уселся на берегу в явном недоумении: хозяина одежды нигде не было видно. Вдруг я услышал смех, а затем кто-то запел тонким голосом.

Пройдя еще несколько шагов, я увидел ровно посередине реки девичью головку. Она была повернута в сторону противоположного берега и поэтому не заметила нас с Кейсом. Я удивился даже не тому, что девчонка находилась там, куда рисковали заплывать только самые отчаянные парни нашего сектора: Белая река славилась своим быстрым течением и водоворотами. Меня поразило то, насколько естественно и спокойно держалась Венера в воде. Создавалось ощущение, что она не плыла, а просто сидела в воде, время от времени хлопая ладошкой по речной поверхности. Зачем она это делала, я не понимал – вероятно, это была какая-то придуманная ею игра. Всякий раз когда ладонь опускалась на воду, раздавался ее смех.

Посмотрев еще несколько секунд на ее игры, я поймал себя на том, что испытываю раздражение и даже злость: мало того, что незнакомка заняла мое место, так ведь еще… Я тогда очень плохо плавал и здорово комплексовал по этому поводу. А тут – девчонка! Посередине Белой реки…

– Э-эй! – закричал я неожиданно для самого себя, и от громкого звука моего голоса пара каких-то птиц с шумом поднялись из местных травяных зарослей. – Чего ты тут купаешься?

То, что последовало далее, до сих пор иногда мне снится, и я просыпаюсь с неприятным ощущением, какое всегда испытываешь от близости смерти. Девчонка на мгновение замерла, ее ладошка, поднятая вверх для удара по текущей воде, остановилась на полпути, и – Венеры не стало.

Голова с каштановыми волосами просто исчезла под поверхностью Белой реки, как будто там никогда и не было никого. Прикрыв глаза от лучей слепящего солнца, я простоял почти вечность, изо всех сил вглядываясь в то место речных водоворотов, где только что смеялась девочка. А затем я бросился в воду.

Кейс отчаянно залаял, оставшись один на берегу. По характерным шлепающим звукам я понял, что он устремился вслед за мной. Но мне было не до него. Чувствуя, как подводные ледяные струи касаются ног, я плыл все и дальше и дальше. Меня стало сносить влево, однако я решил, что это даже к лучшему: ведь и утонувшую девчонку тоже потащит в ту же сторону. Спустя еще минуты две-три я почувствовал острую боль в левой щиколотке: с непривычки свело ногу. В ту же секунду кто-то сильный схватил меня за нижнюю часть тела и потащил по спирали вниз…

Окончательно я пришел в себя, лежа уже на собственной постели. Бледное лицо папы склонилось надо мной; в глазах его дрожали слезы.

– Сейчас, сынок, сейчас, – доктор Торонтов уже едет! Как ты?

Я замотал головой и едва успел свеситься с кровати: меня вырвало прямо на ковер. Приехавший Торонтов рекомендовал мне полный покой, а затем долго пил чай с отцом на кухне.

– Ни в коем случае больше его не пускайте одного на Белую речку, Федор Палыч. Ни в коем случае! Вы помните в позапрошлом году случай в Южном? Ведь двое же утонули, двое! – слышал я его громкий противный голос, лежа в своей комнате.

Себя я ненавидел в ту минуту. Обрывочные, но до боли четкие воспоминания о том, как маленькая ручка тащила меня сначала за волосы, а затем за одежду, как меня хлестали по щекам и клали на бок, – всё это во мне было и никуда не могло деться. Стыд заливал мои щеки, и я в отчаянии комкал рукой одеяло. Единственное, что утешало – это посапывание Кейса, лежащего возле моих тапочек. Хоть он и знал о моем позоре, но я ему был искренне рад: ведь он никогда об этом никому не расскажет.

Глава 2. Мамин день рождения

– Тим, я запрещаю тебе с ней общаться, слышишь! За-пре-ща-ю! – тон отца был строг и необычен. Мы заговорили с ним о случившемся на Белой реке вечером следующего дня. От него я узнал подробности вчерашнего приключения: Венера прибежала к нам домой и напугала папу до полусмерти.

– Ты бы ее видел в тот момент – сам бы умер с испугу! – смеясь, говорил он значительно позже. – Вся мокрая, волосы всклокоченные, губы трясутся – и ни слова понимаешь? Молчит, как рыба. Если бы не Кейс, который прибежал вместе с ней, я бы вообще ничего не понял.

Отец нашел меня на берегу: я дышал самостоятельно, но соображал плохо. Затем он отнес меня домой, а Венеру в тот день больше никто не видел.

– Она – пострадавшая. Общение с ней не приведет ни к чему хорошему! – внушал он, размешивая мед в кружке с чаем.

– Да не собираюсь я с ней общаться! Вот еще! Я и не говорил с ней вовсе… – выдавил я наконец, желая только одного: чтобы он поскорей забыл об этом. А главное – нужно сделать все, чтобы о случившемся ни в коем случае не проведали Фрезеры. Я почти видел веснушчатое лицо Ника – самого острого пересмешника в нашей школе, – который, кривляясь, кричал: «Феечку спасла дурочка!». Эта картина заставляла меня бледнеть, а ладони сами собой сжимались в кулаки.

– Как не говорил? – отец поставил кружку и наклонился над столом, внимательно глядя мне в глаза. – Тим, ты что: даже не познакомился с ней?

– Нет! – я был в отчаянии. – И не хочу с ней знакомиться! И говорить об этом больше не хочу. Никогда! Слышишь? Ни-ког-да!

Я выбежал из кухни и заперся в своей комнате. Отец выдержал паузу в полчаса, а затем робко постучал в дверь. Когда я открыл, он молча взял меня за руку и повел на второй этаж. Незачем было спрашивать, с какой целью мы туда идем, ведь в другой руке он держал корзинку с невымытой посудой. Папа знал, что я не любил подобные «походы», и поэтому брал меня с собой на второй этаж крайне редко. Я попадал в мамину комнату лишь по особым случаям: на праздники или во время летних отцовских выездов.

Ее комната не запиралась на ключ: мать все равно самостоятельно не могла оттуда выйти. Я сел на стул, стоявший ближе всего к выходу, и принялся рассматривать стену с семейными фотографиями. Каждая из них была мне хорошо знакома. Всякий раз, когда я глядел на эти снимки, мне становилось досадно: ведь все эти красиво одетые люди не были связаны с нами и нашим миром. Они казались мне пришельцами из далекого космоса, хотя на некоторых из фотографий были запечатлены мои родители.

Отец подошел к большой металлической раковине – главной здешней достопримечательности – и принялся опустошать корзинку. Тут же, словно по сигналу, отодвинулась занавеска, скрывавшая большое коричневое кресло, и лицо папы озарила улыбка. Наедине со мной он никогда так не улыбался. При виде этого существа, которое приближалось к нам, переваливаясь из стороны в сторону на несгибающихся ногах, в папиных глазах вспыхивали огоньки. Он выпрямлялся, делался стройнее, и в этот миг для него, вероятно, не существовало больше никого, кроме матери.

– Аннушка, мы сегодня с Тимом! Посмотри, вот он! – отец указал рукой на меня и кинулся в ванну, специально оборудованную для этой комнаты. Оттуда он вернулся с темно-зеленым фартуком в руках.

Мать стояла у раковины, полной грязной посуды. Она была в светло-синем праздничном платье и хорошо причесана. По всей видимости, отец трудился над ее внешним видом все утро. В общем-то, она была худой, но мне мать представлялась страшно толстой и неповоротливой – по всей видимости, из-за ее неестественной манеры передвигаться. На ногах у нее были плетеные тапочки, сделанные отцом.

Папа быстро завязал на ее талии фартук и отошел в сторону, предварительно включив струйку теплой воды. Далее стало происходить то, что я много раз наблюдал: мать механически мыла тарелки и вилки, используя для этого губку. Отец подхватывал передаваемую ею посуду и ставил на столик рядом. Это продолжалось минут десять. Затем он вытер ей руки и сопроводил до коричневого кресла, в которое та опустилась, словно кукла, застыв в полной неподвижности.

Папа нежно поцеловал ей руку, наполовину задвинул серую занавеску, отгораживающую кресло от остальной комнаты, и подошел ко мне.

– Тим, ведь сегодня у мамы день рождения! Ты помнишь об этом? – спросил он с наигранной веселостью и опустился на стул рядом со мной. Я нехотя кивнул. На самом деле это означало, что скоро каникулы закончатся – ведь мать родилась в конце августа.

– Ты бы мог сам ее поздравить, – тихо сказал отец и указал глазами в сторону занавески.

– Не хочу! – я так и знал, что закончится чем-нибудь подобным.

– Тим, тебе скоро тринадцать лет. И я всё выбирал время, чтобы поговорить с тобой, – отец вздохнул и еще раз посмотрел на коричневое кресло, видневшееся сквозь плохо задернутую занавеску. Я внутренне напрягся, готовый дать отпор.

– Ни я, ни мама не виноваты в произошедшем. Твое отношение… Оно дурно. Ты ведешь себя… совсем не так, как надо.

Он помолчал немного, как бы собираясь с мыслями, а потом добавил:

– Мы, кстати, сегодня говорили об этом с мамой – о том, что…

– Ты врешь! Врешь! – я закричал так же пронзительно, как там, на Белой реке. – Ты не мог говорить с ней, потому что она… Потому что она не умеет говорить! Она даже не человек, а посудомойка!

В ответ отец неторопливо приподнялся и отвесил мне порядочную оплеуху. Я вскочил с места, весь взъерошенный и готовый кричать, брыкаться и даже пинаться, если понадобится. Сколько я себя помнил, папа ни разу не поднимал на меня руку.

– Сядь. И послушай, – велел он, не глядя в мою сторону. Испуганный, я не осмелился ослушаться.

– Тим. Так не может дальше продолжаться! Я воспитывал тебя, как умел, но, видимо, из меня никудышный педагог. У нее, – он кивнул на занавеску, – вышло бы гораздо лучше.

Я смотрел на него глазами, полными слез, и чувствовал жгучую обиду. То, что он говорил, не доходило до моего сознания, и я изо всех сил желал только одного: поскорее выбраться из этой комнаты и больше никогда сюда не возвращаться.

– Ты и правда подрос, с тобой можно разговаривать, как со взрослым мужчиной. Ведь ты уже садился за руль настоящего комбайна! – он попробовал улыбнулся, но я, поджав губы и стараясь не смотреть ему в лицо, все так же сидел на самом краю стула и не шевелился.

Краем глаза я заметил, что он сильно огорчился, увидев, как я реагирую на его слова.

– Ти-им, – почти просительно и очень мягко снова произнес он, – мама и я очень тебя любим, очень. Мы все сделаем для тебя, и ты это знаешь. Но… Нельзя так относиться к ней! Это не по-мужски в конце концов! – его голос дрогнул, и незамеченная им слеза выскользнула из уголка левого глаза, быстро пробежала по щеке рядом с носом и утонула в черных, едва тронутых сединой усах.

Я молчал, крепясь изо всех сил.

– Иди и скажи ей хоть пару слов... Хочешь я выйду и оставлю вас наедине? – он приподнялся со стула. Я медленно кивнул.

Открыв дверь, он повернулся и прошептал:

– Она всё-всё понимает, сынок, поверь! Просто хоть что-нибудь ей скажи, подойди и – скажи, – он вышел из комнаты. Я услышал, как отец большими решительными шагами направился в сторону лестницы.

Посидев с минуту на стуле, я приподнялся и с тоской посмотрел на занавеску. Единственное окно в маминой комнате выходило на двор и было зарешечено тонкой серебристой проволокой. Я подошел к нему и некоторое время смотрел на перистые облака, плывущие по светло-синему небу. Во дворе на куче песка, привезенного прошлым летом из Южного, лежал Кейс. Он, наверное, спал, ожидая, когда я выйду с ним на прогулку.

Уличные звуки сюда почти не проникали, и в комнате стояла гнетущая тишина. Я все надеялся, что на коричневом кресле хоть кто-нибудь пошевелится, и тогда к занавеске будет не так страшно подходить. Но тишина не уходила, и я вдруг вспомнил, что ни разу не оставался с матерью наедине. От этого стало еще страшнее.

Не выдержав, я сделал сначала один маленький шаг к двери, потом другой и не заметил, как через несколько секунд очутился возле лестницы, ведущей на первый этаж. На ступенях стоял бледный и взволнованный отец.

– Ты ее поздравил? – спросил он тихо. Я кивнул. Он радостно обнял меня и буквально на руках вытащил во двор.

– Иди прогуляйся с Кейсом. А как придешь – у нас будет праздничный пирог!

Я ненавидел себя в тот момент так сильно, что бело-синее небо показалось мне темно-красным и враждебным. Кейс безрадостно плелся сзади, видимо, сочувствуя моему настроению.

Глава 3. В столовой

В школе было два коррекционных класса, которые с легкой руки Фрезеров многими именовались «дебил-румами». Там обучались пострадавшие. Дети из остальных классов их сторонились, так как боялись стать предметом насмешек для остальных. Я знал, что у них была своя программа обучения и что нарушения у каждого ученика проявлялись по-разному. Однако по большому счету «дебил-румы» меня никогда не интересовали – до того самого дня, как в нашу школу впервые не привели Венеру.

Все уроки мигом вылетели из головы, и я целыми днями думал только о том, как бы сделать так, чтобы можно было наблюдать за ней, смотреть на нее – и не быть «застуканным» за этим остальными.

Первые несколько недель после летних каникул прошли, как во сне. Однажды отец, нахмуренный, подозвал меня к себе и сообщил, что ему встретилась наша классный руководитель.

– Ты здорово съехал по всем предметам. О чем ты думаешь? Давай-ка, брат, бери себя в руки, чтобы меня больше не беспокоили из школы по таким пустякам!

Хорошо учиться для меня никогда не составляло труда, и вскоре положение поправилось: я наконец-то придумал тактику, позволявшую мне видеться с Венерой и при этом не быть заподозренным хоть в каком-то интересе к ней.

– Хочу быть дежурным по столовой! – объявил я нашему школьному старосте, чем вызвал его искреннее удивление. Это была та обязанность, которая ни в ком не вызывала энтузиазма. Всем ученикам приходилось дежурить раз в неделю: дети помогали мыть посуду, раскладывать еду по тарелкам, подогревать чайник. Я особенно страдал от этого добровольного рабства, так как всё, что связано с мытьем посуды, возбуждало во мне неподдельное отвращение и страх.

– Ты заболел, что ли, Фея? – Васька Кровельцев покрутил у виска и, не долго думая, поставил мне дежурство на следующий день.

– Не-е, я хочу по средам или по четвергам. Только в эти дни, – объявил я, притворяясь, что мне наплевать на то, о чем говорю. В школе вообще была мода прикидываться, что все твои желания ничего не значат. Только в этом случае ты был застрахован от насмешек и излишнего любопытства язвительных одноклассников.

– Ладно. Нарисую на четверг! – староста поставил галочку в своей тетради и отвлекся на соседа по парте. Честно говоря, я хотел бы теперь дежурить даже два дня в неделю, но справедливо опасался, что это вызовет подозрения остальных.

Весь фокус состоял в том, что столовая являлась единственным местом, где обычные классы пересекались с коррекционными. Во время дежурства можно было пробыть в паре с учениками из «дебил-румов» целых полдня. Превозмогая страх, я выведал у старосты Венериного класса их график. Выяснилось, что дежурят у них далеко не все – просто в силу того, что некоторые из пострадавших были не способны помогать в столовой. Это означало, что на оставшихся приходилась двойная нагрузка.

Девочки из их класса дежурили каждую неделю в среду и четверг. Мне данной информации было вполне достаточно.

***

Лишь на третью неделю моих дежурств я попал в пару с Венерой. Я сделал вид, что ни капли не заинтересован в своей напарнице, хотя сам сгорал от любопытства и использовал малейшую возможность, чтобы оказаться поближе к ней.

Главное открытие состояло в том, что она – вовсе не такая маленькая, как мне представлялось прежде. Ростом она была всего на несколько сантиметров ниже, чем я; руки и пальцы действительно миниатюрные, но, когда мы с ней принялись передвигать тяжелые столы, я понял, что вряд ли она уступает по физической силе любой девчонке нашего класса.

Первое наше дежурство прошло в совершенном молчании. Я не знал, о чем спрашивать, хотя мечтал услышать ее голос. Ведь я же был в курсе, что она умеет говорить – по крайней мере, петь точно. Оставалось лишь пялиться на ее каштановый затылок и отводить глаза в тот момент, когда она поворачивалась в мою сторону.

Второй раз нам выпало вместе дежурить уже поздней осенью. После того, как мы расставили все тарелки по столам, образовалась небольшая заминка в работе. Нужно было подождать, пока «Иванна» (эту работницу столовой все так звали – от директора до первоклашек) нарежет хлеб и выложит его на поднос.

Мы сели с Венерой на скамейку и стали ждать.

– Ты ведь моя соседка? – спросил я непринужденным тоном. Девочка не ответила и, немного склонив голову, начала рассматривать собственные руки. В следующий раз мы смогли бы поговорить только зимой, поэтому я решил не сдаваться.

– Я знаю, что тебя зовут Венера. А меня – Тимофей, можно просто – Тим! – в ответ – молчание. Мне почему-то вспомнилась комната матери и серая занавеска, скрывающая ее кресло, хотя я не был там с того самого дня, когда отец попытался заставить меня поздравить ее.

– Это ведь ты купалась в тот день в Белой речке? Рядом с большим деревом? Ну, чего ж ты молчишь-то?! – я разозлился и решил во что бы то ни стало добиться ответа от нее. Она встала со скамейки и медленно пошла к окошку, где ставили подносы. Я вне себя от гнева догнал ее и, ухватившись за маленькие плечи, резко развернул.

– Кто тебя просил вытаскивать меня из воды? – зашипел я, боясь, что нас услышат повара. – Я знаю, что ты можешь говорить! Вот и говори со мной!

Ее потемневшие глаза смотрели на меня и сквозь меня. Она нисколько не испугалась, но губы ее слегка искривились: чего доброго, она может и разреветься…

Совсем расстроенный, я выскочил из столовой, а затем и из школы. Бежал я долго-долго, пока не оказался в поле, от которого рукой подать до нашего дома. Там я упал ничком в траву и разрыдался.

Я не понимал, почему в груди так мучительно больно, почему слезы текут и текут и остановить их нельзя. Затем я, опустошенный, перевернулся на спину.

Небо было чистым, и солнце светило почти по-летнему. Минут через десять я ощутил, что все-таки замерзаю, и вспомнил, что выбежал из школы без верхней одежды. Встав, я побрел домой. Классуха, конечно, обязательно нажалуется отцу, но ноги сами несли меня прочь от места преступления. Воспоминание о том, как грубо мои руки схватили ее, а потом развернули, жгло изнутри. Всю ночь я промучил себя этим, а к утру у меня созрел новый план.

Глава 4. Бассейн

Никто из двадцати четырех человек нашего класса не помнил случая, чтобы в школе объявлялся новый учитель. Это было настолько необычно, что на него приходили поглазеть не только ученики старших классов, но и некоторые преподаватели.

Уже на первом уроке кто-то распустил слух, что Бьерк приехал якобы не из Центрального города, а с материка. Впрочем, в это мало кто из нас верил: всем было известно, что приехавшие с материка не попадают просто так в провинциальные сектора Красной Долины.

– Нечего им здесь у нас делать! – говорил сельский староста Кровельцев моему отцу, когда мы все съезжались на обед в общую столовую во время весенне-осенних полевых работ. – Те, кто с материка, без своих коммуникаторов и шагу ступить бояться – а у нас этой гадости никогда не было и не будет. Я удивляюсь, почему было разрешено их использовать в Центре! Для адаптации, видите ли… Если не можешь – вали обратно на материк, никто тебя сюда не звал!

Все остальные взрослые думали так же. Папа вообще не любил говорить на эту тему. Как-то после Дня поля мы задержались с ним у его друзей в Южном. Отец порядочно перебрал и едва не подрался с приезжими из Центра.

– Кто там говорит про коммуникаторы? Пусть приезжают ко мне домой и посмотрят на мою жену! – кричал он, ударяя кулаком по столу. – И те сволочи, которые думают по-другому, пусть только попробуют сунуться к нам в Красную Долину!

В том же духе заканчивались и мои расспросы на эту тему – именно поэтому я старался не разговаривать с папой о коммуникаторах.

– Для начала давайте проверим ваш общий уровень знаний по моему предмету. Доставайте-ка отдельные листы – проведем небольшую контрольную работу! – произнес новый учитель спустя десять минут после первого знакомства с нами.

Класс недовольно загудел, но деваться было некуда.

– Да не волнуйтесь, нужно ответить всего на два вопроса! Итак, записываем. Первое: назовите известные вам поселения Красной Долины. И второе: с чем граничит Долина на севере? Листки можно будет сдать после выходных, так что есть время подумать.

Вообще, география не относилась к числу моих любимых предметов – мне больше нравилась история и литература. Но Бьерк преподавал совсем не так, как прежний учитель.

Уже на второй встрече он объявил, что организует факультатив.

– Тем, кто доблестно продержится до весны, обещаю устроить пятидневный поход к границе Долины. Будет интересно, уверяю вас!

Я записался на факультатив один из первых.

***

Впереди были выходные, все полевые работы, слава Богу, давно закончились – это означало, что мои обязанности теперь состояли всего из двух пунктов: сделать уроки и выгулять Кейса.

Бывший дом Докучаевых, в котором теперь жила семья Венеры, располагался ниже по течению реки. За ним уже начинались земли Южного сектора. Если идти быстрым шагом, то до первых докучаевских полей можно было добраться минут за сорок. Я боялся, что Кейс все испортит, но оставить его означало бы вызвать у отца лишние вопросы. Да и, кроме того, собака служила хорошим оправданием того, зачем я брожу по чужим полям: «Мол, извините, просто гулял-гулял и как-то вот зашел не туда».

Весь мой грандиозный план состоял в том, чтобы встретить Венеру вне стен школы. Может, у нее есть любимые места прогулок? Или их семейство на выходные куда-нибудь выезжает? Даже если бы я просто увидел ее силуэт, мелькнувший в окне дома, этого было бы вполне достаточно, чтобы оправдать мой поход.

Вышел я в обычное время своих дневных прогулок. Кейс, забавно взмахивая длинными ушами, побежал в направлении Заречки, но я свистнул его и зашагал в сторону Южного.

У Докучаевых я был всего два раза – вместе с отцом. В первый раз мы покупали у них зерно для посева. По слухам, оно было привезено с материка, однако тот год случился неурожайным, и это мало кого интересовало. Второй визит был связан с тем, что у нас забарахлила воздушная подушка у телеги, а Докучаев-старший считался спецом по этой части.

Идти пришлось дольше, чем я рассчитывал. Через час я заметил межевой столб, который означал границы наших полей.

О родителях Венеры я совсем ничего не знал, поскольку боялся лишний раз спрашивать о ней. Бывший дом Докучаевых окружал сад, посаженный задолго до моего рождения. Как рассказывал папа, когда-то яблоки из этого сада славились далеко за пределами нашего сектора. Однако последние лет десять сад пребывал в запущенном состоянии, и яблони стали вырождаться.

Подойти к дому можно было с двух сторон. Натоптанная тропинка со стороны реки вела к центральным воротам. Однако я предпочел ту, которая шла через заброшенный сад. Я надеялся таким образом остаться незамеченным.

Все деревья стояли голые; почерневшие листья под ними устилали ровным мягким ковром едва заметную тропку, посыпанную речным гравием.

Метров через сто я услышал знакомый мужской голос. От неожиданности я остановился и шепотом подозвал к себе Кейса.

– Только не вздумай лаять! – умоляюще сказал я ему. – Иначе я больше тебя никуда не возьму!

Кейс понимающе посмотрел на меня и, усевшись, начал чесать себе ухо. Через некоторое время я снова услышал мужской голос, а затем раздался смех. Ее смех.

То, что смеялась Венера, не было никаких сомнений. Мне даже почудилось, что она хлопает ладошкой по воде – так же, как тогда летом на реке. Я судорожно соображал, что делать, и уже не раз пожалел, что взял с собой собаку. Наконец, я двинулся вперед – туда, где слышались голоса.

Еще до того, как сквозь деревья показалось нечто бело-синее, я вспомнил, что на краю Докучаевского сада находился старый неработающий бассейн, дно которого покрывали многочисленные трещины. По всей видимости, новые хозяева сумели восстановить его – только вот зачем? Ведь рядом была река! Затем я услышал характерные всплески воды, будто кто-то купался совсем рядом. При мысли об этом я внутренне поежился: через несколько дней закончится теплый в этом году ноябрь. По ночам вода в лужах покрывается ледяной коркой. Неужели им не холодно?

Сделав еще несколько шагов, я наткнулся на какое-то полупрозрачное сооружение. С первого взгляда оно напоминало пленочные парники, которые так любят сооружать жители Южного. Пленка была натянута на полукруглый металлический каркас, полностью накрывавший пятиметровый бассейн. Изнутри полупрозрачное покрытие запотело настолько, что я тут же перестал опасаться, что меня смогут увидеть. Единственное, чего стояло бояться, – лая Кейса, так как, судя по всему, пленка отлично пропускала звуки.

– Ну, Веня, еще минут десять – и домой! Договорились? – сказал мужчина. В ответ раздался звонкий девичий смех и хлопок ладонью по воде.

Я был готов поклясться, что знаю, кому принадлежит мужской голос, но никак не мог вспомнить, кто же это. Начав обходить бассейн по кругу, я начал искать что-то похожее на дверь или окно. Но везде была гладкая пленка – без всяких швов или прорезей. Кейс следовал за мной по пятам, нюхал пленку, тыкался носом в бортик бассейна, но, слава Богу, был тих и задумчив.

Вдруг я услышал, как Венера запела. Слов я не понимал – наверное, потому что мешала полупрозрачная преграда, но голос мне очень понравился. Я присел на бортик бассейна и стал слушать невидимую певицу. Мне показалось, что я буквально на несколько секунд закрыл глаза. Эта дурацкая привычка выработалась еще в начальной школе на уроках музыки. Краем уха я уловил какое-то едва заметное шипение, но сразу же забыл про него, увлеченный пением девочки.

Оглушенный звонким лаем Кейса, я вскочил и тут только заметил, что пленка исчезла. На меня смотрели удивленные глаза Бьерка и Венеры, укутанной в пушистое полотенце. Не помня себя, я рванул сквозь деревья. Голые ветки цеплялись за мою одежду и царапали лицо, словно пытаясь остановить. Кейс мчался за мной и, полагая, что я с ним играю, заполнял холодный воздух осеннего сада задорным лаем.

Глава 5. Папа уехал

Я с замиранием сердца ждал, что вечером того же дня в наш дом заявится разгневанный сосед и расскажет отцу о моей хулиганской выходке. Однако выходные прошли без неожиданных визитов.

Утром я собирался в школу, как на расстрел. А тут еще отец за завтраком огорошил новостью, окончательно выбившей меня из колеи.

– Тим, мне придется съездить в Центр – дней на пять. Надо кое-чем запастись на зиму. Так что ты остаешься за старшего: на тебе мама и Кейс. Сегодня вечером я все подробно расскажу – насчет мамы, когда кормить, и все такое. Ты уж, наверное, подзабыл, как это делается?

В последний раз папа так надолго уезжал три года назад. Но тогда он попросил пожить в нашем доме старшую дочку Докучаевых. Сейчас он ни о чем подобном не упомянул, так что я побрел в школу в полной растерянности, даже позабыв на некоторое время о предстоящей встрече с учителем географии.

– Все сдали домашние работы? Ну, что ж, отлично. Сегодня мы как раз будем говорить и о Рондо, и о Южном секторе, и о Красной Долине. Кто подскажет, сколько всего секторов в Долине? – я старался не смотреть на Бьерка, бледнея при одной мысли о том, что он может рассказать о случившемся всему классу.

– Да мы это проходили! Сто раз про это говорили! – послышалось со всех сторон, особенно выделялся голос Майка.

– Вот и замечательно! – улыбнулся на это учитель и попросил старшего из Фрезеров подняться и ответить на его вопрос.

– А почему сразу я? – Майк все свои ответы начинал именно с этой фразы. Он поднялся с места, оглядывая класс в поисках подсказки.

– Мы говорили про сектора, – любезно напомнил учитель.

– Ну, сектора, значит. Их десять…

– Одиннадцать! – поправил кто-то с задних рядов.

– Ну, одиннадцать! – согласился Фрезер. – Наш – Рондо, еще Южный есть, Западный – это далеко, Центральный… Что прям все называть?

Бьерк кивнул. С помощью класса Майк перечислил требуемые названия и со вздохом облегчения сел на свое место.

– Хорошо. Ну, а кто ответит мне на такой вопрос: какие вы знаете места за пределами Красной Долины?

Постоянный гул детских голосов – перешептывающихся, хихикающих, иногда кричащих – полностью затих. Думаю, что многие, как и я, испытали не просто замешательство, а настоящий страх. Как можно «знать» о местах за пределами Красной Долины?!

– Там – коммуникаторы… – неуверенно произнес чей-то девичий голос с задних парт.

– Ну да, коммуникаторы, – спокойно согласился Бьерк. – Но там ведь не только коммуникаторы. Там есть города, дороги, космопорты. Кто-нибудь, кстати, из вас хоть раз видел звездолеты?

Класс молчал. Я не мог в тот момент четко сформулировать для себя, как вообще возможно оценить происходящее. Но я осознавал, что вопросы учителя очень и очень странные. Моя недавняя выходка возле бассейна по сравнению с этим – ничто.

***

Когда класс опустел, учитель географии прикрыл дверь и, подойдя к моей парте, сел напротив. Я молча вертел в руках карандаш и чувствовал себя, точно преступник на допросе.

– Итак, Тимофей Волский…

– Вольский, – поправил я.

– Ну, по крайней мере, ваша самостоятельная работа подписана именно так, как я сейчас произнес.

Я покраснел. Когда я краснею, мои уши становятся пятнистыми – бледно-розовыми. Я жутко стеснялся этой своей особенности и поэтому краснел еще больше, если вспоминал про уши.

– В субботу вместе с дочкой мне посчастливилось наблюдать вас в нашем саду. Не скажу, что это особенно меня огорчило, но…

– Я больше не буду! – как я ни старался, глаза предательски повлажнели, а в носу защипало.

– Да, повторять, пожалуй, не стоит, – покачал головой Бьерк. – Но хотелось бы узнать, что вы все-таки там делали? Зачем-то же вы пришли в сад?

– Я гулял… Мы с Кейсом гуляли – и зашли просто, нечаянно…

– Нечаянно? – усмехнувшись, переспросил Бьерк. Я кивнул, ощутив, что пятна на ушах стали ярче.

– Ну, что же, Тим: я посоветовался с Венерой, и мы решили, что если вы с Кейсом… Правильно назвал? Ага. Так вот – если вы с Кейсом еще раз нечаянно окажетесь в нашем саду, то не следует при этом так поспешно покидать его. Можно зайти к нам на чай – соседи все-таки…

Я не поднимал на него глаз. Затем он отпустил меня, и я побежал на следующий урок. Кажется, все вышло гораздо лучше, чем можно было надеяться.

***

Я провожал отца так, будто видел его в последний раз в жизни.

– Ну, что скис-то? – ободрял он меня, но я был рассеян и всё надеялся, что он останется. Что-то вдруг произойдет, изменится – и он никуда не поедет… Но мои ожидания были напрасны. Папа обошел вместе со мной все наше нехитрое хозяйство: два сарая с сельхозинструментами, запасами продуктов и семенами на следующий сезон; двор, безраздельным хозяином которого являлся Кейс. Была еще отдельная постройка для телеги, которую папа именовал «гаражом». Я это слово слышал только от него и долгое время полагал, что отец сам придумал такое смешное название.

– С едой у тебя проблем не будет – только успевай разогревать. Главное – не забудь, что у мамы режим, ее нужно кормить три раза, время я тебе уже называл, – говорил отец, пока мы поднимались по лестнице на второй этаж. Это была самая тягостная для меня обязанность; я не мог даже вообразить, как буду в одиночестве подниматься к матери и… кормить ее.

– Я думаю, что тебе лучше есть вместе с ней – тогда точно не забудешь, и режим не нарушишь. Все просто: встал утром, разогрел – поднялся к ней. Там сам поел, и ее покормил – я тебе сейчас все на месте покажу. Как пришел со школы – та же петрушка. Ну, и ужин – сам понимаешь.

Мы вошли в мамину комнату. Я начал вспоминать, когда же я был здесь в последний раз…

– Три месяца назад, – как бы мимоходом сказал отец. – Если ты думаешь о времени, то ты тут был давненько. Ага, ну вот смотри: вот тут у нее тарелки и другая кухонная утварь.

Папа показал мне на деревянный шкафчик, подвешенный на высоте человеческого роста и запирающийся на крючок. Потом он подошел к небольшому столику, сделанному из прозрачной твердой пластмассы.

– Здесь она обычно обедает… Ты знаешь, мы привезли ведь его оттуда, – отец многозначительно кивнул на столик, и я понял, что он имеет в виду материк. Папа настолько редко рассказывал о том, что было связано с нашей предыдущей жизнью, что я уставился на прозрачный столик, как на великое чудо, – хотя и видел его сотни раз.

– Так, теперь ванна и туалет! – отец решительно развернулся и подошел к тонкой межкомнатной двери, находившейся совсем недалеко от серой занавески, за которой стояло коричневое кресло и сидела мать. Он открыл ванную комнату, включил там свет и поманил меня рукой. Я ощущал себя, будто во сне: реакции были заторможены, в голове – туманно.

– Не беспокойся: она справляется со всем этим сама, – произнес он, как-то странно искривив рот. – Главное – приходи кормить ее.

Мы спустились вниз, и я ушел в свою комнату. О завтрашнем дне мне думать совсем не хотелось.

***

С отцом я расстался по пути в школу. Он был одет по-дорожному: за спиной висел рюкзак, в руках – две сумки.

– Ключи у тебя есть, об остальном ты тоже знаешь. Если возникнет что-то чрезвычайное – беги к соседям, я их предупредил!

Я даже не спрашивал его, к каким именно соседям нужно бежать. Он попрощался со мной по-мужски, пожав руку, и пошел в сторону Южного. Именно там находились подвижные платформы, на которых обычно ездили в Центральный город. Я путешествовал на них лишь однажды – лет восемь назад – и не помнил того, как выглядит Центр.

После школы я побежал домой, начисто забыв о том, что папы нет. И лишь увидев родную синюю крышу, я замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Дом показался мне опустевшим. На втором этаже, где солнечный свет заставлял вспыхивать искрами зарешеченное тонкой проволокой окно маминой комнаты, мне почудилось какое-то движение. Около часа я возился с Кейсом во дворе, открывал сараи и старался производить как можно больше шума. Мне представлялось, что громкие звуки изгонят страх, колом стоявший в моей груди. Но это был напрасный труд.

Наконец я открыл входную дверь и вошел в дом. Нужно было разогреть порцию полуфабрикатов и отнести обед наверх. Обычно мы готовили на газовой плите, но, уезжая, отец запретил мне пользоваться ей: полуфабрикаты можно было разогреть в специальной печи, работающей от электрических генераторов.

Поставив разогретую еду на поднос, я сел и стал смотреть в окно. Идти наверх очень не хотелось, но тут мне в голову пришла спасительная мысль: а почему бы не взять Кейса с собой? Мы запускали его в дом редко, папа не любил этого. «У собаки должно быть свое место», – говорил он, выставляя пса за дверь – если он иногда забегал в коридор вслед за мной.

Однако сейчас отца нет. Я вытру псу лапы, чтобы он не наследил, и поднимусь с ним – всё веселей! Решив, что это замечательная идея, я побежал во двор за собакой. Подниматься по лестнице на второй этаж пес не захотел, но мне удалось заманить его кусочком мясного полуфабриката. Толкнув дверь ногой, я вошел с подносом в руках и смело последовал прямо к серой занавеске. Поставив обед на прозрачный столик, я отодвинул серую ткань, скрывавшую кресло.

Мать сидела в привычной позе, запрокинув голову немного вверх. Она была одета в светло-желтый халат, который я ни разу не видел на ней. В полной тишине Кейс цокал когтями по деревянному полу, видимо, обнюхивая углы незнакомого ему помещения.

Подкатив столик к креслу, я достал вилку и нарезал хлеб. Теперь предстояло самое трудное.

– Она иногда ест сама, но нередко ее приходится кормить «с ложечки», – наставлял меня отец во время вчерашней «экскурсии». – Тут не угадаешь, Тим: от чего это зависит, я не знаю.

Я старался не смотреть маме в глаза: неподвижность ее взгляда пугала меня. Мать сидела, не шелохнувшись, и даже не взглянула на мой поднос. До сих пор я не произнес ни слова, ибо мне совсем не хотелось говорить.

– Я принес… Здесь – еда, – почти прошептал я и обернулся в сторону Кейса. Он лежал посередине комнаты и следил за нами. Не зная, что делать, я отошел от столика. Минут пять я сидел на корточках спиной к коричневому креслу и гладил пса. Затем я встал и снова подошел к матери. Ничего не изменилось. Все также молча я пошел к двери и позвал собаку за собой.

Пообедал я внизу и после занялся уроками. Часа через три я вышел с Кейсом на прогулку. До Заречки мы не дошли, потому что начался дождь и быстро стемнело.

Про комнату на втором этаже я вспомнил только перед сном. На этот раз Кейса я звать не стал и, быстро поднявшись по лестнице, распахнул дверь комнаты. В ней было темно и душно. Включив свет, я в первый момент не мог понять, что изменилось. Уже через секунду от моей смелости не осталось и следа: коричневое кресло было пусто. По позвоночнику прошла легкая волна холода, и я инстинктивно отступил назад в коридор. Однако тут же я сообразил, что мать может быть в ванной. Действительно: за тонкой дверью горел свет. Я, стараясь ступать как можно тише, подошел к столику. Еда оказалась нетронутой.

Решив, что надо подождать, я сел на стул, стоявший ближе к выходу. Дверь в комнату осталась приоткрытой, и это придавало мне уверенность.

Минута шла за минутой, но мать всё не появлялась. Иногда из ванной доносились приглушенные звуки текущей воды, потом снова становилось тихо. Прождав с полчаса, я начал терять терпение.

«Может, позвать ее?». Мысль была хорошей, но я не знал, как это сделать. Никогда, сколько я себя помнил, я не звал ее и не обращался к ней.

– Я тут! – произнес я достаточно громко. Как и следовало ожидать, ответа не последовало. Тогда я подошел к ванной и толкнул дверь рукой. Открылась щель примерно с руку величиной.

– Я… Ты не поела! Наверное, еду надо убрать? А то испортится!

И тут произошло нечто странное. Кто-то изнутри резко толкнул дверь в обратную сторону, и она захлопнулась. Я вздрогнул и отодвинулся. Недолго думая, я схватил поднос и, закрыв за собой дверь комнаты, кубарем скатился вниз по лестнице. Убрав полуфабрикаты в охлаждающий шкаф, я пошел в свою комнату.

Нужно было ложиться спать, ведь завтра – в школу. Поразмышляв, я выглянул во двор, свистнул Кейса и, вытерев ему лапы, завел его в свою комнату. Потом заперся изнутри и улегся в кровать. Уснул я почти сразу и спал без сновидений.

Глава 6. Мама

Быстро собрав тетради в сумку, я перекусил на кухне, а затем поднялся с подносом на второй этаж. На завтрак для мамы я разогрел пшенку и налил стакан коктейля.

Мать сидела на своем кресле за задернутой занавеской. Столик тоже стоял на привычном месте. А ведь вчера я его оставил возле коричневого кресла!

«Значит, она его откатила сама!». Меня это удивило, и почему-то я почувствовал себя неуютно.

Я поставил поднос на столик и, отодвинув занавеску, снова подкатил его к креслу. Повторилась ровно та же сцена, что и вчера.

– Я принес завтрак! – сказал я достаточно отчетливо и, как мне показалось, излишне громко. Мать не двигалась. Тогда я взял ложку и осторожно дотронулся до ее руки, покоившейся на коленях. Опять – ничего. Я привстал и попытался вложить ложку ей в ладонь. Та выскользнула и упала на деревянный пол с глухим стуком.

Я поднял ее и, подойдя к большой металлической раковине, в которой мама мыла грязную посуду, сполоснул упавшую ложку струей воды.

«Еще минут двадцать – и я опоздаю в школу», – эта мысль подстегнула меня, и я, погрузив ложку в кашу, поднес ее к губам сидевшей в кресле. Губы были сжаты так плотно, что у меня ничего не получилось. Бросив ложку на поднос, я подошел к окну и принялся сквозь серебристую проволоку рассматривать двор.

– Почему ты такая? – сказал я и повернулся к ней лицом. Тишина комнаты от моих слов стала еще ощутимее. Непонятное чувство затаенной обиды обожгло мне грудь. – У всех матери – совсем не такие. Да, есть пострадавшие, но они – живые! А ты – ты просто сидишь, как!.. Как посудомоечная машина! – я выбежал из комнаты, схватил сумку с тетрадями и, закрыв центральный вход, пошел в школу. Сначала я испытывал что-то подобное торжеству. Мне казалось, что тот, кто давным-давно, еще в раннем детстве, очень сильно обидел меня, теперь наконец-то наказан по заслугам.

«Пусть! Пусть! И не надо! Захочет – поест. Нечего там сидеть и… притворяться!» – и вот когда я сказал самому себе это слово «притворяться» – тогда-то торжество во мне и исчезло. На смену ему пришло ощущение чего-то гадкого. Разбираться во всем этом уже не было времени: начались уроки.

***

Она не ела до самого вечера, а потом и весь следующий день. Я стал обедать и ужинать на втором этаже, пытаясь как бы показать ей пример. Предлагал самые различные полуфабрикаты, и даже несколько раз силой попытался разжать ей зубы. Закончилось тем, что я испачкал ее едой и разлил стакан коктейля на пол…

Случилось это на третий день вечером – часов в восемь. Я поужинал, сидя перед ней на стуле. Затем попытался ее покормить или хотя бы напоить. Доведенный до отчаяния, я стал кричать на нее, а затем с силой попытался просунуть ложку сквозь сжатые зубы. Видимо, я попал ей в десны, потому кончик ложки покраснел. Испугавшись, я отпрянул. Затем правая рука матери, до того момента безвольно лежавшая на коленях, зашевелилась и резко дернулась вперед и вверх. Прозрачный столик опрокинулся, зазвенев разбитыми тарелками и подносом.

Вскрикнув, я бросился вон из комнаты. Спустя еще несколько минут вместе с Кейсом я побежал в сторону бывшего дома Докучаевых. Стало совсем темно, и накрапывал мелкий дождь вперемешку со снегом. Дороги почти не было видно, я два или три раза упал на скользких кочках и весь перемазался в грязи. При очередном падении я сильно ударился коленкой о какой-то острый предмет, наверное, камень и на мгновение замер, лежа в луже и скорчившись от боли.

Кейс сначала бежал впереди, а потом нехотя плелся сзади – весь мокрый и недовольный. Зубы у меня стучали от холода, и я надеялся только на то, что скоро увижу светящиеся окна Бьерков.

«Они специально… И отец уехал нарочно, и мать не ест – они всё подстроили, что помучить меня!» – проносились в моей голове злобные, как осы, мысли, и я ненавидел и родителей, и себя, и даже семью Бьерка.

Коленка разболелась настолько, что я стал сомневаться, что доберусь до Докучаевского сада.

«Папочка! Папочка! Папочка!» – мне казалось, что зубы мои отбивают такт какой-то дикой песни, с припевом, состоящим из одного этого призыва. После я неожиданно понял, что давно иду один: Кейс куда-то делся, и у меня даже не было сил позвать его. Наконец, когда отчаяние довело меня до крика, впереди замаячила желтизна оконного света. Это позволило мне сориентироваться и найти тропку в саду, посыпанную гравием.

Совсем забыв о звонке, я изо всех сил заколотил в дверь…

Мой вид так испугал Бьерка, что учитель некоторое время просто стоял в дверном проеме и смотрел на меня. Затем он завел меня в дом и сразу стал снимать мою покрывшуюся ледяной коркой верхнюю одежду.

– Сейчас, сейчас все расскажешь – сначала согреешься и обсохнешь! – говорил он торопливо. Я с облегчением подчинился ему, словно со стороны наблюдая за его действиями. Он посадил меня возле газовой печки, принес сухую одежду, а все мокрое развесил сушиться.

– Мама… Папа уехал… – начал я бессвязно.

– Да, да, – как-то виновато пробормотал Бьерк. – Твой отец предупредил меня, попросил меня, а я… У меня же тут… – он махнул рукой куда-то в сторону. – Ну, что стряслось, говори? С матерью что-то?

Я в нескольких словах описал ему произошедшее.

– Черт! Ну, почему в резервации запрещена телефонная связь?! По какому принципу они одно запрещают, другое разрешают? – произнес в ответ учитель. Смысла этой фразы я не понял, но каждое слово запомнилось очень четко.

– Давай так: ты еще часик греешься и сохнешь, а затем мы вместе бежим к вам. Идет?

Я кивнул. Он заварил чай и долго смотрел на меня. Когда молчание стало оглушительным, он спросил:

– Тим, ты когда-либо общался близко с кем-нибудь из пострадавших? Ну, кроме матери, конечно.

Я отрицательно покачал головой.

– Раньше ее кормил только отец, так? Ты часто у нее бывал – в комнате? Ведь она, насколько я понял, оттуда у вас и не выходит?

Он задавал и другие вопросы – про отца, мать и меня. Я отвечал механически, без особого желания, но правдиво.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Штаны я тебя дам другие, а куртка, по-моему, уже подсохла. Собирайся – скоро пойдем.

Тут дверь кухни, где мы сидели, приоткрылась, и я увидел Венеру, одетую в бежевую сорочку, доходившую ей до пят. Она большими глазами смотрела на меня и поверх меня и молчала.

– Ах, Веня! – произнес Бьерк и по-женски всплеснул руками. – Ну, чего ты тут делаешь? Почему не спишь? Давай я тебя отведу, а нам тут надо… кое-что…

Учитель попытался взять дочку за руку, но она мягко выдернула свою ладонь и осталась стоять на пороге.

– Венера! Это в конце концов просто неприлично! – строго сказал Бьерк, но девочка не двинулась с места. – Ну, хорошо. Мы сейчас с Тимом должны кое-куда сходить. Ты же не будешь здесь стоять одна до утра?

Она внимательно посмотрела на меня, затем на своего отца и вышла. Учитель облегченно вздохнул и побежал за ней.

– Тим, одевайся! Я сейчас буду! – крикнул он из соседней комнаты.

Я встал и, пощупав одежду, развешенную над печкой, решил, что она вполне годится для обратного пути. Натянув брюки, я одел куртку и стал дожидаться моего спутника. Время шло. Совсем согревшись, я начал, было, засыпать, как наконец услышал звук шагов. Сначала вошел уже одетый Бьерк, за ним появилась закутанная в шарф и дождевик Венера. На ней была также зимняя куртка и высокие сапоги.

– Она – с нами! – сказал учитель, и на этом все объяснения закончились.

Не успев еще спуститься с крыльца, краем глаза я увидел, как в нашу сторону метнулось что-то черное и мокрое. Кейс запрыгал вокруг нас и заскулил.

– Что ж, нас становится всё больше! – улыбнулся Бьерк, и мы пошли по садовой дорожке. Дождь продолжался, но ветер стих и идти стало легче. Заметив, что я прихрамываю, учитель нахмурился, но спрашивать ни о чем не стал. Он не выпускал руку дочери всю дорогу; я пару раз видел ее глаза, спрятанные в полупрозрачной глубине капюшона от дождевика. Они смотрели на меня, и я воображал, что в них светится сочувствие и любопытство.

«Она заставила Бьерка взять ее с собой! Значит, она может… Может – что? – я остановился на мгновение посередине грязной лужи, а затем поспешил дальше – вслед за двумя шагающими в темноте фигурами. – Может говорить! Ведь как-то он же ее понимает?».

К дому мы подошли около одиннадцати вечера. Бьерк по-хозяйски прибавил огонь в газовой печи, и мы развесили мокрую верхнюю одежду по стульям.

– Пойдем наверх! – сказал учитель. Дверь в мамину комнату была почти настежь открыта, и это напугало меня. Затем я вспомнил, что сам оставил ее распахнутой. Мать по-прежнему сидела за задернутой занавеской, а стол… Стол стоял на привычном месте, и на полу не было ни одного осколка!

– Она убрала! – я не смог сдержать восклицания. – Ведь тут все было перевернуто!

– Почему тебя это удивляет? – ответил Бьерк, усмехнувшись. – Твоя мать в конце концов не парализованная.

Поднос я нашел в металлической раковине. На нем были аккуратно сложены все осколки от тарелок.

– Думаю, что не стоит сейчас предлагать ей ужин, но вот чай… Как ты думаешь, Венера?

Дочка легкими шагами вышла из комнаты, и вскоре я услышал, что она ставит чайник на кухне.

– Пододвинь-ка вон тут стул, Тим, а я сяду сюда, – наш сосед уселся напротив кресла матери.

– Можно многое и о многом рассказать, Тим. Целой ночи не хватит. Но нам всем завтра в школу, ты не забыл? Поэтому долго говорить я не буду – надеюсь, ты сам со временем разберешься в этом, – учитель посмотрел на мать, потом на меня и продолжил. – Если я тебе сейчас начну рассказывать о коммуникаторах, о том, что пострадавшие не виноваты и так далее, – ты пошлешь меня к черту и будешь прав! Хватит того, что тебе отец об этом говорил… Знаешь, Тим, когда я однажды вернулся домой, то увидел, что вместо моей маленькой дочки, моей малышки, появился кто-то совсем другой. Нет, всё осталось вроде как прежде – Венера никуда не делась. Просто изменились ее глаза, и… она разучилась говорить. И еще… Много чего исчезло и много чего появилось. Но сама Венера – осталась! Ты меня понимаешь, Тим? Моя дочь пострадала, но она жива. И я люблю ее такой, какая она сейчас есть. Понимаешь?

Он неожиданно схватил меня за руку и притянул к себе.

– Маленький негодяй! – сказал он со злобой. – Ты такая же сволочь, как и мать Венеры!

Он резко оттолкнул меня и начал ходить по комнате от одной стены к другой. Я вскочил со стула и стоял на ватных ногах, следя за его перемещениями.

– Как только она поняла, что случилось с Венерой, – исчезла на третий день! Испарилась! Мы перестали быть ей нужными. И ты… ты точно такой же! – Бьерк подбежал ко мне и взял за шиворот. – Как ты смеешь обращаться так… со своей матерью… Не-го-дяй!

Он вдруг остановился и, покосившись на дверь, отпустил меня. Там стояла Венера с подносом и чайником в руках.

– Венюшка, извини меня! Не обращай внимания, это у нас так… Разговор по-мужски.

Девочка прошла мимо нас и пододвинула прозрачный столик к маминому креслу. На принесенном ею подносе горкой возвышались конфеты и печенья – из тех, что у нас остались в буфете. Повернувшись спиной и не обращая на нас ни малейшего внимания, Венера взяла руку моей матери и стала ее гладить. А потом возникла песня. Звуки были похожи на мурлыканье кошки – мягкие и нежно-горловые. Я буквально застыл на месте, боясь разрушить волшебство.

Через некоторое время девочка перестала петь, взяла печенье и незаметно сунула ее в ладонь матери. Рука мамы сжалась и неторопливо поднялась в направлении рта. Затем Венера опустила маленькую ложечку в кружку с чаем, предусмотрительно подула на нее и поднесла к губам сидевшей на кресле. Мать сделала несколько глотков, а затем, к моему изумлению, другой рукой сама взяла кружку и начала пить. Девочка хлопнула ладошкой по столу и тихонько засмеялась.

– Ну вот, – мягко и каким-то новым тоном сказал учитель, – все получилось. Теперь и нам можно попить чай. Правда, Тим?

Он пододвинул оба стула к прозрачному столику и заставил меня усесться на один из них. Девочка осторожно налила кипятку из чайника. Когда мать поставила кружку на стол, Венера добавила ей воды и слегка забелила молочной смесью.

– Веня, а ты что ж? Ты тоже пей! Замерзла небось! – учитель пододвинул дочке кружку. Потом мы вчетвером принялись чаевничать.

Взгляд матери был все так же неподвижен, она двигалась по-прежнему неуклюже и механистично. Но ведь и у Венеры были странные глаза, смотрящие вдаль. И меня это совсем-совсем не пугало.

Глава 7. Лыжная прогулка

Соседи устроились на ночь в папиной комнате. Когда всё успокоилось и затихло, я долго не мог заснуть и рассматривал щели и трещины на побеленном потолке над своей кроватью.

Боль в коленке почти прошла, но я с томительным наслаждением желал, чтобы она осталась и не покидала меня. Мне хотелось сохранить в памяти и ощущениях каждую деталь этого вечера: руку мамы, сжимающую печенье; Венеру, стоящую в бежевой сорочке; мокрого и печального Кейса; улыбающегося Бьерка, который говорил, что моя мама и его дочка очень похожи.

«И правда: ведь похожи! – думал я, переворачиваясь на бок. – Как будто она – ее мама, а не моя. Нет… Это моя мама! У Венеры есть Бьерк. А папа скоро вернется. И они – сейчас в его комнате, совсем близко…».

Проснулся я позже обычного, потому что забыл завести будильник. Бьерки возились на кухне. Пока я умывался, они успели приготовить завтрак.

– Доброе утро, молодой человек! – весело поприветствовал меня учитель. – Поздновато встаете – так и в школу можно до вечера не попасть.

Мы поднялись на второй этаж. Мать сидела на своем неизменном кресле уже в халате другого цвета. Она самостоятельно съела кашу и выпила коктейль. Завтрак прошел так непринужденно, как будто мы вчетвером каждое утро собирались за одним столом. И то, что двое из нас не говорили (да и не могли ничего сказать!), нисколько не мешало общей спокойной и радостной атмосфере.

И только когда мы втроем оказались в школьном дворе, чувство напряженности и тревоги вернулось. Сначала я не понял его причину. Но, взглянув на маленькие плечи шагающей рядом Венеры, я испугался того, что нас с ней увидят рядом.

«Если Фрезеры заметят меня вместе с Бьерками – у них будет повод смеяться надо мной до самого лета!» – мысль мелькнула и погасла. Я замешкался у входа в здание школы и, пропустив учителя с дочкой, попятился назад. Минут пять, а может, и десять я выжидал, переминаясь с ноги на ногу, а потом – как ни в чем не бывало – прошел в школьный коридор. Ни Венеры, ни Бьерка я там не увидел. Войдя в класс, я ощутил, как снова заныла ушибленная коленка, а внутри, где-то в районе груди, начала подниматься нестерпимая горечь.

***

– Нет ничего таинственнее и притягательнее ночного звездного неба, – учитель географии поднял вверх свой подбородок с небольшой острой бородкой – будто и впрямь любовался звездами. – О созвездиях, которые видны в Красной Долине, мы еще с вами поговорим – их впервые описали и дали им название многие тысячи лет назад. Кстати, сейчас, вот прям в эту минуту, некоторые из людей находятся очень далеко от нашей планеты. Они летят на космическом корабле, и их цель – исследовать звезды, вокруг которых обращаются такие же планеты, как наша!

Тишина класса, зачарованного неспешным рассказом Бьерка, неожиданно нарушилась.

– Все это неправда! – раздался с задних парт уверенный голос старосты класса – Васьки Кровельцева (его отца несколько лет назад выбрали старостой Рондо). – За границей Красной Долины – только смерть и зло. Там – коммуникаторы, которые превращают людей в «овощи». Это слова моего отца, а он знает, что говорит!

Класс одобрительно загудел.

– И я тоже… – начал младший из Фрезеров.

– Постойте! – прервал его Бьерк. – Если уж у нас возникла дискуссия, то давайте уважать друг друга и говорить по очереди. Кто хочет высказаться – поднимайте руку. Ну, вот начнем, к примеру, с вас! – он указал на Ника.

Тот немного сконфузился, но затем встал из-за парты.

– Васька прав. Все знают про коммуникаторы – вон сходите в «дебил-румы» и посмотрите на пострадавших, они вам, может, чего и расскажут да только навряд ли. А вы нам про какие-то космические корабли! – Ник сел и вызывающе окинул взглядом весь класс.

– Мне нет необходимости идти в коррекционные классы, – мягко ответил учитель. – Там учится моя дочь – Венера, и я прекрасно знаю о том, кто такие пострадавшие. Но это совсем не значит, что звездолетов нет. Я сам летал на одном из них.

На задних рядах кто-то фыркнул. Томительную паузу прервал школьный звонок.

***

Папа вернулся поздно вечером. Он вошел в дом, обвешанный сумками и различными пакетами. Я бросился к нему на шею, а потом мы с Кейсом бегали вокруг него, кричали, лаяли и задавали глупые вопросы. Он смеялся, отвечал односложно, то и дело посматривая на лестницу, ведущую на второй этаж.

– Как она?

– Хорошо! – ответил я и, опередив его, первый побежал открывать дверь в мамину комнату.

Мать была одета в строгое вечернее платье, которое очень шло ей. Мы молча смотрели на нее несколько секунд, а затем отец подошел и поцеловал ей руку. Я не понимал, как же раньше мог не замечать изящности, светившейся во всем ее облике – даже в ее вечно застывшей позе.

О Бьерке и Венере я взахлеб рассказывал отцу весь следующий день. Он одобрительно кивал головой, говорил о том, что у нас отличные соседи. Когда же папа узнал, что я теперь обедаю и ужинаю в маминой комнате, он сначала не поверил, а затем вскочил и сгреб меня в охапку.

– Это очень… Это замечательно, сынок! Я знал, что ты когда-нибудь поймешь, очнешься. Увидишь, какая у нас замечательная мама. Я тебе столько о ней расскажу! То, что она сидит в этом кресле – это ничего не значит. Она всё понимает, всё чувствует!

Впрочем, настроение его резко изменилось, как только он услышал от меня, о чем именно рассказывает Бьерк на уроках. Я просто хотел расспросить отца про звездолеты, телефоны и многое другое из того, о чем говорил нам новый учитель. В ответ отец заметно помрачнел и, вскочив, начал расхаживать по комнате.

– Он учит этому детей – родители, братья, сестры которых пострадали от коммуникаторов?! И ведь его дочь – тоже пострадавшая! – сильно волнуясь, говорил он. – Я действительно хорошо отношусь к Бьерку, но, попомни мои слова, он здесь долго не задержится. В Красной Долине не место таким людям! Тем более что в вашем классе учится сын старосты Рондо.

В общем-то, в реакции отца ничего необычного не было: эти темы всегда выводили его из себя. Однако его ответ меня все равно очень расстроил – я притих и старался больше не упоминать о Бьерке. Сама мысль о том, что Венера уедет, что я больше не увижу ее, вызывала во мне настоящее отчаяние.

Маленькая девочка со странными глазами стала для меня родным и близким существом. Мне казалось, что мы много раз с ней общались, разговаривали, гуляли и мечтали вместе. Я выдумывал за нее ответы на свои вопросы, и иногда доходило до того, что я действительно слышал Венерин голос, беседуя с ней где-то там, в моем воображении, а может быть – и наяву…

На выходных все поля побелели от снега. Буквально за сутки его выпало столько, что местами я проваливался по щиколотку. Снег падал неторопливыми пушистыми хлопьями, забираясь за шиворот и ласково касаясь ресниц. Как я оказался в саду Бьерка, знал, вероятно, только Кейс. Стучаться в их дверь было стыдно, но я ничего не мог с собой поделать: прожить все выходные и не встретиться с Венерой – было выше моих сил.

Увидев меня на пороге, учитель удивленно приподнял брови.

– Что-то с матерью опять стряслось? У вас же отец вроде бы вернулся!

– Да… Нет… – я не знал, куда деть свои руки, и старался не смотреть на него. – Я бы хотел, если вы, конечно, разрешите, с Венеркой погулять.

Бьерк прищурился и едва заметно улыбнулся.

– Такие вопросы в нашей семье решает сама Венера. Я сейчас ей сообщу, а ты пройди пока в дом – не на крыльце же стоять.

Ожидая в коридоре появления Бьерка и переминаясь с ноги на ногу, я принялся рассматривать различные предметы. Справа возвышался старый книжный шкаф, доверху набитый книгами и бумагами. Как я узнал чуть позднее, для них не нашлось места в других помещениях большого дома из-за того, что и остальные комнаты также были заставлены шкафами и полками с этим же содержимым.

Слева была еще дверь, в которой, скорее всего, располагалась кладовка. Что в ней хранилось, я узнал через несколько минут.

Венера вышла ко мне одетая в зимнюю короткую куртку и спортивные штаны. Бьерк, покачивая головой, говорил ей:

– Веня, снег только что выпал, а ты уже сразу за лыжи! Кстати, тебе, Тим, достанется моя пара.

Учитель толкнул дверь кладовки, включил там свет и исчез среди коробок, тюков, сумок и старой одежды.

– Молодежь, принимай! – из ниоткуда начали высовываться лыжи – по одной. Затем показались лыжные палки. Я поспешил ему на помощь, девочка же стояла в сторонке и была задумчива. Сердце мое колотилось от счастья: мы будем кататься с ней вместе! И больше никого! Никого!

Когда мы покинули двор, Венера съехала с тропинки и, уверенно лавируя между деревьями, устремилась по известному только ей маршруту. Я старался не отставать, но лыжные ботинки были слишком большими, я часто выскакивал из них и в конце концов почти потерял из виду синюю курточку Венеры. Кейс носился от нее ко мне, подметая ушами покрытую пушистыми хлопьями землю.

Гонка продолжать с полчаса. С непривычки я быстро выдохся и, тяжело дыша, едва переставлял ноги. Она ждала меня внизу небольшой горки, за которой открывался вид на замерзшую поверхность Белой реки. Подъехав к маленькой раскрасневшейся лыжнице, я остановился. Она отряхивала варежки и шапку от снега, все также продолжающего медленно падать со светло-серого неба.

– Ты прямо-таки мастер по лыжам! – сказал я, втыкая палки в снег. – А я уж давно не катался: в школе мы редко этим занимаемся, а дома – не с кем.

Кейс стоял между нами и слушал. Девочка присела на корточки и стала чесать псу за ухом. Я поднял голову кверху и поймал ртом несколько снежинок. Увидев это, она засмеялась. Ободренный успехом у зрителей, я принялся дурачиться и, соскочив с лыж, бегал вокруг Венеры с открытым ртом.

Насмеявшись, мы принялись гладить Кейса и катать его в снегу. Он рычал, лаял и, обидевшись, убежал от нас, усевшись в стороне. В наступившей тишине я спросил ее:

– Ты и вправду совсем не можешь говорить?

Она промолчала.

– Прости, я так… Как-то сорвалось с языка, – оправдывался я. Минут через тридцать мы подкатили к крыльцу. Я захотел сразу уйти, но Венера не позволила: она взяла меня за руку и чуть заметно подтолкнула в сторону двери. Я с радостью подчинился.

Затем мы пили чай на втором этаже. Пространство огромного зала бывшего Докучаевского дома сократилось вполовину из-за многочисленных полок и стеллажей с книгами. Я осматривал их с недоумением: у всех моих знакомых чтение не было в большом почете, и я никак не мог взять в толк, зачем одной семье нужно владеть столь обширной библиотекой.

За окном быстро стемнело. Провожать меня Бьерк пошел один. Поняв, что я ухожу, Венера выскользнула из зала и больше не возвращалась.

Одевшись, я замялся у двери, будто не решаясь выйти.

– Ты хочешь что-то спросить у меня, Тим?

– Да, Александр Иванович. Насчет Венеры… Как вы… понимаете ее? Она же не говорит?

Бьерк быстро взглянул на меня и, будто обжегшись, отвел глаза.

– Тим, скажи мне, как бы ты себя почувствовал, если бы вдруг оказался на месте своей матери? Сейчас ты можешь выбежать из дома в любое мгновение, погулять с Кейсом, поиграть в снежки, пойти в гости, поговорить с близкими. Но если бы ты все время сидел там – в комнате на втором этаже, прикованный к коричневому креслу – что бы ты тогда ощущал? – он говорил медленно и проникновенно, словно пытаясь донести до меня значимость каждого слова. И у него это получилось: мне стало не по себе.

– Я бы… не смог. Я бы точно не смог. Я бы умер, наверное, с тоски!

– Венера была бы в таком же положении, а возможно и в худшем. Но она прошла курс реабилитации. Он очень длительный, нам с ней предстоит работать еще не один год, – учитель все так же внимательно смотрел на меня. Моя рука уже несколько минут лежала на дверной ручке, а я всё не выходил.

– Курсы реаби… От этого что – лечат?

Бьерк кивнул. Я молчал, так как просто не мог вместить в себя эту мысль, саму эту возможность. Затем мы попрощались, и я, позвав Кейса, направился домой.

Я точно не помню, о чем думал, пока шел по заснеженному полю. Вряд ли именно тогда созрело то решение, которое впоследствии определило дальнейшую мою жизнь да и судьбу всей Красной Долины. Скорее всего, я просто думал о маме и Венере. Мечтал о том, что мы когда-нибудь будем вместе, а пострадавших среди нас не будет вовсе.

Воспоминания о раскрасневшейся маленькой лыжнице вскоре заняли всё мое воображение, и я вернулся домой совершенно счастливый.

Глава 8. Суд

Наверное, если бы я был чуть внимательнее, то многое случилось бы иначе. Отец несколько вечеров подряд уходил из дома – на встречу со старостой Рондо. Он возвращался оттуда сумрачный и злой, и я не решался расспрашивать о причинах его плохого настроения.

Как-то утром, когда мы втроем завтракали в маминой комнате, папа, глядя куда-то в сторону, сказал:

– Тим, сегодня тебе не стоит идти в школу. Уроки все равно отменили.

Для меня это было новостью: вчера в школе никто не делал никаких объявлений на этот счет.

– Откуда ты узнал? – в общем-то, я обрадовался возможности отдохнуть денек-другой от учебной скукотищи.

– Староста сказал! – с непонятным раздражением ответил он, и всю мою радость по поводу неожиданных каникул, как рукой сняло. В ответ я пожал плечами и, подумав немного, сказал:

– Я тогда к Венере пойду! Раз уроков сегодня нет.

Отец вздрогнул и покосился на меня сумрачным взглядом.

– Нет. К ним тоже сегодня… нельзя.

– Нельзя? – я был в полном недоумении.

– Да, дома посиди. Я вот вернусь, и мы с тобой тут по хозяйству кое-что – делом займемся!

– А куда ты?

– Да отстань ты! Сказал – дома сиди! – сердито крикнул отец и почти выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Я застыл на стуле, сидя рядом с матерью. Что-то мне подсказывало, что необычное поведение отца – это продолжение тех походов к старосте, которые так часто случались в последнее время.

– Мама, давай посуду помоем! – предложил я, пытаясь отвлечься от происходящего. Спускаться вниз к отцу, который, чертыхаясь, куда-то собирался, совсем не хотелось. Мыть вместе с мамой посуду я стал совсем недавно. Иногда мы занимались этим втроем с папой, превращая весь процесс в забавную игру. Однако сейчас мне было не до веселья.

Мать механически передавала мне очередную тарелку, когда я услышал раздражительное хлопанье входной двери – это ушел отец. Я подбежал с тарелкой к зарешеченному окну и долго смотрел на его удаляющуюся спину. Через несколько сот метров он свернул на ту дорожку, которая вела в сторону школы.

Я отвернулся от окна и машинально взглянул на лицо мамы. В нем было что-то непривычное. Мать стояла возле металлической раковины и смотрела мне прямо в глаза! Это было так странно, что я вздрогнул и произнес:

– Ма? Мам, ты слышишь меня?

Она продолжала смотреть на меня, но теперь ее взгляд как будто что-то выражал, все ее тело напряглось, словно она приготовилась к рывку. Я сделал несколько осторожных шагов, держа вымытую тарелку в руках.

– Давай домоем посуду? – я всё еще не мог прийти в себя: ее глаза не пусты, как обычно, а смотрят мне прямо в лицо! Вдруг ее тело дернулось, и она, переваливаясь, пошла на меня. Я отскочил, тарелка выскользнула из моих рук, но, упав, не разбилась, а только загромыхала по деревянному полу. Мать на несгибающихся ногах прошла мимо меня в сторону окна. Я следил за ней, не зная, что предпринять.

Она приблизилась к стеклу, сквозь которое была видна серебристая проволока, и застыла там в неподвижности. Обождав некоторое время, я начал обходить мать слева, пытаясь заглянуть ей в лицо. Когда мне это удалось, я снова вздрогнул: мамины глаза, только что устремленные на окно, вдруг посмотрели на меня, и рука ее начала медленно подниматься. Я завороженно глядел на нее, не смея пошевелиться. Рука приняла горизонтальное положение и застыла так с ладонью, сжатой в кулак. Прошла еще минута-другая. Мать, как каменное изваяние, продолжала стоять возле окна с вытянутой рукой.

Понаблюдав за ней несколько минут, я решил спуститься на первый этаж. Уже выходя из комнаты, я заметил, что в позе стоявшей у окна что-то едва уловимо изменилось. Мама наклонилась вперед – так, что я испугался, что она может упасть на окно. И тут я обратил внимание на ее руку: из сжатой в кулак ладони торчал указательный палец.

Я вернулся и снова обошел ее слева. Мать словно только этого и ждала. Ее глаза сразу же поймали мои, и, к моему удивлению, я уловил в них какое-то осмысленное выражение – мне показалось, что она о чем-то просит или даже молит меня. Поднятая рука резко дернулась, и указательный палец едва не задел поверхность стекла.

– Мам! – сказал я хриплым от волнения голосом. – Там окно, осторожнее!

Прошло еще пять томительных минут, но ничего не изменилось. Я спустился на первый этаж и, одевшись, вышел во двор. Кейс завилял хвостом, надеясь на прогулку. Отойдя немного от дома, я попытался заглянуть в окно второго этажа и увидел там женский силуэт.

– Знаешь что, Кейс, – сказал я собаке. – Сбегаю-ка я к школе, куда ушел папа. А ты оставайся здесь!

***

Едва только показалась школа, я понял, что там происходит нечто необычное. Рядом со зданием собралось не меньше трехсот человек. Такую толпу я в последний раз наблюдал во время воскресной ярмарки в Южном года полтора назад. Подойдя ближе, я увидел, что среди собравшихся были люди не только из нашего сектора: отдельной кучкой стояли еще около десяти человек – явно приезжие, одетые в одинаковую серую форму. От толпы несся прерывающийся гул голосов. На знакомых и ранее всегда добрых лицах застыло тревожное выражение; некоторые женщины явно испытывали страх.

Предчувствуя беду, я начал пробираться в сторону центрального входа. В школьном дворе я нос к носу столкнулся со старшим из братьев Фрезеров.

– Что здесь такое? – спросил я, стараясь перекричать гул голосов.

– А ты что – не в курсе, что ли? – насмешливо спросил Майк; его глаза горели, лицо раскраснелось от радостного возбуждения, какое бывает у мальчишек перед интересной игрой или дракой. – Бьерка поймали! Он сектантом оказался! Да весь сектор уже гудит про это. Сейчас судить его будем!

Во рту у меня всё пересохло. Я стоял в первых рядах толпы, подкатывающейся волнами ко входу в школу.

– Веду-ут! – раздалось сразу несколько голосов, и толпа, загудев, поднесла меня чуть ли не к самому крыльцу. Там же оказались мужчины, одетые в серую форму. В руках они держали черные продолговатые палки со светящимися синими наконечниками.

– Отодвинулись! От крыльца – на три шага назад! – скомандовал один из них пронзительным, режущим слух голосом. При этом палка в его руках угрожающе засветилась. Первые ряды послушно всколыхнулись и отнесли меня прочь от крыльца. Школьная дверь открылась, на пороге показался бледный учитель географии, который держал за руку свою маленькую дочь. Вслед за ним вышли Кровельцев-старший и еще двое в серых костюмах.

Староста сектора, грузный бородатый мужчина, поднял руку вверх, и голоса смолкли.

– Жители Рондо! Спасибо за ваш отклик и активную гражданскую позицию! Вы все наверняка знаете, что произошло и почему мы пригласили сегодня вас сюда! – загромыхал по школьному двору густой бас Кровельцева. – К сожалению, мы не смогли сразу распознать опасность. Наша вина усугубляется тем, что мы допустили этого человека в святая святых – школу, где обучаются наши дети.

Староста обвел взглядом собравшихся, а затем вскинул свою руку и указал в сторону Бьерков.

– Эти люди приехали в Рондо совсем недавно. Мы приняли их как добропорядочных граждан Красной Долины, мы поверили им, дали им работу, учебу, предоставили прекрасный дом. Чем же они отплатили нам за это? Черной неблагодарностью! Бьерк оказался вовсе не учителем, а членом опасной секты, цель у которой одна – превратить Красную Долину в землю коммуникаторов!

Последняя фраза отозвалась в собравшихся злобным стоном. По толпе прокатился гул возмущения, и я расслышал возгласы: «Гнать его в шею! Сволочь! Что с ним цацкаться! Гна-ать!». С другой стороны раздалось: «Громче говорите! Ничего не слышно! Громче!».

– Я не хочу выступать здесь один, чтобы никто не подумал, что это только мое мнение, – продолжил староста. – Предоставляю слово начальнику охраны Рондо и Южного – Уильяму Роджерсу!

От стоявших на крыльце отделился приземистый широкоплечий мужчина в серой форме.

– За сектой агитаторов-«коммуникантов» мы следим давно, – произнес широкоплечий по-военному четко и громко. – Они орудуют во всех секторах Красной Долины, перебираясь к нам с материка. Цель у них одна – подчинить нашу землю, сделать нас всех коммуникантами! Бьерк – один из них, и мы благодарны жителям Рондо за их бдительность, за то, что они помогли поймать преступника до того, как он смог нанести непоправимый вред!

– Судить его! Выгнать с позором из Красной Долины! Суди-ить! – раздались крики с разных сторон, и толпа угрожающе приблизилась к крыльцу.

– Теперь пусть выступят от общественности. Вот Федор Палыч Вольский желает. Пропустите! – пробасил староста, и я, похолодев, увидел своего отца, пробирающегося к школьному крыльцу, которое временно стала трибуной для выступлений.

– Мы не можем допустить того, чтобы нашим детям на уроках рассказывали о так называемых «красотах» и технических достижениях материка! – начал папа срывающимся от волнения голосом. – В семьях всех, кто здесь стоит, есть пострадавшие! Это горе, которое нам не исчерпать до конца наших дней. Красная Долина была в свое время создана как территория, свободная от коммуникаторов и всего того, что с ними связано. И мы будем отстаивать наше право жить без злобных порождений материка! Мы имеем на это право! А те, кто думают иначе… – лицо отца, покрытое бледно-розовыми пятнами, обернулось в сторону Бьерков, – пусть выметаются из нашего сектора!

Толпа одобрительно загудела. Отец ушел с крыльца, смешавшись с первыми рядами. Тут на «трибуну» выбежала рыжеволосая женщина – я тут же узнал мать Фрезеров.

– Да чего тут разбираться! – закричала она. – Вон из Рондо! Вон из Долины! Вон из Рондо! Вон из Долины!

Многие собравшиеся поддержали ее, и минуты две-три голоса на разные лады скандировали ее «речовку». Когда рев толпы начал стихать, вдруг что-то всколыхнулось и послышался тонкий пронзительный крик. Сердце мое подпрыгнуло и остановилось где-то в горле. Не помня себя, я пробрался, усиленно работая локтями, чуть ли не к самому крыльцу.

Я заметил, что Бьерк, слегка согнувшись, держится за скулу, а Венера плачет, уткнувшись ему в живот.

Начальник охраны поднял руку и рявкнул:

– Швыряться камнями запрещаю! Мы – цивилизованные граждане! За-пре-щаю!

В этот момент снова что-то мелькнуло в воздухе, и Венера вздрогнула, чуть присев. Небольшой камень попал ей в спину. У меня поплыли кровавые круги перед глазами, и я, как во сне, побрел в сторону Бьерков. Я был уже на крыльце, как кто-то сильный подхватил меня и перенес в сторону толпы.

– Что ты тут делаешь?! – бледное взволнованное лицо отца нависло надо мной. Я немного оправился и оттолкнул его руку.

– Они… Камни, папа! Они попали в Венеру! – прошептал я.

– Я видел! Стой здесь! – отец оставил меня и побежал к крыльцу.

– Если я замечу, кто это творит, – я лично, лично, слышите, найду его потом и вытрясу душу! – услышал я грозный отцовский голос. Нырнув вниз, я снова пробрался в первые ряды и, улучив момент, когда человек в серой форме отвернулся, скользнул к Бьеркам.

Толпа гудела, голоса сливались в один рык, и старосту, который пытался еще что-то сказать, совсем не было слышно.

– Венера! – я тронул девочку за плечо. Она вздрогнула и не обернулась ко мне, все также прижимаясь к животу стоявшего учителя. Бьерк, левая щека которого посинела и была в крови, заметил меня и чуть кивнул.

– Венера, не бойся! Не бойся их! – всхипывая, говорил я. – Я не дам им обидеть тебя! Мы не дадим… Пожалуйста, ну не плачь…

Дочка Бьерка искоса взглянула в мою сторону. Ее смотрящие вдаль глаза были полны слез.

– Итак, общее собрание постановило, – послышался бас старосты во время ненадолго наступившей тишины. – Изгнать семью Бьерка из наших секторов в однодневный срок! Рекомендовать центральному Совету старост установить полный запрет Бьеркам на проживание в Красной Долине!

Толпа одобрительно загудела, тут кто-то схватил мою руку и попытался оттащить от учителя и его дочки. Я изо всех сил уцепился за одежду Бьерка. Отец оторвал меня и потащил сквозь толпу. Я вырывался, бил его по плечам, кричал и, по-моему, пытался укусить. Как мы вернулись домой, я уже не помнил.

Забившись в самую глубину своей кровати, я пробыл в таком положении до утра следующего дня. Папа не подходил ко мне и не пытался утешить – все равно это было бесполезно.

Глава 9. Проводы

Проснулся я очень рано – еще не было пяти часов. Темнота за окном не предвещала ничего хорошего. Стараясь не шуметь, быстро оделся, открыл дверь своей комнаты и пробрался в коридор. Там я накинул куртку, надел шапку и сапоги, и, прислушиваясь к оглушительному стуку собственного сердца, принялся отпирать скрипучую входную дверь. Я потратил минут десять, но благодаря этому сумел выйти из дома беззвучно. Кейса оставил во дворе – мне было совсем не до него.

Морозное утро освежило отяжелевшую от слез голову. Я бежал по хорошо знакомой тропинке, опасаясь, что не застану Бьерков. Ни одно из окон не было освещено, но я, не думая об этом, забарабанил в дверь бывшего Докучаевского дома. Мне открыл Александр Иванович, который, судя по его усталому лицу, почти не спал. Я бросился к нему и обнял. Он прижал меня, а затем, похлопав по спине, немного отстранил.

– Ну, чего ты такой зареванный? Ты же мужчина, а ведешь себя, как Венера, ей-богу! – его голос слегка дрожал, и от этого плакать захотелось еще сильнее. – Это хорошо, что ты пришел так рано, потому что днем мы уже уедем. Хочешь с Венькой попрощаться?

Я закивал, быстро скинул сапоги и побежал вслед за выцветшим свитером учителя. Он подвел меня к спальне дочери и постучал в дверь.

– Вень, ты оделась уже? Я к тебе тут кавалера привел – проститься хочет! – от слов Бьерка я покраснел, и волна робости заставила окаменеть мои ноги.

– Ну, что застыл? Или раздумал? – он подтолкнул меня вперед, и я вошел в комнату. Она сидела на краю кровати спиной ко входу. Я услышал, что дверь сзади деликатно прикрылась. Постояв с минуту на месте, я сделал несколько шагов в сторону сидящей девочки. Мне хотелось увидеть ее лицо, и в то же время я боялся этого. Ее распущенные каштановые волосы беспорядочно лежали на маленьких плечах; одета она была по-дорожному.

– Ты простишь нас? – сказал я и не узнал свой хриплый голос. – Мой папа совсем не такой, на самом деле он не хочет, чтобы вы уезжали. И я не хочу! Очень не хочу!

Венера обернулась. Ее заплаканное лицо показалось мне незнакомым, но глаза смотрели все так же – сквозь меня. Я почувствовал себя под ее взглядом маленьким и никому не нужным. Переступив с ноги на ноги, я присел на стул, стоявший рядом с ее кроватью. Она быстро поднялась и, подойдя ко мне, села на пол. Я вздрогнул от неожиданности и привстал. Венера уверенно взяла мою правую руку и положила себе на голову. Затем, ухватив ладошкой мои пальцы, стала медленно вести их по затылку – от уха к уху. Я ощутил тонкий выпуклый предмет, похожий на металлический ободок или проволоку. Мне почудился тусклый блеск металла в каштановых волосах девочки. Тут она стремительно вскочила на ноги и, распахнув дверь, выбежала из комнаты.

Ошеломленный, я все еще стоял рядом со стулом, когда на пороге появился отец Венеры. Не говоря ни слова, он прошелся по комнате и сел на кровать.

– Она что – показала тебе голову? – спокойно спросил учитель. Его левая щека была заклеена пластырем, скрывавшим кровоподтек. Вокруг пластыря синел большой след от брошенного камня.

– Что у нее там? – спросил я, смутно догадываясь об ответе.

– Коммуникатор, одна из последних моделей. У меня – такой же. С помощью этих приборов мы с Венерой общаемся друг с другом, – произнес Бьерк, испытывающе глядя на меня.

Я молчал, безуспешно пытаясь разобраться в самом себе: буквально несколько секунд назад моя рука касалась того, о чем некоторые в Рондо опасались даже упоминать. Это то, что превратило мою маму в застывшую посудомоечную машину. То, что так ненавидел отец. «Одна из последних моделей…».

– Зачем вы нацепили ей это? – спросил я так, словно обращался к человеку, вина которого давно доказана.

Лицо его исказилось, и он отвернулся от меня.

– Ты пришел, чтобы проститься? Или тебя кто-то подослал сюда, чтобы выведать какую-нибудь гадость о нас? – спросил он сквозь зубы. Мои уши покрылись бледно-розовыми пятнами, и я отрицательно замотал головой. Он устало подпер кулаком подбородок и посмотрел мне в глаза.

– Извини, Тим… Это я так – сорвался. Мне простительно… – он тронул разбитую щеку и закрыл глаза. – Тим, у нас с тобой не так много времени. Скорее всего, мы больше никогда не встретимся с тобой, и это действительно печально. Мы с Веней полюбили тебя… Сядь на стул, мне нужно сказать тебе что-то важное. Я хочу, чтобы ты запомнил мои слова – и как можно крепче.

Я подчинился и сел напротив сгорбившегося Бьерка.

– Коммуникаторы… – Бьерк задумчиво потер лоб рукой и взялся за свою поседевшую бородку. – Ты о них еще услышишь. Захочешь найти информацию – и найдешь. Я на это время тратить не буду. Мне хочется помочь тебе, и поэтому я расскажу о самом важном. Понимаешь, Тим, там, на материке, действительно уже никто не представляет себе жизни без этих приборов. И если они у кого-то вызывают проблемы – ну, вот как у пострадавших, таких, как твоя мать или моя дочь – то это расценивается, всего лишь в качестве «платы за прогресс». Впрочем, я опять не о том… Вот что самое главное: лечить пострадавших можно! И попытки такого лечения предпринимались не раз и не два, но, как правило, безуспешно. Совсем недавно одна группа людей, тебе вовсе не обязательно знать о ней подробности, выяснила, что «клин клином вышибают». Понимаешь? Лечить пострадавших возможно, используя те же коммуникаторы! Там, конечно, есть ряд особенностей, своя метода – об этом тебе сейчас все равно бесполезно говорить. Но самое-самое важное ты ведь уловил, Тим? – он взял меня за руку. – Тим, ты понял, что я говорю? Страх перед коммуникаторами, попытка закрыться от них здесь, в резервации, – это путь в никуда!

Он встал и нервно начал ходить из стороны в сторону, с каким-то сомнением и даже с отчаянием глядя на меня.

– Ты еще, вероятно, слишком маленький… Но ты можешь, ты обязан понять! Я сам прежде, чем осознал и принял эту идею – знаешь, через что прошел? Это трудно, но возможно! Запомни: чтобы победить болезнь, нужно принять ее причину, а не прятаться от нее. Я уверен, Тим, что твоя мать также сможет поправиться, если… Ну, ты понимаешь?

Мне стало по-настоящему страшно. Я и в самом деле не понимал и половину того, о чем он говорил – и вовсе не потому, что это было сложно для моего возраста. Бьерк ходил туда-сюда, обращался ко мне и жестикулировал, а я думал только об одном: «Он сказал, что и у него – тоже. И у Венеры, и у него они есть. Там, в волосах…». И дрожь пробегала у меня вдоль позвоночника, вызывая неприятный озноб.

– И твоя мать, и другие пострадавшие могут выздороветь! У них есть шанс исправить всё и вернуться к норме. Ты хоть представляешь, насколько это грандиозно?! – он остановил свое хождение и взглянул на меня. – Тим, скажи что-нибудь, ради Бога! Ты понимаешь, о чем я тебе тут толкую?

– Мне кажется, Александр Иваныч… Кажется, что с Венерой можно общаться и без них, без коммуникаторов – она и так всё понимает, – пробормотал я вполголоса.

Он сложил руки на груди и усмехнулся.

– Тим, не будь таким же твердолобым, как… Как те, кто нас сегодня «судил». Судьи чертовы! – он с презрением передернул плечами и продолжил. – Поверь мне, если бы можно было обойтись без коммуникаторов – то я выбрал именно тот, другой путь. Я сам ненавижу эти проклятые штуковины! – Бьерк провел указательным пальцем по своему затылку. – Ведь именно коммуникаторы в свое время чуть не погубили Венеру…

Он снова начал свое мерное хождение. Прошло минут пять в полном молчании. Я забеспокоился, не забыл ли он о моем присутствии, и слегка заскрипел стулом, будто бы для того, чтобы устроиться на нем поудобнее. Он взглянул на свои наручные часы, и лицо его приняло озабоченное выражение.

– Нам надо закончить сборы в дорогу. Мы возьмем с собой совсем немного вещей – за остальным приедут грузчики. В основном, за книгами.

– Я могу помочь…

– Нет, Тим, – он покачал головой. – Это исключено. Тебя не должны лишний раз видеть вместе с нами. Лучше, если ты вернешься прямо сейчас к отцу – он, наверное, уже обнаружил, что тебя нет, и беспокоится. Скоро сюда придут староста и охранники… В общем, пора, Тим!

Он решительно открыл двери комнаты, и я поплелся за ним. Я напяливал куртку и сапоги, а учитель молча смотрел на меня. Когда я оделся и взялся за дверную ручку, он слабо улыбнулся.

– Тим, ведь ты уже почти взрослый. И, быть может, мы с тобой больше никогда не встретимся… – он стоял бледный, как гипсовая статуя.

Я кивнул. В моей душе была пустота и странное равнодушие ко всему. Бьерк еще раз смерил меня взглядом и протянул руку, как взрослому. Я пожал ее и, открыв дверь, спустился с крыльца.

Покрытая снегом земля блестела от утреннего солнца. Ветер разогнал облака, и небо радовало глаз чистотой и головокружительной глубиной. Я прошел мимо законсервированного на зиму бассейна и уже вышел за границы старого яблоневого сада, как вдруг услышал легкие шаги. Обернувшись, я увидел бегущую Венеру – верхние пуговицы ее курточки расстегнулись, а белая шапка-ушанка съехала на лоб.

В моей жизни потом случалось много счастливых и печальных событий. Некоторые из них не раз возвращались ко мне в форме «картинок»-воспоминаний и в сновидениях. Но вот этот момент –бегущая проститься со мной навсегда девочка в синей куртке и каштановыми волосами – запечатлелся ярче всего. Ни время, ни болезни, ни старость не смогли затуманить его и отнять.

Я возвращался домой, понимая, что лучше не думать о произошедшем. Лучше вернуться к этому как-нибудь потом – когда эмоции утихнут, а судорога перестанет сжимать горло.

Отец ждал меня на пороге. Вероятно, он готовился сказать что-то, быть может, даже выругать, но, увидев мое состояние, промолчал.

– Хочешь позавтракать с мамой? – спросил он чуть позже. Я кивнул, и мы поднялись наверх. На прозрачном столике стояли чашки и вскипевший чайник.

– Знаешь, Тим, – отец пригладил рукой непослушные вихры на моей голове. – А ведь мама у нас теперь поёт! Да-да, не удивляйся, я и сам не знаю, почему она начала это делать. Представляешь, сегодня утром зашел к ней в комнату, начал доставать чашки и слышу: кто-то мурлыкает песню себе под нос! Так нежно-нежно, как кошка. Правда, это здорово?

Я улыбнулся в ответ и попросил его передать печенье. Маме, как всегда, досталась пшенка и молочный коктейль.

Часть 2. Центр. Глава 1. Огни большого города

Деревья за овальным окном слегка дернулись и плавно поплыли. Затем кроны и ветки слились в коричнево-зеленое многоцветье.

– Часа через два будем в Центральном! – сказал Кровельцев и зевнул с видом человека, для которого поездка на передвижных платформах – плевое дело. Я-то отлично знал, что Васька едет в Центр всего лишь в третий раз. Но поскольку я сам вообще ничего не помнил о своей единственной поездке в город, то испытывал к нему невольное уважение.

Подавать документы в городской университет поехали четверо из нашей школы. Двое из них – Стас Небжовски и Дон Кроули – учились в параллельном классе, и я с ними почти не общался раньше. С сыном старосты Рондо мы сблизились всего полгода назад – перед окончанием десятого класса. Нельзя сказать, что мы слыли большими друзьями, но зато часто по-приятельски обсуждали с ним наши мечты об университете.

Папа идею с учебой в городе не очень одобрял, но считал, что жизнь за пределами Рондо пойдет мне на пользу.

– Уму-разуму набраться тебе точно не помешает. А три года – не Бог весть какой срок, тем более что на выходные сможешь приезжать домой. И профессию какую-нибудь приличную получишь, – говорил он, теребя свои поседевшие усы.

Узнав, что я хочу стать учителем, отец поднял брови и после некоторого раздумья вынес такой вердикт:

– Ну, к сельскому хозяйству у тебя и впрямь нет особых способностей. А учителя нужны везде – прокормить сможешь и себя, и семью. Так что – валяй, пробуй!

Я был в курсе, что платформы передвигаются на основе иного принципа – не чета сельским телегам. В последнем случае использовалась обычная воздушная подушка. Висящие же в воздухе многотонные вагоны – в полуметре над единственным тонким рельсом, уходящим к горизонту – поражали мое воображение и представлялись таинственным созданием неведомых гигантов.

– Это всё сверхпроводимость – мне батя так объяснял, – ссылка на авторитет отца у Кровельцева давно превратилась в надоедливую привычку. – Там ток течет, и двигает платформу.

Сказанное им ничего нового к моим знаниям не прибавило: про сверхпроводимость мне говорил и мой папа. Но что это такое – толком никто не мог объяснить.

– Слушай, Фея, ну что ты там забыл – на этом учительском? Пойдем на сельское хозяйство – вот это реально пригодится! – в который раз уговаривал меня Васька, пока мы с ним курили на очередной станции. Стоянка была длительной – около 10 минут.

Я пускал кольца дыма в небо и чувствовал себя свободным, как птица. Где-то там, за лесами и полями, скрывался загадочный Центральный город, перед которым даже похожие на толстые вытянутые сигары передвижные платформы казались просто забавной игрушкой.

– А помнишь Бьерка? – продолжал разглагольствовать Васька, также ощутивший ветер свободы и отсутствие контроля со стороны своего строгого «бати». – Ну, учителя географии – сектанта-то этого, его тогда вытурили из сектора?

Побледнев, я осторожно кивнул. Никогда за прошедшие пять лет я ни с кем не обсуждал случившееся – за исключением родителей.

– Он еще про звездолеты рассказывал, что, мол, летал на них и всё такое. Так вот: я недавно узнал, даже не спрашивай, откуда, что эти корабли точно есть. И передвигаются они в тысячу раз быстрее, чем платформы. Ты только представь! Ведь эта штука, – Кровельцев кивнул на висевшие в двух метрах от нас вагоны, – катит 600 километров в час. А звездолеты – так там быстрее света!

Снова за овальными окнами потек цветной поток полей, сел, рек и деревьев. Мое восторженное настроение сменилось на привычную печаль. Сколько раз, отложив в сторону книгу или вернувшись с вечерней прогулки с Кейсом, я подходил к столу и извлекал оттуда свое сокровище. Небольшая фотография, с которой на меня смотрели учитель географии и его маленькая дочка, – единственное доказательство того, что они действительно существовали, а не приснились мне.

Этот снимок я сжимал в руке, когда уходил прочь из старого яблоневого сада, засыпанного снегом. Венера, прощаясь, сунула фото в мою ладонь и долго смотрела сквозь меня, будто пытаясь сказать о чем-то очень важном. Затем девочка повернулась и побежала в сторону дома…

Я говорил о ней только с мамой. Делится своими чувствами с отцом я не мог: мне казалось, что стоит ему скептически наморщиться в ответ – и волшебство моих воспоминаний растает, как дым. В тот момент это расценивалось мной, как самое заветное и хрупкое, – то, что не терпит никаких грубых прикосновений, то, куда человек старается не допускать никого, опасаясь быть растоптанным изнутри.

Беседы с мамой со временем превратились в настоящую потребность. Конечно, она всё также не отвечала мне, но какое-то реальное до боли понимание с ее стороны постоянно ощущалось мною, подтверждалось едва заметными изменениями взгляда и положения рук. Порой я находил в ее комнате перемены, свидетельствовавшие о том, что она не просто ждет моего прихода, а готовится именно к разговору со мной. К примеру, стул, на который я предпочитал садиться, неизменно стоял по вечерам возле ее кресла – куда бы мы его ни передвигали во время обеда или ужина.

Иногда я находил на ее столике фотографии. Особенно она любила снимок, где отец, одетый в костюм и галстук, склонялся надо мной, лежащим на коленях у матери. Мама не была в тот момент пострадавшей, и ее улыбающееся лицо, не скованное маской «вечного отсутствия», сияло любовью и лаской.

– Мама, – шептал я ей, опасаясь, как бы мой голос не услышали на первом этаже. – Я обязательно найду способ вылечить тебя! И Венеру – тоже. Я без нее не могу – хоть сто лет буду искать, но найду!..

Если бы не эти беседы, я чувствовал бы себя намного хуже и неуютнее в родном доме.

***

Сначала появилось много-много огоньков…

Однажды мы с папой задержались на рыбалке и вернулись домой поздним вечером. Тогда-то мы и наткнулись на поляну, волшебно мерцающую тысячью синеватых огней-светляков.

Центральный город на миг тоже показался мне гигантской поляной, зазывающе светившейся мириадом фонарей.

– Что это? – спросил я, потрясенно глядя в овальное окно.

– Ну ты дикарь, Фея! Это дома и фонари – город-то огромный, – насмешливо ответил Кровельцев. Я продолжал смотреть на расходящиеся и сходящиеся круги большого города и ощущал благоговение.

Затем всё вытянулось в одну непрекращающуюся череду волшебных впечатлений: сотни и тысячи озабоченных чем-то людей, огромный вокзал, необыкновенно быстрые и многочисленные телеги с крытым верхом, из-за которых вечерний Центр действительно напоминал лесную поляну с юркими светляками, беспорядочно разлетающимися в разные стороны.

Нас доставили в гостиницу при университете, которая одновременно выполняла и функции студенческого общежития. Едва только мы побросали сумки (нас четверых поселили в один номер на шестом этаже), Дон тут же предложил прогуляться по городу.

– Я здесь много раз бывал и покажу вам самое интересное, – сообщил он самым обыкновенным тоном, и даже Васька расширил глаза от удивления.

Родители Кроули, по его словам, ездили в Центр очень часто, так как здесь жили их родственники. Два года назад он пробыл тут целое лето, и таким образом мог считаться в нашей компании заправским горожанином.

– Ночью Центр интереснее, чем днем, – словно оправдываясь, говорил Дон, пока мы спускались на лифте на первый этаж. – Да и завтра нам совсем не до экскурсий будет.

Кстати, к скоростному лифту я привык достаточно быстро, хотя раньше ни с чем подобным не сталкивался. Сложности начались, когда мы вышли на улицу, на которой располагался университет. До этого момента я видел город только из окон передвижной платформы или крытой телеги. Десятиэтажные дома, тянувшиеся до самого горизонта, были так похожи один на другой, что я совершенно не понимал, по каким признакам их можно отличить.

Отовсюду лился разноцветный электрический цвет – желтые и белые окна домов; сияющие синим и красным вывески; светящиеся столбы со специальными сигналами для снующих телег.

– Телеги – это в деревне, – уже не раз поправлял меня Небжовски, как только я упоминал о них. – В Центре их называют «кары».

Стас говорил редко и всегда по делу, поэтому я слегка сконфузился, услышав его наставительную фразу.

Мы гуляли пешком по ночному городу часа два, пока не устали. Возвращались обратно на «каре», водитель которого –веселый и разговорчивый мужчина – мне очень понравился. Однако, судя по словам того же Стаса, я и здесь принимал видимость за сущность.

– Они тут все веселые – у них работа такая. Иначе клиенты в следующий раз к ним в машину не сядут! – говорил он, авторитетно поправляя очки.

Уже засыпая на мягкой, приятно пахнущей кровати гостиницы, я решил, что Центр мне пришелся по душе. Правда, где-то глубоко внутри чувство дискомфорта все-таки сохранялось: людей, домов, электрических огней было слишком много. «Ничего – привыкну!» – успокаивал я себя. И действительно вскоре привык. Однако – что удивительно – дискомфорт при этом никуда не делся.

Глава 2. Зеленый дом

Я вернулся из города окрыленный. За ужином папа, насмешливо глядя на меня поверх непривычных очков (он надевал их только для чтения скриптов с местными новостями), спросил:

– Ну, вдохновился Центром? Ты там поосторожнее – следить за тобой некому. Я всё на Ваську надеюсь – он хоть приглядит за тобой!

Он говорил полушутя, но на перспективу «пригляда» от Кровельцова я все равно обиделся.

– Я в выходные еще раз в город поеду – за книгами, – сказал я, стараясь не смотреть на него. – К экзаменам готовится буду.

– Чего губы-то надул? Это я так… – папа начал собирать грязную посуду, чтобы отнести ее в раковину. – Ты ведь дикарь у меня совсем – и под телегу сможешь угодить, и знакомства с какими-нибудь мошенниками заведешь. Их там – пруд пруди!

– Что я – маленький, что ли? Мне почти восемнадцать!

– Ну не маленький, конечно. Вымахал – будь здоров, вон выше мамы! Но опыта у тебя маловато. Ладно, время покажет. Кстати, насчет экзаменов – я бы мог поговорить с Горельцовой: может, она нам какого-нибудь учителя в помощь порекомендует?

Принимая из рук мамы тарелку, я фыркнул, тем самым демонстрируя свое мнение о местных учителях. Ничего хорошего я не ожидал и от Горельцовой – бессменного директора нашей школы.

– Зря ты так! Они люди опытные, в университет подготовили не одну сотню таких оболтусов, как ты. Поговорить?

Я пожал плечами. Втайне я сравнивал всех сельских педагогов с Бьерком и в итоге, по всей видимости, создал из него некий идеальный образец, до которого никто из здешних учителей не мог «дотянуть», как бы ни старался.

Через два дня наш дом впервые навестил Уолт Франклин – небольшого роста мужчина средних лет, преподававший у нас историю и литературу. Говорил он всегда ровным голосом, часто приглаживая оставшиеся волосы на плешивой голове, и на уроках я у него обычно зевал. Однако репетитором он оказался отличным. К тому же Франклин много рассказывал о городе, мимоходом вспоминая сотни историй из собственной молодости.

– Ты еще не бывал в аэропорту, Тим? – спросил он однажды. – О! Это мое любимое место в Центре. Да ты, наверное, и на аэрах не летал?

Я отрицательно покачал головой.

– Впрочем, куда же тебе летать-то на них? – вдруг спохватился Уолт и немного побледнел. Это заставило меня запомнить новое слово намертво.

***

В Центр я снова попал недели через две после первой поездки. На этот раз я отправился в город в сопровождении молчаливого Небжовски. Кровельцева отец не пустил: надо было готовиться к уборочной страде. Я обещал привезти Ваське всю литературу по сельскому хозяйству, какую достану.

Огромная – по моим тогдашним понятиям – библиотека университета поражала воображение. Полная библиотекарша, заметив мою растерянность, взялась помочь, и понемногу я освоился. Уже через полтора часа я осмелился подойти к ней с новым запросом. Я бы никогда не признался даже самому себе, что, в общем-то, именно для этой цели и приехал в Центр.

– Книги о коммуникаторах? – библиотекарь удивленно покосилась на меня. – Это что же: в университете при поступлении сейчас и такое требуют? Вот так новости!

Она помедлила немного, затем еще раз посмотрела в мою сторону и растворилась где-то в пространстве между книжными стеллажами и подсобными помещениями. Ее не было минут десять. Наконец, она вернулась со старинным серым томиком под мышкой.

– По данной теме у нас только это, – женщина положила руку на лежавшую перед ней книгу. – Вы с ней поосторожнее – все-таки издание середины 21 века. Выносить ее нельзя, читать можно только в пределах библиотеки!

Я поспешно кивнул и, подчеркнуто бережно взяв серый томик, последовал за свой стол. Очертания выцветших букв на обложке книги показались мне странными. Открыв несколько страниц, я с недоумением понял, что не могу прочесть ни слова.

– Я не сумел… – переминаясь с ноги на ногу, я не мог даже толком объяснить свою проблему.

– Не можете прочесть? – догадалась библиотекарь. – Конечно, ведь унияз тогда не был в ходу! Извините, я как-то не подумала… Книга написана на английском.

– Как же быть? – я чувствовал, что желанные знания, которые почти находились в моих руках, снова ускользают от меня.

– Как быть? – женщина усмехнулась и пожала плечами. – Поступать в университет и учить английский! Какие же еще здесь могут быть способы?

Смущенный, я нехотя вернул ей серый томик и засел за свои учебники по истории и литературе. Под вечер, когда я подошел к столику, чтобы сдать книги, библиотекарь как бы мимоходом оборонила:

– Вы знаете, ведь книга на английском, которую вы пытались сегодня прочесть… – пожилая женщина осеклась, так как к нам подошел еще один запоздавший читатель. Я молчал, не смея о чем-либо расспрашивать. Когда невольный свидетель нашего общения вышел из читального зала, она продолжила:

– Это «Основы коммуникатологии» Томаса Тернера. Она переиздавалась десятки раз за последние триста лет, и, естественно, существует ее перевод на унияз. Но выдача этих экземпляров запрещена в университетской библиотеке…

Она снова замолчала. Разочарованный, я попрощался и направился к выходу.

– М-м… молодой человек! – услышал я ее оклик. – Постойте! – она подошла и быстро сунула мне в руку свернутую записку. – Тут адрес… Скажите, что послала Наталья. И название книги. Там недорого обойдется.

На этом наше общение закончилось. Вернувшись в гостиничный номер, я застал там спящего Небжовски. Наскоро перекусив, я тоже отправился на боковую, но долго не мог заснуть.

– Я пожертвую целый день, – нет, буду искать хоть неделю, но эту книгу добуду! – думал я, ворочаясь с боку на бок. Стасу я решил ни о чем не говорить. История с Бьерком и сегодняшнее осторожное поведение библиотекарши многому меня научили.

***

Путешествие на каре заняло минут двадцать.

– Вон тот дом, трехэтажный который! – водитель указал рукой. Он мог бы и не показывать, поскольку необычное трехэтажное здание трудно было не заметить. Я расплатился и сошел на тротуар. Домик со всех сторон окружали однообразные десятиэтажки – самые распространенные постройки Центрального города. В отличие от остальных зданий, облицованных особым материалом светлых и мягких тонов, трехэтажный дом был сделан из одинаковых блоков темно-зеленого цвета.

На двери пребывал единственный кнопочный звонок, похожий на те, которые украшали чуть ли не каждое крыльцо в Рондо. Я нажал кнопку, прошло минут пять, но ничего не произошло. Тогда я повторил свой маневр.

– День добрый! – раздался низкий мужской голос из домофона, висевшего сбоку. – Внимательно вас слушаю.

Я посмотрел на диковинную штуку, пытающуюся завязать со мной знакомство, и еще раз нажал кнопку звонка. Домофон недовольно хмыкнул и замолчал. Прошло минуты три, и я решил позвонить в четвертый раз. Дверь тут же распахнулась, и оттуда высунулась седая бородатая голова, которая укоризненно произнесла:

– И не стыдно вам хулиганить? Уж студент должно быть, а все туда же!

– Я не хулиганю… – мои уши превратились в пятнистый ковер, но я быстро справился со смущением. – Я от Натальи. Мне бы книгу…

– От Натальи? – седовласый переступил порог. На вид ему было лет семьдесят пять – не меньше. Двигался он порывисто и нервно, глаза смотрели бодро и весело.

– Да, я хотел бы заказать у вас книгу.

– Заказать книгу? – старик улыбнулся. – Это вам так Наталья сказала – «заказать книгу»?

– Нет, – ответил я, совсем сбитый с толку. – Она сказала, чтобы я просто название…

– Ну, ладно. Пойдемте в дом! – закрывая за мной дверь, он еще несколько раз бормотал: «Заказать книгу!» – и качал головой.

Мы поднялись с ним на второй этаж и прошли в небольшую комнату, в которой стояло два стула и стол – больше ничего. На стенах, покрытых каким-то бугорчатым декоративным материалом, висели несколько полочек и фотографии. Он пригласил меня сесть на один из стульев, сам уселся на другой и, взяв со стола карандаш с листом бумаги, сказал:

– Ну и как же называется ваша книга?

– «Основы коммуникатологии» Томаса Тернера. На униязе желательно!

Седовласый чуть вздрогнул и исподлобья взглянул на меня.

– Вы Наталью-то давно знаете? – голос его растерял всё добродушие и стал строг. Я отрицательно покачал головой.

– Ладно. Посидите здесь, я скоро вернусь! – он легко поднялся со стула и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Я сидел минут пятнадцать, рассматривая странные бугры на стенах. Наконец, дверь скрипнула и вошел знакомый старик с книгой в руках. Заметив мою радость, он спрятал улыбку в густой бороде и сел напротив.

– Вы достаточно молоды, – сказал он задумчиво, – и я совсем не могу понять, почему это вдруг моя дочь вам так доверилась. Лично у меня вы особого доверия… не вызываете. Но вообще Наталья редко ошибается в людях.

Он помолчал, а затем уже более решительно произнес, переходя на «ты»:

– В общем, так: вполне возможно, что ты – из охранников. Никто не может этого исключить! – я протестующе приподнялся со стула, но он осадил меня. – Подожди, уважай старших, не прерывай, я тебе все-таки в деды гожусь. Так вот, Тимофей, кажется, да?

Я кивнул, хотя не мог вспомнить, в какой момент назвал ему свое имя.

– Ты должен четко понимать: если кто-нибудь узнает о том, где ты взял эту книгу, меня вместе с дочкой, скорее всего, выкинут из Красной Долины – как последнего щенка. И я лишусь всего – в том числе своего дома, – он обвел глазами бугристую поверхность комнаты и взгляд его на несколько секунд задержался на фотографиях, висевших на стенах. – Но и ты, естественно, пострадаешь: поверь, за чтение этой книги по головке тебя не погладят. Понятно?

Я кивнул. Он положил на серую обложку правую руку – совсем так же, как это вчера сделала библиотекарь.

– Хорошо… – он прикрыл глаза и ссутулил плечи, будто утратив свою совсем нестарческую бодрость. – Теперь поясни-ка мне, будь любезен, зачем это парню из Рондо, поступающему на учительский, вдруг так понадобилась «Коммуникатология» Тернера?

Я понял, что старик за то время, пока я сидел в комнате с бугристыми стенами, каким-то образом сумел переговорить с библиотекаршей – ведь только она могла сообщить ему такие подробности обо мне. «Скорее всего, Наталья находится где-то в доме, но не хочет встречаться со мной», – решил я про себя.

Особого желания рассказывать о чем-либо своему седовласому собеседнику у меня не возникло. Однако он шел на большой риск ради меня – человека, которого в первый раз видел, – и это заслуживало хоть какой-то благодарности.

Как только я упомянул фамилию Бьерков, старик широко раскрыл глаза и всплеснул руками.

– Вот так да! – произнес он и радостно улыбнулся. – Так ты знаком с Александром Ивановичем? Выкладывай, сынок, всё, что знаешь! Силы небесные! Четыре года прошло, как я в последний раз слышал о нем…

Спустя полчаса мы беседовали с Большовым как старые знакомые (седовласый оказался тезкой моего отца – его звали Федор Павлович). Мое описание публичного суда над Бьерками его огорчило.

– Как это всё… неправильно, – вздохнул он и закопал ладони в своей густой бороде. – Ох, если бы ты знал, Тимофей, как это нехорошо. Ведь там, – Большов махнул рукой куда-то в сторону, – тоже многое изменилось. Дело кончится тем, что мы вообще друг друга понимать перестанем. А жестокость, как известно, порождает ответную жестокость.

Для меня эти фразы ничего не значили, и я посмотрел на лежащую столе книгу, словно она могла подсказать ответы на все вопросы.

– Ах, да! Возьми ее, почитай, подумай, потом назад вернешь.

Я стал рыться в маленькой сумке, висевшей на плече, чтобы достать деньги.

– Да ты что? Брось, что ли! Это Наталья так – для маскировки про «заказ» книг говорила. Да и кому заказывать-то? В последний раз за книгами ко мне приходили года два назад. Ну, ступай-ступай. Почитаешь – а там, может, еще поговорим. У тебя должны вопросы появиться – я вижу, ты парень сообразительный.

Глава 3. Основы коммуникатологии

«Еще подростком я прочитал книгу, написанную в двадцатом веке слепоглухонемой женщиной. Она была такой с рождения, воспитывалась в специальном интернате, и судьба ее, казалось, была предрешена – «растительное» существование до конца дней. Жизнь, в которой нет ничего, кроме тактильных ощущений. Но всё, слава Богу, сложилось иначе: за ее воспитание и образование взялась ученый – педагог и психолог. В результате слепоглухонемая не просто научилась читать и писать, но защитила диссертацию и стала автором нескольких книг.

Уже тогда невыносимо обидное словосочетание «растительное существование» взволновало мне душу. Почти сказочное ощущение того, что и у деревьев есть свой «язык», не раз посещало меня – наверное, как и многих других детей моего возраста. Однако было в этом моем интересе, в этой моей «интенции» нечто иное – то, чего, быть может, не было у остальных моих сверстников. В силу, вероятно, своего исследовательского склада ума, я был убежден в том, что «язык» животных и растений (в то время, понятно, я весьма смутно представлял себе, чем это понятие отличается от человеческого способа коммуникации) можно каким-то образом «перевести», перекодировать в такие сигналы, которые в той или иной степени будут понятны человеку.

Сама мысль об этом показалась мне грандиозной. Допустим, говорил я себе, будут созданы некие приборы – небольшие, портативные и достаточно дешевые, которые могли бы благодаря определенному набору сигналов («языку») оповещать человека о «мыслях», «чувствах», состояниях, которые испытывают животные и растения, то, о Боже, как бы тогда изменился сам человек и его восприятие Вселенной?..» – именно с этих фраз начинаются знаменитые «Основы коммуникатологии».

«Введение» и первые главы книги Тернера я проглотил буквально за вечер – как только вернулся домой. «Основы» оказались не столько учебником, сколько мемуарами отца коммуникатологии. Впрочем, я это осознал гораздо позже. В восемнадцать же лет серый томик, добытый у Большова, воспринимался мною как подлинное откровение.

Конечно, значения некоторых слов я не понимал, однако смысл неясных терминов легко восстанавливался по контексту. Кроме того, из городской библиотеки я прихватил пару словарей и энциклопедий, благодаря которым мне удавалось хотя бы приблизительно понять наиболее сложные места тернеровского текста. Попутно я принялся записывать вопросы, нуждающиеся в уточнении у Большова.

Далее приведу обширный фрагмент из «Введения» к этой книге, поскольку я и до сих пор уверен, что лучше, чем Тернер, о возникновении идеи коммуникаторов никто еще не написал. Мой интерес к его труду был сродни всепожирающей страсти: ведь именно с его исследований фактически и начались те постепенные изменения, которые заложили основы современной цивилизации. Именно его идеи в конечном счете привели мою семью в Красную Долину, сделали маму, Венеру и многих других пострадавших такими, какие они есть.

«Понятно, что такие приборы-«переводчики» должны создаваться усилиями многих объединений ученых – зоопсихологов, этологов, биологов, когнитологов, программистов. Очевидно, что эти сигналы будут, скорее всего, лишь нашими гипотезами о состояниях живых существ, чем собственно их речью, обращенной к нам. Тем не менее, сама попытка создать такие приборы представляется весьма любопытной. Ведь дело далеко не только в технической стороне дела (создать те самые «переводчики»). Речь идет и о методологии их создания, – в том числе о трансформации самого процесса коммуникации или, если угодно, «псевдокоммуникации» между человеком и другими живыми существами.

Конечно, следует начать с тех животных, поведение которых уже не одно столетие привлекает внимание человека, пристально изучается и т.д. В первую очередь имеются в виду близкие к нам по многим параметрам млекопитающие – собаки, высшие приматы, дельфины.

Все, кто регулярно наблюдают за своими питомцами, прекрасно знают, что определенное поведение животного (от внешних проявлений – допустим, виляние хвостом, скуление у собаки – до некоторых физиологических изменений) достаточно четко свидетельствует о тех или иных желаниях, или ожиданиях, или эмоциональных состояниях. К примеру, я хорошо знаю о том, что если моя собака кладет морду на диван, пристально смотрит на меня, а иногда тихонько поскуливает, то это верное свидетельство того, что она хочет гулять. Таких условных сигналов, «подаваемых» именно ею по отношению ко мне, а не наоборот (сравните: команда «сидеть», «стоять», обращенная к животному), в «репертуаре» моей собаки наберется с десяток. Я четко знаю, как она ведет себя, если тайком подберет что-то вкусненькое на улице – ее виноватый вид (прижатые уши, особая походка – «стелется» по земле) представляет собой четкий сигнал, так или иначе обращенный ко мне. Любопытно, что когда меня нет поблизости, виноватый вид у нее отсутствует. Есть и другие сигналы – «хочу есть», «слышу незнакомые шаги по лестничной клетке» и т.п.

Если бы определенное техническое устройство могло бы эти невербальные сигналы переводить в вербальные (синтезировать вербальные сообщения), то я уверен, что моя реакция как хозяина изменилась – стала бы четче и адекватнее: все-таки люди настроены больше на вербальную информацию – она им понятнее и производит куда большее воздействие, чем «молчаливые» сигналы, которые животное пытается донести.

Такой прибор, адаптированный к поведению одного животного, возможно затем проверить на других собаках, – и тем самым выявить определенные универсалии в его использовании (этологические, физиологические, психологические, нейрохимические и т.п.).

Впоследствии возможно поставить аналогичные эксперименты на других млекопитающих, а затем и на растениях. Уверен, что широкое распространение таких универсальных коммуникаторов могло бы сильно повлиять на отношение «человек – живая природа» – причем гораздо более эффективно, чем все призывы экологов вместе взятые.

Представим, к примеру, такой пока весьма фантастический вариант развития событий: если бы деревья возле какого-нибудь предприятия не просто бы раскачивались на ветру, а отчаянно сигнализировали – в том числе на уровне вербальном, понятном человеку, что они плохо себя чувствуют, угнетены, страдают от заводских выбросов в атмосферу, отсутствия воды и т.п. – вероятно, это бы воспринималось и оценивалось окружающими людьми совсем иначе и действовало бы в сотни раз эффективнее, чем любые штрафы и наказания со стороны экологического надзора.

Но это только одна сторона дела. Новые поколения, выросшие с коммуникаторами и привыкшие к другому уровню обратной связи между человеком и живой природой, возможно, начали бы жить в совершенно иной Вселенной – мире, в котором всё общается со всем. Где нет места человеческой гордости по отношению к другим живым существам, нет человеческого несочувствия и закрытости по отношению к иному».

Затем несколько десятков страниц своего обширного «Введения» Томас Тернер посвящает рассуждению о том, что считать коммуникацией и можно ли вообще общаться с животными. В своем учебнике он изложил целую программу действий, которая, по всей видимости, и была в дальнейшем реализована его последователями и учениками.

«Что касается вопроса о том, действительно ли иные живые существа «общаются» с нами или это всего лишь псевдокоммуникация, своеобразное аутообщение человека с созданными им же самим приборами, – то эта проблема будет решаться постепенно. Безусловно, на начальных этапах такое сомнение справедливо. Пройдет, быть может, не один десяток лет, прежде чем утихнут споры, отгремят многочисленные конференции и дискуссии по данному поводу. Выход здесь – в постепенном и неуклонном развитии самих коммуникаторов и обслуживающей данную сферу науки и техники (какой-нибудь «коммуникатологии»). Сперва сигналы, получаемые от высших животных, будут вербализованы и интерпретированы в гипотетической форме (в той, которая соответствует многолетним наблюдениям этологов и зоопсихологов). Затем, возможно, последует эффект обратной связи плюс – взрывообразное развитие нового научного направления.

Животные-пионеры с коммуникаторами будут исследоваться в самых различных аспектах. Большие массивы данных по этому поводу позволят постоянно увеличивать «словарь» коммуникаторов, т.е. пополнять лексиконы, соответствующие определенным совокупностям сигналов, состояний и изменений в поведении животного, которые, по мнению человека (исходя из наших наблюдений – в первую очередь в естественных для животных коммуникативных ситуациях), коррелируют с определенными значениями в вербальном языке.

Понятно, что здесь придется решать ряд весьма нетривиальных проблем: к примеру, вопросы денотатов, т.е. что подразумевается человеком под той или иной лексемой и что может «иметь в виду» животное, употребляющее данную лексему. Уверен, что со временем не только животные будут точнее подавать свои сигналы (обучаться их подавать точнее), но и люди в какой-то степени смогут обогатить свои представления о мире, скорректированные с учетом точки зрения других существ».

На этом месте учебника, признаюсь, я слегка утратил нить тернеровских рассуждений. Однако в последующие дни я возвращался к книге вновь и вновь. Наткнувшись на непонятные термины, я терпеливо лез в словари и энциклопедии. Мысль о том, чтобы подойти с этими трудностями к отцу, мне даже не приходила в голову.

В одной из первой глав «Основ» меня привлекла следующая фраза Тернера, оброненная им будто бы мимоходом:

«Нужно упомянуть и о потенциальной опасности коммуникаторов. Хорошо известно, что все хорошее может превратиться в свою противоположность, если не знать меры. Общение между живыми существами, установленное благодаря коммуникаторам, должно постоянно корректироваться и проверяться иными путями – накопленными этологией и т.п. Даже при длительном развитии и явном прогрессе коммуникатологии нужно понимать, что всегда есть шанс банальной ошибки в трактовке и интерпретации того, что именно хочет до нас донести иное (нечеловеческое) живое существо. Если даже между людьми, общающимися на родном для них языке, ежедневно и ежечасно случаются ситуации непонимания и недопонимания, то «кольми паче» между представителями разных видов и родов живых существ».

Несмотря на то, что я не раз потом перечитывал труд Тернера, я так и не смог больше обнаружить никаких упоминаний о возможной опасности развития его идей.

Существенная часть книги состояла из многочисленных приложений, где автор предлагал не менее десятка различных теоретических моделей, впоследствии послужившие основой для создания реальных технических приборов. Целые страницы были испещрены математическими формулами и программными алгоритмами, в которые я даже не пытался вникнуть. В конце концов коммуникаторы давно созданы, и меня интересует не техническая сторона дела. Цель моего пристального внимания к труду отца коммуникатологии была совсем иной.

Глава 4. Пенелопа

– Ну, и много у тебя вопросов образовалось? – спрашивал Большов, скрывая улыбку в своей седой бороде. Мы сидели с ним в главной комнате его зеленого дома. Обстановка этого зала живо напоминала дом Бьерков: и там, и здесь безраздельно царили книги.

– Учти, что Тернер всего лишь изложил в популярной форме то, над чем затем размышляли сотни и тысячи самых различных исследователей. Его работа любопытна тем, что он был первый, кто до этого додумался, – Федор Павлович достал большую курительную трубку и начал забивать ее ароматным табаком. Такую же трубку я видел у Франклина, моего репетитора. Однако тот никогда не курил ее дома.

– Да, большое спасибо за книгу. Она и вправду полезная! Но мне бы хотелось поскорее узнать сегодняшнее положение дел… Ведь вы были там? – я уже давно хотел задать ему этот вопрос, но почему-то стеснялся данной темы.

– Ты про материк, Тим? Конечно, был. Я там родился и вырос. А сюда попал, когда жена отождествилась с деревом, – он пыхнул трубкой и приятный дым окутал его седую голову. Я понял, откуда взялся специфический запах главной комнаты – располагающее к размышлениям сочетание табака и книжной пыли.

– Отожди… – я не смог выговорить этого слова.

– Отождествилась, – подсказал мой собеседник. – То же случилось и с твоей матерью, и дочкой Бьерка. На материке… Как бы тебе это объяснить… Тут не одну книгу нужно прочесть, Тим. И даже не одну сотню. Короче, суть в следующем: мир, который ты называешь «материком», огромен – речь идет не об одной планете. Слово «планета» тебе о чем-нибудь говорит? Отлично. И там, на материке, совсем иной… м-м… – он говорил медленнее обычного и, по всей видимости, тщательно подбирал каждое слово, – иной образ жизни, и уровень техники. Ну, скажем так: на материке много такого, чего нет здесь, в Красной Долине. И главное – по крайней мере для нашей с тобой темы – состоит в том, что без универсальных коммуникаторов жить там невозможно. Тебе просто придется поверить мне на слово, иначе я и за неделю не смогу все это растолковать.

Федор Павлович снова поднес газовую зажигалку к потухшей трубке и раскурил ее. Я молчал, иногда кидая взгляд на многочисленные полки и стеллажи с книгами. Их число пугало меня, и в то же время я боролся с искушением встать и прямо здесь, в зеленом доме, начать поглощать их одну за другой.

– Я сейчас тебе и не скажу, когда произошел первый случай «сбоя» – с датами у меня всегда была проблема. Но, вероятно, как только коммуникаторы стали массовыми, тогда, помимо их пользы, заметили и их вред. Думается, что первые приборы были слишком примитивными, чтобы происходило полное отождествление. Ведь коммуникаторы почти сразу перестали выполнять функцию только «переводчиков». Людям захотелось не просто общаться с животными и машинами: их прежде всего интересовало эффективное управление… Постой, а ты про биоидов, наверное, тоже не слышал? Ну там роботы и все такое?

Я отрицательно покачал головой.

– Да, парень… – проговорил он сочувственно. – Это, конечно, так и должно быть – резервация да еще провинциальные… как их там? Сектора ваши.

Я почувствовал себя задетым за живое, но отсутствие всякого высокомерия в его тоне не позволяло обидеться по-настоящему.

– Ладно, тебе лучше действительно что-нибудь почитать из так называемой «внешней» истории. Сейчас я тебе подберу пару книг. Хотя ведь экзамены-то ты будешь сдавать по истории Красной Долины, так ведь? В местном университете до материка никому и дела нет. Кстати, как у тебя там с подготовкой? А то я тут тебе забиваю голову всякой ерундой! А?

Я неопределенно повел плечами. Честно говоря, о вступительных экзаменах последние недели я думал крайне неохотно. Единственное, что меня хоть как-то продвигало в этом отношении – редкие визиты Франклина.

– Все-таки я советую тебе, Тим, про экзамены не забывать. Учеба в университете – это хорошее начало для… – он осекся и, быстро взглянув на меня, положил трубку на стол. – Ладно, пойду пороюсь в своих сокровищах. Но с условием – чтобы всё вернул назад! У меня тут не книжная лавка… – я слышал его удаляющееся добродушное ворчание, приглушенное стеллажами. Через пару минут он позвал меня. Я встал и обнаружил его на небольшой подставной лестнице.

– Давай-ка помоги мне – вон ту видишь, с желтым переплетом? Да нет, другая, вот-вот, – он с явным удовольствием взял поданную мною книгу и рукавом стер с нее пыль. – Да, Тим, с бумажной книгой ничего не сравнится! Впрочем, тебе и не с чем сравнивать: о компьютерах я тебя ведь еще не спрашивал? Вот-вот, правильно, и не стоит спрашивать. За это я и люблю Красную Долину: что ни говори, а есть в ней своя прелесть, есть…

***

Из нашей четверки в тот год в университет поступили двое – Небжовски и я. Стаса зачислили вполне закономерно: он готовился денно и нощно, ну а мне – просто повезло. К осени я, наверное, знал о коммуникаторах больше, чем все жители провинциальных секторов вместе взятые, но вот в истории и литературе Красной Долины разбирался с пятое на десятое.

Мне «подфартило», как выражались братья Фрезеры, и с вопросами, и с экзаменаторами. Принимали двое ассистентов и старый доктор филологии. Первых – парня с девушкой – больше интересовали их чувства друг к другу, а профессор дремал весь экзамен, послушно кивая в такт каждой фразе, которую я выдавливал из себя.

По истории пришлось отвечать на тему: «Освоение северо-западных секторов Красной Долины: экономические и социальные причины». Вопросов по литературе я сейчас уже и не помню: скорее всего, достался кто-то из поэтов Малых городов.

Учиться мне нравилось – по крайней мере, в университете преподавали в сотни раз интереснее, чем в школе. Каждый вечер я гулял по Центру – иногда с молчаливым Небжовски, но чаще без него. К концу осени я уже неплохо ориентировался в городе и перезнакомился чуть ли не с половиной здешних водителей каров.

Состоялось и еще одно знакомство, которое сумело затмить мой острый интерес к коммуникатологии.

– Меня зовут Пенелопа! – сказала она и, не обнаружив на моем лице ожидаемой реакции, широко улыбнулась. – Сразу видно, что ты первокурсник! Совсем внешней литературы не читал? Ну да ладно. А я уже на третьем. Так куда сходим?

Я предложил прогуляться по парку, но она наморщила пухлые губы и сказала, что там скучно.

– Может, в медиа? – мое недоумение заставило ее улыбнуться. – Только не говори, что ты там не был ни разу!

Я нахмурился, а уши, судя по всему, покрылись пятнами: не хватало еще прослыть провинциальным дураком. Она легко догадалась, о чем я думаю, и, без церемоний взяв меня за руку, направилась к ближайшей остановке.

– Я и сама еще год назад не знала о том, что картины могут оживать! – она поправила челку и подала знак ближайшему кару. – Так что не дуйся, а поедем-ка лучше удовольствие получать!

Медиатека захватила мое воображение на несколько недель. Я пересмотрел добрую сотню фильмов – показывали, в основном, мелодрамы. Попалось и несколько исторических картин – в том числе про строительство Центрального города. Движущимся на белом экране картинкам удавалось так увлечь меня, что я порой забывал обо всем на свете – даже про свою неизменную спутницу.

Наши отношения с Пенелопой развивались стремительно; уже через месяц я не мог вспомнить, как жил без нее.

***

– Я что – у тебя первая? – она улыбнулась и пригладила непослушные волосы на моей голове. – Прямо-таки не верится.

Мне не нравилось, когда она так говорила. Я-то знал, что сам ей подобный вопрос никогда не задам – и это бесило.

– Ну, не злись на свою Пенелопу! – она двумя пальцами взялась за мой подбородок и долго глядела в глаза…

Скрывать от нее, какие книги я приношу от Большова, мне удавалось почти пять месяцев – до конца первого семестра. К тому времени мы сняли в гостинице-общежитии один номер на двоих и объединили свое скромное студенческое хозяйство. Небжовски внимательно смотрел, как я выношу свои вещи из нашего с ним совместного номера, и, уже запирая за мной дверь, произнес:

– Ты, Тим, быстро делаешь, но медленно замечаешь главное.

Я спросил, что он имеет в виду. Стас помолчал и закрыл дверь.

Я продолжал приезжать по выходным в Рондо, и отец сразу обнаружил во мне перемены.

– Когда нас с мамой познакомишь с ней? – спросил он. Я отвечал уклончиво, и он не стал настаивать. Пенелопа спокойно отнеслась лишь к первым двум моим поездкам в Рондо, а затем стала обижаться.

– В выходные тебя нет, через день по вечерам ты торчишь у этого своего Большова и не берешь меня туда. Учимся мы на разных курсах и в разных аудиториях – я тебя вообще не вижу!

Я пообещал ей, что буду ездить в Рондо реже. В связи с этим пришлось взять с собой несколько книг Федора Павловича: до этого времени я старался их увозить домой и читал только там – запершись в своей комнате. Хранить в общежитии книги о коммуникаторах и внешней истории мне представлялось опасным. Тома, посвященные внешней литературе, в этом смысле не так тревожили, так как многие студенты читали подобные книги – естественно, без одобрения со стороны преподавателей.

Однажды, лежа в постели, мы разговорились с ней о наших семьях.

– У тебя мать – пострадавшая? – Пенелопа с любопытством смотрела на меня. – То-то я гляжу, что ты не хочешь знакомить меня с родителями!

– Почему же? – я повернулся на бок и положил голову на согнутую в локте руку. – Совсем нет, поехали в Рондо хоть на следующие выходные!

– А у меня – сестра. И мать тоже… – она закрыла глаза и помолчала. – В детстве я их стеснялась и ненавидела. А сейчас уже ничего – свыклась. Правда, мы с отцом намучились с ними.

– Да, это нелегко. Но они… – я пытался подобрать слово, – они всё равно – замечательные. Они всё понимают…

– Ты прям как мой отец, тот тоже талдычил мне всё детство: они не виноваты, это коммуникаторы… Да наплевать! Век бы их не видеть! – она повернулась ко мне спиной.

– Ты не совсем права. Я бы с удовольствием познакомился и с твоей мамой, и с сестрой, – я чувствовал, что еще несколько секунд и начну рассказывать ей о коммуникаторах, о том, что все возможно исправить…

– А я бы с твоей матерью не хотела знакомиться. Все «чокнутые» одинаковы – кто дереву, кто посудомоечной машине, кто еще чему-нибудь подражает. Вот моя сестренка лает по-собачьи! Я все детство слышала этот лай, и ты тоже хочешь послушать? – в голосе ее задрожали злобно-слезливые нотки.

– Да нет, Пенелопа! Это я так. Давай об этом поговорим как-нибудь потом, ладно? – она кивнула, и мы больше к этому не возвращались.

***

Катастрофа случилась после нашей с ней поездки в Рондо. Отец с церемониями принял Пенелопу – я и не знал, что он может быть столь галантен. Я заранее предупредил его, что моя девушка не хочет знакомиться с матерью. Хотя мне это было очень неприятно, я ее отчасти понимал – всего пять лет назад я сам не испытывал особого желания подниматься в мамину комнату.

Впрочем, эта поездка запомнилась совсем по другой причине. Отец жутко огорчил меня новостью о том, что Кейс умер.

– Я не хотел тебя расстраивать, вот и не писал про его болезнь. Да и старый он был…

Мы с ним вместе сходили в Заречку – папа похоронил его недалеко от нашего любимого дерева, с которого я так любил прыгать в воду в детстве. Зима была теплой, и отцу не пришлось мучиться с мерзлой землей, чтобы выкопать могилу собаке.

Папа немного постоял рядом и, похлопав меня по плечу, медленно пошел в сторону дома, понимая, что мне нужно побыть одному. Я долго смотрел на небольшой заснеженный холмик, под которым лежал мой пес. Воспоминания о том, как мы валялись с Кейсом на желто-белом песке, как вместе с ним бросились в воду, чтобы спасти Венеру, как гуляли по Заречке – всё это окончательно растравило мне душу. Вернулся я домой в совершенно паршивом настроении. А утром мы с Пенелопой уехали в Центр…

На следующий день после возвращения в город, она нашла меня в студенческой аудитории. Под мышкой у нее был сверток. Мы вышли в пустой коридор, и она, развернув его, достала «Теорию коммуницирующего поля» – результат одного из последних посещений Большова.

– Что это? – спросила она, смотря на меня сузившимися глазами.

– Книга. Просто книга. Зачем ты вытащила ее из моей сумки?

– Я прибиралась, решила… И ее посмотреть. Откуда у тебя подобная литература?

– Что-то наш разговор напоминает допрос, тебе не кажется? – я растерялся и не знал, чему приписать ее агрессивный тон.

– Ты что не в курсе? Эти книги запрещены! Их распространяют сектанты! Где ты взял эту дрянь? – в ее голосе зазвенела сталь. В моей памяти всплыла страшная картина заполненного людьми школьного двора в Рондо.

– Нигде! Я купил ее – встретил одного…

– Сектанта? – произнесла она с облегчением.

– Ну, нет… – я опасался сказать что-нибудь не то. – Не знаю точно…

– Зато я знаю! Это был сектант. Но зачем тебе это книга?

– Да внешней историей просто заинтересовался, – я всегда не умел врать, но сейчас – мне это подсказывала интуиция – нужно было постараться. – Хотел полистать – только и всего…

– Ладно, – голос Пенелопы стал почти прежним – беззаботным и веселым. – Ты, может, и со списком не знаком? Я попрошу отца – он достанет основной перечень запрещенных книг. Это всё с материка – они постоянно свою заразу пытаются к нам затащить.

***

В зеленый дом я попал через две недели. Еще на пороге я догадался, что произошла беда. Большов провел меня в главную комнату, закрыл дверь и опустился в кресло, которое всегда было завалено книгами, но сейчас пустовало.

– Тим, тебе фамилия Барроу о чем-нибудь говорит? – он устало подпер рукой седую бороду. Мне показалось, что отец Натальи как-то сразу постарел, словно его энергия и бодрость, подогревавшие мой острый интерес к коммуникатологии, безвозвратно исчезли.

– У меня есть знакомая с такой фамилией – Пенелопа, моя подруга. А что? – худшие опасения начинали сбываться.

– Она что-нибудь тебе рассказывала о своем отце? – Федор Павлович говорил печально и с плохо скрываемым упреком.

– Да не особо. О матери и сестре упоминала, они у нее – пострадавшие.

– Ирвинг Барроу – начальник охраны Центрального сектора. Тебе нужны дополнительные пояснения, Тим? Я думаю, что и за тобой, и за моим домом уже установили слежку. Слава Богу, у меня есть два-три знакомых среди старост городского Совета, но если откроется, что я… – Большов кивнул на стеллажи, – то мне несдобровать... Я уже дня три только и занимаюсь тем, что переношу в подвал запрещенную литературу. Однако ежели произведут обыск, что-нибудь найдут обязательно.

Еще секунду назад я и не мог предположить, что способен на такую реакцию: спина похолодела, руки задрожали и перед глазами поплыли светлые круги.

– Эй, Тим, ты чего? – старик стоял рядом и, поддерживая за плечи, тряс меня. – Ну-ка, садись в кресло. Что за чувствительность, парень? Прорвемся! Ты думаешь, у старого Палыча нет обходных маневров? Да я попадался на распространении книг уже раза три… – он помолчал и добавил: – Правда, мною никогда не интересовалось руководство охраны. Барроу, кстати, возглавил Центральный сектор не так давно – кто знает, смогут ли на его решения повлиять мои друзья из Совета… Как ты себя чувствуешь? С книгами мне поможешь?

Я кивнул, стыдясь своей реакции. По всей видимости, я всё еще не мог отойти от сообщения про смерть Кейса – вот одно и наложилось на другое.

До позднего вечера мы перетаскивали запыленные тома в подвальное помещение зеленого дома. Прощаясь, я, как обычно, пожал его крепкую худую руку.

– Все будет в порядке, Тим. Мне просто нужно на несколько месяцев «залечь на дно», а тебе повременить с чтением новых книг. А там – время покажет! – Федор Павлович говорил бодро, но тревога не оставляла меня.

Кто же мог предугадать, что счастливое время бесед и встреч в зеленом доме закончилось навсегда?

Глава 5. Сектанты

Мы расстались с ней довольно легко – без скандала, особых обид и чего-нибудь в этом роде. Она даже не стала скрывать, что Большов арестован по ее доносу.

– А ты что хотел, дорогой мой? Чтобы я спокойно смотрела на то, как под моим носом орудуют сектанты? – Пенелопа морщила пухлые губки, но взгляд ее был холоден. – Ты можешь называть это «доносом» – или как там тебе еще вздумается. Я поделилась своими соображениями в семейном кругу – только и всего. У меня никогда не было тайн от собственного отца!

– Может, и меня стоило бы арестовать? – я говорил с ней спокойно, хотя чувствовал, что с каждой фразой мое недоумение всё возрастает. Я смотрел на ее правильное и красивое лицо, прямые черные волосы, очаровательную ямочку на подбородке и спрашивал себя: как и когда это произошло? Неужели я действительно смог уверить себя, что люблю Пенелопу? Разве можно так долго врать себе и избегать очевидного?

– Возможно, стоило и тебя арестовать, – согласилась она и облизала губы. – Да только я попросила отца не делать этого!

– Вот так одолжила! – мне была неприятна сама мысль о том, что я нахожусь в какой-то зависимости от нее. – Где сейчас Большов?

Она пожала в ответ плечами, а я начал собирать свои вещи…

Небжовски нисколько не удивился, увидев меня на пороге.

– Твоя кровать до сих пор свободна! – сказал он, помогая внести мой скромный скарб. – Только вот твою тумбочку пришлось злостно поэксплуатировать.

Я не помню, как произошло, что я выболтал ему всё – и про арест Большова, и про коммуникатологию. Сделал я это в тот же вечер, когда расстался с Пенелопой. К кому еще обратиться и «излить душу», я просто не знал. Единственный человек, кто мог бы мне помочь – Наталья – бесследно исчезла из университетской библиотеки в день ареста своего отца.

Стас внимательно слушал меня, пока я, раскрасневшийся, ходил по комнате и в бессилии сжимал кулаки.

– Ты понимаешь: они арестовали его из-за меня! Как и Бьерка пять лет назад! И что делать сейчас – я ума не приложу…

– Бьерка арестовали не из-за тебя, – возразил Небжовски и, достав сигарету, подошел к окну, чтобы приоткрыть форточку. – Я тоже помню этот суд: там всем «концертом» руководил отец Васьки. А вообще я тебе советую никому не рассказывать о том, что ты сейчас мне тут наболтал. Арестуют – пикнуть не успеешь! – он затянулся и пустил дым в окно. Я с удивлением прислушивался к его уверенному голосу и поймал себя на мысли, что это чуть ли не самая длинная фраза, которую я услышал от Стаса за всё время нашего знакомства.

– Большова сейчас уже, наверное, готовят к высылке на материк. Вряд ли тебе разрешат с ним увидеться… – сказал он, докурив сигарету, и вернулся к столу.

– Мне надо с ним встретиться! Я…

– Зачем? – Небжовски посмотрел на меня с некоторым раздражением.

– Как зачем?! Ты понимаешь – человека арестовали из-за меня! И…

– Повторяю: если сунешься – арестуют и тебя тоже. И какая от этого польза? – Стас хрустнул пальцами и посмотрел на часы. – Давай-ка, Тим, в одно место съездим! У меня есть план. Хочу тебя кое с кем познакомить, пока ты дров не наломал…

Я, словно очнувшись от какого-то сна, застыл на месте. Стас вдруг показался мне чужим и небезопасным человеком. «Что я о нем знаю? Молчит и – читает все время… Я с ним и не знаком толком».

– Ну, что замер? – Небжовски улыбнулся. – Не бойся, я и Пенелопа – по разные стороны «баррикад». Читал что-нибудь про французскую революцию? Или Большов тебе такой книги не давал?

– Так ты что… Тоже ходил к Большову?! – выдохнул я, не веря собственным ушам. Стас ничего не ответил и стал одеваться. Я последовал его примеру.

***

– Валерий Иванович, – представился пожилой мужчина в строгом черном костюме. Мы с Небжовски добирались до него почти час. Сначала я старался запомнить путь, но мы так долго плутали на каре по каким-то мелким улочкам Центра, что я в конце концов перестал смотреть в окно на вечерний город.

Когда мы вошли в его квартиру, незнакомец в черном, представившийся Валерием Ивановичем, продолжал сидеть за полукруглым столом. Я и Стас подошли к столу вплотную, и только тогда он неспешно поднялся и пожал нам руки. Небжовски вел себя в его доме как завсегдатай. Он пододвинул мне стул и удалился на кухню. Через несколько секунд послышался шум поставленного чайника. Я почувствовал себя неуютно от повисшего в воздухе молчания, но тут вернулся мой провожатый и кивнул незнакомцу.

– Стас рассказывал нам о вашем продвижении в познании, – медленно и со значением произнес хозяин квартиры. У него был мягкий и слегка напоминавший женский голос. Я не понял, что он имеет в виду, и ожидал продолжения.

– К сожалению, не всегда удается быть достаточно осторожными в наших действиях. Однако ни о Бьерке, ни о Большове не стоит беспокоиться: они вернулись на материк – только и всего.

– Кто вы? – хотя мой вопрос выглядел логично, почему-то он показался неуместным даже мне самому.

– Ты не предупредил его? – спросил мужчина, обращаясь к Небжовски – так, будто они были вдвоем в этой комнате. Стас отрицательно качнул головой.

– Тем лучше… Итак, Тимофей Вольский! – провозгласил мужчина; его торжественность представлялась мне комичной и в то же время пугающей: она словно сигнализировала о том, что от меня чего-то ожидают или того хуже – требуют. – Мы достаточно давно наблюдали за тобой и твоим ростом в познании истины. Сейчас, когда один из наших братьев пожертвовал ради тебя своим… – он прочертил в воздухе полукруг, подбирая нужное слово, – своим статусом, ты должен понимать, как ты важен для нас!

Я беспомощно посмотрел на Стаса и увидел, что тот нахмурился, услышав про «жертву». Незнакомец, вероятно, также уловил недовольство Небжовски, но отреагировал на это своеобразно: стал говорить еще торжественнее и медленнее.

– Мы хотим, чтобы ты осознал свою роль в грядущих изменениях, которые ожидают Красную Долину…

– Стас, кто это? И зачем мы сюда приехали? – я попытался привстать со стула. Небжовски вздохнул и попросил меня подождать несколько минут. Затем они вышли с Валерием Ивановичем в соседнюю комнату, дверь в которую я сначала не заметил – настолько она сливалась со стеной. Я ощущал все тот же дискомфорт, связанный с непониманием смысла происходящего.

Через короткое время они вернулись и снова заняли свои места – мужчина в черном костюме сел за стол, Небжовски устроился на стул, стоявший рядом со мной.

– Вероятно, мы начали беседу не совсем так, как следовало бы, – произнес мужчина уже без прежнего пафоса. – Мы со Стасом решили, что ты, Тим, достаточно подготовлен, чтобы сразу ознакомиться с нашими видеоматериалами.

Сказав это, Валерий Иванович развернулся к стене, и тут же послышался шипящий звук. Одна из перегородок исчезла в боковом проеме и перед нами возникла матовая стеклянная поверхность. Там появилось изображение, а откуда-то с боков прорезался звук. Я понял, что гляжу на устройство, похожее на белые экраны в медиатеке, куда мы так часто ходили с Пенелопой.

Фильм длился полчаса. Он состоял из различных фотографий, видеозарисовок и был посвящен истории Красной Долины и материка. В общем-то, ничего существенно нового я из него не узнал, за исключением двух-трех важных моментов. Долина в «видеоматериале» именовалась не иначе, как резервацией.

«Около 150 лет назад была основана резервация, расколовшая наш мир на две части. Быть может, в то время этот шаг представлялся единственно верным решением, но больше так не может продолжаться! Коммуникаторы – величайшее изобретение в истории человечества – достигли в настоящее время такого уровня развития, что отказ от них равносилен самоубийству цивилизации и человечества», – вещал диктор уверенным и проникновенным голосом. Специально подобранные движущиеся картинки с готовностью подтверждали его слова.

Я видел счастливые улыбающиеся лица детей и взрослых, которые летали по воздуху, плавали под водой, переставляли целые горы, манипулируя специальными устройствами. Несколько раз на экране мелькали огромные продолговатые космические корабли, похожие на передвижные платформы. Они демонстрировались на фоне черноты, усеянной блестящими звездами. Затем появились люди, сидящие за светящимися экранами, на которых струились различные тексты и изображения.

Показанное подытоживалось таким закадровым комментарием:

«Все эти достижения материка напрямую связаны с коммуникаторами. Еще пять-десять лет назад их использование действительно – в очень редких случаях – наносило непоправимый вред некоторым людям. Но сейчас всё изменилось! Пострадавших не стало. Это означает, что и смысла в существовании Красной Долины, отгородившейся от материка, также нет. Мы должны протянуть навстречу руки, и снова стать единым человечеством!».

Экран почернел, а затем светло-желтая стена с мягким шипением закрыла его. Валерий Иванович повернулся ко мне и как бы продолжая то, что вещал диктор, сказал:

– Мы как раз и есть те, кто изо всех сил стремится приблизить то славное время, когда деление на материк и резервацию исчезнет. И мы предлагаем тебе влиться в наши ряды! – последнее слово этой фразы, произнесенной с прежней торжественностью, слилось с другим звуком.

Воздух комнаты всколыхнулся, послышался приглушенный хлопок, и через мгновение квартира заполнилась людьми, вооруженными палками со светящимися наконечниками. Я не успел даже испугаться, настолько быстро один из ворвавшихся ткнул в меня своим оружием. Что было дальше, я не помню, так как от сильного удара током потерял сознание.

Глава 6. В тюрьме

До этого дня я имел очень смутные представления о том, что такое тюрьма. По крайней мере, мне никогда не приходилось слышать подробности о ней от окружающих.

Меня поместили в отдельную камеру, и я долгое время считал, что в городской тюрьме все сидят в «одиночках». Очнувшись, я первые несколько часов кричал и долбил дверь кулаком – до тех пор, пока дверь не открыли охранники. Они сломали мне нос и, по всей видимости, одно из ребер с левой стороны. После этого к двери я подходить не решался.

Кормили исправно – три раза в день, правда, еда представляла собой такое невообразимое месиво, что я прикоснулся к ней только на второй день вечером. То, что был вечер, я лишь предполагал, так как никаких окон в камере не имелось.

Примерно на третий день ко мне в камеру зашел высокий мужчина лет сорока пяти в серой форме охранника. Его лицо показалось мне знакомым – прямой нос, черные волосы «ежиком», едва заметная ямочка на подбородке. Он по-хозяйски осмотрел мою камеру, изучающе оглядел меня с ног до головы и протянул руку для приветствия. Я молча пожал ее, решив говорить с ним как можно меньше.

– Присаживайся, Тимофей, – он подбородком указал на кровать, а сам сел на прикрученный к полу стул из жесткого светлого пластика. – Нам с тобой нужно о многом поговорить. Опасаться меня нечего, потому что допрашивать тебя я не собираюсь. Да и о чем допрашивать – мы и без того знаем о тебе предостаточно.

Он стряхнул с небольшого стола, на котором я обедал, невидимые крошки и снова обвел взглядом мою «одиночку».

– Твой отец – Федор Павлович Вольский – уже обо всем извещен. Возможно, вы скоро увидитесь. В любом случае вам нужно повидаться – перед тем, как расстанетесь.

Кровь отхлынула от моего лица, и это не укрылось от него.

– А чего же ты ожидал, Тимофей? Чтение запрещенной литературы – раз, – он начал загибать пальцы на своей крупной волосатой руке, – неоднократное посещение опасных сектантских притонов, – это два. Сокрытие важной информации о преступниках – три. Тут, гражданин Вольский, тянет не просто на тюремный срок или крупный штраф. Такие, как вы, не нужны в Красной Долине! Ваше место – на материке. Агитируйте там – кого хотите и за что хотите!

Отец Пенелопы (я был уверен, что мой разговорчивый посетитель – Ирвинг Барроу) помолчал, опять смахнул большой ладонью невидимые крошки и вдруг зацокал языком.

– Тим, Тим, ну, как тебе не стыдно: ведь твоя мать, уважаемая Анна Игнатьевна, – пострадавшая. Тебе ли не знать, что такое коммуникаторы и какую опасность представляют те, кто агитирует за них? Чем, какой гнусной гадостью засорили твою юную голову эти подлецы-сектанты?.. Да, вот что я хотел уточнить у тебя, Вольский, – он сделал вид, что спрашивает почти мимоходом – без особого интереса к предмету разговора, совсем так, как это было принято в нашей школе. – Станислав Небжовски – ведь он тоже из Рондо? Так? Понимаешь ли, в чем закавыка… До этого дня, ну, как мы задержали вас на квартире у Бондарева – мы и не знали, что он состоит в секте. И нас это немного встревожило. О тебе-то мы всё прекрасно знали – еще со времен суда над Бьерком.

Я вздрогнул, как от удара палкой со светящимся наконечником.

– Да-да, Тим. Сочувствие преступникам непростительно даже для тринадцатилетних мальчиков – тебя сразу же поставили на учет. Впрочем, мы не об этом сейчас. Скажи, пожалуйста: как давно ты знаешь Небжовски?

– Я не дружил с ним в школе. Более-менее стал общаться с ним только в университете.

– Да. И про это я в курсе. Но вот о коммуникаторах. Вы с ним беседовали об этом?

Я помедлил с ответом, думая о том, как бы не навредить Стасу своими словами.

– Мы заговорили с ним про это только перед самым посещением Валерия Ивановича.

– Лжешь! – лицо начальника охраны вдруг побагровело, и он вскочил на ноги. Впрочем, он тут же изобразил улыбку и уселся снова. – Нехорошо обманывать старших, Тим. Говори только правду!

– Но это так! Я ходил к Большову, брал книги – вы это хорошо знаете от Пенелопы…

На этот раз вздрогнул он, и рука его бессознательно принялась снова стряхивать крошки со стола.

– Однако я боялся о чем-либо говорить Стасу. Да и кому-то еще. Книги я никому не давал и ни с кем их не обсуждал.

Барроу нахмурился и несколько секунд сидел, тупо смотря на свои руки. Затем он приподнялся и пошел в сторону к двери.

– Ты, как и остальные сектанты, будешь навсегда изгнан из Красной Долины! – он не мог скрыть своего раздражения, хотя, кажется, старался изо всех сил. – Но шанс остаться у тебя все-таки есть. Для этого всего лишь нужно подробно рассказать нам правду, – не ожидая от меня какого-либо ответа, он вышел, и дверь за ним закрылась на тяжелый засов.

***

Случилось это, когда я заснул. Как открывалась дверь, я совсем не слышал. Мне на грудь навалилось нечто тяжелое, а затем чьи-то жесткие, как сталь, пальцы ухватились за мое горло.

Плохо соображая, я попытался уцепиться за душившую меня руку и тут же скрючился от боли, получив удар током в живот. Прошла вечность, прежде чем мне снова позволили дышать.

В приглушенном на ночь электрическом свете я увидел незнакомое лицо человека, одетого в серую форму. Оно было искажено дикой злобой. Налившиеся кровью глаза сверлили меня ненавидящим взглядом. Человек, держащий в левой руке светящуюся палку, снова двинулся на меня. Я закричал и тут же получил удар током в шею. Так продолжалось до тех пор, пока я не застыл в настоящем пароксизме боли.

Затем наступила тишина. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я пришел в себя и попробовал подняться с пола. Первое, что бросилось в глаза – черные сапоги охранника, сидевшего за столом. Лежа на полу, я съежился и начал отодвигаться от него в сторону кровати.

– Боишься, сволочь? И правильно делаешь! – с удовлетворением просипел он. – Все сектанты меня бояться! Это за то, что ваши коммуникаторы сотворили с моим сыном. Я теперь к тебе каждую смену приходить буду! Ты у меня, блин, до материка не дотянешь! – он пнул меня сапогом в ногу, поджатую к груди, и вышел.

Я поднялся минут через пятнадцать и, весь дрожа, забрался в кровать. Боли было так много, и она была так непривычна для меня, что я почти забыл о ней. Она ушла куда-то вниз, и я провалился вместе с ней.

***

Венера нисколько не изменилась, и меня это не удивило. Ее маленькие ладошки гладили мою голову, она улыбалась и тихонько пела что-то.

– Знаешь, Тим, я так долго искала тебя, а ты – нет! – говорила она ласково.

– И я, и я искал тебя! – пытался ответить я, но губы и язык почему-то не слушались. Она, однако, поняла меня и засмеялась.

– Нет, ты был закрыт, а теперь начал открываться. А я уж отчаялась найти тебя …

Тут что-то резкое надавило на меня, и я проснулся. Надо мной навис кто-то большой и темный; я, вспомнив красные глаза ночного визитера, в ужасе закрылся обеими руками.

– Я решил позавтракать с тобой, Тимофей! – послышался голос отца Пенелопы. Открыв глаза, я сел на край и спустил ноги с кровати. Шея в тех местах, где побывали стальные пальцы, ужасно ныла. Болело и все остальное – руки, бок, ноги. Вероятно, следы на шее были заметны, потому что Барроу, прищурившись, посмотрел на них, но потом отвел глаза.

Я встал и пошел к ржавому умывальнику, чтобы умыть лицо. Затем вернулся к столу, на котором стоял поднос с чаем и аккуратными бутербродами.

– Ты подумал о моем вопросе насчет Небжовски? – спросил начальник охраны неожиданно веселым тоном.

– Я рассказал вам о нем всё, что знаю. Стас всегда был молчалив, общались мы мало.

– Ты можешь подтвердить, что он – сектант?

– Нет. Я ничего об этом не знаю.

Не переставая улыбаться, Барроу тем же легким движением, которым он смахивал невидимые крошки, сбросил поднос с чаем и бутербродами на пол. Небьющиеся пластиковые кружки отскочили от бетонного пола, оставив на нем растекающиеся коричневые лужицы.

– Ты что же, не понимаешь, сынок, куда попал?! – он побагровел и надвинулся на меня. – Или ты думаешь, что на материк попадают все сектанты? Нет, нет и еще раз нет! Ты подумай над этим, Вольский, хорошенько подумай... До материка дотягивают не все, слышишь?

Он хлопнул дверью, и засов, лязгнув, встал на привычное место. Я сел на кровать и очень долго думал о Венере. Мне больше ни о чем не хотелось думать. Ведь сегодня ночью я впервые за пять лет увидел дочку Бьерка во сне…

Я не помню, как прошел тот день. Вставал ли я с постели – тоже не помню. Однако когда притушили свет (я заметил эту особенность – ну, что свет на ночь убавляется – далеко не сразу, чуть ли не на четвертый день своего пребывания здесь), я снова подумал о красных глазах, с бешенством уставившихся на меня. Но в ту ночь, слава Богу, всё обошлось. Он пришел поздним вечером следующего дня.

***

Видимо, охранник поджидал, когда я засну, потому что я снова не услышал, как открылась дверь. Если бы я мог думать, когда он душил меня, то решил бы, что в этот раз он точно хочет убить меня. Но я не думал, а отчаянно хрипел, ощущая, как хрящи в моем горле хлюпают и трещат. Когда стальные щупальца разжались, я свалился с кровати, хрипя от боли и страха. Затем я начал кашлять и кашлял до тех пор, пока меня не вырвало. Тогда стало легче.

Я настолько плохо соображал, что долгое время не мог понять, куда делся охранник – скорее всего, он вышел, тихо задвинув засов. Мне всё чудилось, что он прячется – что он затаился там, в том углу, где висела раковина, а в полу торчал желто-зеленый от грязи унитаз.

Потом я, вероятно, заснул, так как снова увидел Венеру. Она не улыбалась, а просто смотрела сквозь меня и молчала. Я пытался сказать ей о чем-то, но язык не подчинялся, а горло саднило так, точно кто-то изнутри навтыкал в него тысячу заноз.

– Я знаю, что тебе очень больно, и меня это пугает. Что с тобой происходит? Почему ты все время думаешь о смерти? – я вдруг вспомнил, что наяву она никогда не говорила со мной. Вспомнил, что когда-то мечтал о том, как я спрошу ее о чем-нибудь, а она мне ответит.

Мне не хотелось пускать в безоблачно-прекрасный сон мысли о тюрьме, и я решил отвлечь ее.

– Венера, помнишь, как тогда – на Белой реке… – произнес я, каждую секунду опасаясь, что проснусь и не скажу ей самого главного. Язык не слушался меня, но я решил, что она обязательно услышит и поймет всё, что я говорю. – Ты вытащила тогда меня из воды. Я почти утонул…

Она кивнула и прикоснулась к моему лицу прохладной ладошкой.

– А потом… На лыжах, я так хорошо это помню. И песню – ты пела с мамой…

– Прекрати, Тим, – сказала она, твердо глядя в мои глаза. – Ты собрался умереть, я это чувствую. Где ты сейчас находишься?

Я старался не смотреть на неё, удержать свои слова, мысли, образы, но она властно повторяла и повторяла свой вопрос. А затем кто-то тронул меня за плечо.

Я долго не мог открыть слипшиеся глаза. Как только я сделал это, дикая боль пронзила мое горло, и я захрипел.

– Тим! Тим! – чей-то знакомый и испуганный голос заставил меня приподняться на кровати.

Сначала я даже не узнал ее. Пенелопа постриглась необычно коротко и была одета в серую куртку, которая очень не шла ей. Она любила яркую цветную одежду, и я никогда раньше не видел ее в сером.

– Что у тебя с шеей? Почему на ней такие жуткие синяки? – голос у нее был звонкий, и от этого сразу разболелась голова. Она присела на край кровати. Я молчал. Сама мысль о том, что надо говорить, отзывалась болью во всем теле.

– Хочешь поесть что-нибудь? Я тебе принесла – вот посмотри, как ты любишь – с сыром и беконом! И молочный коктейль.

Я смотрел на нее, как на привидение – ожившую тень человека, которого я очень давно знал, но сейчас уже не помнил.

– Ты болен? – в ее голосе слышалось искреннее сопереживание, и я, повернувшись на бок, уткнулся в ее колени и заплакал.

– Ну-ну, ничего. Всё пройдет! – успокаивала она меня, как пятилетнего ребенка. От того, что она гладила меня по голове или, может, от слез, мне стало легче, и я, встав, пошел умываться.

– Ты пришла сама или отец попросил? – сказал я и удивился тому, как сипел мой искаженный болью голос.

– Сама. Это не важно. Садись – поешь.

Я не стал дожидаться повторного приглашения и, сев, стал осторожными глотками пить коктейль. Затем съел бутерброды – все до одного.

– Отец сказал, что ты уже здесь больше недели…

– Ты знаешь, где Небжовски и этот? Ну, тот другой – забыл, как его зовут? На нем еще черный костюм и галстук, – перебил ее я.

Она пожала плечами и отвела взгляд в сторону.

– Тим, ты тогда не послушал меня. А я говорила тебе, что сектанты страшно опасны! Но ты не послушал…

– Страшно опасны те, кем управляет твой отец, Пенелопа, – возразил я и закашлялся. – Один из них… Он приходит сюда… Боюсь, что в следующий раз он точно задушит меня.

– Тебе надо поскорей выходить отсюда! – озабоченно сказала она.

– Ты буквально читаешь мои мысли! – я усмехнулся и дотронулся до горевшей огнем шеи.

– Папа говорит, что ты упрямишься…

– Черт бы побрал твоего папу! – сказал я со злостью и, привстав, начал ковылять из стороны в сторону. – Сдался ему этот Небжовски… Послушай! – меня словно осенило, и я остановился. – Наверное, он и Стаса мучает, но по другой причине: пытается его заставить, чтобы он напридумывал чего-нибудь про меня. Или про этого, как же его зовут-то? Отшибло напрочь.

– Никто никого не мучает! – Пенелопа встала со стула, и я с тоской узнал знакомые стальные нотки в ее тоне. – Сектанты отправлены на материк. И они давно уже рассказали всё то, что должны были сообщить!

– Отправлены на материк? – я разволновался. – Ты это точно знаешь?

– Кому же как не мне про это знать? Всё рассказали и – на материк. И тебе бы… – она поправила челку и улыбнулась. – И тебе бы хорошо бы сделать то же самое!

– Что сделать? Что рассказать? – волна неистовой злобы заставила заколотиться мое сердце так, что оно чуть не выпрыгнуло из груди. – Так ты… Стерва! Тварь! Уйди отсюда! – я кричал на нее, и боль от крика резала мое горло острыми ножами. – Он подослал тебя! И пусть знает – я и тебе то же скажу: ни хрена я про Стаса не знаю ничего! А если бы и знал – не сказал бы! Поняли! Поняли, сволочи?

Пенелопа с достоинством поднялась и пошла к двери. Полуулыбка светилась на ее лице, а затем я четко прочел на нем презрение.

– Ты дурак, Вольский! Самый настоящий придурок! А я еще за него просила! Да теперь ни за что в жизни! Тебе сектанты дороже любимой девушки.

– Любимой? – я почти взвизгнул. – Любимой? Да пошла ты, знаешь куда? – я угрожающе двинулся в ее сторону, но дверь тут же услужливо отворилась и поглотила Пенелопу.

Я уселся на кровать и в тупом оцепенении просидел, наверное, часа два кряду. Затем вскочил и забарабанил в дверь что есть мочи. Я долбил и долбил дверь с какой-то дикой сосредоточенностью, будто совершал какую-то очень важную, но понятную только мне одному работу. Кулаки ужасно разболелись, но я старался не думать об этом. Наконец-то с той стороны завозились, затем снова всё затихло. Прошло еще несколько томительных минут, и засов наконец-то отодвинулся. Показалось заспанное лицо незнакомого мне охранника.

– Ну, чего? Получить хочешь? Щас организую.

– Да постой! Зови мне начальника вашего – Барроу. Срочно. Скажу ему кое-что. Не позовешь – на себя пеняй, я ведь передумаю и говорить уже ни за что не стану.

Он сдвинул мохнатые брови и секунд тридцать соображал. Я прямо-таки видел, как под его мощным, чуть скошенным назад черепом отчаянно работают синапсы.

– А ты – наглый ублюдок! – произнес он насмешливо. Я уловил в его емкой фразе нотки уважения. Впрочем, быть может, я это и выдумал: действовал я, как в бреду, отлично понимая, что могу и не пережить нынешней ночи. Он еще раз взглянул на меня исподлобья и закрыл тяжелую дверь. Я вернулся к кровати и стал ждать.

Часы тянулись, как жвачка, которую забыли во рту на целые сутки, – распадаясь на отвратительные куски какой-то бессмысленности и пустоты. Иногда я вставал, ходил из угла в угол и вспоминал о том, что Барроу ведь и впрямь придется что-то говорить. Но что? Потом и вовсе забывал о начальнике тюрьмы и вообще ни о чем не думал. Последнее меня особенно пугало. Сколько я себя помнил, я всегда о чем-нибудь думал или воображал что-то… Тут мне померещилось, что свет немного притушили.

«Неужели уже вечер? Придет этот подонок или не придет? – мне представилось, как стальные пальцы сдавливают мое горло, и дыхание перехватило. – Ну, нет! Просто так я ему не дамся! Не на того напал!».

Однако чем приглушеннее становилось электрическое освещение, тем меньше смелости во мне оставалось.

«Главное – не спать! Ни в коем случае не спать! Тогда ему не удастся подкрасться ко мне незаметно. И тогда есть шанс... Может, дубинку у него выхватить и – по голове?» – картины моего боя с красноглазым живо проносились в воображении. Еще примерно через час от непрекращающейся ходьбы из угла в угол меня охватило чувство усталости. Я добрел до кровати и сначала бухнулся на край, а затем лег, натянув на себя грязную вонючую тряпку, которая когда-то, наверное, была шерстяным одеялом.

Мне вдруг стало на всё наплевать. «Ну, придет, ну, придушит! – вяло говорил я сам себе. – Ну, и пусть. Кому я вообще нужен? Отец вон до сих пор не явился. Пенелопа… – тут я повернулся на бок и сплюнул. – Нет, не хочу даже видеть лицо этой… С ямочкой на подбородке».

Наверное, я все-таки уснул.

Глава 7. Побег

Кто-то пытался открыть дверь камеры. Это я понял сразу. Холод пронзил позвоночник, и я мгновенно спрыгнул с кровати.

«Ну, теперь не подкрадешься! Этот номер у тебя больше не пройдет!» – думал я с отчаянной решимостью, стоя у двери. План возник сам собой: как только он входит и делает первый шаг – я бросаюсь на него с правого бока. Конечно, охранник намного превосходил меня и по весу, и по силе, но лучше уж умереть так, чем быть придушенным в кровати, как жалкий котенок.

Засов тихо отошел в сторону, и тяжелая дверь образовала щель. Кровь в моих висках пульсировала, и мне было больно от этих крошечных ударов изнутри головы.

«Наверное, так эта тварь и пробиралась ко мне – потихоньку, чтобы я не проснулся… Ну?! Ну, давай! Давай же!» – как я жалел в ту секунду, что у меня нет в руках никакого оружия – пригодилась бы и стальная вилка. Однако в камере не оставляли на ночь даже пластиковую кружку – всё забирали.

Дверная щель расширилась, а затем в комнату просочился человек. Он явно направлялся к кровати, на которую я набросил скомканное одеяло – чтобы вошедший не сразу догадался, что меня там нет. Я рванул к нему и что есть мочи влепил кулаком по уху. Я нанес еще удар по ребрам, но тут меня подняло и снесло к стене. В неясном освещении камеры я не успел заметить, в какой момент он сделал движение рукой. Странно, я не почувствовал и удара – наверное, из-за шока.

Фигура вошедшего метнулась в мою сторону; я, лежа на полу, прижал колени к груди и попытался руками защитить шею.

– Тим, – произнес чей-то голос. – Вставай скорей, нам надо убираться отсюда!

Я открыл глаза (да, признаюсь, я лежал с закрытыми глазами) и вздернул голову. В приглушенном освещении камеры на меня смотрел Небжовски.

– Ты?! Как ты… – я уже был на ногах.

– Потом всё объясню! Веришь мне? Тогда молчи – и иди за мной! Старайся не шуметь, иначе нам конец! – Стас повернулся и двинулся к двери. Чувствуя сильную дрожь в руках, я пошел за ним. Спрашивать ни о чем не хотелось. Я радовался, как ребенок, что вместо охранника-зверя объявился Небжовски. В то же время от страха или от травмы у меня постоянно сводило горло.

Мы вышли с ним в желто-серый коридор. Освещение здесь было ярче, но ненамного. Окна в коридоре, как и в моей камере, отсутствовали. Небжовски уверенно двинулся влево, ступая мягко и бесшумно, точно привидение.

«Проклятый сектант! Всё из-за него!» – подумал я, с ненавистью глядя на его темный свитер. Я отогнал эту совершенно дурацкую мысль и начал думать уже о другом: «Почему ему оставили его свитер, а всю мою одежду забрали?»

– Стой! – прошептал Стас. Я замер на месте, тяжело дыша больным горлом. Мы стояли минуты две. Затем он двинулся вперед и рукой поманил за собой. Мы снова пошли по длинному коридору, в котором через равные промежутки попадались наглухо задраенные двери, вероятно, ведущие в такие же камеры, как и моя.

За все это время я не услышал ни звука. Лишь иногда мне чудилась какая-то вибрация сверху, но она ощущалась, скорее, телом, чем ушами.

Коридор резко повернул направо, и мы наткнулись на зарешеченную дверь. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что она заперта с той стороны – наверное, на лязгающий засов. Мне послышались какие-то голоса сзади – с того конца длинного коридора, откуда мы только что пришли.

– Отвернись! – отрывисто произнес Небжовски.

– Что? – я не мог сообразить, чего он хочет от меня.

– Да отвернись, черт бы тебя побрал!

Я с испугом повернулся всем телом в обратную сторону, и в тот же момент услышал хлопок. Пахнуло гарью и жженной металлической стружкой.

– Пойдем! – снова шепнул Стас. Быстро развернувшись, я увидел, что он стоит возле открытой зарешеченной двери. Я не успел еще сообразить, в чем дело, а он уже перешагнул через порог. Лишь краем глаза я успел заметить начисто срезанный толстенный металлический засов. О чем-либо спрашивать совсем расхотелось.

Новый коридор отличался от прежнего: стены приобрели синеватый оттенок, а освещение усилилось. Также я заметил, что пол сделан с наклоном – мы поднимались куда-то вверх.

Наконец впереди показалась лестница. Небжовски пошел быстрее, я за ним едва поспевал. Тут мы услышали отдаленные крики и скрежет металлических петель.

– Бежим! Они сзади! – Стас почти пролаял эту фразу. Уговаривать меня не пришлось. Небжовски легко помчался вперед, перепрыгивая через три ступени. Узкая лестница была то ли бетонная, то ли металлическая – я сейчас уже не помню. Помню только, что она никак не кончалась. Мы поднимались и поднимались, а ступеней становилось все больше и больше. Я хрипел и чувствовал, что начинаю сдаваться. Неделя тюремной жизни, сломанное ребро и полураздавленное горло не прошли бесследно.

Вскоре я услышал крики, приближающиеся снизу. Я не оборачивался, да и это было бессмысленно, потому что лестница перемежалась с короткими извилистыми переходами, которые скрывали от глаз предыдущие пролеты.

Я и сейчас не могу сказать, сколько продолжался этот бег. Иногда мне кажется, что мы бежали много часов, но разум подсказывает, что такое предположение глупо. Голоса приближались – очевидно, преследователи были намного тренированнее и опытнее нас. Стас опередил меня на целый пролет, а то и на два, и я почти умирал от страха, представляя, что будет, если я упущу из виду его темный свитер, оставшись один на один с преследовавшей нас сворой охранников.

Сил совсем не осталось, и я понял, что еще несколько пролетов и мне – крышка.

– Ну, давай же! – заорал сверху Небжовски. – Мы уже у выхода!

Эти слова подстегнули мои одеревеневшие ноги. Совсем рядом – пролета на три вниз – хрипели от злобы голоса наших преследователей.

Я налетел на спину Небжовски так неожиданно, что чуть не упал. Мы стояли возле зарешеченной двери, из-за нее тянуло вечерней свежестью и слышался запах близкой воды.

– Отвернись… А-а, черт! Не до этого! – Стас сунул руку в сторону замка. В полутьме я не смог разобрать, что произошло. Тот же знакомый запах гари, и – распахнутая дверь пронзительно заскрипела.

– Беги налево! Скорее! Я сейчас! – он стал возиться с дверью уже с наружной стороны. Я, не раздумывая, побежал туда, куда велел мой провожатый. Темнота была такая, что, если бы я хоть немного соображал, то бежать бы не стал. Под ногами зашуршала галька, и несколько раз я ударился ногой об острые камни. Через пару минут я остановился. В кромешной тьме все «лево» и «право» утратили смысл. Где-то совсем рядом чувствовалась вода. Я знал, что западную часть Центра разделяет заключенный в бетонные берега Хорст – приток Белой реки, берущей начало в Рондо. Однако мы явно находились далеко от города, иначе я заметил бы хоть какой-нибудь источник света.

– В эту сторону. Давай в эту сторону! – уловил я шепот Небжовски: я вообще не слышал его шагов, хотя вот уже минуты три как беспомощно стоял и оглядывался по сторонам, пытаясь поймать хоть малейший источник света.

– Буду чиркать зажигалкой – чтобы ты понимал, куда я иду! – и дальше молчание. Искры от зажигалки Небжовски, загоравшиеся раза три в минуту, позволяли мне не сбиваться с дороги.

– До чего темно! На небе хоть бы звездочка показалась! – прошептал я, идя за ним. Он не ответил, но, наверное, кивнул.

– Куда мы идем?

– К лодке. Я их задержал, но ненадолго.

Кромешную тьму прорезали сначала несколько мелких, а затем два крупных луча.

– Ну, вот, прожекторы включили. Нам сюда!

Я увидел воду. Над зеленоватой поверхностью было почему-то светлее, чем на берегу. Хотя, возможно, мои глаза просто привыкли к темноте.

Стас быстро подошел к черневшей на берегу бесформенной куче.

– Помоги с той стороны! – мы начали освобождать лодку от темной пластиковой пленки. Еще через пять минут лодка качалась на воде.

Небжовски уверенно опустил в воду лопасти, присоединенные к двигателю, и мотор тихо заурчал. Берег начал стремительно удаляться. На середине реки лодка повернула, и мы поплыли вдоль по течению.

– Пройдем несколько поворотов, а потом высадимся на тот берег! – пояснил Стас громким голосом. Невозможное, кажется, произошло: мы смогли оторваться от своры преследователей, одетых в форму волчьего цвета.

Глава 8. Аэропорт

Я вспомнил, как называются эти штуки каплеобразной формы. Ведь мой репетитор Уолт Франклин когда-то упоминал об аэрах.

– Только куда же ты полетишь на них? Тебе некуда на них лететь! – говорил он, когда я донимал учителя лишними вопросами.

Аэропорт находился в тридцати километрах от городской черты. Мы добрались до него уже днем. Я был настолько измучен, что не мог долго держать глаза открытыми и задремал на заднем сиденье кара. За утро мы с Небжовски успели купить себе не только приличные костюмы, но и достать разрешение на вылет. Как он это сделал, я даже не представлял. Скорее всего, документы были подготовлены заранее. Стас исчез из гостиничного номера, снятого нами в северном районе города, всего лишь на один час. А затем вернулся с пакетом в руках.

Я старался задавать как можно меньше вопросов – тем более что Небжовски, который и без того не относился к болтунам, стал вести себя так, что можно было подумать, что он немой от рождения. Я осмелился обеспокоить его лишь тогда, когда мы вышли ловить кар. На мой первый вопрос – про Валерия Ивановича – он ответил, что того давно отправили на материк.

– Как ты думаешь, Стас, охранники не будут поджидать нас в аэропорту?

– Не исключено, – ответил он спокойно. – Точнее – процентов на 90. Впрочем, возможно, они решат, что мы не будем так наглеть и скроемся где-нибудь в провинциальных секторах Красной Долины. Например, в Рондо уже наверняка объявлена общая тревога.

– Как же мы улетим? – мне до ужаса хотелось поскорее почувствовать себя хоть ненадолго в безопасности, чтобы восстановить силы и душевное равновесие.

– Посмотрим. Будем действовать по обстоятельствам.

За последние несколько часов я не раз про себя восхищался им: он мне казался каким-то сверхчеловеком, способным выкрутиться из любой, самой сложной и опасной ситуации. Во всяком случае, с ним я чувствовал себя гораздо безопаснее, чем без него.

Аэродром представлял собой прямоугольную бетонную площадку, на которой размещались десятка три каплеобразных аэров. В общем-то, я ожидал больших масштабов. Мои ожидания обманулись и в отношении количества пассажиров. Трехэтажный аэровокзал, построенный в том же однообразном стиле, что и большинство домов Центра, выглядел пустым.

Охранники стояли на входе, вооруженные своими неизменными черными палками со светящимися наконечниками. При виде этих дубинок я почувствовал искреннюю ненависть к людям, которые держали их.

– Вряд ли у охранников аэровокзала есть точные сведения, как мы выглядим, – с уверенностью шепнул мне Небжовски, пока мы подходили к зданию. Я про себя клял его на чем свет стоит. Неужели в этом и состоит весь его план? А что если среди стоящих у входа охранников есть тюремные работники? Или – того хуже – у них в руках наши фотографии? Но раздумывать или поворачивать назад было поздно: такой маневр лишь привлек бы их внимание.

Ко входу вместе с нами подошли еще четыре человека – трое мужчин и женщина. Они опередили нас, и охранники начали проверять у них документы. Мы ждали своей очереди.

– Цель вашего визита в Красную Долину? – строго спросил один из вокзальных церберов.

– Там же всё написано, – мило улыбнулась женщина. Ей было лет тридцать. Выглядела она как актриса из мелодрам, регулярно крутившихся в медиа: эффектная блондинка, высокий лоб, нос с небольшой горбинкой, чувственные губы и роскошные большие глаза, сводившие, должно быть, с ума ее поклонников. Однако охранник явно не был из числа ценителей женской красоты.

– Какова цель вашего приезда? – повторил он и, нахмурившись, поправил дубинку, висевшую на поясе.

– Мы заключили несколько контрактов с Советом старост вашей столицы, – пояснил мужчина, стоявший ближе всех к блондинке.

– Вообще-то, мы прилетели сюда как раз по их приглашению! – добавила женщина и в очередной раз мило улыбнулась. Охранники переглянулись. Тот, кто задавал им вопросы, отдал пакет с документами, и они прошли в здание.

Наступила наша очередь. Они долго смотрели документы, особенно фотографии. Казалось, что еще минута, и они попробуют их на вкус. Я ждал вопросов, внутренне сжавшись, как пружина. Но спрашивать нас ни о чем не стали. Прочитанное их вполне удовлетворило, и нас пропустили. На вокзале мы сразу пошли в буфет.

– До вылета полчаса. Давай попьем кофе, – предложил Небжовски. Я согласился. Допивая свою чашку, я кивнул в сторону пакета с бумагами и сказал:

– Что же там такое написано? Они даже ничего не спросили!

– А ты спрашивал бы тех, кто старше тебя по званию? Мы с тобой, Тим, числимся сейчас в охранниках – из числа элиты, заметь! – Небжовски улыбнулся.

– Я себя спокойно почувствую только там, – я указал вверх.

Когда земля начала стремительно удаляться, мне стало нехорошо. Но тошнота вскоре прошла. Я никогда не видел Красную Долину с такой высоты – даже Центр показался игрушечным, а затем и вовсе – серым наростом, окруженным зеленью и разделенным темно-синей полосой Хорста.

Откинувшись в кресле, я наконец ощутил покой… Но ведь там, внизу, остались те, за кем я обязательно должен вернуться! Те, ради которых я и затеял всю эту катавасию с коммуникаторами.

– Жалеешь, что улетаешь? – спросил Небжовски, не смотря в иллюминатор. У него, по всей видимости, полет на аэре не вызывал особых эмоций.

– Нет, я о маме с отцом думаю. Ведь с ними всё будет в порядке?

– Родители не отвечают за действия своего сына. Хотя я уверен, что слежка за жителями Рондо будет теперь вестись круглые сутки.

Я кивнул и закрыл глаза. Лететь, по словам моего всезнающего спутника, придется долго – часов десять, а может, и больше.

Часть 3. Глава 1. Не раздражайте блондинок

Проснулся я часа через четыре. Под нами виднелись только облака – бесконечные серо-белые холмы и горы. Зрелище захватило меня на несколько минут, и я не отрываясь смотрел, как медленно и величаво меняются очертания плотных нижних слоев. Казалось, что если аэр опустится чуть ниже, то мы со всего размаху бухнемся в облачную вату, и от этого делалось весело.

Мне вспомнились зимние прогулки с Кейсом. Если с неба валили пушистые хлопья, я любил спиной становится к сугробу и неожиданно падать в него, раскинув руки. Пес лаял, носился из стороны в сторону, а затем принимался разгребать лапами снег. Устав лаять, он ложился у меня под боком, и мы так валялись до тех пор, пока ледяные капли не забирались за шиворот и в рукавицы.

Я повернулся в сторону Стаса. Его глаза были закрыты, а грудь мерно вздымалась под пиджаком – наверное, спал. Свои неизменные очки он разместил у себя на лбу, не снимая душки с ушей. Я чуть приподнялся, чтобы увидеть других пассажиров. В креслах сидело человек десять; в соседнем ряду я заметил затылок блондинки, которая проходила вместе с нами пост охраны на аэровокзале.

«А она ничего – хорошенькая! Хотя и старовата уже…» – мысль промелькнула невольно, и я бы тут же о ней забыл, если бы женщина вдруг не обернулась в мою сторону. Она натянуто улыбнулась и снова продемонстрировала свой затылок.

«Эти люди явно с материка, – продолжал размышлять я. – Значит, они знают много – обо всем, о чем мне нужно поскорее узнать. Ведь не буду же я торчать там, пока мама с отцом в Рондо!». Мысль о том, что охранники могут вскоре добраться и до родителей, так взволновала меня, что я почувствовал удушье. Успокоившееся горло снова загорелось, и я в отчаянии сжал кулаки, готовый хоть сейчас выпрыгнуть из аэра.

Тут с соседнего ряда послышался сдавленный крик. Прошло несколько секунд, а затем к нам, слегка шатаясь, начала пробираться блондинка. Она остановилась возле наших кресел, и молча уставилась мне прямо в глаза. Между стоящей женщиной и мной пребывал лишь спящий Небжовски.

– Вы в своем уме, молодой человек? – тихо, но четко произнесла она и поправила красивую челку на голове. – Ваша грубость оправдывается только вашей юностью. Однако же вы не думаете, что я буду это терпеть?

Она демонстративно отвернулась и пошла дальше – в кабину, где находилась туалетная комната. Вернулась она минут через пять и, проходя мимо, даже не взглянула в мою сторону.

Все это время я сидел слегка ошарашенный, не зная, чему приписать столь странное поведение пассажирки.

– Выспался? – услышал я голос Небжовски, который уже опустил очки со лба на свой нос. – Как самочувствие?

– Да ничего, жить можно! А ты?

– Я в норме. Кофе хочешь? – я кивнул, и он, встав, удалился в носовую часть аэра. Вернувшись с двумя закрытыми пластиковыми стаканами, он уселся на свое место и подал мне один из них.

– Сколько нам еще лететь?

– Ну, половину пути мы уже точно сделали, – он посмотрел на свои наручные часы и отхлебнул кофе.

– Выходит, ты уже летал на материк, Стас? – спросил я, не зная, можно ли задавать ему подобные вопросы. Я уже начал во всем сомневаться.

Небжовски кивнул. Зная его молчаливость, я и не ожидал от него другого ответа. Однако он добавил:

– Я был на материке три года назад.

– Три года назад?! – я недоверчиво нахмурил брови и поставил полупустой стакан на специальную подставку рядом с креслом. – Этого не может быть – ты учился тогда в одной школе вместе со мной! Если кто-то из учеников побывал бы в то время на материке, а потом еще вернулся оттуда – да об этом весь сектор гудел бы!

– Только в том случае, если бы кому-нибудь стало известно об этом, – возразил Небжовски и тоже поставил свой стакан.

– Но зачем? Что ты делал там и зачем вернулся обратно? – я не мог толком объяснить себе поведение Небжовски – причем с того самого момента, как последовал за ним в дом Валерия Ивановича.

Стас молчал. Я же не мог остановиться в своих вопросах.

– Потому что ты – сектант? Поэтому?

– Нет, – он говорил медленно, словно боясь сказать что-нибудь лишнее. – Я не имею отношения к сектам.

– А Валерий Иванович?

– Бондарев – участник движения, которое в Красной Долине называют сектой, – кивнул Небжовски.

– Зачем же ты повел меня к нему? Если заранее знал обо всем?! – я хотел спросить его об этом давно.

– Заранее знал о чем? – Стас усмехнулся. – Ты же не думаешь, что мы могли предугадать нападение охраны? Хотя следовало бы… Мы просто хотели дополнительно подготовить тебя – только и всего.

– К чему подготовить? И кто это мы? – меня, честно говоря, начали порядком раздражать все эти его загадки.

– Подготовить? Ну, ясно к чему – к материку. Разве можно понять, что такое коммуникаторы, сидя в резервации? – авторитетный и спокойный тон Небжовски совсем не успокоил меня.

– Хорошо. Но… Кто просил вас вмешиваться?

– Мы тебе помогали.

– Да кто это мы? – я почти заорал ему в ухо. – Вот, поди ж ты, «размыкался»! Черт вас всех дери! Мне надо в Рондо.

– Тихо. Не кричи – иначе у нас могут возникнуть проблемы, – спокойствие, наверное, родилось прежде Стаса. – В Рондо ты вернешься, обещаю – но тогда, когда будешь готов.

Я обиженно махнул рукой в его сторону и отвернулся к иллюминатору. Там по-прежнему плыли облака, но теперь они окрасились в красные и нежно-розовые оттенки заходящего солнца. Мне нестерпимо захотелось домой, и я снова ощутил саднящую боль в горле, от которой на глазах невольно выступили слезы.

– Все будет хорошо, Тим! – Стас слегка толкнул меня плечом, и я вынужденно повернул голову в его сторону. – Знаешь, кто ждет нас в аэропорту на материке? Сам догадаешься или подсказать?

Я долго смотрел на него и молчал. Потом сердце мое застучало сильнее и сильнее, и радость буквально затопила весь мой разум.

– Венера? Правда?!

– По-слу-шай-те! – раздался раздраженный крик с соседнего ряда; я сразу узнал голос блондинки. – Если вы сейчас же не перестанете, мы попросим вас изолировать! Слышите? Да это просто наглость, что он там творит!

Послышалось еще какое-то шушуканье, затем всё утихло. Небжовски откинулся на спинку кресла и затрясся в беззвучном смехе. Мне оставалось только недоуменно поглядывать то на него, то на затылок возмущенной блондинки.

Глава 2. Без коммуникатора

Выходящие из аэра люди не спеша двигались вперед, а затем с ними происходило что-то странное. Контуры их тел начинали расплываться, и они постепенно исчезали.

Мы приземлились уже ближе к вечеру, но в аэропорту всюду царил приятный для глаз желтовато-золотистый свет. Покрытие посадочной полосы состояло из твердого полупрозрачного материала, к которому, как я узнал позже, материковые строители и архитекторы питали странную слабость. Мы вышли из аэра самыми последними. Я посмотрел вперед и успел заметить, как в десятке метрах от нас фигура знакомой блондинки тоже вдруг заколебалась в желтоватом свете и исчезла.

Небжовски поправил на плече небольшую сумку с документами – наш единственный багаж на двоих – и двинулся туда, куда пошли остальные. Надеясь на благоразумие своего спутника, я осторожно последовал за ним. Через несколько шагов идти стало тяжелее, а затем какая-то мягкая сила незаметно приподняла меня над землей и бережно повлекла вперед. Стас летел рядом, удобно расположившись в воздухе, словно у себя дома в кресле.

Я раскрыл рот, чтобы пошутить насчет его расслабленной позы, но затем мысли мои переключились на другое. «Знаешь, кто ждет нас в аэропорту?» – эти слова Стаса не выходили у меня из головы. Я не сводил глаз с быстро приближающегося гигантского аэровокзала. Считать этажи в этом светлом полупрозрачном здании было бесполезно. Да и применимо ли вообще понятие «этажи» к бесконечным переплетениям эскалаторов, окон и экранов? Исчезающий и появляющийся поток людей создавал ощущение призрачности, иллюзорности всего происходящего.

Движущееся силовое поле вернуло нас на землю столь незаметно, что я некоторое время продолжал оставаться на месте, пока не услышал возглас Стаса.

– А вот и она. Привет, Венера! – он помахал рукой кому-то стоявшему у эскалатора.

Я принялся искать глазами того, кому он адресовал свое небрежно-веселое приветствие. Конечно, разумом я понимал, что маленькая дочка Бьерка за прошедшие пять лет должна была сильно измениться. И даже пытался морально подготовиться к этому. Но разве можно оказаться готовым к тому, что вместо подростка с каштановой тонкой косичкой и маленькими ладошками увидишь взрослого человека? В нескольких метрах от нас стояла стройная девушка с короткой стрижкой и синими глазами, устремленными вдаль. Я отметил про себя, что ее одежда похожа на ту, в которой она в детстве любила кататься на лыжах – синяя куртка, брюки, напоминающие спортивные, а на ногах… Кажется, белые кроссовки.

«Ведь это Венера! Господи, сколько же я должен сказать ей! Почему она стоит на месте и не идет к нам? Как мне вести себя с ней? Это же Венера! Венера!» – мысли в моей голове разбежались в разные стороны, как испуганные мыши. Я задыхался от счастья, поминутно хватаясь за болевшее горло. Затем мы сделали еще несколько шагов в сторону вокзала, и тут встречавшая нас девушка тихо вскрикнула и, побледнев, отступила назад. Ее спина уперлась в полупрозрачную стену, а затем Венера начала понемногу сползать вниз. Я бросился к ней, но Небжовски опередил меня. Он поймал ее тело правой рукой, а левой притормозил мой натиск.

– Черт, Тим, заканчивай-ка с этим! Твои шутки хороши были только в аэре! – он толкнул меня в грудь, все также бережно поддерживая одной рукой не приходящую в себя девушку.

– Какие шутки? – я был в отчаянии. – Что с ней такое?

– Постой. Не кипятись. Я уже позвал на помощь!

Девушка начала приходить в себя, но Стас все еще не позволял мне приблизиться к ней.

– Тим, извини, – он кивнул в сторону двух появившихся из ниоткуда мужчин, одетых в одинаковые светло-желтые костюмы. – Тебе придется пока побыть с ними – это временная формальность для твоей пользы и нашей безопасности.

Я отлично понимал, что Небжовски связывает внезапный обморок Венеры со мной. Девушка открыла глаза; из ее носа на верхнюю губу капнула кровь. Эта красная капля испугала меня куда больше, чем внезапный обморок или слова Стаса. Потерявшись в ее глазах, смотрящих сквозь меня, я дал себя увести молчаливым людям в желтых костюмах.

***

«Убежать из одной тюрьмы, чтобы тут же оказаться в другой – вот это здорово! Черт бы побрал всех охранников на свете!» – я ходил из стороны в сторону по комнате, стены которой были изготовлены всё из того же полупрозрачного материала. Правда, он имел иной цветовой оттенок: на аэровокзале преобладал желтый, а здесь – голубой.

Мои провожатые были предупредительны, улыбчивы, но крайне молчаливы. Один из них осведомился, не нуждаюсь ли я в чем-либо. В ответ я попросил всеми возможными способами ускорить приход Небжовски. Они кивнули и вышли. Тотчас из дверной щели тихо выползла створка непрозрачной двери стального цвета, и я опять очутился в тюрьме – правда, на этот раз более комфортабельной.

Мне показалось, что Стас не появлялся часа три.

– Не преувеличивай: ты здесь всего 40 минут! Давай-ка лучше перекусим, – он кивнул на поднос, который внес один из услужливых мужчин в светло-желтом костюме.

– Да не хочу я есть! – воскликнул я, не переставая свое хождение из стороны в сторону. – Как Венера? Вот что главное. Ну, отвечай же!

– Венера в полном порядке. Она извиняется, что так напугала тебя.

– Напугала меня? Да, пожалуй… – я остановился и сел на стул из белого пластика. Стас сидел на другом – в своей привычно-расслабленной позе. – Скажи, ради Бога, я в этом виноват? И в аэре – тоже я? Эта блондинка была готова меня убить – она подходила к нам, пока ты спал.

– Я знаю, что Доминика подходила, – кивнул Небжовски. – Дело не в тебе, Тим, а только в том, что ты еще не научился пользоваться коммуникаторами. Я уже пригласил необходимых специалистов – думаю, что они смогут определить, в чем причина таких сильных ментальных всплесков. Кстати, какую именно модель установил тебе Большов?

Я медленно рассматривал лицо говорившего. Его глаза смотрели на меня со всей серьезностью и даже чуть строго.

– Стас, ты о чем? Какая модель? Большов ничего мне не устанавливал!

Взгляд Небжовски стал еще строже. Мне даже почудился стальной серый блеск в его глазах, и я почему-то вспомнил о ямочке на подбородке Пенелопы.

– Не глупи, Тим. У тебя, как у меня, как у Венеры – да как и у всех, кто здесь находится, установлены коммуникаторы. Иначе просто быть не может. Я считаю, что он функционирует у тебя с ошибками. Правда, я не припомню, чтобы слышал о чем-либо подобном, но пусть в этом лучше разбираются специалисты.

– Да я же говорю тебе… – мой срывающийся на крик голос прервала бесшумно отъехавшая дверь, в которую вошла высокая женщина с туго стянутыми сзади черными волосами. Сначала я подумал, что ей около пятидесяти, но уже через пару минут был готов поклясться, что не больше сорока. Возможно, ее «молодил» высокий, почти детский голос, к которому нельзя сразу привыкнуть. Женщина толкала перед собой длинную металлическую тележку на воздушной подушке. На ней лежало несколько блестящих инструментов, которые напомнили мне одновременно и о медицине, и о средневековых пытках (книги о внешней истории не прошли для меня даром).

– Что это? – неподдельная тревога в моем голосе заставила Небжовски улыбнуться.

– Не бойся – пытать не будем! Это инструменты для того, чтобы временно снять коммуникатор.

– Да ты что – глухой?! – закричал я. – Нет у меня никакого коммуникатора! Нет! Я и не собираюсь его себе устанавливать! Хотите еще одного пострадавшего, что ли, себе на шею повесить?

– Вы совсем ничего не почувствуете. Это не больно, молодой человек! – принялась уговаривать меня женщина своим детским голосом, а потом взяла с тележки один из инструментов с длинной иглой на конце и сделала шаг в мою сторону. Я испуганно отскочил от нее и увидел, что левая бровь черноволосой поднялась от удивления.

– Небжовски! – завопил я. – Клянусь, если ты ее не остановишь, я за себя не ручаюсь!

– Успокойся, Тим! – Стас нервно поднялся и подошел ко мне. – Мне-то ты доверяешь? Наклонись-ка!

Я настороженно поглядел на него.

– Пусть она уберет свою иглу! – я указал подбородком на женщину. Та послушно опустила руки и шагнула назад к тележке. Рука Стаса быстро провела по моему затылку. Он замер и снова зарыл правую руку в моих волосах.

– Ну, убедился? – я с торжеством посмотрел на него. Небжовски стоял пораженный и не мог выговорить ни слова. Его всегдашнее спокойствие слетело с него, как белый пух с одуванчика.

– Как же так? – растерянно спросил он наконец. – Ведь ты прошел контроль на выходе из аэра. Я тоже чувствовал, что у тебя есть… Просто считал, что ты пока предпочитаешь вербалику. Это невозможно! – решительно заявил он и сел на стул.

На несколько секунд установилась полнейшая тишина.

– Как вы это можете объяснить? – обратился Стас к женщине, всё еще стоявшей возле своей металлической тележки.

– Может, он носит встроенную модель? – предположила черноволосая. – Придется отвезти его в клинику – на более подробное исследование. Просто так мы не можем, не имеем права его отпустить, поскольку он действительно опасен. Случаи с Доминикой в самолете и особенно – с Венерой Бьерк – свидетельствуют об этом.

– А-а, везите куда хотите! – я обреченно махнул рукой и сел за стол к подносу с едой. – Дайте только поужинать спокойно.

Небжовски сделал какой-то знак женщине. Та развернулась и вышла из комнаты, толкая перед собой плывущую в воздухе металлическую тележку.

– Стас, ну неужели мне нельзя до того, как вы начнете пытать меня в вашей проклятой клинике, еще раз повидаться с Венерой? Хотя бы на минуточку, – попробовал я разжалобить своего собеседника. Тот отрицательно покачал головой и поставил допитый коктейль на стол.

– Вот выясним, в чем закавыка, – и езжай хоть на другой конец материка. А пока – нельзя, Тим! Ты должен понять всю серьезность ситуации – ведь ты чуть своим… я не знаю, как это назвать… Чуть опять не сделал Венеру пострадавшей! Едва не откинул ее назад, на предыдущую ступень – после стольких лет лечения. Ты понимаешь это или нет? Или у тебя от встречи с дочкой Бьерка совсем ум за разум заклинило?

Я покосился на его очки, блестевшие отраженным от голубоватых стен светом.

– Ты все-таки думаешь, что это я?

Он уверенно кивнул.

– Но как? Как? Я же…

– Будем разбираться, Тим. И постараемся сделать это побыстрее. Сейчас уже поздно – на дворе ночь. Завтра поедем в клинику, и там тебе помогут.

Я кивнул. «Помогут? Как бы всё это опять не закончилось очередной тюремной камерой… А ведь родители в Рондо сейчас под постоянным приглядом охранников! И кто знает, что придет в голову этим серым волкам с черными дубинками…» – я постарался подавить мрачные мысли. Проводив Небжовски, я улегся на небольшой, но очень удобный диванчик. Его специально для меня прикатили те же двое мужчин в желтых костюмах.

– В комнате есть магнитная кровать, но, думаем, что вам с непривычки на ней будет дискомфортно, – словно оправдываясь, пояснил один из них.

Растянувшись на диване, я почти уснул, но тут мои мысли вернулись к Венере и капле крови на ее верхней губе.

«Неужели это я? Боже мой, что же я наделал!» – с детства я обладал отвратительной психологической особенностью, принуждающей мысленно кружится вокруг какого-то одного события или ситуации, о которых, как назло, думать хотелось меньше всего. Снова и снова я возвращался к образу прислонившейся к стене аэровокзала девушке, как вдруг услышал чей-то едва заметный голос. Мне показалось, что он раздался из ванной комнаты. Я перевернулся на другой бок и снова услышал звук человеческой речи. Вскочив, я подошел к двери ванны и резким движением распахнул дверь. Свет включился автоматически – там никого не было.

– Кто здесь? – громко произнес я и некоторое время стоял, напряженно ожидая ответа. Закрыв ванну, я подошел ко входу с отодвигающейся дверью.

«Если тебе что-то понадобится, просто позвони в кнопочный звонок», – сказал мне Стас, прощаясь со мной до утра.

«Интересно, о чем сейчас думает Венера? Наверное, спит без задних ног!».

«Вовсе нет!» – на этот раз голос раздался четко. Я не мог понять, откуда он исходит: казалось, звук раздавался отовсюду.

– Кто это? Что за шутки? – произнес я вслух. Мне было не по себе. «Наверное, я выгляжу глупо, стоя посередине комнаты и разговаривая сам с собой!»

«Ну, не больше, чем обычно!» – раздался смех, который невозможно было перепутать.

«Венера! Это ты? Боже!» – я схватился за свою голову, испытывая восторг и какой-то ужас от своего открытия.

Ответа не последовало. Затем я уловил отдаленную волну чужой боли, и мне снова стало страшно. Прошло минут пять, прежде чем я услышал голос снова.

«Тим, если ты еще раз так сделаешь, то, скорее всего, уже больше никогда не услышишь меня!» – Венера сказала это почти с отчаянием.

«Венера, пожалуйста, прости меня! Я не понимаю, почему так происходит!».

«Зато я понимаю, – голос дочки Бьрка зазвучал увереннее. – Ты должен держать под контролем свои эмоции. Особенно когда мы… Ну, то есть те, кто с коммуникаторами, общаемся с тобой. Понимаешь? Никаких сильных чувств! Ты постараешься?»

«Да, да! Я буду стараться, Венера. Я так давно хотел встретить тебя, поговорить с тобой! Ты не представляешь…» – тут же я почувствовал, что связь с ней прервалась. Объяснить это сложно, но присутствие ее в моей голове оборвалось, как струна.

Я бросился на диван и закрыл лицо руками.

«Придурок! Тебе же сказано – без эмоций! Без эмоций! – я готов был хлестать себя руками по щекам. – А что если я доконал ее?!». На миг передо мной словно из воздуха соткалось презрительно улыбающееся лицо Пенелопы: «Вольский, ты самый настоящий придурок!». Я слабо махнул рукой в сторону лица с ямочкой на подбородке, и видение тут же растаяло.

Минут десять я лежал, не думая ни о чем. Затем перед глазами поплыли светлые круги, и я увидел себя, бегущего по знакомому полю в сторону дома; я упал ничком на землю и начал плакать.

«Да, да, я помню: тогда в школьной столовой я грубо развернул ее за плечи. Она еще не умела разговаривать…».

«Наверное, я скоро снова разучусь говорить, Тим!» – голос Венеры показался мне божественной музыкой. Вместе с этой ее мыслью я уловил усталость и печаль.

«Венера, прости, я больше не буду, правда. Я научусь, поверь мне. Дай только немного времени!».

«Хорошо, – от нее пошли волны слабой радости и облегчения. – И еще, Тим, постарайся мысленно говорить чуть тише. Ну, как бы слабее, хорошо?». Я кивнул, но тут же осознал, что веду себя глупо: ведь она не может увидеть моего кивка.

«Да, я поняла, поняла тебя!» – она засмеялась. Ее голос в моей голове трепетал, как слабо натянутая струна. От ее мысленного присутствия веяло, словно от теплого ветра в поле. На мгновение перед моими глазами вспыхнул закат, я и вспомнил о том дне, когда впервые работал на комбайне.

«Ты удивительный человек, Тим. Как тебе удается передавать мне картинки? Это Рондо? Очень красиво…»

«Да! Ты… скучала по Рондо?»

«Да, Тим. Мне нравилось там. До того самого момента… – я понял, о чем она, и в воображении тут же возникло здание заполненного людьми школьного двора.

«Нет-нет, не показывай мне это! Не хочу… – снова усталость в ее голосе.

«Послушай, Венера, тебе надо отдохнуть! Давай прервем пока наше общение, ты и без того сегодня много сделала для меня!» – предложил я, так как очень боялся, что не справлюсь со своими эмоциями. И ощутил ее ответный кивок.

Она тут же ушла из моей головы. Минут через пять я забылся сном. Заснул я совершенно счастливый – и, кажется, мне снились Белая река и добрые, понимающие всё глаза Кейса.

Глава 3. В клинике

Польза от посещения клиники все-таки была: я познакомился там с доктором Тернером. Стас сразу предупредил меня, чтобы я не спрашивал его о родстве со знаменитым автором «Основ коммуникатологии», но я не удержался.

– Нет, – Тернер встряхнул копной седых волос и улыбнулся. – На стандартный вопрос – стандартный ответ: всего-навсего совпадение фамилий. Но быть тезкой такого человека – это заставляет, знаете ли, «держать марку».

Я с ним вполне согласился.

– Никакого коммуникатора у него нет, – заключил доктор примерно через полчаса после того, как мы объявились в его кабинете. – Тем не менее ментальные волны посылать он действительно может, но они, – он сморщил губы в некотором сомнении, – они другие. Отличаются от тех, которые возбуждаются в головном мозге с помощью коммуникаторов. Я раньше только читал об этом, но на практике никогда не сталкивался. В древности такой феномен назывался «телепатией», ну, или как-то так. Термины здесь не так важны.

Небжовски поправил очки и уселся поудобнее. В кабинете доктора Тернера мы находились втроем. Двое предусмотрительных мужчин в желтых костюмах остались в коридоре. Ассистенты Тернера также вышли из кабинета, как только выполнили свою часть работы.

– Ты что: не доверяешь мне, Стас? – спросил я утром, когда понял, что мои соглядатаи последуют за нами в клинику.

– Ты про что? А про них... Да тут ничего страшного: руководство аэровокзала выделило нам их в бессрочное пользование – до тех пор, пока мы не перестанем в них нуждаться.

Я ничего не ответил на его реплику, но интонация Небжовски, с которой он говорил о мужчинах в желтых костюмах, мне не слишком понравилась: так выражаются о предметах мебели. Впрочем, по дороге в клинику я перестал об этом размышлять.

– Вы хотите сказать, доктор, что Тим способен обходиться без коммуникатора? – Небжовски даже поежился от этой мысли.

– Я не могу точно сказать. Тут нужны длительные лабораторные эксперименты, на что ваш друг, – Тернер посмотрел на меня, смиренно лежавшего на кушетке неподалеку от говоривших, – навряд ли согласиться.

– А как быть – ну, с его… Его опасностью для окружающих?

Тернер кивнул и подошел к монитору, стоявшему у него на столе. Насколько я понимал, на нем отображались те данные, которые считывались со специального устройства, укрепленного на моей голове. Волосы у меня до сих пор были неприятно мокрые из-за какой-то желеобразной дряни – дело рук ассистентов доктора, закреплявших приборы на моей голове.

– Как мне кажется, проблему возможно решить благодаря тому, что коммуникаторы общающихся с Вольским людей будут определенным образом отрегулированы, – Тернер ткнул куда-то в экран, и Стас с готовностью изобразил на лице понимание.

Особого удовольствия от того, что в моем присутствии обо мне говорили в третьем лице, я не испытывал. Раздражало и то, что они могли видеть происходящее на экране, а я – нет. Но всё же доктор пришелся мне по душе: я сразу понял, что Тернер действительно хочет помочь.

– Самое любопытное в этом явлении – то, какое воздействие его ментальные волны оказывают не на людей и даже не на биоидов, а, к примеру, на животных и на растения. Вы еще не общались с животными? – неожиданно спросил Тернер.

По всей вероятности, в моих глазах достаточно четко отразилось то, что я думаю по поводу подобных вопросов.

– Ну, я, естественно, имею в виду живых существ с коммуникаторами, – заторопился доктор, уловив мой взгляд.

– Нет, доктор. Как-то не довелось, – я рассчитывал, что мой ответ расценят в качестве шутки, но вышло не очень удачно, поскольку присутствующие в кабинете даже не улыбнулись в ответ.

– И еще обратите внимание, док, – Стас посмотрел в мою сторону с некоторым смущением, будто колеблясь, говорить или нет в моем присутствии. – Биоиды, судя по всему, фактически не чувствуют его ментальных выбросов.

– Разве? – Тернер с любопытством снова посмотрел на экран. – Так вы мысленно – ну, с помощью коммуникаторов – еще не общались с ним?

Небжовски быстро взглянул в мою сторону и, повернувшись ко мне правым боком, сделал какой-то жест доктору. Мне стало неприятно.

– Послушай, Стас… – я начал поворачиваться на своей кушетке.

– Лежите, лежите, Вольский! – Тернер обеспокоенно выскочил из-за своего стола, где стоял монитор. – Постарайтесь не шевелиться, иначе аппаратуру придется перенастраивать.

Я снова бухнулся на спину и закрыл глаза. Через несколько секунд к моему плечу кто-то прикоснулся.

– Ну, не дуйся, Тим! – надо мной стоял улыбающийся Небжовски. – Иначе данные будут неверны!

В клинике мы пробыли еще час. Обратно возвращались на сигарообразном каре, сквозь затемненные окна которого различить толком городские улицы было невозможно. Но меня это пока и не интересовало.

– Завтра я хотел бы встретиться с Венерой. Она пригласила меня к себе ближе к вечеру! – заявил я Небжовски, сидящему на переднем сидении.

Кресло водителя пустовало, и от этого становилось не по себе. Как объяснил мой спутник, кары здесь, в основном, автономные:

– Катят на автопилоте. В их памяти – подробная карта, остается назвать только адрес.

– Ты мысленно сообщил кару адрес? – спросил я, так как не слышал, чтобы тот вообще как-нибудь обращался к машине.

– Да, с помощью коммуникатора, – сказал Небжовски.

Я ощутил холодок, пробежавший по позвоночнику: каково это – мысленно общаться с машиной?

– Ты мне так и не ответил: надеюсь, теперь-то я свободен в своих передвижениях и смогу навестить Венеру? – повторил я свой вопрос, посматривая назад – туда, где стремительно летела еще одна сигарообразная машина. Я знал, что там сидели двое в желтом. Стас уловил мой взгляд и поморщился.

– Тим, чем они тебе мешают? Это всего лишь два биоида, готовые в любой момент прийти тебе на помощь!

«Или прибить меня, если я вдруг окажусь слишком опасен!» – мысленно продолжил я его фразу.

– Что – без них мне здесь и шагу не дадут ступить? – я не смог скрыть раздражения в своем голосе.

– Пока мы не можем рисковать, – Стас снова отвернулся от меня, уставившись на лобовое стекло. – Вот освоишься немного – и вернем биодов на аэровокзал.

– А они и правда роботы? Я читал про это в одной из Большовских книжек… – спросил я самым невинным тоном. Спина моего собеседника напряглась. Судя по всему, биоиды не относились к числу любимых тем моего неразговорчивого друга.

– Ну, можно сказать так. Но не совсем. Если коротко: многие составляющие биоидов подобны человеческим органам. Но их интеллект – искусственного происхождения, – он замолчал.

– Мы возвращаемся снова в мою «голубую каморку»?

Стас отрицательно замотал головой. По-моему, смена темы разговора действительно принесла ему облегчение.

– Нет, поедем ко мне. Хотя мое жилище вряд ли тебе покажется уютнее, чем гостиничная комната аэровокзала, в которой ты сегодня ночевал.

– Ну, слава Богу – а то я чувствую себя так, будто до сих пор еще лечу где-то там – на аэре над облаками. Материка по-настоящему так еще и не видел. Мы хоть в каком городе-то приземлились?

Стас повернулся ко мне, словно не понимая вопроса.

– Я говорю: как называется этот город? Или здесь нет названий? – повторил я свой вопрос, пытаясь увидеть хоть какие-нибудь детали через темные окна летящего кара.

– Город? А понял, о чем ты. Нет, на материке давно уже нет таких подразделений – здесь все один сплошной город. А если про названия… Ну, то, что в резервации обычно подразумевается под «материком», мы предпочитаем именовать просто Землей. Незатейливо, но очень точно, – Стас снова улыбнулся.

Я впервые услышал от него это противопоставление «мы» и «резервации». Значит, Небжовски ассоциировал себя с теми, кто живет на материке? Однако от дополнительных расспросов я решил пока воздержаться.

Глава 4. Переговоры с исчезновением

Я поехал к Венере в сопровождении одного из биоидов – второй остался с Небжовски. Соглядатай в желтом костюме забрался вместе со мной в автономный кар, и мы помчались над домами и улицами материка. Мелькавшие снизу здания были самой различной этажности, конфигурации и цветового оттенка.

– Почему вы предпочитаете строить из этого полупрозрачного материала? Разве иногда не хочется, чтобы тебя никто не видел? – спросил я биоида, не слишком рассчитывая на ответ.

– Материал, который вас интересует, называется торн. Он может принимать любые оттенки и становится непрозрачным – в зависимости от пожеланий живущих в зданиях людей. Правда, для таких изменений необходимы права собственности, – спокойно и с мягкостью в голосе ответил биоид.

– Как вас зовут? – осведомился я.

– Бост. Том Бост, – тут же откликнулся мой собеседник.

– Скажите, Том, у вас тоже установлен… коммуникатор? – я с любопытством посмотрел на его голову.

– Да, конечно. Все биоиды оснащены такими приборами.

– А вы можете мне мысленно что-нибудь сказать? Ну, какое-нибудь сообщение… – после фразы Небжовски, сказанной им в клинике, я не раз уже думал об этом.

Том не отвечал несколько секунд, как бы раздумывая над чем-то.

– Кажется, ваш коммуникатор работает с ошибками, – произнес он наконец. – Не могу настроиться на него. Хотя обычно это происходит автоматически.

Далее мы ехали молча. С Венерой после нашей ночной беседы я мысленно больше не связывался. Приглашение от нее на сегодняшний вечер я получил по видеотелефону – с этим изобретением я познакомился вчера.

Окончив наши короткие телефонные переговоры с ней, я вдруг осознал, что впервые слышал ее голос наяву, а не во сне или мысленно. Странно, но особенности ее «вербалики», как выражался Стас, были удивительно близки к ментальному восприятию ее речи: вероятно, потому, что до этого я уже слышал, как она поет…

Кар остановился возле очередного небоскреба, показавшегося мне лоскутным одеялом, сотканным из кусков разноцветной материи. Вероятно, каждый из жильцов выбирал тот оттенок цвета стен, который соответствовал его сегодняшнему настроению. Том сообщил, что он подождет меня в каре, и я, честно говоря, обрадовался его деликатности.

Войдя в здание, я натолкнулся на молодую женщину, выполнявшую роль консьержки.

– К Бьркам – на семнадцатый этаж! – сказала она и ослепительно улыбнулась. «Скорее всего, тоже биоид», – решил я, правда, не совсем понимая основания для такого вывода. Консьержка проводила меня до светлой кабины лифта, изнутри покрытой мягким бугорчатым материалом, напомнившим мне стены одной из комнат в доме Большова.

– Приятных вам переговоров! Вас очень ждут! – сказала улыбающаяся женщина и нажала на кнопку с цифрой «17». На то, чтобы поразмышлять, что именно подразумевалось под словом «переговоры», у меня было всего несколько секунд. Скоростной лифт остановился и бесшумно открыл двери.

На выходе меня встретили двое мужчин, подозрительно похожих по внешнему виду на охранников из аэропорта. Они сопроводили меня к черной двери, расположенной в нескольких метрах от лифта. Такие «почести» мне сильно не понравились. Я спросил у них, там ли Венера, они оба кивнули и открыли мне дверь.

За ней находился длинный и широкий коридор с несколькими арочными входами. Стены коридора были непрозрачными, и это чуть улучшило мое настроение. Я стоял на пороге, чувствуя себя по-дурацки: «Как у них тут встречают гостей? Может, нужно громко поздороваться?» – «Я сейчас, Тим!» – раздался в моей голове голос Венеры. Затем послышалось шуршание и из арки, расположенной слева, вынырнула девушка с каштановыми волосами, одетая в длинное синее платье. На ее ногах были белые туфли. Я стоял, не в силах произнести что-либо: неужели эта по-настоящему красивая девушка – та самая Веня, с которой я когда-то учился в школе?

– Тим, ты похож на статую! – она с легким кокетством прикрыла улыбку рукой в перчатке, глядя на мои округлившиеся глаза. – Правда, любопытное платье? Так одевались почти три века назад – по крайней мере, судя по каталогу. Ну, проходи, чего ты стоишь на пороге?

Она взяла меня за руку (я ощутил бархатную теплую поверхность ее перчаток) и подвела к арочному входу, за которым находились двери, бесшумно скрывшиеся в стене, как только мы к ним приблизились. Мы вошли в комнату, посередине которой располагался большой круглый стол. Я увидел, что за ним сидят шесть человек, среди них – доктор Тернер. Остальные были мне незнакомы.

«Тим, – снова услышал я мысли Венеры, – извини, что не предупредила тебя: я не хотела устраивать переговоры так быстро. Но время действительно поджимает». Я не стал дожидаться дополнительных объяснений и, подойдя к сидевшим за столом, пожал им руки. Каждый из них церемонно поднялся при рукопожатии. Венера посадила меня за свободный стул, а сама исчезла в арочном входе.

– Она еще вернется! – улыбнулся доктор, следивший за тем, как я провожаю ее глазами.

На столе были расставлены миниатюрные тарелки с легкой едой и несколько бутылок с каким-то алкогольным коктейлем. Один из сидевших быстро наполнил мой бокал; у остальных уже было налито.

– Я бы хотел поздравить нашего юного друга с успешным освобождением и прибытием на материк, – сказал пожилой мужчина с чисто выбритой головой и короткой черной бородкой. Его торжественная манера говорить напомнила ту пафосную речь, с которой ко мне обратился Валерий Иванович – перед тем, как в комнату ворвались охранники с черными дубинками.

Я невольно покосился на арочную дверь, опасаясь, как бы эта неприятная история не повторилась. В ответ услышал отдаленный смех Венеры. «Интересно, она теперь всегда будет улавливать то, что я думаю?» – подумал я и тут же пожалел об этом: через мгновение ощущение ее присутствия в голове исчезло.

После того, как все опустошили свои бокалы, общим вниманием овладел Тернер, пользовавшийся, судя по всему, уважением собравшейся здесь компании.

– Конечно, не совсем прилично обсуждать человека в его отсутствие. Надеюсь, Тимофей, ты простишь нам эту маленькую слабость. Я уже многое успел рассказать о тебе собравшимся здесь людям… Ах! – доктор хлопнул себя по лбу рукой. – Я же не представил присутствующих. Что же, поправим дело: справа от тебя сидит мой коллега – профессор Владимир Воробьев, – Тернер указывал на тех, кого он называл, быстрым движением ладони руки, – еще правее – его супруга, коммуникатолог – Инна, ну, фамилия та же, понятно. Затем – Виктор Штейнер, министр окружного правительства, – лысый мужчина, поднявший тост за мое освобождение, многозначительно кивнул мне, и я ощутил смутную тревогу. – Ну, и дальше по кругу – Родион Бордов, наш секретарь, и Чарльз Стар, он – военный.

Последний из названных был негр с толстым приплюснутым носом и вытянутым лицом. Впервые я повстречался с чернокожими в Центре, но до сих пор не мог привыкнуть к их внешнему виду.

Доктор сел на свое место, и остальные продолжили есть и пить в совершенном молчании. Прошло две или три минуты, прежде чем я понял, что в действительности собравшиеся ведут неспешную беседу: иногда они улыбались, поворачивались друг к другу, жестикулировали. Увидев, что я ничего не ем, надо мной тут же взяла шефство чета Воробьевых. Прошло минут десять в такой иллюзорной тишине, прежде чем доктор нарушил молчание.

– Нет-нет, это еще ничего не значит! – сказал он так громко, что я вздрогнул.

– Почему же ничего? – возразил лысый мужчина. Он решительно повернулся в мою сторону. – Скажите, Тимофей, ведь вы не услышали, как я несколько раз обращался к вам? Ну, мысленно, конечно! Скорее всего, вы и не можете вообще нас слышать, так?

Я взглянул на его продолговатую голову, похожую на желудь, и растерянно посмотрел на Тернера.

– Да… Я не слышу вас, – согласился я, положив вилку на салфетку рядом с тарелкой.

– Так, может, и с Венерой… Может, и нет ничего, док?

– Я извиняюсь, но вы ошибаетесь! Ведь есть же неоспоримые доказательства! – разволновался доктор.

– Какие же? – вопрос Штейнера остался без «громкого» ответа: собравшиеся снова перешли на общение с помощью коммуникаторов.

«Венера, – позвал я, – зачем я здесь? Что это за переговоры, в которых меня обсуждают так, будто я за стеклянной перегородкой?». Она не ответила мне, но я уловил ее взволнованность – дочь Бьерка явно решилась на что-то.

– Все-таки я попросила бы моих гостей использовать вербальное общение, – раздался голос хозяйки квартиры через некоторое время. Я и не заметил, когда она вошла. – Тимофей пока не привык к ментальной беседе. Однако я еще раз подтверждаю, что мы с ним слышим друг друга. И, как уже говорил доктор, он не пользуется для этого коммуникатором.

Венера улыбнулась и вскоре снова исчезла за раздвижными дверями. «Почему ты не сядешь со всеми?» – спросил я ей вдогонку. «Потом объясню, Тим», – ответила она, и я почувствовал вместе с этим ответом ее смущение и тревогу.

– Хорошо, – министр Штейнер решительно отодвинул полупустой стакан, и его лоб раздвоила морщинка. – Давайте приступим к переговорам! Прошу вас, профессор.

Воробьев повернулся ко мне, слегка кашлянул и произнес:

– Тимофей, вы доставлены на материк не совсем случайно – об этом вы уже, наверное, догадались. Дело в том, что Красная Долина – так скажем, давно «морально устарела». Когда-то она действительно была очень необходима Земле, поскольку пострадавшие не могли жить в обществе, где используются коммуникаторы. Теперь же ситуация кардинально изменилась…

Говорящий немного помолчал, будто сверяясь с невидимым планом речи и продолжил:

– Наше правительство приняло решение объединить два разделенных общества. Однако вам, Вольский, хорошо известно, как Центральный совет старост Долины относится к подобным идеям…

Во время его речи министр хмуро и испытывающе смотрел на меня, слегка склонив вперед свою похожую на желудь голову.

Я кивнул, все еще не понимая, зачем был приглашен сюда и что хотели от меня собравшиеся за круглым столом люди. «Они хотят, чтобы ты им помог!» – отозвался в моей голове голос Венеры.

– Мы хотели, чтобы вы нам помогли, – подтвердил вслух Воробьев.

– Да, но как? – я был в замешательстве. Мне казалось, что эти люди явно перепутали Тимофея Вольского с кем-то другим.

– Профессор, позвольте мне ответить на этот вопрос, – вмешался министр, и Воробьев кивнул. – Четыре года назад нашим правительством была создана специальная рабочая группа, цель которой – подготовить жителей Красной Долины к объединению. К сожалению, мы столкнулись с существенными препятствиями, главное из которых – полное несогласие с нашей позицией Центрального Совета старост. Они и слышать не хотят о материке, а нас называют «сектантами» – вы наверняка слышали этот бред?

Я снова кивнул, а Штейнер продолжил:

– Так вот, Тимофей, не так много жителей Красной Долины что-либо знают о коммуникаторах и вообще хотят что-либо о них знать. Главным чувством по отношению к материку остается страх…

– Да, но это вполне понятно, ведь пострадавшие… – начал я.

– Вот именно, – прервал меня Штейнер, – сам феномен пострадавших и привел к созданию резервации – это, так сказать, коренная причина ее создания. Но сейчас, Тим, наступила другая эра: коммуникаторы совсем не столь примитивны, как ранее. Мало того, они способны вернуть к норме любого пострадавшего. В том числе – и вашу маму, Вольский!

Я побледнел и от волнения взялся за горло. В ту же секунду Штейнер театрально поднял вверх руки, слабо вскрикнул и… исчез. Я, не веря своим глазам, уставился на пустой стул, где только что сидел министр.

Остальные молчали и смотрели в ту же сторону. В комнату вбежала Венера. Повернувшийся к ней Бордов, которого мне представили в качестве секретаря, поспешно сказал ей:

– Я считаю, что переговоры необходимо прервать – до выяснения всех обстоятельств случившегося.

Девушка согласилась и, обратившись к Тернеру, произнесла:

– Доктор, вы оказались правы: нужно было перенастроить коммуникаторы всех участников, а не только мой.

– Через час я буду у вас, Венера, – ответил Тернер.

Тут фигуры сидевших за круглом столом потемнели, а затем исчезли. Зато прямо над столом, на котором остались лишь мои столовые приборы, появилась висевшая в воздухе странная конструкция, похожая на осьминога: из светившегося овала размером с человеческую голову выходили многочисленные полупрозрачные щупальца, которые некоторое время извивались, а затем повисли в неподвижности.

– Черт знает что такое! – пробормотал я и, вскочив, на всякий случай отошел подальше от стола.

– Тим, это всего лишь переговорное устройство! Ты ни разу таких не видел? – спросила Венера. Длинное голубое платье действительно необыкновенно шло ей. Даже стресс, вызванный исчезновением всех моих собеседников, не мог заставить меня не думать о ее красоте.

– Нет, не видел. Они не настоящие, что ли?

– Да нет! – Венера улыбнулась. – Это просто вид связи такой – все эти люди в действительности находились в разных местах материка. Но вот то, что ты сделал со Штейнером…

– Я не специально. Честное слово! – сказал я и взялся за вновь разболевшееся горло.

– Хорошо, пойдем в гостиную. Ведь нам есть о чем с тобой поговорить, правда? Там и подождем Тернера.

Мы вышли с ней из «переговорочной» и, пройдя по длинному коридору, остановились у одного из арочных входов. Раздвижные двери распахнулись и открыли проход в уютную комнату, занятую, в основном, книгами и картинами.

– Раньше это была папина комната, – сказала девушка, пока я устраивался на небольшом диване. Она присела рядом.

– Кстати, а где же Александр Иванович? Я уже на материке несколько дней, а его всё еще… – я прервался, так как Венера отвернулась от меня.

«Разве ты не знаешь?» – спросила она меня мысленно. Я почувствовал, как внутри что-то заныло в районе солнечного сплетения. Сам того не желая, я вспомнил бледное лицо Бьерка – так, как его запомнил при последнем нашем разговоре с ним. На щеке его тогда был приклеен покрасневший от крови пластырь.

– Это ты? – прошептала девушка. – Ты его таким запомнил, да?

– Что с ним? – я взял ее маленькую ладонь в свои руки.

Еще до того, как она ответила, я уловил боль и отшатнулся от нее. За доли секунды в мой разум влились воспоминания о слезах и страданиях, которые переживались не день и не два, а долгие годы – месяц за месяцем.

– Он умер? Погиб? – я снова потерялся в ее глазах, смотрящих сквозь меня.

– Нет, – она покачала головой и медленно вытянула свою ладонь из моих рук. – Я не знаю... После суда в Рондо нас увезли в Центральный. Там я его и видела в последний раз. Меня отправили на материк, а с ним…

Венера закрыла глаза, и я почувствовал, как слезы обожгли ее щеки.

«Почему ты не послала кого-нибудь за ним? Ведь Небжовски смог меня вызволить из центральной тюрьмы! И твой отец…» – я спросил ее мысленно, не решаясь говорить вслух.

«Мы много раз пытались выяснить, где он, но безрезультатно. Его искали многие экспедиции…».

Мы помолчали. Я думал о ней, о том, сколько раз мечтал об этом моменте – увидеть ее, остаться с ней наедине, просто полюбоваться ее лицом…

«Венера, – спросил я, все также боясь говорить вслух. – Когда я был в тюрьме, ты снилась мне…».

«Это не сон. Это система дистанционного поиска. Мы были уверены, что Большов успел установить у тебя коммуникатор и искали твои позывные. Я случайно обнаружила тебя: возникла целая серия каких-то ментальных всплесков. Тебе, наверное, было очень больно…».

Я вспомнил о стальных пальцах охранника и подумал о том, что в самых плохих ситуациях есть положительные стороны.

– Тебя пытались убить в тюрьме? – внешне она выглядела спокойно, но голос ее дрожал.

– Да. Один из охранников приходил по ночам и душил меня, – я, как и моя собеседница, перешел на разговор вслух. – Вероятно, так он пытался отомстить всем сектантам – помнится, он что-то упоминал про своего сына, пострадавшего из-за коммуникаторов.

– Как ты думаешь, – спросила она, немного помолчав, – папа мог бы выжить там?

– Я обязательно выясню это. Я вернусь в Красную Долину и сделаю все, чтобы найти его, – пообещал я. При этих словах в моей голове возник образ Рондо и нашего двухэтажного дома с синей крышей. Девушка посмотрела мне в лицо, и глаза ее посветлели.

– Тим, ты понял, о какой помощи попросили тебя на переговорах?

Я отрицательно покачал головой:

– Они хотят как-то использовать меня, чтобы… Чтобы ликвидировать Красную Долину?

– Они хотят, чтобы ты принял участие в очередной экспедиции в Долину и помог им установить передатчики.

– Передатчики?

– Да, систему передатчиков, которые охватят коммуницирующим полем всю Долину.

– Зачем это нужно? – я волновался и боялся, как бы мои эмоции снова не повредили ей.

«Не переживай! Тернер, перенастроил мой коммуникатор, из-за чего я, кстати, стала гораздо хуже слышать остальных» – произнесла мысленно Венера.

Вслух она ничего не успела ответить, поскольку двери гостиной неожиданно раздвинулись и на пороге появилась девушка, которую я совсем недавно принял за консьержку. Она сообщила, что приехал Тернер.

Глава 5. Венера показывает море

Доктор вошел в гостиную и озабоченно взглянул на нас. Он рассеянно пожал мне руку, пробормотал что-то вроде: «Виделись уже сегодня…» – и упал в кресло, стоящее напротив того дивана, где сидели мы с Венерой.

– Я настолько привык к магнитной мебели, что… – сказал он, как бы извиняясь. Тернер явно чувствовал себя дискомфортно, сидя в обычном кресле.

– Венера! – произнес он и замолчал. Я понял, что доктор по привычке перешел на ментальное общение и мысленно напомнил хозяйке квартиры о своем присутствии.

– Ах, да! Извиняюсь, Вольский, я как-то запамятовал… Так вот, я хотел сказать, что технические проблемы перенастройки коммуникаторов остаются, тут надо поработать. Но не об этом сейчас речь. Я очень опасаюсь, Венера, – он многозначительно посмотрел на девушку, – в общем, то, что сегодня случилось с министром…

– Я же узнавала: сейчас с ним всё в порядке! – быстро проговорила Венера.

– Да, сейчас в порядке, но без помощи в клинике не обошлось. Все участники рабочей группы очень обеспокоены. Если об этом узнают те, кто не участвовал в сегодняшних переговорах, Тимофеем точно заинтересуется ментальная полиция. Вы сами подумаете: на высокопоставленного чиновника было совершено мысленное нападение – да еще без использования коммуникаторов! Такое начнется…

– Что нам нужно делать? – Венера выглядела настолько встревоженной, что заволновался и я. Одна только мысль о тюремной камере – пусть и с тем комфортом, который обещали технические достижения материка, – заставляла нестерпимо ныть мое горло.

– Тимофей, ради Бога, контролируйте себя! – Тернер предостерегающе поднял руку в мою сторону. – Мы с Венерой чувствуем ваши ментальные «взрывы» – несмотря на то, что я снизил чувствительность коммуникаторов почти втрое.

Мои уши покрылись пятнами, и я постарался дышать глубже, чтобы поскорее успокоиться.

– По моему мнению, вам нужно исчезнуть на время – пока все уляжется, – продолжил доктор, обращаясь ко мне. – У меня есть одно место на примете – небольшая квартира со всеми удобствами. Досталась… после сына.

Тернер чуть побледнел, и на моем ментальном «экране» возник и тут же погас образ рыжеволосого подростка.

– Хорошо, – ответила Венера. – Вам с Тимом нужно ехать туда прямо сейчас!

Тернер поднялся с кресла, и я встал вслед за ним.

«Не беспокойся! Мы с тобой сможем поддерживать связь постоянно», – попыталась приободрить меня девушка, а затем покраснела. Я понял, что она поймала мою невольную мысль: мне совсем не хотелось никуда уезжать. Я хотел быть рядом с ней всегда – и это желание нельзя было скрыть, как бы ни изменялись настройки ее коммуникатора.

***

Перед самым выходом из небоскреба, в котором находилась квартира Венеры, я вспомнил о Томе Босте, терпеливо дожидавшемся меня внизу в каре. Я схватил доктора за плечо и в двух словах рассказал ему о биоиде.

– В светло-желтом костюме? – быстро переспросил Тернер. – Он из службы безопасности аэропорта. Идите за мной!

Доктор решительно зашагал в противоположную сторону. Я понял, что, скорее всего, в доме есть еще один выход – и не ошибся.

Мы прошли пешком метров двести по ночной городской улице. О том, что было давно за полночь, напоминало лишь черное небо с едва заметными далекими звездами. Ровное, приятное для глаз освещение заполняло всю широкую улицу, покрытую полупрозрачными тротуарными дорожками из торна и зеленым газоном. Источники уличного освещения, вероятно, размещались на зданиях небоскребов, но я не успел их толком разглядеть.

Через минуту мы уже скользили над улицами города в продолговатом каре с пустым водительским креслом. Сначала мы ехали молча, но затем я разговорился с моим спутником.

– Скажите, доктор…

– Можно – Томас. Да-да, Тимофей, это шутка моих родителей: решили, что если уж называть ребенка, то именно так, чтобы ассоциация с автором «Коммуникатологии» была полной.

– Я хотел вас спросить, Томас… О том, как я, ну, как я обхожусь без коммуникатора… – я говорил, словно стесняясь самой темы нашего разговора.

– Это в первую очередь у вас нужно спрашивать! – усмехнулся Тернер. – А если серьезно, то в таком способе обмена мыслями нет ничего сверхъестественного. Ведь коммуникаторы просто усиливают те способности, которые уже присутствуют в нашем мозге. Но вы как-то умудряетесь обходиться без приборов. Я говорил, что ваши способности близки к тому, что раньше называлось телепатией.

– Я понимаю, но когда я волнуюсь, эти эмоции – почему это так влияет на… других? – я с трудом подбирал слова, хотя четко понимал, о чем хочу спросить его.

– Эмоциональная сфера здесь задействована напрямую, согласен. Если бы мы имели возможность поработать с вами в клинике – хотя бы недельку-другую... – мечтательно протянул доктор.

– Знаете, мне кажется, это связано с горлом, – сказал я и привычным движением положил ладонь туда, где до сих пор еще были заметны пожелтевшие синяки от стальных пальцев.

– С горлом? – с недоумением переспросил Тернер.

– Да. В тюрьме меня пытался задушить какой-то сумасшедший охранник. И потом… Мне стала снится Венера – она говорит, что искала меня при помощи какой-то системы.

– Да, есть такое – дистанционный поиск. Так делают, если точно не знают параметры поля конкретного коммуникатора, – Томас замолчал и в раздумье посмотрел на скользящие мимо окна небоскребов. – Возможно, стресс и смертельная опасность спровоцировали ваши способности. Я помню, в клинике вы утверждали, что в детстве ничего подобного не испытывали?

– Да. Ну, разве что какие-то намеки – с Венерой и, наверное, с мамой – она тоже пострадавшая. Но я думал, что мне это только кажется.

Доктор кивнул и потер переносицу.

– Мы скоро приедем, Тимофей, – он посмотрел на темноту за окном. – Все эти вопросы нуждаются в подробном клиническом исследовании. Пока можно утверждать следующее: первое – телепатические способности у вас есть, и второе – вы должны научиться их контролировать, иначе попадете в большую беду или, того хуже, непоправимо навредите кому-нибудь из окружающих…

Квартира сына Тернера состояла из четырех уютных комнат, выглядевших так, будто их хозяин вышел на несколько часов и вот-вот должен вернуться.

– Я часто сюда заезжаю – просто посмотреть на его вещи. Мне иногда кажется, что Боби в соседней комнате и стоит его только позвать… – доктор закрыл глаза и потер переносицу. – Кстати, здесь есть небольшой робот-уборщик, его достаточно включать раз день, – он показал мне, как «оживить» уборщика.

– Ваш сын… – начал, было, я.

Тернер в ответ сморщился, как от зубной боли.

– Не будем об этом. Его нет, и вам, вероятно, не следует знать больше.

Я поспешно кивнул и пошел провожать доктора.

- И еще – только один вопрос, Томас, - мне было немного сложно называть его по имени: ведь он старше меня почти на двадцать лет. – Вы – как специалист – должны быть в курсе. Можно ли вылечить или… не знаю, как лучше сказать – восстановить пострадавшего с помощью коммуникатора? Это для меня очень важно!

- Сложный вопрос. Как вы знаете, отцу Венеры частично удалось это сделать.

- Частично?

- Конечно. А вы разве не в курсе? – Тернер нахмурился. – Тогда… имею ли право говорить вам об этом? Ну, если коротко: отождествление у нее сохранилось, но стало значительно слабее, как-то трансформировалось. Я наблюдаю за Венерой не один год – и не только потому, что такова моя работа. Мы были очень дружны с ее отцом.

- А с чем или с кем у нее произошло отождествление? У моей матери…

- С водой, Тимофей, - перебил меня Тернер. - Черт знает, как мозг выбирает объект для этого! С водой, с деревом - с чем или с кем угодно, - мы и сейчас не можем ответить на вопрос, почему конкретный пострадавший выбирает тот или иной конкретный объект. Но в случае с Венерой – это вода.

– Мне говорили, что новые модели коммуникаторов безвредны. Это так? – не унимался я. Доктор и не представлял, как важен для меня каждый его ответ. Он явно торопился уйти, но я пристально смотрел на него и ждал.

– Нет, не так, Вольский. И новые модели могут вызвать отождествление, однако это происходит гораздо реже… Я вынужден уйти, надеюсь, что еще побеседуем с вами на эту тему.

Мы договорились поддерживать с ним связь через Венеру. Тернер уверял, что отсутствие у меня коммуникатора позволяет вообще забыть о ментальной полиции.

– Если только они, конечно, каким-нибудь другим способом не вычислят, где вы находитесь, – «утешил» меня доктор и протянул на прощанье руку.

***

Мучаясь от бессонницы, я решил осторожно коснуться сознания Венеры: спит или нет? Девушка тут же откликнулась. Мы с ней поболтали немного о квартире доктора. С удивлением, я узнал от нее, что сын Тернера – пострадавший.

«Ему исполнилось шестнадцать, когда его «накрыло». И до сих пор доктор не может точно понять, что именно произошло. Возможно, какие-то сильные переживания или влияние подросткового возраста, но… Случилось то, что случилось».

«Венера, а в каком возрасте на материке устанавливаются коммуникаторы?»

«Как только ребенок начинает более-менее осмысленно говорить. В три года уже точно все ставят – так положено по закону. У нас даже есть ритуал, связанный с этим. Ты знаешь, что такое ритуал?»

Я ответил, что знаю. На самом деле я хотел спросить ее про другое, но… как начать?

«Ты хочешь, чтобы я рассказала про себя?» - меня не раз уже удивляло, как она успевала понять или, скорее, почувствовать, что я думаю – по каким-то едва заметным для меня самого обрывкам мыслей.

«Наверное, лучше было бы, если я показала тебе всё, а не описала словами. Хочешь я вспомню это – как ты тогда про школьный двор? Ну, чтобы появились «картинки»?

Инстинкт подсказывал, что такие эксперименты могут закончиться плачевно, но она уже начала свою «трансляцию»…

Солнце белое и яркое, а вода – прозрачная, приятно-прохладная и… мокрая. «Мама, а в воде рыбки?» - «Да, Веня, но они маленькие, они не кусаются!». Моя крошечная ладошка черпает пену прибоя. Куда ни бросишь взгляд, всюду – море. Оно уходит в небо, сливается с ним в светло-синей дымке - там, далеко-далеко, куда никто не может доплыть. Нет, папа - он может.

«Папа, ты можешь до конца моря доплыть?». Он смеется, и мы бежим купаться. Я никогда не летала на море раньше. Самый большой водоем, который я видела до того лета – десятиметровый бассейн, куда мы ходили с папой по выходным.

Море необыкновенно. Оно дышит, живет и разговаривает. Сначала я боялась его, но потом научилась плавать. Не так, как взрослые, а на надувном оранжевом шаре. Папа говорит: «Так совсем не страшно, Веня, правда?». А затем я научилась слышать и слушать море…

Невероятное, дикое по интенсивности удовольствие охватило тело и разум. На самой периферии сознания я понимал, что все эти чувства принадлежат Венере, причем Венере из прошлого, Венере вспоминающей. Но сейчас это ничего не значило. У морского дыхания есть ритм. И если проникнуться ритмом, если совсем-совсем забыть о себе и слушать только море – Боже, какое счастье!

Я извивался на кровати, кричал, судорожно хватался за горло, а затем упал на пол и…

***

- Тим, есть вполне адекватные теории, объясняющие феномен коммуницирующего поля. Фактически мы создаем лишь условия для работы коммуникаторов, но почему нам подходят именно эти условия и параметры, а не другие – мы не знаем! – Бьерк говорил это, паря под самым потолком: мне приходилось высоко задирать голову, чтобы следить за ним.

Затем вдруг вместо Бьерка – без какого-либо заметного перехода – появился Большов.

- А все-таки в Красной Долине есть своя прелесть, Тим, что ни говори, - есть! – Федор Павлович плавно спикировал из-под потолка прямо ко мне. – Да, отождествление, Тим, это большая неприятность, но и очень-очень большое удовольствие!

Лицо и фигура Большова дернулись, чуть вытянулись, и я узнал в нем Небжовски. Стас быстро приблизился ко мне, присел на корточки и произнес:

- Ну, проверяй, Тим, есть ли у меня коммуникатор? Есть или нет? Есть или нет?

Его требовательный голос заставил меня выполнить просьбу: я зарыл свою правую руку в волосах Стаса и попытался найти прибор. Коммуникатора не было, но ему он и не нужен: я вдруг почувствовал, что Небжовски словно сам представляет собой некий прибор.

Затем появилась Венера. Я видел ее со стороны и в то же время чувствовал, что я и есть она. В моей голове колыхалось море: там плавали рыбы, похожие на прозрачный студень медузы, светящиеся осьминоги («Это всего лишь переговорное устройство, Тим! Ты ни разу такие не видел?»), коралловые острова выступали на поверхности голубой - до судорог в горле! - воды.

Солнечные искры вспыхивали в брызгах разбивающейся о скалистый берег волны, и хотелось ударять по поверхности маленькой ладошкой и смеяться, ударять и смеяться, ударять и смеяться…

***

В ушах что-то негромко, но назойливо жужжало. Какой-то мерный, непрекращающийся шум то приближался, то удалялся. Я с трудом разлепил глаза и уставился в желтоватый потолок.

«Почему он желтый? – я спросил себя об этом как-то вяло: думать не хотелось, мысли текли неторопливо, как густое растительное масло. – Лучше бы он был белый! Правда, лучше…».

Перевернувшись на бок, я понял, что лежу на мягком ковре. Прямо перед моим носом жужжало нечто похожее на металлическую «божью коровку» или паука размером с небольшую собаку. Тонкие, как паутина, многочисленные лапки перемещали овальное тельце существа так ловко и незаметно, что оно, казалось, плыло над поверхностью ковра, едва прикасаясь к нему светлым брюшком.

«Робот-уборщик. Должно быть, он каждое утро сам включается», - подумал я. Вставать совсем не хотелось. Я без особого интереса смотрел, как робот чистит ковер, старательно обходя те места, где лежали мои раскинутые в разные стороны руки и ноги.

«Что со мной произошло? Почему я на полу?» - я знал, что ответить на эти вопросы нужно, просто жизненно необходимо. Но я не мог противиться убаюкивающему жужжанию уборщика и снова задремал на несколько минут.

Когда я опять открыл глаза, цвет потолочного покрытия сменился на матово-белый, но эта перемена едва коснулась моего сознания. Жужжание металлической «божьей коровки» усилилось: видимо, робот перебрался к той части ковра, где лежала моя голова. По шее забегали мурашки от щекотящего движения струй воздуха, вызываемых уборщиком.

В голове стало чуть яснее, и я живо представил, как лапки-паутинки касаются моей головы. Однажды во время прогулки с Кейсом я наткнулся на поляну, покрытую изумрудными земляничными листьями. Сев на землю, я прислонился спиной к высохшему дереву и задремал под лучами июньского солнца. Проснулся я от того, что в моих волосах копошилось что-то мерзко-мягкое: большой паук величиной с полпальца свалился на меня откуда-то сверху и теперь пытался выбраться, запутавшись а моей шевелюре. Тогда я вскрикнул и отчаянно заработал обеими руками, пытаясь скинуть маленькое чудовище с волос. Мохнатый черный комочек упал в листья и исчез, а я с тех пор терпеть не мог пауков – особенно тех из них, кто пытался добраться до моей головы.

Я поднял одеревеневшую руку и с большими усилиями заставил свое непослушное тело перевернуться на бок. «Божья коровка» неторопливо чистила своим брюшком участок ковра буквально в двадцати сантиметрах от моих глаз.

- Уйди! – попытался сказать я, но из горла вырвался лишь хрип. Я всё никак не мог вспомнить, как очутился на полу, хотя знал, что нахожусь в квартире сына доктора Тернера.

Уборщик, не обращая на меня ни малейшего внимания, деловито продолжал свою работу. Его длинные полупрозрачные ножки, плавно покачивающиеся в воздухе, вызвали во мне такое омерзение, что я попробовал откинуть его тельце. Правая рука вяло дернулась и осталась на месте: все силы были израсходованы на предыдущий маневр. С ненавистью я следил за ни в чем не повинным роботом, готовый в любую секунду дернуть головой, если металлическое насекомое вздумает прикоснуться к волосам.

Шли минуты, показавшиеся мне часами. Должно быть, я опять задремал, но тут ножка робота слегка задела мой лоб. Впрочем, возможно, это была всего лишь струя воздуха. В голове помутилось, и мне вдруг вспомнился Небжовски, потребовавший, чтобы я нашел в его волосах коммуникатор. Прибора у него не оказалось, но я ощутил нечто – то, от чего на языке остался вкус металла.

«Наверное, Стас мне привиделся. Это был какой-то бред – сначала Большов, потом Небжовски…», - я снова открыл глаза. Почти весь обзор мне загораживал проклятый уборщик, переместившийся теперь ближе к плечам. Я уставился на робота и мысленно послал его ко всем чертям. Уборщик вздрогнул, полупрозрачные ножки замерли и начали медленно опускаться вниз. Светлое брюшко погасло, и жужжание прекратилось.

Глава 6. Четыре отверстия в черепе

– Это сделал ты, Тим! И ты прекрасно это знаешь. Можно придумывать какие угодно объяснения, но факт остается фактом: ты чрезвычайно опасен для окружающих и будешь находиться здесь до тех пор, пока доктор и его помощники не решат, как можно исправить ситуацию, - Небжовски говорил спокойно, но глаза смотрели холодно, враждебно и как-то по-деловому.

Я почти не видел своих собеседников. Мне хотелось остаться одному и… разбить свою голову об стену.

- Она не говорит? Она совсем… - я не понимал, что хочу сказать, и думал только о ней.

- Венера снова вернулась в прежнее состояние – то, в каком она находилась шесть лет назад, - подтвердил голос Тернера. - Вы сделали ее вторично пострадавшей, Вольский. А я ведь вас предупреждал об этой опасности!

Я закрыл глаза руками и почувствовал, как слезы побежали по пальцам и запястьям. Через некоторое время Стас и доктор вышли в сопровождении четырех биоидов-охранников.

То, как меня привезли в специзолятор, я не помнил. Пару раз я ненадолго приходил в себя, пока меня везли на металлической тележке, похожей на ту, на которой размещала свои страшные шприцы женщина с детским голосом.

Изолятор представлял собой небольшую квадратную комнату с белыми стенами. Вся мебель, за исключением кровати, была магнитной, то есть садиться можно было везде: поле тут же услужливо подхватывало тело. Окон я не заметил и некоторое время не знал, где находится дверь, так как не видел, куда ушли те, кто привез меня сюда.

Всё это я осознал лишь через несколько часов. Мысли о Венере, которая снова стала пострадавшей из-за общения со мной, душили меня так же сильно, как стальные пальцы охранника из центральной тюрьмы.

«Ведь я люблю ее! Люблю так, что готов хоть сейчас, прямо сейчас умереть ради нее!».

Бессознательно я много раз пытался нащупать связь с Венерой, но там, где раньше был ее голос, теперь зияла пустота. И я знал, что Венера там больше никогда не появится.

Теперь, через столько лет, я могу оценивать свою жизнь достаточно объективно: у меня есть с чем сравнивать, что отвергать и чему радоваться. И я точно знаю: ничего кошмарнее первых часов, проведенных в специзоляторе ментальной полиции, я не знал ни до этого момента, ни после. Злобной силой, которая, как говорил староста Рондо, «превращает людей в овощи», оказался я, а не коммуникаторы…

Я повторял и повторял имя любимой в безумной надежде, хоть что-то узнать о Венере, хоть как-то понять и почувствовать, в каком она состоянии. Но все было напрасно: звенящая тишина, заполнившая все пространство изнутри и снаружи, продолжала оставаться хозяйкой изолятора. Если бы у меня было достаточно сил, я бы обязательно нашел способ покончить с собой. Но все закончилось спасительным сном.

Тернер пришел ко мне через два или три дня. Я догадывался о времени по регулярно меняющемуся подносу с едой, который выдвигался из стены, противоположной той, где стояла кровать.

К еде я не притрагивался, и, возможно, именно это заставило доктора так скоро навестить меня.

- Почему вы ничего не едите? – строго спросил Тернер, как только дверной проем задвинулся за его спиной, не оставив на стене никаких намеков на дверь.

- Я не хочу, - ответил я. – Как Венера?

- Она в прежнем состоянии. А вот у вас – явные ухудшения! Вы решили отправиться в могилу?

- Мне все равно, - сказал я вяло и отвел глаза в сторону. Я даже не поднялся навстречу своему посетителю и остался сидеть в магнитном кресле. – Доктор, лучше сделайте так, чтобы я больше никогда не смог навредить никому… Я не хочу этого больше!

- Ну-ну, Тим, - голос Тернера стал мягче. – Виноват ли камень, сорвавшийся на голову альпиниста? Ваши способности требуют такого же отношения.

Я всё также смотрел в сторону.

- Мы снова начали заниматься вопросом перенастройки коммуникаторов…

- Это бесполезно, вы же знаете, Томас. Чувствительность ее прибора была настроена вами и – каков результат? - я закрыл глаза и вспомнил о море.

- Да, я это помню. Вы должны рассказать мне, что случилось в ту ночь, когда Венера пострадала, - доктор сел на магнитное кресло.

- Она показала мне море. Ну, точнее – показала то, как она отождествилась.

- Показала? – глаза доктора заинтересованно заблестели. – Что это значит?

- Ну, я как бы пережил все то, что и она – тогда в детстве.

- Это невозможно! – Тернер привычным движением стал массировать двумя пальцами переносицу. – Коммуникаторы не дают возможности обмениваться мыслями на таком уровне.

- Мы общались не с помощью коммуникаторов. По крайней мере – один из нас, - напомнил я.

Доктор кивнул и задумался на минуту.

- Вот что я думаю, Вольский, - сказал он наконец. – Мы провели за эти дни несколько совещаний – в переговорах участвовали крупнейшие коммуникатологи Земли. Было решено установить вам коммуникатор…

Я протестующе поднял руку.

- Это не совсем обычный прибор, Тим. Он будет работать не столько как коммуникатор, сколько как ментальный ограничитель – для безопасности окружающих. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я слабо кивнул и ничего не ответил.

- Я хотел бы узнать ваше мнение на этот счет.

- Мне кажется… - я посмотрел на голову доктора, словно пытаясь разглядеть металлический отблеск в его волосах. – Нет, я уверен, что в результате вы получите еще одного пострадавшего.

- Вот! – Тернер вскочил на ноги, но, скользнув глазами по белым стенам изолятора, снова сел. – Вот об этом я и хотел с вами… переговорить. Почему вы так уверены в том, что коммуникаторы повредят вам и вашему мозгу?

- Не знаю… - я пожал плечами. – Я это просто чувствую.

- У меня есть теория. Нет – гипотеза, конечно. И я хотел бы подтвердить ее – с вашей помощью.

- Я вас слушаю, - моя вялость и апатия начали сдаваться под блеском заинтересованных глаз доктора.

- А что если пострадавшие – ну, хотя бы часть из них – это люди, которые обладают способностями, схожими с вашими? И установка коммуникаторов, которую, как известно, мы производим у наших детей в самом раннем возрасте, способствует развитию отождествления?

Я медленно переваривал сказанное Томасом.

- Значит, у Венеры есть… способности?

- Это всего лишь предположение, Тим. Признаюсь вам честно, что далеко не все мои коллеги согласны со мной в этом вопросе…

Я пристально посмотрел на Тернера.

- Они хотят установить мне коммуникатор в любом случае?

- Вы буквально читаете мои мысли! - Томас нервно усмехнулся. Было видно, что он не хотел мне об этом сообщать – по крайней мере, во время своего первого визита.

Когда доктор попрощался и вышел сквозь исчезнувший через пару секунд дверной проем, я принялся размышлять.

«Если это так, если Тернер прав, значит, Венере вообще не нужен ее коммуникатор. Быть может, если снять его, то…» - я встал с магнитного кресла и, увидев поднос с едой, схватил тарелку.

«Нужно просто удалить коммуникатор – и она придет в себя! – говорил я, торопливо расправляясь с едой, и – сразу же засомневался в своей правоте. – Кто знает, что случится? Она носит его большую часть жизни. А другие пострадавшие? Ведь у мамы нет коммуникатора, а она не восстановилась…».

Я замер и, совсем забыв о еде, пошел в сторону кровати.

«А почему я решил, что у мамы не установлен коммуникатор? Но ведь это было бы… Невозможно» - я начал перебирать в памяти всех пострадавших в Рондо, с которыми мне когда-либо приходилось встречаться. Ни о ком из них я не мог сказать ничего определенного.

«Нет, скорее всего, гипотеза доктора неверна… Он сказал, что ему надо подтвердить ее. И он рассчитывает на мою помощь. Я готов! Готов помочь!».

От еды или из-за усталости мне захотелось спать. Не раздеваясь, я лег на кровать и тут же заснул.

***

Тернер не приходил вот уже несколько дней, и я просто измучился, ожидая его. Наконец дверь моего изолятора раздвинулась, и вошел Небжовски в сопровождении двух мужчин в одинаковых черных костюмах. Я мгновенно опознал в них биоидов, хотя и не мог сказать это наверняка.

- Стас! – я подбежал к нему, чтобы пожать руку, но он холодно взглянул на меня и попросил сесть. Я подчинился. Он сел рядом на невидимое магнитное кресло, а его спутники остались стоять у входа.

- Мы с Тернером… - начал я.

- Тернер больше не придет к тебе! - сухо перебил меня Стас. – Наше правительство отстранило его от этого дела. Теперь решения принимаются другими участниками рабочей группы.

- Штейнером? – предположил я. В лице Небжовски не дрогнул ни один мускул, но я понял, что прав.

- В ближайшие три дня тебе установят коммуникатор, – сказал Небжовски и взглянул на стоявших возле двери мужчин. – Так будет лучше для всех.

- Нет, Стас! – возразил я. – От этого проиграют все! Позвольте Тернеру поставить на мне несколько предварительных экспериментов. Я уверен, что мы сможем вместе с ним найти основную причину того, почему появляются пострадавшие. Ты только представь, сколько людей будет спасено!

- Решение группы я тебе озвучил, - ответил Небжовски. Отсутствие каких-либо эмоций в его голосе поразило меня. – Сейчас тебе сделают несколько предварительных процедур – два-три укола и обработают голову. Я надеюсь, что ты позволишь нам произвести данные процедуры. В ином случае придется применить насилие.

Я медленно перевел взгляд с него на биоидов. Прошло несколько томительных секунд. В глазах у меня помутилось, и я отчетливо увидел лицо Венеры. «Если бы еще хотя бы раз услышать ее…».

- Я жду твоего решения, - Небжовски встал.

- Я согласен. Мне жаль, что вы не хотите встать на точку зрения доктора. Я уверен, что он прав.

- Протяни левую руку. Уколы абсолютно безболезненные.

Биоиды справились со своей задачей за полчаса. Помимо уколов, они начисто побрили мне голову и сделали четыре крошечных прокола в черепе.

- Завтра подготовительные процедуры продолжатся. Через два дня мы установим коммуникатор, - сообщил мне Небжовски и вышел вслед за своими помощниками. Дверь встала на место, слившись с белой стеной.

После уколов я проспал почти весь следующий день и проснулся с ноющей головной болью. В изоляторе, кроме меня, никого не было, и я этому искренне обрадовался.

Ощупав голову, я с облегчением убедился, что все осталось по-прежнему, и ничего нового на моем затылке пока не появилось.

Головная боль не проходила, но я решил не вставать с кровати. Наверняка, как только они заметят, что я поднялся, процедуры по установке коммуникатора не заставят себя долго ждать.

«У меня остался день, может быть, два. А затем… У них появится вместо Тима Вольского безопасный овощ. Что делать?».

Я изо всех сил сосредоточился на мысленном поиске тех, кто мог бы меня услышать - в ответ снова уловил лишь звенящую тишину. Я не сомневался в том, что изолятор, созданный для целей ментальной полиции, скорее всего, экранирует любые мои мысленные посылы.

«Эмоции. Мне нужны эмоции! Без них ничего не сработает» - я попытался использовать свой привычный «трюк» с горлом и даже слегка сжал его пальцами, пытаясь имитировать удушение. Затем вообразил Венеру, начал думать о том, как сильно она нуждается в моей помощи, что именно я виноват в ее сегодняшнем состоянии. Однако все было бесполезно: я оставался холоден, как снег на полях зимнего Рондо.

«Видимо, действие лекарства! – решил я. – Какое-то сильное успокоительное или что-нибудь подобное. Плюс эти стены, которые ничего не пропускают. Ни одной мысли».

И вот тогда я сдался. Лежать и ни о чем не думать было приятно. «Возможно, ничего и не случится, - неторопливо размышлял я, и такие мысли тоже приносили приятное успокоение. – Кто знает: может, способности к телепатии ничего не значат? Установят коммуникатор, и я смогу жить себе поживать на материке – как все…».

Какая-то отдаленная часть сознания подсказывала мне, что тут что-то не так, будто я забыл о чем-то важном, но спокойствие, теплой волной распространявшееся по всему телу, настойчиво свидетельствовало об обратном. «Всё хорошо. Всё будет замечательно. Всё очень хорошо…».

Откуда-то сверху я увидел родительский дом. Синяя крыша, и темный женский силуэт в окошке на втором этаже. Около входа стоит отец, а рядом с ним – Кейс. Они все смотрят на меня. В их глазах нет упрека, только сожаление. А затем Кейс принялся лаять – гулко, размеренно, как часы на башне в Центральном городе, - так, как он иногда лаял на Луну, которая в Рондо в некоторые ночи была столь полной и такой близкой, что на ней становились видны крупные кратеры и горы.

«Перестань, Кейс! – просил его я. – Ну, перестань же лаять! Не могу я этого слышать, ты же знаешь…».

Тут появилась поляна, усыпанная изумрудно-зелеными листьями еще не поспевшей земляники. Около сухого дерева сидела фигура мальчика, на голову которого вот-вот должен свалиться большой паук…

«Есть отклик!» – я вздрогнул, как от удара электрической дубинки охранников Красной Долины. Чей-то тонкий, едва уловимый сигнал ощущался в моей голове. Чье-то ментальное присутствие, похожее на нить паутины.

На языке - металлический привкус, лба касается полупрозрачная лапка.

«Ты знаешь, где я нахожусь?» - я задал ему этот вопрос словесно, а ответ получил «картинкой». В голове появилась гигантская карта со светящимися точками и зигзагами линий. По всей видимости, эта была та же общедоступная карта, которую, по словам Небжовски, использовали и автономные кары. Одна из точек сияла ярче остальных. Значит, я нахожусь именно тут. «Через сколько ты сможешь добраться до меня?». В ответ – снова картинка: циферблат электронных часов, на них - цифра «4».

«Отправляйся немедленно!».

Едва уловимая паутинка связи оборвалась. Я сел на кровати, свесив ноги и уставившись в пустоту. Неужели я действительно смог установить связь, или мой мозг от отчаяния начинает придумывать спасительные фантазии?

Прошло минут десять, и дверь изолятора исчезла в соседней стене. Вошел Небжовски, а за ним – знакомая мне черноволосая женщина – обладательница высокого детского голоса. Дверь закрылась, и мы остались в камере втроем.

- Сегодня мы установим тебе все вспомогательные элементы – микроэлектроды с датчиками. Сам коммуникатор – завтра. Полина сделает все аккуратно, если ты, конечно, не будешь нам мешать. В этом случае придется позвать биоидов.

Я попросил время, чтобы привести себя в порядок. В углу изолятора располагался небольшой умывальник и отгороженная от остальной комнаты небольшая кабинка биотуалета.

Выйдя оттуда, я увидел, что посередине комнаты развернута плавающая на магнитной подушке кушетка. В ее изголовье угрожающе нависло сложное переплетение проводов с крепежами для головы.

– Знаешь, Стас, – сказал я, устраиваясь поудобнее на кушетке. – Я жалею, что ты спас меня из центральной тюрьмы. Лучше бы ты меня там и оставил.

– Тогда у меня были совершенно другие поручения, – спокойно ответил Небжовски. Полина во время нашего разговора закрепляла на моей голове крепежи, действуя мягко, как кошка.

- Не сомневаюсь, - ответил я. – Ведь биоиды всегда очень исполнительны.

Небжовски стоял возле кушетки, скрестив руки на груди. Очки его блестели от дополнительного света, исходящего от оборудования, парящего в воздухе.

- Ты когда-нибудь все равно бы об этом узнал, - он кивнул черноволосой женщине, и та скрылась за моим затылком. – Впрочем, сейчас не время говорить обо мне. Давай сначала разберемся с тобой.

Раздался негромкий звук – Полина запустила в действие какой-то процесс. Я ощутил щекотание на поверхности моего лишенного волос черепа. Малоприятный зуд проник в просверленные в голове микроотверстия. Затем свет в моих глазах сменился на тьму.

Глава 7. Вслед за пауком

Голова страшно болела. На затылке рука нащупала четыре припухлости, покрытые чем-то мягким.

«Нет, это, слава Богу, еще не коммуникатор. Его поставят завтра. Но, может, завтра уже наступило?».

Приглушенный свет изолятора окрасил комнату в серо-сумрачные тона. Я повернулся на бок, и от этого боль в черепе резко усилилась. Стон вырвался непроизвольно, но я прикрыл рот рукой и решил, что сделаю все, чтобы не застонать снова. Тут на мысленном экране возникло четкое изображение: подробная карта какого-то здания. На ней отдельным цветом были высвечены тонкие тоннели, которые, как кровеносные сосуды, пронизывали все изображенное пространство.

«Ты далеко? Укажи свое место на карте!». На ментальном экране замигала зеленоватая точка. Через мгновение появилась еще одна – красная. Точки почти совпадали. Я понял, что робот-уборщик перемещается не по коридорам здания, а по другим каналам – скорее всего, воздуховодам. Однако сколько я ни осматривал свою камеру, я не находил никаких признаков вентиляционных отверстий. Прошло еще минут десять, и что-то зашуршало. В последний раз я слышал такие звуки в одном из сараев в Рондо, где хранились наши зерновые запасы. Мыши там не переводились, несмотря на все героические усилия отца.

Как ни странно, звук шел не сверху, откуда я ожидал его услышать, а в том углу, где располагался рукомойник. «Ты сможешь проделать отверстие в стене?». Ответа-картинки не последовало, зато раздался едва слышный хлопок и запахло жженной металлической стружкой. Я сразу же вспомнил, что так же расправлялся с засовами Небжовски, когда мы с ним убегали из центральной тюрьмы.

«Скоро меня будут считать профи по побегам!» - подумал я и даже не улыбнулся. Я быстро поднялся с кровати и тут только обнаружил, что полностью раздет. После вчерашней операции меня уложили спать нагишом. Чертыхнувшись, я огляделся в поисках одежды и заметил кушетку, висевшую в воздухе у противоположной стены. «Они ее не убрали из камеры. Вероятно, рассчитывали приступить к установке коммуникатора, как только я проснусь. Не выйдет!». Подбежав к парящему в воздухе оборудованию, я нашел аккуратно сложенный белый халат, лежавший в изголовье кушетки. Засунув руки в его рукава, я завязал пояс сзади и кинулся к рукомойнику. Зеленоватое мерцание брюшка металлической «божьей коровки» сливалось с приглушенным освещением изолятора.

Тут только я озаботился главным вопросом: пролезет ли человек там, где смог пробраться уборщик? В ответ – картинка с изображением человеческого тела и цифровыми значениями размеров тоннеля. По расчетам робота – должно всё получится.

Уборщик оттолкнулся многочисленными ножками от пола и исчез в проделанной им дыре. Я, встав на колени, просунул вслед за ним голову и, энергично работая руками и ногами, полез вслед за ним. Сначала тоннель пошел резко вверх. Упершись всеми четырьмя конечностями, я принялся карабкаться. Дело продвигалось очень медленно. На четыре-пять метров такого пути пришлось потратить около двадцати минут. Вероятно, уловив мое сумрачное настроение, уборщик послал мне картинку: воздуховод, переходящий в горизонтальную плоскость.

Я с удвоенной силой принялся ползти за мерцающим напарником. И действительно: метров через десять направление тоннеля изменилось, и вскоре я полз уже по горизонтальной поверхности. Также мне показалось, что поменялся и диаметр прохода: он стал шире.

Впрочем, минут через пятнадцать мой оптимизм поубавился. Робот резко свернул направо, хотя широкий и более удобный проход располагался по прямой. Последовав за ним, я почувствовал, что тоннель становится все уже. Наконец, мы добрались до участка, где я едва смог протиснуть плечи. Сделав еще несколько рывков вперед с помощью локтей, я ощутил, что не могу двинуться дальше, зажатый стенами узкого воздуховода, который уходил куда-то вниз по наклонной.

Попытавшись двинуться назад, я понял, что безнадежно застрял. Светящееся брюшко уборщика продолжало удаляться от меня, буквально за несколько секунд превратившись в зеленоватую точку. Я мысленно закричал ему вслед. Он не остановился, и спустя несколько секунд кромешная тьма опустилась на меня со всех сторон. Ментальная связь с роботом не утратилась, но он не возвращался и не отвечал мне.

Я опустил голову на холодный пол тоннеля и застонал. Еще раз попробовав протащить тело вперед, я понял, что застрял бесповоротно.

«Вот так. Не думал-не гадал, что суждено мне умереть, как крысе…». Снова я увидел родной дом с синей крышей, и маму, стоящую у окна. В Рондо светит яркое солнце. Быстрое течение Белой реки уносит в сторону Южного маленькие кораблики, которые мы с Фрезерами обожали мастерить в детстве. Вот моя рука погружается в прохладную воду, чтобы поставить вниз кормой завалившееся на бок суденышко, сделанное из коры и бумаги…

Прямо перед моими глазами находилось светящееся тельце уборщика. В его лапках находилось что-то темное и продолговатое. Я протянул руку и нащупал конец тонкого волокнистого провода. В голове возникла картинка: провод наматывается на ладонь. Я, не раздумывая, выполнил указание металлического паука, и он, засеменив ножками, умчался вперед. Не успел я, как следует, зажать ладонь с накрученными на ней волокнами, как конец провода рванулся с такой силой, что я услышал хруст собственного позвоночника.

Адская боль пронзила руку, в которую глубоко врезался провод, и я вскрикнул. Уборщик вернулся и принялся ощупывать меня лапками с боков. На этот раз никакого омерзения к насекомым и им подобным я не испытывал: наоборот, молился о том, чтобы металлический паук не оставил меня.

Раздался знакомый мне хлопок, запахло гарью и плечам стало свободнее. Паук убежал, и я приготовился к рывку. Провод дернулся, и тело, как бутылочная пробка, проскочило вперед на несколько метров. Дальше тоннель расширился, и я снова заработал ногами и локтями. Изрезанные волокнами ладони горели так, что я кусал губы в кровь, чтобы не закричать.

В некоторых местах проход расширялся настолько, что можно было не ползти, а идти – правда, согнувшись почти пополам.

Примерно через полчаса в голове возникла картина тоннеля, обрывающегося на высоте нескольких сот метров над землей. Судя по карте, мы должны были оказаться на этом месте через несколько минут. «И как же мы…» – я не договорил свой вопрос, так как на ментальном экране возник образ продолговатого кара с затемненными окнами. Обрадованный, я последовал за роботом.

Проход закончился большой металлической решеткой круглой формы. За ней находились лопасти гигантского вентилятора, которые чуть подрагивали, но не вращались. Ножки робота просочились сквозь мелкое «сито» решетки и опять последовал небольшой взрыв. Дыра диаметром в полтора метра оказалась вполне достаточной для нас обоих. Я пролез туда, стараясь не зацепить свой почерневший от грязи халат за обугленные прутья решетки. За подрагивающими лопастями вентилятора находилась небольшая площадка, упирающаяся в еще одну круглую решетку. Сквозь нее белело предрассветное небо. Как только мы протиснулись сквозь лопасти огромных вентиляторов, тельце уборщика засветилось, и лопасти начали медленно вращаться. Значит, причина их остановки – все тот же паук. Мое уважение к маленькой «божье коровке» росло с каждой минутой.

На небольшой площадке между внешней решеткой и вентиляторами дул пронизывающий ледяной ветер. Тонкий белый халат, накинутый поверх обнаженного тела, – плохая защита от холода, и в считанные секунды я закоченел.

«Где же кар?» – спросил я моего маленького спутника, когда он проделал во внешней решетке еще одну дыру. Уборщик повернулся в мою сторону и слегка пошевелил полупрозрачными лапками. Я повторил свой вопрос и в ответ получил «картинку»: мужчина в белом халате смотрит на дырку возле решетки, рядом с которой парит продолговатая тень летающей «телеги».

До меня начало доходить, чего ждал от меня уборщик. Зубы мои стучали от холода, пока я пытался настроить свое внимание.

«Ну, вспоминай! Вспоминай! Кар. Кресло водителя. Черт! Да как же я смогу настроиться, если я даже приблизительно не представляю, как выглядит его ментальный… «поводок»?». Слово «поводок» напомнило мне о Кейсе, и я чуть улыбнулся.

Становилось все холоднее. Лапки «божьей коровки» опустились: робот терпеливо ждал, пока я сделаю свою часть работы – здесь он помочь мне был не в силах. Я закрыл глаза и снова попытался вспомнить все свои поездки на карах материка. Несколько раз с Небжовски, затем с Тернером. Один раз – с Томом Бостом. Воспоминание об этой последней поездке почему-то отозвались в моем разуме знакомым тянущим ощущением. Я начал осматривать в своем воображении пустое водительское кресло автономного кара. Это не может быть слишком сложным – не сложнее, чем управлять уборщиком.

Что вызвало отклик с «божьей коровкой»? Я захотел ударить уборщика? Нет! Отогнать от себя? Опять – промах. Холод перестал беспокоить меня, и я понял, что в этом-то и состоит опасность – ледяной ветер погружал меня в сон, от которого я уже никогда не проснусь….

«Как же вызвать эту проклятую штуковину? Как?». Я вспомнил свое удивление от того, что водительское кресло в автономном каре пустует. А потом неожиданно увидел себя сидящим за рулем комбайна.

Какой же это был великий день! Вся прелесть заключалась в том, что отец стоял снаружи, а я – один в кабине комбайна! – проехался из одного конца поля в другой. Затем папа залез ко мне и помог ссыпать накопившееся зерно в услужливо подлетевшую к нам сельхозплатформу.

«Руки! Руки держи правильно на штурвале!» – весело покрикивал на меня отец. Он любил выдумывать диковинные слова: вместо «сарая» – «гараж», руль неизменно именовал «штурвалом».

«Педаль мягче, мягче отпускай, что ты ее бросаешь, как будто это раскаленная сковородка! Вот так! Отлично, сынок! Мягко отпускаешь сцепление и поддаешь газку!». Я улыбался воспоминаниям, облизывал языком застывшие, потрескавшиеся губы, пытаясь избавиться от неприятного металлического вкуса во рту. Когда моей руки коснулась легкая паутинка одной из конечностей паука, я уже не дрожал, так как почти не чувствовал ни рук, ни ног. Разлепив глаза, я увидел бьющий сквозь решетку утренний свет. За ней маячила продолговатая тень.

Уборщик первый нырнул через дыру в прижавшуюся вплотную к решетке открытую дверь кара. Я заковылял за ним и буквально вбросил одеревеневшее тело на мягкое сиденье машины.

«Отопление. Тепло. Включить…» – бормотал я, трясясь, как в лихорадке. Дверь кара бесшумно захлопнулась, и машина мягко набрала скорость. В салоне за несколько минут стало жарко. Я, скрючившись на сиденье, лежал в полудреме.

«Куда же мы едем? Надо бы сказать, куда нам ехать!» – в голове возникла светящаяся карта той части материка, где мы сейчас находились. Ее четкость совсем не соответствовала тому хаосу, что царствовал сейчас в моей голове.

«Подальше. На самую окраину. Подальше отсюда…». На карте замигала одна из самых дальних точек высветившейся карты. Я дал согласие и забылся сном.

Глава 8. «Оставайтесь на месте, Вольский!»

Сквозь затемненные окна кара виднелась городская улица, освещенная приятным и ровным светом ночных фонарей. Первое, что я почувствовал, проснувшись – первобытное чувство острого голода.

Паук лежал на переднем сиденье рядом с пустым водительским креслом и, судя по распластанному, чуть светящемуся продолговатому телу, отдыхал от трудов праведных.

«Где мы?» - спросил я. Тельце уборщика засветилось немного сильнее и на ментальном экране возникла карта очередного участка материка. Показанное ни о чем мне не говорило: мы припарковались возле какого-то небоскреба на одной из многочисленных улиц бесконечного города – вот что я знал наверняка. Правда, радовало то, что наша стоянка находилась очень далеко от здания, где располагался изолятор ментальной полиции. Робот тут же уточнил – в 644 километрах юго-юго-западнее.

Я спросил его о еде, точнее – о том, как можно ее раздобыть. Неплохо было бы достать и одежду.

«Не забудь, что нас разыскивают они!» - я переслал ему образы биоидов в черных костюмах и лицо Небжовски. Уборщик ответил мне такой зарисовкой: огромный склад еды, скользящее тельце уборщика, в его лапках – пакеты. Затем появляются несколько похожих на него роботов, только покрупнее – они явно преследуют моего паука. А потом – темнота. И – одиночество.

«Нет. Так не пойдет. Воровать не будем – нас действительно могут задержать!» - я задумчиво поглядел на светящиеся панели управления кара.

«Послушай! А ведь эта машина также может быть объявлена в розыск – за карами как-то следят? Есть у них какая-то регистрация? Так?»

Уборщик протранслировал мне ментальную проекцию продолговатого кара в разрезе. Снизу вспыхивала и потухала точка – вероятно, следящее устройство.

«Ты сможешь отключить его?». Уборщик поднял кверху часть лапок и пододвинулся к выходу. Я скомандовал кару открыть дверь, и паук выскользнул наружу. Он не появлялся минут десять. Затем зеленоватое тельце снова скользнуло на сиденье. На показанной им проекции кара светящаяся точка потухла.

«Что же делать?» - я понимал, что без дополнительной помощи не смогу сориентироваться на материке и рано или поздно снова попаду в изолятор. Лица моих знакомых и друзей замелькали в памяти как на экране медиатеки. Ассоциация с медиатекой вызвала воспоминание о Пенелопе и зеленом доме.

«Большов! Ведь я ни разу, будучи на материке, не вспомнил о Федоре Павловиче! Они говорили, что его выслали сюда. Но кто – они? Пенелопа и… Небжовски». Из этих двоих теперь никто не вызывал во мне доверия.

«Ты можешь найти человека по его лицу? Есть ли вообще на материке какая-то информационная база его жителей?».

В моей голове замелькали тысячи фотографий. «Стоп! Стоп! Вот кто мне нужен!» – я попытался поотчетливей представить лицо Большова. Шли секунды, затем минуты. Наконец, снова появились сотни фотографий. Я начал всматриваться в них и понял, что робот выбрал для меня лица, так или иначе схожие с искомым изображением.

Я потратил час, прежде чем наткнулся на фотографию Большова. Судя по информационной базе, в настоящее время он проживал в двухстах километрах от нашей парковки. На нашем каре – это всего полчаса пути.

***

Как и следовало ожидать, Федор Павлович жил в одном из разноцветных небоскребов. Кар припарковался на ближайшей от входа в здание стоянке.

«Если я пойду туда в грязном халате на босу ногу, меня сразу задержат…».

Я спросил робота, может ли он незамеченным пробраться до квартиры Большова. Уборщик не отвечал почти минуту, затем последовала картинка: паук забирается в небоскреб, на него наводятся продолговатые камеры слежения (Венера вскользь упоминала мне об их назначении), затем появляются мужчины в черных костюмах.

«Ты можешь объяснить им, что послан с поручением? Они должны пропустить тебя!». На мысленном экране – мужчина и улыбающаяся женщина. Он – в черном костюме, она одета как консьержка, которую я видел в доме Венеры. Они направляются в сторону квартиры и дверь гостеприимно распахивается. «Кадр» меняется: мягкий ковер и скользящая над ним «божья коровка».

Значит, уборщик обычно не посылается с поручениями. Он предназначен для того, чтобы чистить ковры и сметать пыль. Для поручений существуют биоиды.

В желудке мучительно заурчало. Голова, изрезанные проводом ладони, коленки, локти – все ныло и болело. Я был готов выпрыгнуть из кара и наудалую промчаться мимо оцепеневшей консьержки. Одна незадача: квартира Большова – на 71 этаже, пешком не доберешься…

«Ну, так у тебя есть хоть какие-нибудь варианты?». Ножки паука задрожали и бессильно повисли. Я приоткрыл дверь кара и взглянул вверх: от высоты здешних зданий кружилась голова, а стены из торна выглядели гладкими, как стекло.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза: «Из тюрьмы выбрался, а тут – хоть помирай! Можно подлететь на каре с внешней стороны, предварительно выяснив, где именно расположена Большовская квартира. Затем уборщик взорвет окно…». В ответ – печальный образ окруживших нас каров с биоидами, одетыми в черные строгие костюмы.

«Черт! Так что же делать?» - паук, уловив мое раздражение, подогнул под себя все полупрозрачные ножки и ничего не ответил. Мы посидели так еще минут пять, затем возникла картинка: открываются двери небоскреба, оттуда выходит улыбающаяся женщина с одеждой в руках и подходит к нашему кару…

«Как? Как это сделать?». Тельце робота потускнело, и он не ответил. Я снова закрыл глаза и попытался ментально нащупать биоидов, находящихся на первом этаже небоскреба. Появился слабый металлический привкус на языке, переродившийся в горечь. Неожиданно я ощутил удар – так, словно кто-то с силой захлопнул дверь перед самым моим носом. Вздрогнув, я открыл глаза.

«Не получается! У них какая-то… защита?». Уборщик перебирал лапками и ничего не отвечал. Я вздохнул и стал скользить глазами по внутреннему пространству кара. «Здесь есть зеркало?» - мне пришло в голову, что я до сих пор не видел, как выгляжу после того, как надо мной потрудились Небжовски и его помощники.

Робот снова не ответил, и я перенастроился на электронный мозг кара. Верхняя панель щелкнула, выдвинулся небольшой столик с умывальными принадлежностями и зеркалом.

«Отлично!» - я склонился над отражающей поверхностью и отшатнулся. Из зеркала на меня пялилась лысая голова человека с ввалившимися скулами, желтой кожей и синяками под глазами. Я попытался увидеть свой затылок, но четыре отверстия, заклеенных чем-то мягким, рассмотреть не удалось.

«А что если «пощупать» самого Большова?» - эта мысль пришла мне в голову, пока я чистил зубы и брился, воспользовавшись удобствами кара. Я тут же закрыл глаза и представил себе седовласую голову Федора Павловича. Я вообразил его в большой комнате зеленого дома и четко ощутил запах его табака и книжной пыли.

«Силы небесные! – раздался в моей голове встревоженный голос Большова. - Да перестаньте же орать! Вы меня с ума сведете. Кто это?». Я мгновенно похолодел, вспомнив о случившемся с Венерой. Глубоко дыша, я как можно спокойнее передал Большову свой образ – естественно, с прежней шевелюрой.

Через двадцать минут Федор Павлович подошел к нашему кару в сопровождении биоида – мужчины в сером свитере и брюках. Они принесли мне одежду и обувь, я переоделся прямо в каре, и мы поднялись на 71 этаж. Пауку я велел оставаться в машине и следить за всеми, кто входит в небоскреб: в первую очередь меня интересовали биоиды в черном и Небжовски.

***

Федор Павлович искренне и совершенно по-детски обрадовался нашей встрече. «Как я переживал, Тим, когда нас с Натальей выкинули из Красной Долины! Ведь я знал, что они тебя просто так в покое не оставят…».

За едой, которую я уничтожал со страшной скоростью – домашний биоид Большова едва поспевал за моим аппетитом – я в подробностях описал гостеприимному хозяину свои злоключения. Иногда для ускорения процесса я переключался на мысленное общение, но Федор Павлович тут же протестующе поднимал руку:

- Тим, за годы, проведенные в Красной Долине, я совсем разучился пользоваться этими штуковинами! Торчал у меня прибор в волосах – и Бог бы с ним. Не думал, что снова придется его эксплуатировать. А Наталье (дочку-то мою помнишь?) – ей здесь впервые коммуникатор нацепили – так она просто летает! Материк ей по душе пришелся, что и говорить!

Сначала я пропустил замечание Большова про коммуникаторы, «торчащие в волосах», мимо ушей, но потом осознал всю его важность.

- Да, Тим, тебе не позавидуешь: и в Долине тебя до сих пор наверняка поджидают охранники, и здесь умудрился до тюрьмы докатиться! – он улыбнулся и легким движением провел рукой по моей лысой голове, но потом задумался и помрачнел. – Ментальная полиция не успокоится, пока не найдет тебя. Еще - Небжовски… Небжовски – это… серьезно, Тим. Я ведь всю эту проклятую кухню изнутри знаю. Меня по старости в покое оставили, а так – всю жизнь я на них трудился – и в Долине, и здесь.

- На правительство?

- Ох, Тим, тут всё сложнее и запутаннее. Сам черт ногу сломит. Понимаешь, на Земле осталось не так много мест, столь же красивых и не тронутых, как Красная Долина. Точнее – их совсем не осталось. Когда я переселился туда с женой, с меня взяли подписку – ну, понимаешь, снабжать их кое-какой информацией. То да сё. Но дело не в этом. Главное в том, что сейчас ситуация полностью изменилась: уж больно лакомым кусочком оказалась твоя родина, Тимофей Вольский. Нашлись заинтересованные люди или, как их там сейчас называют, - кураторы территорий. Внесли кое-какие изменения в основные законы и – вуоля! – неприкосновенная ранее земля, где имели право селиться лишь пострадавшие и их родственники, - полностью изменила свой статус.

Федор Павлович тяжело вздохнул и развернулся к стене. Та отодвинулась, открыв большой экран.

- Я, как вернулся сюда, поспрашивал старых знакомых, порылся кое в каких источниках – и, честно говоря, ужаснулся, Тим. Вот смотри, - на экране появилась масштабная разноцветная карта. – Тут собственно поверхность всей планеты отображена. Вот этот кусочек, - он ткнул в одно из мест карты, где находился большой остров, окруженный со всех сторон синевой воды, - и есть Красная Долина. Фактически это единственное место на Земле, где сохранились многие уникальные растения, животные. Да что говорить – там реки живые текут! Это ли не чудо? Для пресыщенных городских жителей, поверь мне, только побывать там – уже невиданное и захватывающее дух развлечение. А тут – как нарочно – ученые начали утверждать, что коммуникаторы стали совсем безопасными. Пострадавших больше никогда не будет! Ну, и – объяснять дальше, Тимофей?

Мы помолчали. Я попросил биоида налить еще чашку чая.

- Вот видишь, - старик кивнул вслед ушедшему роботу. – Это все Наталья: «Мол, папа, уже возраст, я за тобой не смогу все время присматривать». Вот теперь без него - ни шагу. Да и все здесь без них ни шагу. Говорят, даже в правительстве сидят! – последнюю фразу Большов произнес уже шепотом, многозначительно указывая глазами на вошедшего биоида. Когда робот снова вышел, я спросил:

- В правительстве – такие, как Небжовски?

- Да, Тим. Стас как раз из этих – новое поколение. Сам-то я в этом мало смыслю, Наталья тебе бы лучше растолковала. Короче, когда биоиды создают других биоидов – тут еще ладно, Бог с ними. Но вот когда они начинают создавать себе программы, давать самим себе «поручения» - так это, кажется, называется? В общем, совершенствоваться на уровне программ, эволюционировать на уровне своих электронных мозгов – вот тут уже хуже, Тим. Намного хуже. Но я плохо знаю подробности – отошел от дел, как говорится.

Затем я рассказал ему о гипотезе Тернера.

- Гм-м, - протянул Большов и погладил седую бороду левой рукой. – Даже не знаю, Тимофей. Звучит, мягко говоря, странно. Постой, ты хочешь сказать, что им так и не удалось установить тебе коммуникатор?

Он посмотрел на мой затылок и покачал головой.

- Ну, вообще, коммуникаторы у пострадавших никогда не снимают. Ты разве не знал?

Я расширил глаза от удивления.

- Тут причина простая: мозг настолько привыкает к прибору, что его удаление неизбежно влечет за собой смерть. Ну, по крайней мере так считается вот уже несколько столетий.

- Значит, у мамы и сейчас установлен коммуникатор? И всегда был? – я медленно переваривал эту новость и никак не мог ее полностью принять.

– Конечно же! Приборов нет только у тех, кто родился в самой Красной Долине. Кто попал туда с материка – тут уж понятно...

– Как? И у отца тоже? – я закрыл глаза руками.

– Ну, Тим, извиняюсь… Я просто не в курсе, что ты не знал этого! Тут арифметика простая: во всей Долине сейчас всего около 50-60 тысяч жителей. Процентов семьдесят из них – бывшие жители материка. Пострадавшие и их родственники. Остальные – это те, кто родился в Долине. Иными словами, людей без коммуникаторов на всей нашей планете тысяч пятнадцать - не больше. И все они – коренные жители Долины.

Я кивнул и подошел к окну, из которого открывалась потрясающая картина бесконечного города. Уже начинало вечереть.

– Федор Павлович, у меня сейчас только одна цель – спасти Венеру. Я уверен, что с помощью доктора Тернера смогу вернуть ее в прежнее состояние. А если удастся спасти Венеру – мы найдем способ реабилитировать и других пострадавших!

Большов пожал плечами и снова погладил бороду.

- Конечно, ваша гипотеза насчет телепатических способностей – мягко говоря, не без изъяна. Повторюсь, что многие видные коммуникатологи уверяют, что снятие прибора влечет за собой гибель мозга. Но если Тернер другого мнения… Может быть, стоит и попробовать. Все-таки он – один из ведущих ученых материка.

Я повернулся от окна к креслу Большова. Только тут я заметил стоящего в дверях комнаты домашнего биоида Федора Павловича. Мужчина как-то виновато оправил свой серенький свитер и, глядя на меня, произнес:

- Оставайтесь, пожалуйста, на месте, Вольский! Скоро приедет ментальная полиция, мне поручено задержать вас.

Большов пару секунд непонимающе смотрел на своего биоида, а потом всплеснул руками.

- Вот так фокусы! Иди-ка, любезный, в свою комнату! Ментальная полиция – поди ж ты выдумал чего! – старик поднялся и, угрожающе выставив вперед худую руку, пошел на робота. Биоид попятился назад.

- Нет, Тим, ты видишь, что творится? Я говорил Наталье, что обойдусь без этой железяки! А он тут еще распоряжается! Мои гости - это святое, слышишь?! – старик задохнулся от возмущения и с размаху захлопнул дверь комнаты перед носом биоида.

- Мне приказано, Федор Павлович! – раздался виноватый голос робота из-за двери. – Что я могу поделать?

- Кем приказано, черт тебя дери?! Разве ты не мой биоид? Разве…

- Прямое поручение правительства и ментальной полиции. Все биоиды должны подчиняться…

- А-а! Да ну его! – Большов раздраженно и по-стариковски махнул рукой в сторону закрытой двери. – Тим, тебе придется уехать. Этот болван просто так говорить не будет: они точно едут сюда. Меня они не тронут, а вот тебе не поздоровится. Мы с тобой еще свяжемся и побеседуем.

Я обеспокоенно посмотрел на дверь.

- Разве он не попытается остановить меня?

- Я ему остановлю! – старик потряс в воздухе маленьким худым кулаком. – Я Наталье четко сказал, что хочу иногда побыть в одиночестве – особенность у меня такая. Так что он у меня отключается на раз-два! Дай только Бог памяти…

Большов решительно открыл дверь, за которой стоял мужчина в свитере.

- Так, любезный, слушай внимательно! – старик наклонился к биоиду и четко произнес какую-то бессмысленную последовательность цифр и слогов. Глаза робота остекленели, и он застыл в полной неподвижности.

- Ну, вот и славно! - Федор Павлович радостно погладил белую бороду и пошел провожать меня. – Я уж тебя, Тим, до выхода из небоскреба доведу, а то эти жестянки совсем распоясались.

Я осторожно обошел статую в сером свитере и попытался, было, отговорить Большова: до первого этажа, мол, провожать не надо, – однако старик даже слушать меня не захотел. Мы благополучно миновали стоящую за своей стойкой консьержку (она внимательно смотрела на нас, но также не двигалась с места) и дошли до моего кара.

- Тим, насчет Венеры, – а ты, верно, и думать больше ни о чем не можешь, – сильно не переживай. В первую очередь тебе Тернера надо найти. Без него к ее коммуникатору не смей прикасаться, слышишь? Погубишь девчонку!

Я кивнул и сел на заднее сиденье кара. Машина поднялась в воздух, и мы помчались прочь от опасного места.

Глава 9. Операция

Связаться с доктором труда не составило. Он откликнулся после первого же моего прикосновения к его сознанию.

«Ваш побег, Тим, взбудоражил половину материка! Вы до сих пор не найдены только потому, что не пользуетесь коммуникатором», – сообщил Тернер. Я почувствовал, что доктор улыбается.

«Вы поможете мне, Томас? У меня здесь никого, кроме вас, не осталось. Я верю в то, что мы сможем восстановить Венеру. И, возможно, вашего сына! – я послал ему образ рыжеволосого подростка, который однажды «поймал» в его голове.

Я ощутил, как доктор вздрогнул и – связь между нами прервалась…

Не успел я проклясть свои способности и себя до седьмого колена, как услышал взволнованный голос Тернера:

«Не поступайте так больше, Тим! Откуда вы знаете, как выглядит мой сын?». Я ответил ему и спросил в свою очередь: «Он жив?».

Доктор помедлил с ответом и наконец произнес:

«Боби в Красной Долине. Вместе с матерью».

Я помолчал, так как понимал, как тяжело далось ему это признание.

«Я не мог кинуть всё – клинику, пациентов и полететь с семьей в Долину…» - «Нет нужды оправдываться, доктор. Лучше скажите: вы знаете, где находится Венера?» - «Да, она сейчас в одном из филиалов нашей клиники» - «Скажите, вы сами верите в свою же гипотезу – про то, что коммуникаторы наносят вред именно тем, кто обладает способностями? Даром, подобным моему?».

Тернер колебался с ответом, так как прекрасно знал, что я предложу далее.

«В гипотезы, Вольский, не верят. Их проверяют и доказывают!» - доктор сказал эту фразу так просто и искренне, что мне захотелось обнять его.

«Вы поможете мне восстановить разум моей Венеры, доктор? Я люблю ее, понимаете? Вы понимаете, каково сознавать, что я – причина ее «чокнутости»?

«Тим, ну, что вы, ей-Богу! - я отчетливо представил себе, как доктор поморщился. – Я же говорил вам: вашей вины тут нет…» - «Вы поможете? Если вы восстановите Венеру, я клянусь, что сделаю всё, слышите - всё, чтобы вернуть вам Боби!».

Тернер замолчал. Я испугался, что связь снова прервалась, но затем уловил, что по щекам текут слезы. По его щекам.

Мы договорились с ним, что встретимся в филиале клиники на следующий день в 10 утра. Я припарковал на ночь свой кар на одной из улиц – место было достаточно тихое и безопасное. Паук получил установку разбудить меня при малейшей опасности. После мы распластались каждый на своем сиденье, и я забылся сном.

***

Ненавижу это чувство – просыпаться с тревожным ощущением того, что случилась какая-то беда. С вами бывало такое? Если нет – то считайте себя счастливым человеком.

Дверь кара была совсем немного приоткрыта, а на переднем сиденье – пусто. И в голове, в том месте, в котором связь с уборщиком стала привычной, - абсолютная тишина.

На душе – сквернее скверного. Я успел привязаться к мерцающей «божьей коровке» и нашему с ним обмену мыслями-картинками. Прождав полтора часа, я велел кару лететь к филиалу клиники. Его точные координаты мне вчера назвал Тернер. Я попытался еще несколько раз связаться с роботом, но бесполезно.

«Может, он вернулся в квартиру Боби? Но тогда почему я совсем его не чувствую?» - времени на раздумье не было: через несколько минут кар припарковался на площадке возле филиала.

«Жду вас на четвертом этаже. На входе представьтесь как доктор Ребов и скажите, что я жду вас», - предварил мои вопросы Томас. Сложностей на первом этаже не возникло, и я поднялся на четвертый.

- Проходите! - Тернер впустил меня в кабинет и закрыл дверь. Его белый халат напомнил мне о неприятных минутах, проведенных в воздуховоде изолятора ментальной полиции.

- Я могу увидеть Венеру?

- Пока нет. Посидите здесь, в этом кабинете, – вас здесь никто не обнаружит и не побеспокоит. У нас сегодня, как назло, правительственная комиссия – министерство активизировалось. Думаю, это на пару часов. Потом всё успокоится, и мы попробуем произвести операцию. Я надеюсь, вы крови не боитесь? Ассистентом будете именно вы, биоидов клиники привлекать нельзя: они сразу же сообщат обо всем Небжовски. Четкая директива правительства, знаете ли…

Я согласился подождать, и он ушел, попросив закрыть за ним дверь на замок. Я прошелся по кабинету, посмотрел в окно на обширный двор клиники и попробовал еще раз связаться с роботом-уборщиком. Паук не отзывался.

Часы тянулись томительно долго. Начав клевать носом, я сел за стол, над которым висел тонкий экран прямоугольной формы. О компьютерах я много раз слышал. В общем-то, на материке они встречались часто, но я ни разу не пользовался подобной штуковиной. На пустом темном экране усыпляюще мигал курсор. Я ткнул в монитор указательным пальцем, но ничего не произошло. Положив подбородок на кулаки, поставленные один на другой, я представил себе лицо Венеры. Совсем немного – и я снова увижу ее! Неужели она опять умеет только молчать? Неужели мы не сможем вернуть ее хотя бы на предыдущую ступень?

Мне показалось, что я закрыл глаза всего на несколько секунд. В дверь постучали, и я, вздрогнув, подбежал к ней. «Откройте, Тим!» - послышалась мысль доктора. Тернер стремительно вошел. Закрыв дверь, я уставился на него: выглядел доктор не совсем обычно – глаза блестели, щеки раскраснелись. Он был явно взволнован.

- Наконец-то все ушли! – произнес он. – Операционная свободна. Вы сможете точно выполнять, что я буду говорить? Не волнуйтесь, там ничего сложного. Крови точно не боитесь?

Я отрицательно покачал головой. Он достал из шкафа пакет и распечатал его.

– Одевайте халат, перчатки и маску!

Выходя из кабинета, он мимоходом кивнул мне на экран своего компьютера.

– Отлично рисуете, Вольский! У меня так не получается, а я, между прочим, давно этим балуюсь.

Я с недоумением проследил за его взглядом и увидел на экране изображение лица Венеры. Прекрасные глаза девушки смотрели сквозь меня и, казалось, просили о чем-то.

– Ну, пойдемте-пойдемте! У нас мало времени. Нам направо!

Дверь кабинета закрылась с тихим щелчком.

***

Ее глаза напугали меня. Они уже не смотрели, как прежде, вдаль и совсем не светились. Мертвый и пустой взгляд Венеры заставил меня окаменеть на пороге операционной. Ее голова была обрита – так же, как и у меня, но эта перемена пугала меньше всего.

– А вы как думали? – Тернер подтолкнул меня чуть вперед и запер операционную изнутри. – И Штейнера ваш эмоциональный взрыв едва не превратил в бессмысленный овощ. Не зря же за вами гоняется половина полиции материка!

– Доктор, ради Бога!..

Видимо, в этом моем возгласе было столько страдания, что Тернер тут же смягчился.

– Ладно, Тимофей, некогда нюни распускать. Сейчас мы ее уложим на кушетку. Берите ее за руки. Ну, что вы застыли, черт вас дери! Мне нужен ассистент, а не истукан!

Я испуганно подчинился, и мы уложили девушку на кушетку, парящую в воздухе – абсолютную копию той, которая осталась в моей камере в здании изолятора ментальной полиции.

Венера подчинялась нашим физическим прикосновениям совершенно безропотно, как тряпичная кукла. Я стиснул зубы и старался не смотреть в глаза девушке. Тернер подвел сложное переплетение проводов к ее бритому затылку, на котором тускло поблескивала металлическая полоска коммуникатора, и установил крепежи.

– Запомните, Вольский, запомните хорошенько! Я это делаю вовсе не потому, что хочу проверить свою дурацкую гипотезу или… – он запнулся, – Или чтобы вернуть Боби… На операцию я согласился только потому, что уверен: никакого другого выхода для Венеры нет. Вторичные пострадавшие – не жильцы на этом свете. Ее может восстановить только чудо, на которое я и рассчитываю, – доктор разместил кушетку поудобнее и зажег дополнительное освещение.

Операция длилась совсем недолго. Впоследствии я снял коммуникаторы у нескольких десятков людей и ручаюсь, что при определенной сноровке это можно сделать за 15-20 минут. Но тогда, стоя возле Венеры и держа ее безвольную, словно восковую ладонь в своих руках, я погрузился в настоящую вечность…

Когда последний микроэлектрод был извлечен, доктор осторожно положил в специальную емкость полукруглую металлическую полоску, матово блестевшую в свете ламп операционной.

- Коммуникатор? – хрипло спросил я. Вопрос не требовал ответа, но мне тяжело было молчать.

- Дайте еще один тампон! – потребовал Тернер. Когда я опять взглянул на емкость, снятый коммуникатор полностью скрылся в вязкой желтоватой жидкости, которую доктор заранее подготовил.

Томас с минуту изучал данные на небольшом мониторе, закрепленном на кушетке.

- Вроде всё в норме – дыхание, пульс, ЭЭГ, мозговые волны. Теперь она должна поспать.

Он поправил простыню, прикрывавшую тело девушки, и притушил яркий свет, который исходил от оборудования, нависшего над кушеткой.

- Она… восстановилась? – я боялся об этом спрашивать, но не мог сдержаться.

Доктор стянул медицинскую маску с лица и усмехнулся:

- Вот это уже, скорее, по вашей части, Вольский. Я свою работу выполнил. Дальше остается только ждать. Проснется она часов через шесть, но будет ли это прежняя Венера или нет – кто же сейчас сможет это гарантировать?

- Я бы хотел побыть с ней, ухаживать за ней, когда она проснется!

- Да вы с ума сошли! – доктор развел руками. - Как же я смогу скрыть ваше присутствие от остального персонала? Знаете сколько в клинике работает биоидов?

- Я не знаю, не знаю! – я чувствовал себя жутко – так, словно прооперировали меня. Хотелось только одного: быть рядом с Венерой. – Ну, соврите, что я ваш студент-практикант, санитар – ну, придумайте же что-нибудь!

Тернер нервно и коротко рассмеялся.

– Студент-практикант? В академической экспериментальной клинике, куда не всех докторов-то допускают? Не смешите меня, Вольский! – голос доктора стал строг.

– Ну, что же делать? Я должен быть с ней, понимаете! Должен! Она восстановится так во много раз быстрее.

Тернер с сомнением покачал головой.

- Ладно, давайте так, Тимофей. Вы езжайте сейчас в квартиру Боби – там вас точно искать не будут: такой наглости полиция не ожидает, ведь именно там вы в прошлой раз были задержаны. Главное – чтобы вас поменьше видели и слышали. Я обещаю обеспечить ее лучшим медицинским уходом, какой вообще возможен сейчас на Земле. А вот когда она немного восстановится физически – будем думать с вами о психической и мозговой реабилитации. Тут действительно могут пригодится ваши способности.

- Сколько придется ждать? – я чувствовал неприятную дрожь в руках и никак не мог с ней справиться.

- Дня три-четыре. Потом, возможно, я смогу привезти ее в квартиру сына. Решим по ходу дела.

Я подошел к спящей Венере и еще раз посмотрел на ее спокойное лицо с заострившимися чертами. Как-то в одной из Большовских книжек по внешней истории я увидел фотографию мумифицированной женщины-египтянки. Почерневшая голова давно умершей правительницы потом не раз снилась мне.

На лицо Венеры падала черная тень от единственной еще не выключенной лампы в дальнем углу операционной, и я с мучительным стыдом поймал себя на чувстве, похожим на страх, который испытал тогда, во сне, – когда мертвая египтянка внезапно открыла свои пустые глазницы…

- Еще раз прошу, Тим: постарайтесь быть как можно незаметнее, и тогда всё будет хорошо! – сказал Тернер, прерывая мои бессвязные ассоциации. Он, вероятно, понял, что мне не по себе, но не подал виду.

- Как вы сможете скрыть, что мы сняли ей коммуникатор? – выдавил я наконец.

- Это мое дело! Идите, идите поскорей, пока нас не заметил какой-нибудь санитар или уборщик! – он пожал мне руку и буквально вытолкнул на лестницу. Я спустился вниз, хмуро кивнул девушке в белом, сидевшей за стеклянной перегородкой, и вышел из клиники.

Глава 10. Громкое TV

Жужжание убаюкивало и в то же время не давало полностью погрузиться в сон. Судя по затянутому облаками светлому небу, кусочек которого виднелся в окне, рассвело уже несколько часов назад. Я привстал и, свесив ноги с магнитной кровати, уставился на зеленоватое тельце уборщика, увлеченно чистившего очередной участок ковра.

«Где ты был?! Почему убежал из кара?». Робот продолжал как ни в чем не бывало чистить ковер, но его брюшко замерцало чуть сильнее. Никакого вразумительного ответа. Я провел рукой по лицу и пошел в ванну. Когда я заканчивал бриться бесшумной Тернеровской электробритвой, в ушах зазвенело от непривычной тишины: жужжание уборщика прекратилось.

Я повернулся и увидел на пороге ванной комнаты паука. Его полупрозрачные лапки слабо вздрагивали; заостренная мордочка, где располагались четыре датчика движения, чуть наклонилась вниз. Прошла минута-другая, и наконец я уловил слабый сигнал. На ментальной картинке показалось удивленное лицо Тернера, смотревшего на паука, который стоял на пороге клиники – рядом со мной. Удивление на лице доктора сменилось раздражением, и он быстро подошел к уборщику. Дальше – темнота.

«Ты боялся, что Тернер разозлиться на тебя? Так ведь это я тебя заставил пойти со мной! Если он на кого и должен злиться – так это на меня. Ты тут ни при чем! Уверяю тебя, доктор совсем не будет против, когда мы ему расскажем про воздуховод и как ты меня спас из изолятора!».

Паук пошевелил лапками и не ответил. Затем он мягко оттолкнулся от порога и пошел к своему ковру. Мне показалось, что он раздумывает над чем-то. Я взглянул на часы и сразу же забыл про уборщика: доктор, конечно, уже в клинике, а Венера… Наверное, пришла в себя?

Я очень боялся тревожить ее ментальным прикосновением и решил побеспокоить доктора.

«Тим, ну, сколько раз повторять: не взрывайте вы голову вашего собеседника! Говорить надо тише!». Я виновато поежился.

«Давайте переговорим чуть позже – я занят на операции. Работа, знаете ли… Венера пришла в себя. Подробности позже».

Связь прервалась. Я решил приготовить себе завтрак и немного отвлечься.

***

Отодвинуть стену, за которой скрывался большой экран, оказалось легче легкого: я столько раз уже наблюдал за тем, как это делают другие, что и сам научился. Но вот как включить его? Никаких кнопок на поверхности экрана я не обнаружил. Скорее всего, и здесь нужно прибегать к помощи коммуникаторов.

Я мысленно пробежался по экрану, пытаясь нащупать «поводок» к нему, но он оставался глух к моим усилиям.

«Как же он включается… Ты не знаешь?» - обратился я к уборщику, жужжащему в другой комнате. В ответ пришла картинка: фигура человека стоит рядом с экраном, и – тот включается. И всё.

Я чертыхнулся и готов был поклясться, что уборщик за стеной замерцал своим зеленоватым брюшком в приступе машинного смеха. Подойдя к темному экрану, я ткнул всей пятерней в его матовую поверхность, и он вдруг засветился мягким белым светом.

На мониторе замелькали лица, однако звука не было. Понаблюдав некоторое время за перемещающимися на экране людьми, я понял, что транслировался какой-то фильм – подобный тем, что я когда-то смотрел в медиатеке вместе с Пенелопой. Единственное отличие – показываемые на экране люди, которые куда-то ехали в каре, ни разу не открыли рот, хотя по сюжету они явно общались друг с другом.

Я еще раз ткнул в экран пальцем – картинка сменилась. Большую часть монитора заняла морда какого-то животного, которого я никогда не видел. Оно было похоже на огромную кошку. Затем показали человека, стоящего рядом с этим животным – «кошка» превосходила его по размерам раза в три. Однако звук по-прежнему отсутствовал.

Я дотронулся до экрана еще раз, затем еще. Каждое мое прикосновение изменяло транслирующиеся видеоэпизоды. Наконец после десятого или одиннадцатого прикосновения с разных сторон квартиры – фактически отовсюду – раздался приятный мужской голос:

- Мы продолжаем наше утреннее шоу! Что там с цифрами? А цифры таковы: нас сейчас смотрят более двух миллиардов 67 миллионов зрителей. И это не предел! Нас – тех, кто предпочитает громкое TV – становится всё больше. Присоединяйтесь к нам и говорите вслух! Говорить вслух – совсем не стыдно!

Я уселся на магнитное кресло напротив монитора с коктейлем в левой руке и уставился в экран, как завороженный. Прозвучала приятная музыка, а потом на мониторе снова появилось лицо молодого мужчины – обладателя приятного голоса. Он был одет в ослепительно белый костюм с вызывающе красным галстуком-бабочкой. Его рот, будто переполненный сахарно-белыми зубами, часто демонстрировался крупным планом – возможно, для того, чтобы зрители убедились, что тот говорит именно вслух.

– Итак, мы возвращаемся к нашей беседе с известным экспертом в области коммуникатологии – Инной Воробьевой. Инна, в прошлый раз мы с вами говорили об особенностях жизни в резервации. Мы знаем, что вы много раз бывали там в научных экспедициях – и с нетерпением ждем нового рассказа!

Большую часть экрана заняло теперь лицо супруги профессора Воробьева, с которой я познакомился у Венеры во время так неожиданно закончившихся переговоров.

- Да, спасибо, - Инна широко улыбнулась, глядя в экран, и мне почудилось, что она смотрит прямо на меня. - В Красную Долину – местные именно так называют свой остров – я летала всего три раза. Обычно мы работаем небольшими исследовательскими группами – каждый по своему направлению. Естественно, до недавних пор ученые вообще старались не вмешиваться заметным образом в жизнь аборигенов. Но коммуникатологи (в отличие, например, от биологов) работают с ними постоянно: ведь нас прежде всего интересуют способы организации общения обитателей резервации. Вы только представьте: сотни и тысячи людей в быту, на работе, во время развлечений используют исключительно вербальный язык! Тут можно наблюдать вживую те феномены, о которых современные коммуникатологи теперь могут лишь прочитать.

- Отлично, Инна, отлично! – монитор мгновенно заполнился лицом ведущего с красным галстуком. Впрочем, судя по его глазам, не все было «отлично»: кажется, он испугался излишней сложности речи своей собеседницы. – Но наши зрители горят желанием узнать подробности! Ведь всем известно, что вскоре Красная Долина будет доступна для посещения каждому из нас – не только для отдельных ученых! Что вас поразило там?

- Поразило? – задумчиво переспросила Инна. – Вообще, там удивительные пейзажи. Особенно в провинциальных секторах. Представьте – засеянное поле, которое тянется до самого горизонта… Леса, реки, озера – совсем не похожие на наши. Я даже не знаю, как сказать. Понимаете, там можно идти целый день – и не встретить ни одного человека. Только птицы… И лоси! Представьте, я однажды там столкнулась с настоящим лосем!

- Ну, все-таки, Инна, в наших парках… почти то же самое, - лицо ведущего сияло улыбкой, но в глазах было явное разочарование. – Ну, хорошо. А вот если говорить именно о вашем направлении – коммуникатологии…

- Да, вот в последней экспедиции… Это, конечно, поразило меня больше всего. Я жила в одном из поселений Западного сектора и работала учительницей – вы знаете, ведь там совершенно убогое школьное образование. То, что преподают в сельских школах, - просто какое-то дикое средневековье. Они совершенно ничего не знают о внешнем мире! Но я не об этом. Так вот: у меня в соседях жила семья. Мы подружились с моей ровесницей – Марией. Ее муж пережил очень редкий случай множественного отождествления: в нем возникло сразу несколько личностей. Он говорил одновременно на разных языках – его совершенно нельзя было понять. Затем он стал просто распадаться и растекаться на части, отождествившись не то с водой, не то с песком. Мария так плакала, когда рассказывала об этом…

- Замечательно, Инна! – на лице ведущего уже не сияла улыбка, он был раздосадован. – Мы прервемся на небольшую громкую рекламу. Ни в коем случае не переключайтесь! Смотрите единственный на Земле телеканал, где не стесняются говорить вслух!

Изображение сменилось, звук стал громче, и я увидел нечто фантастическое: по черному экрану, усеянному звездами, скользило тело огромного космического корабля.

- Межпланетные путешествия по солнечной системе стали еще доступнее. До Плутона – 14 универсалок, до Марса – всего 4. Наш ближайший космовокзал – в шаговой доступности от вашего дома! – говорил бесстрастный женский голос.

На экране возник какой-то нарисованный знак: на синем фоне - черный силуэт корабля.

Затем стали показывать что-то совсем невообразимое: откуда-то сверху спустилась совершенно обнаженная женщина. Ее блестящее, совсем безволосое тело демонстрировалось в таких подробностях, что краска стыда залила мое лицо, и я зажмурился.

- Все-таки, Инна, давайте обратимся к самому важному на сегодня вопросу, - вновь раздался голос ведущего, и я раскрыл глаза. - Ведь, как известно, вы – один из членов специальной группы, созданной правительством…

- Да, это так, - подтвердила Воробьева и снова улыбнулась. – В ближайшие несколько месяцев на территории Красной Долины впервые появится устойчивое коммуницирующее поле. Любой житель Земли сможет приехать туда и полюбоваться красотами последнего нетронутого уголка планеты.

- Но ведь там свое правительство – насколько я знаю, он называется «Совет старост»… - глаза ведущего, показанные крупно, сияли живейшим интересом.

- Все договоренности уже достигнуты! Никаких препятствий для визита жителей материка теперь нет, - уверенно произнесла Воробьева. Я точно знал, что произнесенное – чудовищная ложь, но не мог понять, как она могла говорить неправду так убедительно.

- А как же остальные жители Долины? Они… не будут против таких посещений? – не унимался ведущий.

- Нет-нет, что вы! Всё уже согласовано. Нас ждут там. Более того: граница теперь свободна в обе стороны! Обитатели резервации также смогут прилетать к нам – если захотят, конечно. И, кроме того, мы не должны забывать, что когда-то Красная Долина была неотъемлемой частью материка. Так что грядущее воссоединение – это восстановление исторической справедливости!

- Замечательно сказано! – ведущий снова ослепительно улыбнулся. - Большое спасибо, Инна! Напоминаю, с нами была известный эксперт, член специальной рабочей группы…

Я прервал приторный голос ведущего, с силой ткнув в экран кулаком. Тот медленно погас.

Глава 11. «Залегаем на дно»

«Тим! Слушаю тебя! Где ты и как ты?» - бодрый голос старика Большова немного успокоил меня.

«Мы сняли коммуникатор у Венеры, но результаты… Я пока не знаю. Тернер сказал, что она пришла в себя».

«Ты думаешь о чем-то… другом, Тим. Что случилось?» - мысленный голос Федора Павловича звучал так естественно, будто он находился в одной комнате со мной.

«Я тут, Федор Палыч, смотрел медиа, не знаю, как это называется… Громкое ТиВи… Вы знаете Инну Воробьеву?».

«Как же, знаком… Постой, Вольский, ты что наслушался этой рекламной чепухи?» - Большов рассмеялся, но я почувствовал, что смех его звучит несколько театрально.

«Она сказала, что все договоренности достигнуты… Но я уверен, что Совет старост да и остальные жители Долины ни за что не пустят их на свои земли!» - я не мог представить даже приблизительно, в какой форме будет происходить это сопротивление, но ощущение близости каких-то ужасных событий было настолько реально, что я начал задыхаться.

«Ну-ну, Тим, не паникуй! Держи эмоции в узде, а то у меня голова начинает раскалываться. Лучше подумай о более насущном – о себе и Венере. Кстати, ко мне-таки заявились эти человечки в черном – чертовы биоды и ментальная полиция. Устроили форменный допрос! Я им сказал, что не знаю, где ты сейчас находишься, и это, слава Богу, чистая правда. Но они буквально роют землю в поисках тебя и рано или поздно найдут. Ты должен покинуть материк, Тим. И чем быстрее – тем лучше!»

«Без Венеры я никуда…»

«Да с девчонкой, с девчонкой, конечно! – перебил меня Большов. – Бери ее – и летите отсюда! Есть одно место – очень хорошее, честно слово. Я по юности пару раз летал туда. Правда, придется запастись теплой одеждой. Там вы сможете побыть некоторое время в безопасности. Ты слышал что-нибудь о полярной зоне?».

Я не успел ответить, так как он тут продолжил:

«Жаль, что не могу тебе показать ее на карте – картинки, как ты, я еще не научился передавать… Но зато легко укажу координаты. Суть в том, что там не работает коммуницирующее поле – ментальная полиция туда точно не сунется. Раньше это место называли Арктикой. Не слышал? Да чему вас вообще в школе-то учили, Вольский?» - он попытался пошутить, но я не обратил на это никакого внимания.

«Мы сможем добраться туда на каре?»

«На каре?! Ну, нет, голубчик! Машина может использоваться только в пределах коммуницирующего поля. В этом вся соль и перец: таких мест почти не осталось на Земле. Вот если и Красную Долину еще охватят полем…» - он запнулся.

«Как мы сможем добраться туда?»

«Ну, очевидно, только на аэре. Сначала на каре доберетесь до пограничного аэропорта, а дальше… Тут уж я тебе не советчик, Тим. Вспомни, как ты заполучил свой кар – и действуй. Без аэра ничего не выйдет, Арктика - не ближний свет, знаешь ли. Ну, записывай координаты…».

Большов продиктовал ряд цифр, которые я тут же мысленно передал роботу-уборщику. Мне казалось само собой разумеющимся, что паук примет участие в моей авантюре. И я не ошибся.

***

Больше всего я боялся смотреть в ее глаза с неестественно расширенными зрачками. Томас волновался и жутко суетился, пытаясь ничего не забыть.

- Идея Большова про полярную зону – совершенно безумна, - он качал головой и оглядывал свой кабинет, в котором мы находились втроем, беспокойным взглядом. Меня не оставляло ощущение, что Тернер потерял какую-то важную вещь и всё никак не мог ее найти. – Однако ничего лучшего я тоже не могу придумать. В Красную Долину сейчас возвращаться еще опаснее. Вам вдвоем надо просто «залечь на дно». Знакомы с таким фразеологизмом? Спрятаться на время и прийти в себя. Для Венеры это особенно важно.

Тернер подошел к шкафу и начал снимать свой белый халат, но затем будто передумал и рассеянно сел в магнитное кресло.

Венера во время нашего разговора тихо сидела возле компьютерного столика, на котором в прошлый раз я задремал, ожидая доктора. На ее бритой голове синела небольшая постоперационная шапочка. В изоляторе ментальной полиции мне тоже попытались надеть такую же - после того, как установили микроэлектроды. Однако когда я очнулся, то тут же стянул ее с себя.

- Ей еще дней десять придется поколоть вот это, - Тернер кивнул на коробочку с набором одноразовых экспресс-шприцов, каждый из которых был наполнен прозрачным лекарством. – Там легко: прислонил к руке – и готово… Говорить она пока не сможет. Однако с ее головным мозгом всё в порядке – по всем показателям.

Мы помолчали. Я не сводил с него глаз; доктор потер пальцами переносицу, посмотрел на меня сквозь полуопущенные веки и вздохнул.

«Да не знаю я, Вольский! – он перешел на мысленное общение. – Честное слово! Как врач и как коммуникатолог… Впрочем, коммуникатора у нее уже нет. Заявляю как врач: физически она в норме. Но ведь ты сам видишь, с ней не совсем всё в порядке. Будет ли она говорить – я не знаю. Сможет ли она вообще восстановиться – тоже не отвечу. Возможно, ее состояние – вполне естественно после такой операции. В конце концов мы сделали то, что некоторые считают просто немыслимым – сняли коммуникатор с живого человека… Одно скажу наверняка: она сейчас не является пострадавшей. Это другое состояние, о котором мы мало что знаем».

«Доктор, пойдемте с нами! Они – Небжовски и другие – вас точно не оставят в покое. Я чувствую, что вы…»

Томас вскочил на ноги и нетерпеливо махнул в мою сторону рукой.

- Не надо, Тимофей! – он перешел на «вербалику» и первые слова его были больше похожи на крик. – Ну и пусть приходят сюда! Пусть! Я - один из лучших врачей планеты. Если они попробуют посадить меня в тюрьму – просто так им это с рук не сойдет. Но прятаться! Слышите, Вольский! Прятаться от них я не буду. Не для этого я столько лет здесь работал!

«Если нам удастся, Тим, доказать, что восстановление без коммуникатора возможно… Если мы только это докажем…» - продолжил он мысленно, а потом замолчал и принялся нервно укладывать лекарства и купленные для нас вещи в большую сумку белого цвета. Я ощущал его страх и неуверенность, и эти чувства были заразительны.

– Здесь термокомбинезоны. Прочитаете инструкцию – разберетесь, как ими пользоваться, - говорил он, все также осматривая свой кабинет беспокойным, ищущим взглядом. – Перед аэропортом вам нужно запастись провизией. Вот – воспользуйтесь этим, здесь что-то около ста универсалок. Хватит с избытком, – доктор передал мне белую пластиковую карточку с двумя зелеными буквами в левом верхнем углу, написанными на униязе: «КР». – Уборщик поможет вам с покупками, раз вы говорите, что еще ни разу не были в местных супермаркетах.

До этого я в двух словах рассказал Тернеру о пауке и о том, что хочу взять его с собой. В ответ доктор помолчал немного, а затем сказал:

- Это робот Боби. Старая модель, но сын очень любил его…

Он еще раз осмотрел кабинет и подошел к компьютерному столу, где сидела бледная девушка в синей шапочке.

- Венера, ты пойдешь с Тимом. Так надо. Вы поедете сначала на каре, затем… В общем, его надо слушаться, как меня. Хорошо?

Девушка никак не отреагировала на его слова, но когда доктор коснулся ее локтя, встала и подошла ко мне.

- Я не буду провожать вас. Наденьте халаты! – Тернер накинул на Венеру медицинскую спецодежду. Я также облачился в белое.

- На выходе ничего никому не говорите, вас не должны остановить. У биоидов четкие инструкции насчет людей в белых халатах. К шапочке и вообще к ее голове старайся первое время не прикасаться. Остальное ты знаешь. Если будут вопросы – задавай. Ну, конечно, до тех пор, пока вы не преодолеете границы коммуницирующего поля. Оттуда вы вряд ли сможете связаться со мной.

Он пожал мне руку.

- Да, чуть не забыл: возьмите еще это. Он все-таки принадлежит вам, Вольский, – на правах автора, так сказать! – доктор слабо улыбнулся и, подойдя к своему столу, вернулся с распечатанным рисунком, на котором самая прекрасная в мире девушка смотрела вдаль – куда-то за горизонт.

Я в последний раз взглянул на бледное лицо доктора и, крепко взяв ладонь Венеры в свою левую руку, повел ее к лифту. Нас действительно никто не остановил на выходе из клиники. Однако пристальные взгляды дежурных санитаров-биоидов, которые следили за нами до самых дверей кара, мне очень не понравились.

***

О том, что нас преследуют, мне сообщил паук. Он виновато подобрал под себя лапки и передал картинку с двумя карами, летящими друг за другом. Возле каждого из них уборщик пририсовал больше десяти различных цифр.

«Я не понимаю. Что значат числа?». Тельце робота засветилось чуть сильнее и на ментальном экране осталось только две цифры: 16 и 24. Я догадался, что летящая за нами машина превосходит наш кар по каким-то параметрам - скорости, мощности и т.п.

«Через какое время они нас догонят?». Уборщик помедлил, затем передал цифру: 44 минуты.

Я вдруг почувствовал себя бодро и даже весело, словно перед игрой в лесные прятки, в которой мне не было равных в нашей школе. Мое мастерство признавали даже братья Фрезеры, - естественно, в форме привычно-дурацкого подкола: «Феечка играет нечестно, потому что ему помогают лесные феечки!».

«Как ускорить кар?» - я адресовал этот вопрос не только уборщику, но и электронному мозгу летящей машины. Оба ответили одновременно, но по-разному. Автономный кар изобразил сложную карту со светящимся извилистым путем и мигающей конечной точкой в конце - аэропортом. Вероятно, он предлагал немного «срезать», выбрав путь, который отличался от обычных маршрутов. Я засомневался, что это поможет: преследователи, скорее всего, сделают то же. Однако с коррекцией маршрута все-таки согласился.

Паук устроил в моей голове настоящий фейерверк меняющихся схем каких-то приборов, затем изобразил кар с ярко сияющей задней частью.

«Ты что: предлагаешь устроить пожар в машине? А как насчет более безопасных способов?» - паук воздел несколько передних лапок кверху, затем уронил их вниз и тело его потускнело. Весь его вид свидетельствовал об обиженном достоинстве и непризнанной гениальности.

«Хорошо, действуй. Но мы с Венерой перебираемся на переднее сиденье!» - уборщик с готовностью засеменил ножками и поменялся со мной местами. Затем мы с ним вдвоем помогли Венере занять пустое водительское кресло.

Кар по моей команде на мгновение приоткрыл дверь, за которой свистел разрезаемый летящей машиной воздух. Паук исчез в образовавшейся щели, и дверь вернулась на прежнее место. Уборщик едва слышно принялся чем-то громыхать в задней части продолговатого тела машины. Я боялся, что паук сорвется, на что он в ответ мне прислал несколько ободряющих картинок, в которых подробно объяснялось строение его полупрозрачных лапок. Я попросил его не отвлекаться и продолжать работу. Звуки сзади машины постепенно стихли.

Девушка в синей шапочке сидела, плотно прижавшись спиной к креслу. Как только кар тронулся с места, мы сразу же сняли наши белые халаты, и теперь она была в своем желтом свитере и светло-серых брюках. Все ее черты казались мне какими-то размягченными, словно кто-то вынул из ее тела некую твердую основу. Меня это пугало, и я решил, что пока лучше вообще не думать об этом.

Возле двери снова послышался пронзительный свист воздуха, и зеленоватое тельце паука скользнуло на прежнее место. Он послал мне цифру «5» и распластался на заднем сиденье. Прозрачные лапки подрагивали, будто подчиняясь непонятному ритму. Прошло не больше пяти минут, и робот безо всякого предупреждения быстро переместился на переднее сиденье, устроившись прямо у меня на коленях. Машину заметно тряхнуло, затем кар резко затормозил и начал покачиваться из стороны в сторону. Последний маневр едва не закончился плачевно: мы задели какой-то выступ, торчащий из небоскреба справа на высоте нескольких десятков этажей.

Я чертыхнулся и вдруг ощутил, что на мой затылок кто-то положил теплую ладонь. Обернувшись, я почувствовал это теплое давление уже на лбу и губах. Мягкое покрытие задних сидений покрылось чем-то влажным и начало понемногу вспучиваться. Когда я опять посмотрел в лобовое стекло, то не увидел домов и улиц города. За окном мелькал хаос темных и светлых пятен – и ничего более. Оставалось надеяться, что автономное управление кара сможет справиться с такой скоростью. Утешало то, что в случае ошибки смерть будет мгновенной – мы с Венерой вряд ли успеем что-нибудь почувствовать.

Мы мчались так полчаса. Жар сзади усиливался. От едкого запаха слезились глаза и кололо в легких. Я с тревогой посматривал на девушку, сидевшую в водительском кресле. Ее непроницаемое лицо было все так же спокойно, а глаза с необычайно большими зрачками (Тернер сказал, что это - результат действия лекарств) – темны и пусты.

Паук предупредил мой вопрос и показал карту, на которой замигали две точки: неподвижная красная символизировала аэропорт, перемещающаяся зеленая – наш кар.

«Сколько мы еще сможем лететь с такой скоростью?» - спросил я. Робот не ответил. Надежды на электронный мозг кара тоже не было: вряд ли его конструкторы вообще предусмотрели тот способ передвижения, который сейчас использовали мы.

Неожиданно наше движение изменилось: я почувствовал, как сверху что-то вдавливает меня в мягкую обшивку кресла. Еще через мгновение я словно утратил вес, и паук, сидевший у меня на коленях, начал перебирать полупрозрачными ножками, пытаясь уцепиться за мои штаны. Я понял, что кар мотается вверх-вниз, как воздушный змей в неумелых руках мальчишки. Решение пришло мгновенно.

«Здесь предусмотрена эвакуация?» – мысленно прокричал я машине, не надеясь на ответ. Кар в картинках продемонстрировал мне последовательность необходимых действий. Не раздумывая, я склонился к Венере и укрепил ее ремни так, как мне рекомендовал автономный мозг машины. Затем проделал те же манипуляции со своим креслом и обхватил обеими руками паука.

«После того, как выбросишь нас, остановись и снижайся на безопасную парковку!» - велел я кару и дал команду об эвакуации. Машина среагировала настолько быстро, что я не смог разглядеть в деталях, что именно произошло. Бледная девушка в синей шапочке всё так же сидела, припечатанная к мягкому сиденью, а я падал рядом с ней. Окна и стены разноцветного небоскреба, около которого плавно опускались наши кресла, скользили бесконечной лентой вверх. Я видел занавески, жалюзи, а на одном из промелькнувших подоконников заметил мордочку рыжей кошки, проводившую меня и Венеру ленивым взглядом.

Когда до тротуаров, выложенных полупрозрачным торном, осталось несколько метров, кресла на несколько секунд зависли в воздухе и будто нехотя, медленно и осторожно, продолжили снижение. Вверху над нами пролетели несколько каров, и с десяток прохожих ненадолго остановились, чтобы посмотреть на нас. Затем они как ни в чем не бывало пошли дальше. Такое отсутствие всякого интереса с их стороны меня удивило, но времени размышлять на эту тему не было.

Я опустил паука на тротуар, вынул свои ремни из держателей и бросился к креслу Венеры.

– С тобой… Как ты? – ее огромные зрачки безучастно остановились на моем лице, и я подумал о том, что для сегодняшней Венеры такая реакция означает, что всё в порядке. Сначала я предположил, что сумка с нашими вещами осталась в загоревшемся каре. Но затем увидел что-то белое за сиденьем Венеры: предусмотрительный кар эвакуировал и вещи своих горе-пассажиров. Я решил, что наши кресла нужно оставить прямо на тротуаре – если кто-то хотел нас обнаружить, он уже давно бы это сделал, так что скрываться и заметать следы было бессмысленно.

Парковка с несколькими машинами находилась совсем недалеко от нас. Я даже приблизительно не мог представить, как добуду себе новый кар, однако уверенно двинулся в ту сторону.

Вообще, мы представляли собой довольно странную и, к сожалению, издалека заметную компанию. Особенно я переживал за послеоперационную шапочку, предательски синевшую на голове моей спутницы; бросалось в глаза и скользящее рядом с моими ногами зеленоватое тельце робота. Казалось, что вот-вот идущие по полупрозрачному тротуару люди все разом обернутся и начнут указывать на нас пальцами. Однако ничего подобного не происходило. Многочисленные прохожие, снующие в разные стороны, вели себя так, будто нас вообще не существовало. Чем пристальнее я присматривался к аккуратным костюмам мужчин и красивым лицам женщин, которые попадались нам навстречу, тем более крепло мое убеждение, что основная масса идущих по тротуару – не совсем люди.

«Скажи, ведь прохожие – биоиды? Люди здесь пешком не ходят, наверное?» – спросил я плывущего над тротуаром паука. Его многочисленные ножки над полупрозрачной поверхностью из торна работали столь же слаженно и ловко, как и при чистке ковра.

На картинке, полученной от уборщика, люди перемещались только в карах или на горизонтальных магнитных подушках. Значит, мои догадки верны.

***

В супермаркете мы потратили 30 универсалок. Паук вместе со своими более крупными собратьями – роботами-погрузчиками, похожими на расплющенных сверху и снизу карасей – быстро собрали нам приличный запас провизии, воды и одежды. Все купленное они разместили в двух огромных сумках, снабженных магнитным толкателем.

Один из «карасей» по собственному почину сопроводил нас до ближайшего свободного кара. Я на ходу нащупал привычный ментальный поводок, и машина гостеприимно откинула дверку вверх. Новый автономный кар по размерам значительно уступал предыдущему, но зато внутри был комфортнее.

Паук больше ничего не упоминал о наших преследователях. Какая-то Бог весть откуда взявшаяся интуиция подсказывала мне, что они потеряли наш след.

«Коммуникаторов у нас с Венерой нет – ориентироваться им не на что. Возможно, они гнались именно за нашим каром, приметы которого наверняка передали им биоиды из клиники», – старался успокоить я свои натянутые, как струны, нервы. Однако как только показалось большое здание аэропорта, напряжение удесятерилось. Я почувствовал, как у меня задрожали кончики пальцев и похолодела спина.

Парковка рядом со зданием аэровокзала была забита карами, и наша небольшая машина едва втиснулась между двумя продолговатыми соседями. За высоченными ограждениями, изготовленными из вездесущего торна, то и дело взмывали вверх и приземлялись каплеобразные аэры.

«Почему Большов был так уверен, что мы сможем заполучить себе одну из таких машин? Я не знаю даже, как подступиться к ним!».

Я вспомнил неверие и отчаяние, сопровождавшие мою первую попытку нащупать ментальный поводок к кару.

«Ведь я до сих пор не знаю, как управляются эти автономные «телеги», а вот поди ж ты – колесил на них почти целую неделю по материку. Аэры, конечно, более сложные машины, но ведь дело не в том, как ими управлять… Вся соль и перец, как выражается Большов, в поводке».

Не выходя из машины, я попытался мысленно исследовать пространство аэропорта. Голова наполнилась обрывками чьих-то мыслей, несколько раз передо мной захлопывались ментальные «двери» – так умели делать только биоиды. Подобрать «отмычку» к аэрам не удавалось.

– Мне придется выйти. Может, если я посмотрю на аэры поближе, то всё получится, – объявил я вслух своим спутникам. – Венера, ты посиди здесь вместе с ним, – я кивнул на паука. Робота я мысленно попросил последить за девушкой и за всем, что происходит рядом с каром.

На входе в аэровокзал я ожидал увидеть охрану. Однако, к моей радости, всё было чисто. Понаблюдав минут пять за тем, как поток пассажиров беспрепятственно проходит в широкие крутящиеся двери, я решился присоединиться к нему. Уже через несколько шагов знакомая тяжесть опустилась на плечи, и магнитное поле мягко приподняло меня над полом и повлекло в сторону больших светящихся экранов.

Я невольно начал рассматривать ничего не говорящие мне цифры и названия на мониторах и через несколько секунд услышал приятный женский голос.

- Какой конечный пункт вас интересует? – ослепительно красивая девушка-биоид в желтой спецодежде аэропорта полусидела в магнитном поле, как и я. Ее расслабленная поза напомнила мне манеру Небжовски, и я внутренне напрягся, ожидая появления «человечков в черном» из ментальной полиции.

– Какой конечный пункт вас интересует? Вам нужна консультация? – повторила вслух свой вопрос девушка. Интересно, насторожило ли ее то, что она не смогла настроиться на мой коммуникатор? Помощников Небжовски вроде бы нигде не было видно, и я решился задать вопрос – тоже вслух:

- Скажите, у вас предусмотрены рейсы на небольших аэрах? Допустим, на двух или четырехместных?

- Да, такие корабли у нас есть, - подтвердила работница аэровокзала, не переставая улыбаться. – Однако их нужно предварительно заказывать.

- А нельзя ли… Посмотреть на эти… корабли. Хотя бы издалека?

Девушка тут же кивнула, слегка прикоснулась рукой к моему плечу, и, развернувшись, поплыла вверх. Я, словно связанный с ней невидимой веревкой, последовал за ее удаляющейся желтой спиной. Минут через пять мы оказались на одном из верхних этажей вокзала. Там располагались несколько мониторов средних размеров, и через прозрачную стену хорошо просматривались все посадочные полосы гигантского аэродрома.

- Вот, пожалуйста, сектор 44Б, - быстрыми движениями пальцев по экрану девушка приблизила отображение одного из участков аэродрома. Я увидел три каплеобразных машины, стоящих отдельно.

- М-м, а где они в действительности стоят? Ну, не на экране, а вот – если в окно показать?

Моя провожатая недоуменно покосилась на меня.

- Ну, мне хотелось просто посмотреть, где они расположены. Полюбоваться, так сказать… - я уже не знал, что соврать для убедительности.

Девушка в желтом кивнула и, подойдя к прозрачной стене, несколько секунд соображала. После она указала направо. С большим трудом я разглядел белые точки, которые ничем не отличались от других таких же – раскиданных по всему аэродрому.

- Сколько будет стоит предварительный заказ такого аэра? – спросил я, стараясь выглядеть как можно естественнее.

- Они все четырехместные. Пять универсальных банкнот за час до вылета, еще пять – после посадки, - сообщила биоид.

Я согласился и передал ей карточку Тернера.

- Куда вы полетите? – она задала тот вопрос, которого я опасался больше всего.

- Да недалеко. Хотел бы для своей девушки что-то наподобие экскурсии организовать. Тысячу-другую километров на север.

- Мне нужно точно знать название либо координаты конечного пункта, - голос работницы аэропорта стал строже.

- М-м, как же он называется? - я начал прищелкивать пальцами, изображая, что не могу вспомнить, и надеясь, что она хоть немного смягчится и поможет мне.

- Возможно, вы имеете в виду зоны 16 или 42, или 87…

- Да-да, - перебил ее я, боясь, что забуду цифры, - точно - 42-я зона. Будьте любезны.

Биоид вернула мне карточку и пообещала, что аэр будет готов через час. Я направился к выходу очень довольный собой.

Часть 4. Арктика. Глава 1. Попытка разбудить

В этом деле очень много значат жесты… Нет-нет, не жесты, их-то как раз вообще не было. Значение имело тело – ее живое, дышащее тело. Я всегда начинал настройку именно с него. Конечно, ее окаменевшая поза - со слегка выгнувшейся назад шеей и застывшим, как прямая палка, позвоночником - не слишком способствовала моему начинанию. Но я верил, что у нас всё получится. По крайней мере – уверял себя в этом первые дней пять. Затем я начал сомневаться. И паниковать. И злиться.

Как я пришел к такому методу – ума не приложу. На первый взгляд, это походило на обычное нащупывание поводка, но только на первый взгляд. Где-то на третий или четвертый день моих попыток хоть как-то «разговорить» Венеру, я усадил ее в магнитное кресло угнанного нами аэра, сам сел напротив и начал всматриваться в ее бездонные темные глаза, состоявшие лишь из зрачков.

Я постарался скопировать всё – ее окоченевшую спину, чуть вздернутые вверх плечи, конфигурацию рук, вяло повисших на коленях, а главное – дыхание. Самое главное – ее едва заметное, как прибой, дыхание.

Первая попытка закончилась ничем. Пустотой. Даже не так – отсутствием пустоты. Так было и во второй, и в третий, и в десятый, и в двадцатый разы. Я постепенно привыкал к ритму ее тела, но от контакта с ее разумом был так же далек, как и в первые часы после операции.

Мы ели, спали, иногда смотрели в лобовые стекла и иллюминаторы нашей каплеобразной машины и всегда видели одно и то же – лед, снег, серый горизонт, потом снова снег и снова лед.

Из аэра первую неделю мы вообще не выходили. Когда приземлялись, я даже приблизительно не мог представить, на что именно опускается металлическое брюхо каплеобразной машины – на заснеженную землю, кусок скалы или многометровую толщу льда, скрывавшую под собой бездонные морские глубины. Место приблизительно соответствовало координатам, переданным мне Большовым, значит, цель можно считать достигнутой – остальное не так уж важно. По крайней мере, именно так мне в тот момент казалось.

Внутри аэра имелось только одно комфортное помещение – отсек для четырех пассажиров. Небольшой столик, магнитные кресла и кровати, столовые приборы – то, что нужно, чтобы чувствовать себя более-менее уютно в течение нескольких часов перелета. В хвостовой части располагался биотуалет и крошечная душевая кабинка. Но мы с Венерой и пауком почему-то предпочитали отсек для пилотов. Как и в карах, в летающих кораблях были предусмотрены места для «водителей» - видимо, конструкторы этих автономных машин посчитали, что человек или биоид должны иметь возможность в любой момент «вручную» вмешаться в управление.

Электронный мозг аэра отличался от того, с чем я имел дело раньше. Вся закавыка состояла в том, что каплеобразная машина управлялась двумя независимыми друг от друга центрами. Соответственно, трудность заключалась в том, чтобы поймать сразу два ментальных поводка и одновременно удерживать их в определенном равновесии. Я радовался, как ребенок, когда мне впервые удалось с этим справиться – примерно через час после того, как наш корабль оторвался от посадочной площадки аэродрома.

Но всё это было уже в далеком прошлом. Неделя, которую мы провели запертыми в маленьком аэре, показалась мне годом. Неутихающий буран пытался залепить снегом иллюминаторы и лобовые стекла несколько дней подряд. Затем изматывающе-влажный, тяжелый южный ветер стих, и воздух приобрел такую кристальную ясность, что линия горизонта, где сероватые вздыбленные льдины-гиганты смыкались со светло-голубой полоской неба, отодвинулась куда-то в бесконечность.

Утром на седьмой день после нашей посадки я одел термокомбинезон и велел аэру открыть овальную дверь. Когда та бесшумно отъехала, я долго соображал, почему вместо ожидаемой заснеженной пустыни, вид которой, честно говоря, успел наскучить мне до коликов в животе, мой взгляд уперся в полупрозрачное нечто. Положив руку на поверхность неожиданного препятствия, я ощутил холод и характерную шероховатость ледяной поверхности.

Однажды в Рондо случилась зима, в которую Белая река замерзла какими-то диковинными алмазными буграми. В тот год мы с отцом отменили нашу традиционную зимнюю рыбалку - настолько нам было жаль нарушать необычную красоту реки. Когда я погладил рукой ледяную корку, покрывшую наш аэр, сердце мучительно вздрогнуло: ведь где-то там – Рондо!.. Почему я не могу прямо сейчас полететь туда?

«А что если биоиды с материка уже вторглись в Красную Долину и разорили наш дом? Захватили или даже убили отца с матерью?» - предположение было невероятным и глупым, но воображение по непонятной причине рисовало именно такие апокалиптические картины: бегущие жители Рондо и преследующие их биоиды – все, как один, со спокойными и холодно-насмешливыми лицами Небжовски…

Сначала я попробовал сломать лед кулаком. Корка чуть поддалась, и по ее поверхности старушечьими морщинками разбежались многочисленные трещины. Тогда я ударил толстой подошвой ботинок, идущих в одном комплекте с термокомбинезоном. После третьей попытки моя нога провалилась в пустоту. Паук поспешил на помощь, и мы вдвоем расчистили вход.

Я велел роботу оставаться в аэре вместе с Венерой, а сам выпрыгнул наружу. Сняв капюшон и защитную маску, я несколько раз глубоко вздохнул, и легкие наполнились обжигающе-холодным воздухом, который взбодрил и обрадовал меня. Дверь аэра закрылась, и я сделал несколько неуверенных шагов по ледяному насту. Местами он выдерживал мой вес, но иногда корочка хрустела, и нога проваливалась в снег по щиколотку.

Я склонился над ботинками и с силой несколько раз нажал на их заднюю часть – так, как предписывала инструкция к термокомбинезону. Толстая подошва моей обуви тотчас ожила, задрожала и вытянулась вперед и назад. Через минуту я скользил вокруг нашего каплеобразного корабля на магнитных мини-лыжах. Внешний осмотр показал, что аэр просел в снежный наст почти на полтора метра, но меня тогда этот факт не сильно обеспокоил. Не встревожило меня и то, что мы объявились в Арктике в разгар весеннего сезона.

***

Замкнутое пространство аэра, безрезультатные попытки установить хоть какой-то контакт с моей спутницей, тревога за родителей, постоянное нервное напряжение последних месяцев – всё это так измотало меня, что я начал злиться по пустякам. Я целыми часами смотрел то на бескрайние ледяные пространства за окном, то на безучастное лицо Венеры. И чувствовал, как болезненное, бессмысленное раздражение разрастается во мне, как раковая опухоль, и покоряет мой разум. Особенно утомляло мутное безрадостное полярное солнце, которое ежедневно пробегало половину неба, а затем так всю ночь и висело в дрожащем светло-синем мареве, не уходя за линию горизонта.

Лыжные прогулки, позволявшие на несколько часов забыть о корабле и его молчаливой пассажирке, стали моим любимым и чуть ли не основным занятием. Ясная погода установилась на целую неделю, и с каждым днем я все дальше уходил от аэра.

Самым заметным объектом на снежной глади, белой скатертью раскинувшейся во все стороны от нашего корабля, были огромные серые льдины, которые возвышались на западе от аэра. Именно они показались мне достойной целью моих ежедневных лыжных вылазок. На четырнадцатый день нашего пребывания в Арктике я решился на многочасовой бросок в их сторону. Вернулся я глубоким вечером, едва не заблудившись в поднятой ветром снежной кутерьме. Мне пришлось связаться с аэром, чтобы тот включил внешнее освещение. Ориентируясь на едва заметный в тусклом полярном солнце огонек, я успел добраться до корабля еще до того, как начался настоящий ураган.

Всю ночь порывы ветра с силой ударялись о бока зарывшегося в лед корабля, и я со страхом прислушивался к скрежету и протяжным стонам, которые доносились откуда из-под аэра. Раза три с западной стороны раздавались сильные хлопки, похожие на те, какие производили на ярмарке в Южном специальные пушечки - на потеху взрослым и ребятне. Потом где-то далеко послышался невероятный по силе удар, будто что-то страшно тяжелое сорвалось с большой высоты и ухнуло куда-то вниз – глубоко под землю.

Однако утром снова прояснилось, и светло-голубое небо призывно поманило меня прочь от наскучившего аэра. И я не мог не поддаться этому искушению.

Глава 2. Белая подруга

Первый раз она отказалась от завтрака на пятнадцатый день нашего пребывания в Арктике - на следующее утро после моего длительного броска в сторону ледяных гор.

Почти неделю до этого момента я прятался от самого себя, до одури, до дикой усталости изматывая себя лыжными прогулками – лишь бы не признаваться в очевидном: я снова сдался. Я находил тысячи причин для того, чтобы всячески затянуть и отдалить те часы, когда начинались наши попытки установить контакт. Я боялся не самих этих попыток, а того провала, тех неудач, которыми заканчивались все наши «сеансы» связи.

Я совсем перестал копировать позы Венеры и вслушиваться в ее дыхание, а ограничивался только тем, что по вечерам смотрел в ее бездонные глаза, пробуя найти мысленный поводок к ее разуму и – через полчаса уходил спать. Мучаясь бессонницей на магнитной кровати, – пока она сидела там, в помещении для пилотов, – я боялся того, что мое сознание когда-нибудь все-таки сосредоточится и четко сформулирует самый простой и лежащий на поверхности вопрос: «Какой смысл нашего с ней пребывания здесь, если ты, Вольский, уже сдался? Если фактически прекратил попытки «достучаться» до Венеры? Ведь это означает, что всё бессмысленно – и операция в клинике Тернера, и побег из тюрьмы, и полет на материк, и книги (дурацкие, кстати, книги!) Большова».

Я демонстративно пообедал – так, чтобы она видела, как я это делаю, и, надев термокомбинезон, вышел из аэра. Я знал, что когда вернусь, еда останется нетронутой, но мне было уже все равно.

«Все эти чокнутые одинаковы! – думал я, со злобой отталкиваясь от ледяной подтаявшей поверхности. – Что моя мать, что Венера. Правильно Фрезеры говорили, что для них нужны дебил-румы. Нет, нет никакого смысла ни в этих проклятых коммуникаторах, ни в моих способностях, ни в этом идиотском материке и Тернере!».

Я скользил всё дальше и дальше - в сторону вздыбившихся ледяных гор. Тонкая магнитная прослойка, которую создавали лыжи, позволяла развивать приличную скорость. Я решил сегодня во что бы то ни стало добраться до заснеженных гигантов и только потом вернуться.

«Пусть я приеду назад утром, но зато побываю возле гор, - говорил я себе, поправляя капюшон и укрепляя на лице тепловую маску. - Ничего с ней не случится – паук присмотрит. И просигналит в случае чего…».

Я злился на нее, на паука и даже на аэр. Но больше всех ненавидел себя самого: ведь это из-за меня она пострадала, я заставил Тернера снять с нее коммуникатор, я притащил ее на край света. И чего ради, спрашивается? Чтобы она всю жизнь оставалась тряпичной куклой с равнодушно-пустыми черными глазами? Боже, как мне хотелось с размаху удариться головой о какую-нибудь встречную ледяную глыбу и размозжить себе череп! Или утонуть в полынье, захлебнувшись холодной водой. Только бы не мучиться этим, этой любовью к ней.

«Да разве она меня любит? С чего я взял? Она разве говорила когда-нибудь, что любит меня? Да мы с ней и не знаем толком друг друга! Что я наделал? Зачем это всё?».

Ослепленный слезами, ненавистью и злостью ко всему на свете, я катился на запад. Вечер подкрался, как вор. Потом наступила светлая полярная ночь, а я продолжал свое безумное скольжение, не понимая, откуда у меня берется энергия и почему я еще не валяюсь в снегу, вконец обессиленный.

***

Меня приподняло и перевернуло. Удар был тяжелый, громоздкий, будто меня придавило старинным комодом, и я услышал, как сверхпрочный материал термокомбинезона затрещал. Затем меня начали катать с боку на бок, как маленького щенка, который упал от страха на спину и поджал все четыре лапы к груди. Продрав глаза, я сорвал тепловую маску и закричал. Кто-то тяжелый отпрянул в сторону, а затем басовито заворчал. Я присел, а потом встал, шатаясь, как пьяный.

Слева от меня находилось нечто большое серо-белого цвета. Взгляд прояснился, и я, словно в замедленном кино, увидел, как огромная туша белого медведя начинает тянуться куда-то вверх. Он встал на задние ноги и, выставив в мою сторону оскаленную морду, заревел. Эхо от этого дикого, сотрясшего все внутренности звука отразилось от гигантских ледяных глыб, до подножия которых я вчера ночью добрался-таки. Я читал о полярных медведях в детстве (в папиной библиотечке, привезенной с материка, иногда попадались весьма занятные книжки), но сомневался, что подобные животные вообще существовали в действительности.

Оцепенев, я заставил себя сделать два шага назад. Ватные ноги подгибались, а горло мгновенно превратилось в высохший наждак. Белое чудовище резко опустилось на все четыре конечности и снова оглушительно заревело. Краем глаза я заметил, что обувь на моих ногах трансформировалась в ботинки. Видимо, это произошло ночью, когда я рухнул без сознания прямо в снег. Если бы не термокостюм, автоматически регулирующий температуру тела, я вряд ли вообще бы проснулся.

Чтобы превратить ботинки в мини-лыжи, мне понадобится секунд десять. Но кто гарантирует, что потом удастся удрать от медведя? Я шагнул назад, медленно опустился на корточки, не спуская с него глаз. Заметив, что мой рост резко изменился, зверь застыл на месте, и мне этого хватило, чтобы несколько раз ударить по задникам ботинок. Почувствовав под подошвами мягкую магнитную подушку, я развернулся и бросился наутек. В этом, наверное, и была моя ошибка. Разве зверь может устоять перед соблазном погнаться за убегающей добычей?

Я не успел набрать скорость, как вдруг уловил нечто теплое и страшное совсем рядом – буквально в десяти сантиметрах за спиной. Затем последовал удар, и я оказался внутри мясорубки из черных когтей, желтых клыков и серо-белой шерсти. Вероятно, всё бы завершилось в считанные секунды, но еще до того, как мне сломали позвоночник, еще до того как острые когти вскрыли термокомбинезон, а вместе с ним – и мой живот, сработал инстинкт самосохранения. То, чего не смогли сделать мои чувства к самым любимым и близким мне людям – матери и Венере – в мгновение ока совершил банальный, животный инстинкт: я понял, как присоединяться к живому мозгу без помощи коммуникаторов.

Так уж мы устроены, что раз пройдя по удобной тропинке, стараемся ходить там вновь и вновь. Зачем искать новые пути, если прежние никогда не подводили? Мои ментальные контакты, с которыми я имел дело до того случая с белым медведем, всегда происходили посредством коммуникаторов и благодаря коммуникаторам. Велика ли была заслуга в том, что у меня не торчала в голове металлическая полоска? Зато она была у всех других моих собеседников – людей, биоидов и даже у паука.

Непосредственный контакт мозга с мозгом, живых и чувствующих разумов друг с другом просто не сопоставим с тем, что происходит при использовании коммуникаторов. Сравнивать такое – то же самое, что пытаться сопоставить Бьерка и других учителей нашей школы, рыбалку «на удочку» и безжалостное убийство рыбы с помощью глубоководного взрыва, Венеру и – всех остальных женщин мира. Короче – это другое. Несопоставимое и какое-то неизреченное.

Самое главное – и я это понял уже чуть позже – такой контакт никогда не навредит собеседнику, кем бы он ни был. Потому что это так же естественно, как дышать морозным воздухом после душной комнаты, как есть и пить, когда голоден и испытываешь жажду.

Медведь замер в ту самую секунду, как я поймал его ментальный поводок. Но – повторюсь – поводок был совсем другой, не похожий на тот, который, к примеру, позволял мне управлять аэром. Я ощутил это не на уровне разума, а где-то внизу живота. Что-то резкое и до безумия приятное вырвалось из меня и оказалось в медведе…

Как только он замер и обмяк, я начал смеяться. Я хохотал до судорог в горле, до боли в мышцах груди и живота, я извивался под навалившейся на меня тушей чудовища. Он полусидел рядом со мной, весь подавшись вперед, неестественно вытянувшись – так, что его морда была на уровне моего подбородка. Отсмеявшись, я наконец положил правую руку ему на нос, провел ладонью по жесткой шерсти на шее и начал почесывать ему ухо. Из пасти жутко воняло чем-то прошлогодним и давно протухшим. А еще – он был очень голоден. Его глаза, чуть прикрытые, смотрели на меня без ярости, без удивления, однако я весь дрожал от вибраций его голода и поэтому не стал далее искушать зверя.

Оттолкнув его морду, я с трудом выкарабкался из-под него, поправил капюшон и маску. В нашем общении с ним не было ни слов, ни образов – я просто чувствовал его и знал, чего он хочет. Вероятно, то же испытывал и он в отношении меня.

Когда я был от него в нескольких километрах, моя хватка ослабла, и медведь – я это точно знал, точнее – ощутил, повалился на то место, где раньше лежало мое тело, придавленное его лапами. Раздумывал он недолго: ведь голод не тетка.

Как выяснилось, мишка оказался женского пола – неподалеку я почувствовал присутствие детеныша.

«Ну, ничего-ничего, у мамаши целый день впереди, найдет что-нибудь повкуснее человека в термокомбинезоне…».

Глава 3. Венера пробуждается

Корабля не было. На его месте зияла едва затянутая полупрозрачной пленкой льда темная полынья. Первая мысль: не дождавшись меня, они улетели. Или – сюда наведался Небжовски со своими помощниками.

Я принялся мысленно сканировать окружающее пространство, но не получил отклика ни от корабля, ни от робота-уборщика. Сев прямо на снег, я обхватил голову руками и застонал. «Боже, но ведь всё почти получилось! Ведь осталось совсем немного – и я бы всё исправил! Ну, почему, почему?»

Я вскочил на ноги и бросился вперед, решив повнимательнее изучить то место, где недавно находился корабль. И – застыл на месте. Точнее, застыл не я, а проклятые лыжи на тонкой магнитной подушке, которые ни в какую не хотели скользить вперед. В отчаянии я принялся стаскивать ботинки, но тут моя рука ударилась о темную поверхность и погрузилась по локоть в ледяную воду. Такой оборот дела мигом умерил мой пыл, и я осторожно вернул обувные крепежи на прежнее место.

Постучав лыжами по поверхности, я наконец понял, почему они отказывались скользить вперед: я завис над тонкой пленкой льда толщиной всего в несколько миллиметров, а подо мной, судя по всему, зияет бездонная глубина оттаявшего океана.

Осторожно развернувшись, я начал шаг за шагом идти в обратную сторону. Лыжи сначала как бы нехотя, а после всё быстрее заскользили в нужном направлении.

Никаких сомнений в том, куда делся аэр, больше не оставалось: он лежит на дне, погрузившись на многие сотни метров вниз.

«Неужели нельзя было подумать мозгами, прежде чем выбирать место для посадки?». Впрочем, я решил, что обвинять себя буду позднее, сейчас нужно действовать. Вода в корабль вряд ли проникла – с закрытой дверью аэр изолирован от внешнего мира. Но как обеспечивается подача воздуха в помещения аэра и на какое время его хватит – этого я не знал.

«Почему не отвечает паук? Неужто всё?.. Неужели в корабль проникла вода? Или там такая глубина, что их просто раздавило, разорвало на части?».

Стоя на самом краю бездонной ямины, покрытой белесой ледяной коркой, я за две-три минуты перебрал все варианты того, что можно предпринять. Мозг мой гудел, как перегретый двигатель комбайна. В то же время я чувствовал необычайную ясность и сосредоточенность.

«Венера! Я должен, я смогу! Я знаю, что смогу!» - уставившись невидящим взглядом куда-то в середину темной полыньи, я вообразил фигурку девушки. Но не той, от которой я убежал совсем недавно, терзаемый раздражением и злобой, – я представил девочку, с которой когда-то, много лет назад катался на лыжах. Вот ее синяя курточка мелькает впереди, пропадая за серыми стволами яблонь старого сада. А потом мы – я, она и Кейс – играем друг с другом и хохочем. Она смеется надо мной, потому что я дурачусь и ловлю падающий снег губами.

А потом – что-то происходит, что-то очень важное. Я открываю глаза и вижу воду. Я – под водой. В легких – колкая жидкость, горло судорожно сжимается – и мне страшно, настолько страшно, что даже искаженное гримасой злобы лицо охранника, чьи стальные пальцы когда-то душили меня, не так пугает. И затем – маленькая ладошка откуда сверху прикасается к моим волосам, хватает за них и тянет меня вверх, к свету и воздуху…

«Венера! Пожалуйста, ответь мне!»

«Море… какое же оно прекрасное, Тим! Оно дышит, и я дышу. Оно живет, и – я живу. Оно любит, и – я люблю, Тим. Оно дышит, я дышу, и ты дыши…»

«Венера, пожалуйста! Ну, пожалуйста!»

Маленькая ладошка бьет меня по щекам, переворачивает на бок, и гадкая жидкая масса неудержимо льется из моих рта, носа и ушей. А потом – я жадно глотаю воздух, как рыба, выкинутая на берег.

«Оно дышит, я дышу, ты дышишь. Ты слышишь мое дыхание, Тим?»

«Я люблю тебя, Венечка! Я тебя так люблю! Ну, прости меня! Я ушел, потому что боялся, что у меня ничего не выйдет, но у меня получится, у меня уже получается. Ты простишь?».

«Ничего чудесней моря нет, правда, Тим?»

«Правда. Но ты не должна сейчас думать о нем, ты мне очень нужна! Море – подождет. Оно – темное и холодное. Это совсем другое море, Веня! Ты должна приказать кораблю. Я не могу. Я не знаю, почему, но я не могу…»

«Тим, как же хорошо, когда ты со мной. Не уходи от меня больше. Не уходи из корабля, не оставляй меня одну смотреть на снег!»

«Нет, не оставлю. Но ты должна…».

«Оставишь! Ты же ушел! А я сидела, я плакала. А море, оно – везде, Тим…».

Голос Венеры исчез, бесследно пропал, оборвавшись, будто струна. Я заплакал, закричал и, не помня себя, рывком отсоединил крепежи ботинок и босиком побежал к темной ледяной границе. Я провалился сначала по колено, затем увяз по пояс и, барахтаясь в каше из мелких, будто обгрызенных по краям кусочках льда, заколотил руками по запорошенной ледяной пленке. Термокостюм сработал и принялся нагнетать тепло. Это придавало силы моему безумию, и я начал отчаянно прокладывать себе путь дальше – в глубину.

После я погрузился с головой, и холодная, темная, как кровь, вода начала забираться внутрь комбинезона – обжигающие струи побежали по спине, шее, груди…

«Почему с Венерой смог связаться, а с пауком нет?» – вопрос возник так далеко на периферии сознания, что я не воспринял его как свою мысль: меня спрашивал кто-то другой. Комбинезон работал на максимальную мощность, вода вокруг пузырилась. Воздух в легких закончился, и жидкий холод полился мне прямо в рот.

«Ведь и с медведем - получилось. И с Венерой. Но она – пропала. А с коммуникаторами – там всё по-другому. Как-то иначе всё работает. Работает иначе. Совсем не так…».

«Где вы находитесь?» - я адресовал последний вопрос пауку и точно знал, что робот ответит: разум переключился, щелкнув, как большой рубильник во дворе нашего дома в Рондо.

В голове – ясная картинка погружающегося в ледяную ямину аэра. Жуткий скрежет сопротивляющегося и приподнятого вверх железного корпуса, а затем – темнота.

Я добирался до поверхности безумно долго, работая руками так, как когда-то делал это в лесу на земляничной поляне – смахивая мерзкую мохнатую живность со своей шевелюры. Когда я вынырнул, от меня пошел густой пар, словно от большого котла с зимней ухой. Я одной рукой нахлобучил капюшон, окатив голову и шею ледяной кашей, и тот сразу же включился на подогрев. Проделанный мною в полынье путь начала затягивать тончайшая пленка льда, которую я снова разрушил, выбираясь назад на белую твердь.

Задыхаясь и не чувствуя ни ног, ни рук, я принялся расстегивать комбинезон, пытаясь вылить оттуда воду. Но затем бросил это занятие, воткнул посиневшие ноги в ботинки и трясущимися пальцами напялил на лицо термомаску. Всё оборудование комбинезона, к счастью, работало. Я чувствовал себя, как яйцо, которое бросили варить в ледяную воду: слава Богу, та быстро потеплела и стала даже горячей.

Команду включить двигатели и срочно подниматься на поверхность аэр получил от меня минут десять назад. Оставалось только ждать и надеяться на чудо.

Я лежал на твердом насте, все еще дрожа от холода, и мутными глазами следил за спокойной поверхностью ямины. «Они спасутся, Венера выживет! Они не могли задохнуться, они обязаны спастись! Обязаны!..».

Я знал, что аэр движется, я это чувствовал так же верно, как хозяин ощущает дергающийся поводок собаки, когда она нетерпеливо тянет его на прогулку. Но темная поверхность так по-мертвому спокойна, так безнадежно тиха…

Я ждал, но все равно это произошло неожиданно: вода у самой поверхности забурлила, а потом ледяная корка разлетелась, как тонкое стекло от удара булыжником, и из темной глубины вынырнуло светящееся каплеообразное тело. Я отвел аэр метров за триста от границы с опасной промоиной и велел осторожно садиться.

Всё еще плохо соображая и испытывая ужас, колом вставший где-то в позвоночнике, я заскользил на лыжах к кораблю. Боясь, что в аэре почти не осталось пригодного для дыхания воздуха, я велел машине открыть дверь задолго до того, как сам подъехал ко входу в корабль.

А затем ничего не видя, весь мокрый от воды и слез, я целовал ее руки, губы, лицо, глаза – те самые глаза, в которых наконец-то появилась небесная синева: Венера смотрела на меня и сквозь меня.

Глава 4. Об эгоизме и прочем

Мы провели в Арктике еще полторы недели. Восстановление Венеры происходило с поразительной скоростью: буквально за два дня вернулись не только способности к мысленному общению, но и обычная артикуляция.

Я перебазировал аэр на то место, где белая твердь представлялась наиболее надежной. Теперь мы выезжали на лыжные прогулки вдвоем, оставляя паука за хозяина в каплеобразной машине. Как и раньше, в детстве, моя спутница в первую же вылазку намного опередила меня, а после не раз давала «мастер-классы» по лыжным гонкам.

Приближающееся лето изменило окружающую снежную пустыню, разнообразило ее и по цвету, и по числу опасных мест. Несмотря на предосторожности, мы многократно налетали на незаметные трещины во льду и полыньи, и, если бы не магнитная «прослойка», которая защищала лыжи от соприкосновения с бело-серой поверхностью, вряд ли удалось избежать бы неприятных минут, проведенных в ледяной «ванне».

Но всё это – и поистине фундаментальные пейзажи окружавшей нас Арктики, и совместные прогулки, и непрерывное телепатическое общение – представлялось мелким перед простым осознанием того, что Венера – вернулась. Мы были счастливы так сильно и в то же время переживали такие обыкновенные, понятные эмоции, какие могут испытывать влюбленные друг в друга люди, которые не слишком отягощены своим прошлым и еще не бояться будущего.

***

Первое открытие состояло в том, что Венера – сложная. Гораздо сложнее, чем мог вообразить я, с детства зараженный какой-то странной разновидностью умственного эгоизма или даже солипсизма: мне почему-то всегда казалось, что окружающие не имеют внутри себя тех бездн и вселенных, какие каждую секунду развертываются где-то внутри моего сознания. Эта уверенность в простоте других и осознание собственной сложности часто мешали мне не только при общении с друзьями, но и с родителями.

Разве не этот дурацкий солипсизм позволял мне воспринимать маму только в качестве посудомоечной машины? И что бы отец мне ни говорил про нее, как бы в глубине души я ни любил ее, мать долгое время оставалась для меня, скорее, пустой оболочкой, чем сложным и живым человеком. Примерно так – и я это с годами понимаю всё яснее и яснее – до нашего арктического уединения я воспринимал и Венеру.

Она всегда рассматривалась и оценивалась мною прежде всего, как «пострадавшая» - молчаливая девочка с пронзительно синими глазами и каштановыми косичками, которую я любил, о которой думал и тосковал. Этакий объект моих отдаленных и прекрасных чувств – безжизненных и каких-то арктических по своей сути, словно я ежедневно «разогревал» себя для любви к роботу или кукле, а не к живой, думающей, чувствующей, дышащей…

Мысленная связь с Венерой вовсе не равнялась ощущению натянутого ментального поводка, какое возникало при контакте с аэром и пауком. Совсем не похоже это было и на животную чувственность, исходящую из низа живота, которая остановила напавшую на меня медведицу. Когда наши разумы соприкасались, я заполнялся совсем иным – мир удваивался и утраивался. Чувства становились мягкими и… женскими. Это было похоже не на «ловлю» поводка, а на путешествие в другую страну…

Нет. И такая метафора тоже не подходила. Ведь когда мы едем куда-то, мы везем с собой и самих себя – со всеми нашими представлениями, эмоциями и ожиданиями. Когда я путешествовал «в Венеру», я не совсем равнялся самому себе. И в моем путешествии в действительности не было никаких открытий.

Дело тут даже не в «слиянии сознаний», а в том, что утрачивалось само понятие разделенности: создавалось четкое ощущение того, что я знакомлюсь с тем, что мне известно, открываю то, что уже открыто. И мы никогда не опасались потеряться друг в друге или отождествиться с чем-то или с кем-то. Разум был будто один на двоих; потом, со временем, пришло понимание, что разум был один – на всех.

***

Рассказывать ей о Пенелопе совсем не хотелось. Немного колючая, с едва наметившимся «ежиком» голова Венеры лежала на моем плече. Послеоперационную шапочку мы сняли несколько дней назад, и теперь в приглушенном свете аэра синели только ее глаза. Она смотрела на меня спокойно и внимательно; впервые после того, как Венера «вернулась», я почувствовал легкое телепатическое препятствие, возникшее между нами.

- Тебе правда так хочется узнать про нее? - я заговорил вслух, чтобы она не сразу почувствовала мое замешательство. – Мы с ней встречались совсем недолго…

Она настояла, и мне пришлось в деталях рассказать о дочери начальника центральной охраны.

- Значит, Пенелопа навещала тебя в тюрьме? – переспросила Венера задумчиво. Я осторожно и ласково прикоснулся к ее разуму и с облегчением почувствовал, что препятствие исчезло: она думала не о Пенелопе, а о своем отце.

- Ты считаешь, что Александр Иванович до сих пор в тюрьме?

- Если он жив, то, наверное, там. Я ни в чем не уверена - ведь больше пяти лет прошло…

Мы с ней уже не раз обсуждали планы, связанные с нашим возвращением. Лететь решили сразу в Красную Долину, минуя материк, – это в общем-то и не обсуждалось. Разногласия вызывали лишь наши дальнейшие действия на острове: Венера предлагала разделиться.

- Ты бы мог полететь в Рондо, а я осталась бы в Центральном и собрала побольше информации об отце.

Я и слышать не хотел о том, чтобы расстаться с ней.

- Мы даже не знаем, какая там сейчас ситуация: возможно, биоиды уже захватили Долину…

Венера странно покосилась на меня и, привстав, уселась напротив.

- Что ты имеешь в виду?

Я кратко рассказал ей о нашем разговоре с Большовым и о том, что видел по «громкому TV». Она улыбнулась в ответ и легко коснулась пальцем моего носа.

- Ты когда-нибудь слышал о рекламе, Вольский? Да о том, что из Красной Долины собираются сделать место для туристов с материка, говорят уж лет пять. Это совсем не значит…

- Но как же переговоры в твоей квартире? А специальная правительственная комиссия? А их просьба, чтобы я помог им установить коммуницирующие передатчики в Красной Долине?

- Передатчики уже начали устанавливать! - ответила девушка и, быстро натянув серые брюки, скользнула на пол с магнитной кровати. – Хочешь чаю?

– Как начали устанавливать?! И ты так спокойно об этом говоришь? – я лежал на боку, оперевшись на согнутую в локте руку. Наблюдая за тем, как она ловко наливает в пластиковые кружки чай, подогретый кухонной системой аэра, я невольно любовался ею. Мне нравилось в ней всё: крохотные ладошки, смотрящие вдаль глаза, небольшие груди, голова с каштановым «ежиком»…

- Что же - с длинными волосами я тебе уже не нравлюсь? – попыталась отшутиться она, уловив мои мысли.

«Ты не ответила: значит, в Красной Долине скоро появится коммуницирующее поле?» - спросил я, переходя на ментальное общение.

«А что тут такого, Тим? Объединение с материком неизбежно. В любом случае это лучше, чем охранники со своими светящимися дубинками! Разве нет?».

Я ответил не сразу. Мелькнули обрывки воспоминаний о школьном дворе, переполненном кричащими людьми, и о тюрьме в Центральном. Я попытался подавить эти мысли, но она, конечно же, их «прочитала».

- Охранники из тюрьмы в Центральном, конечно, не подарок, - согласился я вслух; память, как назло, услужливо напомнила и о темных воздуховодах изолятора ментальной полиции. - Но ведь Красная Долина существовала не одну сотню лет, там сложилась целая… Не знаю, как сказать… Целая культура. Там свой, отдельный, независимый мир, а вы хотите всё это разрушить!

- Ничего подобного я не хочу! – отрезала моя собеседница. По неожиданной жесткости ее тона, я понял, что она обиделась. – Если я лечу туда, то для того лишь, чтобы найти отца. И… потому, что ты туда стремишься.

Она отвернулась в сторону иллюминатора и принялась смотреть на бесконечный полярный день за окном.

«Венера, я тебя очень люблю! – напомнил я на всякий случай. – Давай просто полетим туда, а там будем действовать по обстоятельствам. Согласна?»

С облегчением я почувствовал, что она внутренне улыбается. Наш маршрут мы наметили еще три дня назад - воспользовавшись помощью паука и картами, находящимися в памяти аэра. Лететь решили совсем скоро – буквально через несколько часов.

Глава 5. Не говори мне «до свиданья»

Идея проститься с Арктикой принадлежала Венере.

- Разве мы можем улететь отсюда, не попрощавшись с местом, где столько произошло с нами? Разве ты не понимаешь, что все здесь – живое? Я даже снег полюбила, Тим, представляешь?

Да, идея принадлежала Венере, но вот форму ее воплощения выбрал я. И когда холодными дождливыми вечерами у меня порой начинает ныть левая рука, я только вздыхаю и виню самого себя. Впрочем, кто же мог предугадать случившееся? Как говорил Большов, знал бы, где упадешь, - соломки подстелил бы.

О моей встрече с медведицей я в подробностях рассказал Венере на второй день после того, как она «вернулась». Решение повторно найти зверя пришло в голову не сразу. Сначала мне подумалось, что достаточно будет на аэре подлететь к подножию ледяных гор на западе. Вдвоем мы до этого места еще не добирались: оно находилось слишком далеко да и весенний сезон не располагал к длительным прогулкам.

А затем – когда каплеобразная машина уже заскользила на запад – я вспомнил о бело-сером чудовище, в чьих лапах я совсем недавно побывал. «Вот истинное воплощение Арктики – если уж прощаться, то с ней!».

- Ты о ком? – рассеянно спросила меня Венера, которая завороженно следила за проносящимися внизу темно-серыми полыньями, вздыбленными льдинами и заснеженными полями. Да, попытаться сейчас на лыжах преодолеть эту бесконечную полосу препятствий было бы чистым безумием.

- Да так… Не обращай внимания! - попробовал вывернуться я, хотя отлично знал, что скрывать от нее мысли просто глупо – с таким же успехом можно попытаться неожиданно взглянуть на собственное отражение в зеркале. Кстати, в детстве я одно время увлекался этим престранным занятием: мне всё чудилось, что однажды тот мальчик, который скрывается в зазеркалье, не успеет вовремя среагировать – и будет пойман с поличным.

Нащупать ментальный поводок от сознания медведицы оказалось легче, чем я предполагал. Вероятно, в последний раз мы с ней расстались при столь эмоционально-цепляющих обстоятельствах, что забыть такое было сложновато. Я почувствовал знакомое тянущее ощущение внизу живота и «пригласил» зверя выйти к подножию ледяных колоссов. Сопротивлялась она яростно, но недолго: мы не преодолели еще и половину пути на аэре (по просьбе Венеры, машина летела очень медленно), а медведица уже побрела к указанному мною месту.

Корабль несколько раз облетел ледяные возвышенности в поисках подходящего места для посадки, и наконец мы выбрали небольшой холмик с ровной, будто срезанной вершиной. Как и почему образовалась такая странная посадочная «площадка», нас не особенно интересовало – возможно она возникла в результате работы ветра и постепенного таяния снежного наста. В любом случае в ближайшие полчаса место со срезанным холмом вряд ли уйдет на дно океана – и это самое главное. Мы надели термокомбинезоны с лыжными ботинками. Я велел роботу смотреть в оба и при малейших изменениях в положении корабля – сигнализировать мне.

Венера быстро вырвалась вперед, хотя я умолял ее «попридержать коней» (снова Большовское выражение!).

«Иначе ты испортишь сюрприз, который я тебе приготовил!» - прокричал я мысленно вслед ускользающей фигурке. По сравнению с ее ловкими и точными движениями профессиональной спортсменки, я выглядел, как увалень-переросток, первый раз вставший на лыжи.

«А она большая? Эта твоя медведица? И детеныш у нее есть?» - спросила меня хулиганка, красный термокомбинезон которой заметно выделялся на фоне бело-серого пространства. Вот тебе и сюрприз! О предстоящей встрече с медведицей она, вероятно, узнала еще в аэре.

Моя гигантская белая подруга находилась за нижним выступом одной из ледяных гор, напоминавшей приплюснутую сверху пирамиду. Я направил зверя именно туда, чтобы мы наткнулись на медведицу не сразу.

Венеру мне удалось догнать только у самого подножия снежной пирамиды. Девушка стояла, как вкопанная, и внимательно рассматривала нечто справа от себя. Я знал, что медведица находится дальше по прямой, поэтому не мог понять причину ее остановки до того момента, как не подъехал к маленькой лыжнице вплотную.

- Медвежонок! Смотри – вон там, – с восторгом прошептала Венера. Она стянула правой рукой тепловую маску, и я заметил бисеринки пота на ее верхней губе. Справа послышался потешный рев, похожий на звуки ярмарочной игрушки. Белый лохматый комочек почти сливался со снежной стеной.

- Он ищет маму! Я это… чувствую! – снова шепотом произнесла девушка. Ее радостное удивление сторицей окупило все мои старания по подготовке арктического «прощания».

- Проедем чуть вперед, я тебя со своей подругой познакомлю! – сказал я и, оттолкнувшись, рванул вперед, опасаясь, что Венера обгонит меня.

Мамашу мы увидели не сразу. Медведица что-то увлеченно раскапывала носом в снегу, помогая себе лапами. Я совсем ослабил ментальный поводок, так как решил, что смогу в любую секунду восстановить контроль над животным. Мы остановились от нее в десяти метрах.

- Такой я себе ее и представляла. Мы ее должны обязательно поблагодарить, Тим! – глаза Венеры улыбались, но говорила она вполне серьезно. – Ведь ты же сам говорил: если бы не она, я бы не восстановилась! Так?

Я кивнул и поспешно оттолкнулся лыжами от земли, чтобы перегородить путь девушке.

- Я согласен, но думаю, что ближе к ней лучше не подходить! Как же ты хочешь ее отблагодарить? – говоря это, я стоял лицом к Венере, совсем забыв о медведице.

- Ну, давай хоть покормим ее! И медвежонка! Ведь у нас еды еще полно осталось!

На самом деле еды у нас осталось не так много, но сейчас я думал вовсе не об этом. К своему удивлению, я обнаружил за спиной девушки скользящего в нашу сторону зеленоватого робота.

- Я попросила паука принести кое-какой еды. Извини, что сразу не предупредила – мы с ним об этом договорились еще час назад, - виновато сказала Венера.

«Договорились? Час назад?» - мои смущение и удивление всё возрастали. А я-то думал, что приготовлю ей сюрприз! Значит, девушка успешно управляет техникой без коммуникатора… Тернер бы торжествовал, узнай он, как блестяще подтвердилась его теория.

И вот тут-то произошло то, о чем мы потом очень долго сожалели. Всё случилось за какие-то считанные секунды: сначала откуда-то сбоку раздался забавный рев маленького мишки, перешедший в покряхтывание и сопение. Как мы пропустили его приближение – одному Богу ведомо. В воздухе повисла напряженная тишина, и за мгновение до того, как что-то массивное ударило меня в левое плечо и подмяло под себя, я увидел выражение ужаса в расширенных глазах Венеры. Она отвлеклась на детеныша и заметила гигантский прыжок разъяренной матери за моей спиной слишком поздно…

Пришел я в себя потому, что прямо на голову (капюшон и термомаска куда-то делись) мне капало нечто теплое, вязкое и пахнущее операционной. Я лежал ничком, припечатавшись левой половиной лица к ледяной, шершавой поверхности подтаявшего льда. Жидкость, пропитав мои волосы, стекала по лбу и подбородку. Голова кружилась, и я смутно улавливал не то тявканье собаки (откуда здесь взялась собака?), не то чей-то стон или вой.

«Господи, Тим, что мы наделали? Что же мы наделали?!» - раздался в моей голове голос Венеры, полный такого отчаяния и горести, что я дернулся и попытался перевернуться на бок.

- Венера? Что случилось? Что с тобой?! - завопил я вслух, зажатый чем-то мягким, но теперь совсем не опасным. Она не отвечала, однако по ее тяжелому дыханию рядом я понял, что меня пытаются вызволить. Девушка нащупала рукав моего комбинезона и принялась тащить на себя. Я помогал ей изо всех сил. Голова, локти, кисти – всё было перемазано в крови, которая смешавшись со снегом и быстро свернувшись на морозе, превратилась в отвратительную коричневую кашицу, вызывающую непреодолимые позывы к рвоте.

Минут через пять я сумел-таки выбраться из-под убитой медведицы. Венера отошла на несколько шагов и, сев на корточки, закрыла лицо руками. Ее приглушенный плач перемежался с близким жалобным покряхтыванием и поскуливанием.

Белая медведица лежала распластавшись, словно морская звезда. Там, где у нее раньше была голова, находилось неописуемая мешанина из шерсти, крови и остатков зеленоватого металла. С обеих сторон взорванного черепа свисали многочисленные ножки паука. Несколько полупрозрачных суставчиков валялись в стороне в забрызганном кровью и мозгом сером снегу.

Я отвернулся, и меня тут же, рядом с задними лапами убитой, вырвало. Левая рука совсем не слушалась. Набрав в правую ладонь чистого снега, я уселся на лед и стал откусывать от зажатой в руке снежной массы маленькие кусочки.

С моего места открывался потрясающий вид: белая пустыня давно перестала выглядеть однообразно – Арктика играла тысячью оттенков серого, синего, золотистого и белого. Дул редкий в этих широтах восточный ветер, который, впрочем, почти не чувствовался. Я совсем потерялся во времени и пришел в себя лишь после того, как сзади меня обвили руки с маленькими ладошками.

«Мне так жаль их, Тим, - произнесла Венера, и вместе с этой ее мыслью какое-то острое чувство материнской тоски проникло мне в самое сердце. – Ведь это я во всем виновата, я потащила тебя сюда!»

«Не говори глупостей! Это из-за меня она пришла сюда… Кто же знал, что так всё выйдет…».

«Она сынишку своего спасала, она думала… Он там, за ней…» - моя собеседница кивнула в ту сторону, откуда раздавалось жалобное кряхтение, переходящее в рев. Ничего потешного в нем теперь не было.

- Когда она прыгнула, - Венера попыталась перейти на разговор вслух, но тут же всхлипнула и продолжила рассказывать мысленно, - появился паук… Я даже не заметила, как он промелькнул мимо меня. Краем глаза уловила зеленую полоску. А потом… Взрыв.

- Мы должны похоронить ее! – сказал я и стал подниматься. – А паука – то, что осталось от него, я возьму в аэр.

Венера ничего не ответила. Я подошел к убитой медведице и, стараясь не смотреть на ее голову, ухватился за несколько полупрозрачных ножек. Тельце паука издало всхлипывающий звук, как бывает, когда вытаскиваешь ботинок из густой грязи, и вскоре то, что осталось от зеленоватого робота, перекочевало на снег рядом со стоящей Венерой.

- Пойдем к аэру. Отнесем паука. Потом я вернусь, - сказал я и в ответ ощутил, что девушка пытается скрыть от меня какую-то мысль.

«Тим… - произнесла она наконец. – Мы ведь не можем оставить здесь его. Он погибнет». Я только пожал плечами и ударил несколько раз по задникам ботинок, превращая их в лыжи. Гибель паука была равносильна потере друга, и мне сейчас совсем не хотелось думать о том, кто так одиноко и горестно тявкал неподалеку, не смея приблизиться к телу своей матери.

Я заскользил в сторону аэра, держа останки робота в руках. По пути я прихватил с собой аккуратно упакованную еду, которую паук сбросил в снег, когда медведица совершила свой гигантский прыжок. Девушка помедлила немного, а затем последовала за мной. Я знал, что ей хватило этой небольшой заминки, чтобы установить полный контроль над умом маленького хозяина Арктики (впрочем, вблизи он оказался не таким уж маленьким: ему явно перевалило уже за полгода). Прерывающееся тявканье прекратилось, и мишка поплелся за лыжницей, одетой в ярко-красный комбинезон.

Часть 5. Красная Долина. Глава 1. Волшебный колодец

Схема нашего полета была составлена таким образом, чтобы не пересекаться с обычными треками воздушного сообщения. Электронный мозг автономного кара во время нашего перелета всего лишь дважды оказывался в затруднительном положении, когда, по его мнению, несколько возможных вариантов оказывались равноценными. Я выбирал одну из предложенных им альтернатив, полагаясь на интуицию, удачу и Бог весть что еще.

Венера все 11 часов нашего пребывания в воздухе дневала и ночевала возле своего Мишки. Часа через четыре он вполне обвыкся, охотно поел рыбные консервы и напрудил прямо посреди пассажирского отсека.

Меня радовало, что моя спутница отвлеклась от мыслей про белую мамашу, которая сейчас лежала у подножия горы, похожей на приплюснутую сверху пирамиду. Автоматическим длинным ножом, обнаруженном мною на самом дне большой продуктовой сумки, я вырубил из ледяной стены несколько десятков снежных блоков. Из них и было сооружено подобие ледяной гробницы для погибшей медведицы.

Я корил себя за то, что по-настоящему переживаю только за паука. «Если бы он не пожертвовал собой, то сооружать ледяную усыпальницу пришлось бы для меня, а не для медведицы. Да и вряд ли вообще кто-нибудь озаботился бы такой глупостью, как вырезать автоножом ледяные блоки для моего растерзанного тела». Впрочем, я старался не думать об этом, боясь, что Венера «застукает» меня за подобными размышлениями.

Ее-то, судя по всему, гораздо больше тревожила судьба оставшегося без родительницы Мишки, чем безжизненные и холодные останки какого-то робота-уборщика…

А еще – я ее любил. Глядя на то, как девушка нежно разговаривает со своим забавным подопечным, я думал о том, что, быть может, когда-нибудь у нас будет свой дом и маленький сын, которому она также будет лепетать что-то необыкновенно нежное – на своем женско-материнском наречии.

***

«Я ее не виню, Тим. Совсем нет. Но видеть ее мне и сейчас не хочется», - мы лежали с ней на магнитной кровати, обнявшись и иногда глядя в полутьме другу другу в глаза. Венера рассказывала о своей матери, которая оставила их с Бьерком, как только узнала о том, что ее дочка «чокнулась».

К мерному шуму двигателей аэра мы настолько привыкли, что не замечали его. В противоположном углу пассажирского отсека дремал серо-белый комочек. Можно было подумать, что там лежит лохматый пес, словно сошедший с иллюстраций в старинных книжках про полярных путешественников. Таких обычно впрягали в веерообразные упряжки, а управляли ими люди с раскосыми глазами и смуглой кожей.

«Мама, кажется, любила меня. Но переехать навсегда в Красную Долину – сама эта мысль ей представлялась чем-то ужасным, полной катастрофой. По крайней мере, так мне об этом рассказывал папа…

Знаешь, я почему-то смутно помню всё, что с ней связано, - даже лицо. Видимо, из памяти вытеснилось – чтобы не было так больно. Ведь когда она ушла, мне исполнилось уже лет семь или восемь. Но вот одно я не забыла – это так странно… Ты не спишь?».

Я покачал головой и дотронулся до ее теплого уха губами – продолжай, мол, я слушаю. Она улыбнулась и заговорила снова – всё так же без слов. Зачем слова, когда есть мысли и образы?

«Ты знаешь, что такое театр? – она легко коснулась моей памяти. – Это как медиатека, только… серьезнее. Там нет экрана, а люди в живую играют на сцене перед зрителями. И мама… Она была так увлечена этим, понимаешь? Работала там. И не представляла себе жизни без театра. Она брала меня с собой на репетиции не очень часто – папа этого не любил. Но кое-что я запомнила.

Я любила сидеть не там, ну, на сиденьях в зрительном зале. Ведь это скучно. Смотри да аплодируй в нужных местах. Разве ребенку может быть интересно такое? А вот за кулисами – если смотришь спектакль оттуда, - это какое-то волшебство. Мне тогда так казалось... Понимаешь, такое ощущение, что ты видишь намного больше, чем обычный зритель, и знаешь такое, чего ему никогда не узнать – да и не надо ему этого вовсе».

Понять то, что она говорила, помогали образы, вбрасываемые на мой ментальный «экран» с неожиданной силой. Мне уже не раз приходило в голову, что способности Венеры отличаются от моих – она могла заглянуть туда, где я наткнулся бы на непреодолимую стену.

Правда, картинки-воспоминания о театре и матери больше напоминали лоскутки или обрывки, из которых можно было, скорее, почувствовать настроение Венеры, ее отношение ко всему происходящему, чем разглядеть какие-то подробности. Один из образов был такой: из темноты, где стоит маленькая Веня, видна большая освещенная площадка. На ней двигаются фигуры людей или даже их тени, и я знаю, что там – мама. Вот я слышу ее голос, он сильный, свежий, молодой. Она взволнованно говорит о каком-то короле и о чем-то еще – таком же дивном, сказочном, совсем не связанном с нашим миром. И я испытываю гордость и радость потому, что знаю: маму слушают, нет – ей внимают с благоговением. Ведь она – актриса! И я тоже, когда подрасту, обязательно стану играть на сцене...

«Была такая пьеса… Ты знаешь сказку про девушку и колодец? Ничего-то ты не знаешь, Тим! Там принцесса – ее парень, ну, суженый, возлюбленный, в общем – принц на белом коне, как во всех этих сказках, - так вот он – уехал. По-моему, на войну, а может, какое-то поручение своего короля-отца отправился выполнять. В общем - добыть то, не знаю что! И девушка ждала своего принца, а он, конечно же, не шел, всё не ехал. Я сама плохо помню эту историю… Во дворе ее великолепного дворца располагался колодец или какой-то такой маленький бассейн, откуда набирали воду и пили – все, кто заезжал в их королевство. Конечно, колодец был волшебный. Если девушка ударяла несколько раз ладонью по поверхности воды, то…».

Я вздрогнул и, отодвинувшись, поглядел в глаза лежавшей девушки. Она, как и всегда, смотрела вдаль – в самую глубину моего ума.

«Если она ударяла, то видела в воде всё, всё, что захочет – как видеотелефон, понимаешь? И так она в любое время могла следить за судьбой своего скитающегося по белу свету возлюбленного… И мама в театре играла именно эту роль – роль принцессы, ударяющей ладонью по поверхности волшебного колодца. Как я любила маму и этот спектакль, ты даже не представляешь, Тим!».

Пока она говорила и показывала мне свои воспоминания о сцене, залитой синим чудесным светом, я видел совсем другое – желтые шортики и потертые шлепанцы на песчаном берегу; на середине Белой реки – девичью головку и ее маленькую ладонь, опускающуюся на поверхность воды. И слышал тонкий голосок, певший песню из старинного спектакля про принцессу.

***

– Я думаю, нам надо посадить аэр на севере Долины, - сказал я Венере. – Там самое безопасное место: мы не можем приземлиться возле Центрального или рядом с Рондо. Нас сразу же задержат!

- Насколько я знаю, исследовательские экспедиции с материка обычно наоборот выбирают южные районы! – возразила она. – Вероятно, именно там частично присутствует коммуницирующее поле – иначе они не смогли бы управлять своими машинами. Да и общаться мысленно друг с другом тоже было бы невозможно.

- С исследовательскими базами на юге нам лучше сейчас не сталкиваться, а коммуницирующее поле нам с тобой, слава Богу, совсем не нужно - так ведь?

– Я просто хотела побыстрее оказаться в Центральном – только и всего, – с усталостью в голосе ответила она. – Если мы сядем на севере, ты хоть представляешь, сколько времени мы потратим?

– До Рондо – дней пять пути. Кроме того, ты забываешь о передвижных платформах…

Мне было непонятно, куда она так торопится: ждала целых пять лет, а теперь боится пожертвовать несколькими днями? Но я не стал ее спрашивать об этом, а она, судя по всему, не стала бы отвечать.

Тем не менее, Веня согласилась с моими аргументами. Оставалось подумать о том, что мы будем делать, если столкнемся с людьми, которые и дня не могут прожить без своих черных дубинок. О биоидах я как-то и не думал: Рондо и биоиды? Разве это вообще совместимо? Лицо Небжовски, учившегося со мной в одной школе, по какой-то странной причине не возникло в тот момент на моем мысленном «экране».

Глава 2. То, о чем не спрашивают

Когда аэр опустился ниже облаков, сквозь белесую дымку стала различима извилистая линия берега гигантского острова. Красная Долина была моей родиной, но никогда прежде я не видел, как постепенно меняет свою окраску океан, который окружал покрытый пеной прибоя песчаный берег, - от темно-голубого до бледно-лазурного. Полоски леса чередовались с незасеянными полями, холмы и коричнево-красные плоскогорья – с зеленоватыми прожилками рек.

Мое сердце заныло, спина похолодела, а губы сами разошлись в широкую улыбку. Я услышал смех Венеры и, обернувшись, опустил глаза, словно пойманный на чем-то постыдном.

– Твои уши покрылись пятнами, Вольский – совсем как в детстве! – она обняла меня, и мы помолчали.

«Я чувствую твою радость так, будто сама пою от счастья! – призналась она мне мысленно. – Мне так хорошо от этого… Ты соскучился по родителям?»

Она спросила об этом будто ненароком, но я в каком-то радостном безумии помчался в своем воображении к Белой реке – в миллионы раз быстрее, чем это смог бы сделать наш аэр. «Они где-то там, я должен их почувствовать, услышать! Стоит только захотеть!».

Иногда в те арктические дни, которые заканчивались безрезультатными попытками «достучаться» до Венеры, я лежал в темноте пассажирского отсека и думал о Рондо. Однако мои прикосновения к разуму родителей были неуверенными: смущало расстояние и их возможная реакция. Сейчас же, когда я увидел родной остров, острое желание связаться с родными вспыхнуло вновь. И – закончилось ничем.

Никакого отклика я не почувствовал, и это меня огорчило.

- Твою родину следовало бы назвать Зеленой Долиной, а не Красной, - проговорила Венера, смотревшая вместе со мной в лобовые стекла аэра - мы находились в пилотном отсеке. – Откуда такое название, ты не знаешь?

Я отрицательно покачал головой.

- Ничего-то ты не знаешь, Вольский. Надо срочно заняться твоим образованием! - повторила она свой привычный «подкол», но осеклась, почувствовав мое состояние.

Электронный мозг аэра просигнализировал о том, что пора выбирать место для посадки: мы прибыли на северное побережье резервации - в точном соответствии с заданными координатами. Аэр сделал несколько больших кругов, пока Венера не заметила удобную поляну в широкой полосе леса, которая начиналась почти от самого побережья и тянулась, изредка прерываясь полосками рек и полей, на несколько десятков километров в сторону юго-запада.

Полдень уже давно миновал, когда наша каплеобразная машина опустилась на низкую мягкую траву, покрывавшую лесную проплешину. Мы задели толстую корявую ветку одной из сосен, и лобовое стекло забросало желто-зелеными иголками. Некоторые их них прилепились намертво и исчезли только через несколько дней, когда аэр снова поднялся в воздух.

Я буквально выпал из открывшейся овальной двери и, встав на одно колено, погладил траву и землю.

– Если бы я не чувствовала всё то, что переживаешь ты, Тим, то, честное слово, посоветовала бы тебе выступать на театральной сцене! – Венера засмеялась. Мгновение спустя в моем воображении возник образ ее матери, освещенной синим светом сценической площадки, и девушка тут же оборвала смех.

– Если бы ты знала, как я тосковал по Рондо! Это не передать – даже мысленно! – сказал я стоявшей в овальном дверном проходе дочке Бьерка. Я помог ей выйти; сзади раздалось жалобное тявканье. Похожий на собаку медвежонок высунул черный влажный нос из аэра и с тревогой принялся втягивать сотни незнакомых ему запахов.

Только тут я наконец понял, чего мне так отчаянно не хватало на материке: ведь там не было слышно ни птиц, ни насекомых! Я вообще ни разу не видел на улицах бесконечного города ни одной даже самой мелкой пичужки.

Сейчас воздух заполнялся привычным с детства хором лесных звуков, и, казалось, что за ветвями сосен я почти различаю синюю крышу двухэтажного родительского дома.

- Как же нам быть с ним? – спросил я, указывая глазами на серо-белого увальня, выбравшегося из овальной двери и неуверенно ступавшего по непривычной ему поверхности. – Ты что: собираешься потащить его с нами?

- А куда же вы прикажете его деть? – спросила Венера насмешливо. - Он, слава Богу, ест не только молоко – так, что кормить его нетрудно. Меня он слушается, чем же он нам помешает? – я ощущал, что девушка готова защищать своего Мишку от любых моих посягательств.

- Тебе не кажется, что парочка с белым медвежонком выглядит, как бы это сказать, - немного заметно?

Она пожала плечами и, не ответив, снова нырнула в овальную дверь: настало время обеда. Я последовал за ней, чтобы помочь. Не сговариваясь, мы решили поесть вне надоевших помещений каплееобразной машины.

Сухие завтраки и энергетический коктейль, - то есть ровно то, чем мы питались всё время нашего пребывания в Арктике, - не принесли большой радости. Но мысль о том, что мы обедаем в Красной Долине всё равно вдохновляла.

- Как я тоскую по обычной человеческой еде! Вот доберемся до Рондо – и пойдем с твоим Михаилом на рыбалку. Я думаю, он не откажется от даров Белой реки!

Веня чуть улыбнулась и обвела взглядом окружавший нас лес.

- Скажи, Тим, за что ты меня любишь? – спросила Венера так, будто готовилась задать этот вопрос несколько дней. Я мельком взглянул на нее и ощутил какую-то странность – нечто едва уловимое скользнуло по ее лицу, а когда я по привычке захотел коснуться ее разума, то почувствовал мягкое сопротивление. Испытывать это было по крайней мере необычно.

- Я… Просто люблю тебя и – всё! Что-то не так, Веня?

- Знаешь, мы скоро будем в Рондо – то есть в том самом месте, где всё началось. Там, где у меня отняли отца. Этот кошмарный школьный двор… Я бы не хотела его видеть! Понимаешь?

Я снова попробовал прочитать ее настроение, но в ответ просто «получил по рукам» - в последний раз я такое испытывал, когда пытался поймать ментальный поводок от электронного разума биоидов.

- Да мы и не пойдем туда вовсе, Венера! Зачем нам эта дурацкая школа? Мы совсем ненадолго заглянем в Рондо, убедимся, что всё в порядке и дальше поедем в Центр – попробуем найти твоего папу! – я всё еще пытался смягчить ситуацию, не понимая причины того, почему девушка так неожиданно «закрылась» от меня.

- А что… что если там не будет всё в порядке, Тим? – спросила Венера, и нечто в её тоне и бездонных синих глазах, устремленных вдаль, заставило меня оцепенеть. Я привстал с травы, на которой мы разложили пластиковые тарелки с «завтраками».

- Я… не понимаю, Веня! Что значит – «не будет всё в порядке»? Почему ты закрылась от меня?

- Тим, - ее голос опять стал безразлично-усталым, но, к моей радости, внутреннее сопротивление, не пускавшее меня в ее разум, почти исчезло. – В Рондо я не собираюсь! Ни при каких условиях, слышишь? Ты не представляешь, сколько раз мне снился школьный двор – кричащие люди, папа с окровавленной щекой…

Я уловил ряд «картинок», бессознательно транслирующихся Венерой – ревущую толпу, грузную фигуру старосты, лицо моего отца, выступающего с обвинительной речью. Уже тогда мне почудилось, что в воспоминаниях Венеры, точнее - в тех образах, которые возникли в ее голове, было что-то не так… Будто кто-то неумелой рукой пытался дорисовать картину великого художника. Однако образы промелькнули слишком быстро, и я не обратил на них особого внимания.

- Послушай, Венера, мы заглянем в Рондо всего лишь на несколько часов!

- Нет! – категорически и жестко ответила она, и я вспомнил о другой девушке – с ямочкой на подбородке. – Мы с Мишкой подождем тебя где-нибудь. В Южном, например, возле передвижных платформ.

Я не стал возражать, так как боялся, что Венера снова наглухо закроет от меня свой разум.

Через два часа, задраив дверь аэра, мы двинулись на юг. Мы взяли с собой только самое необходимое – еду, тент для ночевки в лесу, электрические зажигалки и портативные кровати. Все это уместилось в одной из больших продуктовых сумок, вес которой компенсировался магнитным толкателем. Самым объемным нашим «скарбом» был медвежонок, который, как хвостик, повсюду следовал за своей хозяйкой.

***

Я основательно изучил карту острова во время нашего перелета и знал маршрут, по которому мы сейчас двигались пешком, достаточно хорошо. По моим расчетам, расстояние от места нашей посадки до Рондо равнялось 93 километрам. Я надеялся преодолеть это расстояние за четыре дня.

Северное побережье Долины в то время было плохо заселено, однако подлетать на аэре на более близкое расстояние означало быть замеченными охранниками Малых городов. Эти поселения начинались сразу за плоскими холмами, на которые мы должны подняться уже завтра.

Стемнело достаточно быстро – мы не успели пройти и семи километров. Особенно устал медвежонок, который кряхтел и пользовался любой заминкой, чтобы усесться, а то и улечься на мягкую траву.

Устройство на ночлег заняло чуть больше часа. Сначала я долго возился с походным тентом, затем развернул две магнитные кровати и разжег небольшой костер с помощью электрозажигалок. За ужином я не стерпел и затеял разговор, который, вероятно, не стоило в тот момент начинать.

- Скажи, Веня, что ты имела в виду, когда говорила, что в Рондо, возможно, не всё в порядке?

Она быстро взглянула в мою сторону, рассеянно провела по загривку своего медвежонка, пристроившегося у ее ног, и ответила:

- Ты же сам упоминал о том, что, там, возможно, – биоиды. Коммуницирующее поле устанавливают – и всё такое.

- Нет-нет, ты говорила про это с какой-то… странной уверенностью. Ты знаешь то, чего не знаю я? – я коснулся ее разума, и она спокойно выдержала мое прикосновение. Однако при этом я ощутил небольшое напряжение, будто Венера к чему-то готовилась.

- Я знаю ровно то, что знаешь и ты, Тим, – ни больше, ни меньше. Ты в чем-то подозреваешь меня? – она усмехнулась и посмотрела на затухающий костер. Я замотал головой и сказал ей мысленно: «Я просто чувствую, что ты как-то изменилась, как только мы приземлились в Долине. Я люблю тебя все так же сильно, Веня! Нам надо просто найти наших близких – и мы это сделаем. Так ведь?».

Венера кивнула и мягко, но настойчиво вытеснила меня из своего разума. Я подбросил еще дров в костер, и некоторое время мы молчали.

- Тим, все эти годы моей жизни на материке и дня не проходило без того, чтобы я не думала об отце, - как-то тяжело и без особого желания продолжила прерванный разговор моя спутница. - Не просто думала о нем, но искала его. Я приняла участие в трех экспедициях, о которых ты слышал от Инны Воробьевой. Последняя завершилась всего год назад…

- Год назад ты была в Красной Долине? – удивленно переспросил я.

- Да. Но все наши вылазки ничего не дали: информацию в обществе, где не используются коммуникаторы и компьютеры, добыть крайне сложно. Однако мне удалось побывать в главной Центральной тюрьме.

Пораженный до глубины души, я уставился на девушку.

- Почему… Ты не говорила об этом мне! Я не знал. Совсем ничего не знал… И что ты там добыла? Тюрьма в Центре, надо сказать, – пренеприятное место.

- Я узнала самое главное: отец долгое время содержался именно там. Все подробности знает Ирвинг Барроу, - лицо Венеры исказилось, и я понял, что впервые вижу на лице своей возлюбленной выражение искренней ненависти. – Он-то как раз тогда и возглавлял главную тюрьму - до того, как стал начальником охраны.

Я помолчал и попытался перейти на мысленное общение, но девушка легко, почти небрежно вытеснила меня из своего разума. Беседу пришлось продолжить вслух.

- Ты хочешь найти Барроу?

- Не просто найти. Мне нужно в подробностях узнать, что случилось с отцом – и я это сделаю.

- Скажи, Венера, ты же в курсе, что именно хочет сделать правительственная комиссия с Красной Долиной? Ведь ты состояла… Или, наверное, и сейчас состоишь в этой комиссии?

Девушка не ответила. Я опять попробовал заговорить с ней мысленно и снова – неудачно.

- Венера, ведь ты знаешь, что я… Ты не доверяешь мне?

- Прости, Тим, но я не вправе говорить об этом. По крайней мере – сейчас.

Она легко поднялась и отошла от костра в сторону прозрачного тента. Через несколько минут я услышал ровный звук ее дыхания: Венера заснула. Или притворилась спящей. Я мог бы это легко выяснить, прикоснувшись к ее разуму, но не стал больше рисковать.

Около часа я сидел, уставившись на тлеющие угольки костра, пока изголодавшиеся комары не заставили меня уйти под тент. За это время я так и не смог придумать, как действовать дальше. Всё вдруг значительно усложнилось и изменилось. Порой у меня складывалось ощущение, что Венера, с которой я был в Арктике, и девушка, прилетевшая со мной в Красную Долину – два разных человека. Ходьба по лесным тропам утомила меня, и я с удовольствием прилег на свою магнитную кровать.

«Возможно, завтра в каком-нибудь из Малых городов нам удастся раздобыть телегу – и дело пойдет побыстрее». Я заснул, и мне снились ледяные поля Арктики, где у подножия снежной пирамиды спала белая медведица, забывшая навсегда о своем маленьком сыне.

Глава 3. Боби

Ни Венеры, ни медведя нигде не было. Пробудившись, я потратил больше трех часов, обыскивая лес, окружавший место нашей ночевки, и надорвал голосовые связки, пытаясь докричаться до беглецов.

Я измучил себя, пытаясь пробиться сквозь ментальную стену, которой девушка намертво отгородила себя и своего серо-белого спутника. То, что способности Венеры (по крайней мере - в деле мысленной самозащиты) намного превосходили мои - в этом не осталось никаких сомнений.

Она не взяла с собой ничего – ни продуктов, ни зажигалок, ни дополнительной одежды. Просто проснулась, позвала Мишку – и ушла. Следопыт из меня был никакой: по двум-трем клочкам серой шерсти, которую зацепили кусты, росшие неподалеку от костра, я смог определить лишь направление, куда двинулась Венера – всё те же холмы, служившие нашим главным ориентиром и ранее.

Теперь идея о том, чтобы пойти в Рондо пешком, представлялась мне дурацкой. Я вообще не мог понять, почему мы опасались быть замеченными: в конце концов те же охранники из Малых городов – даже если бы они заметили пролетевший в небе аэр – разве смогли бы помешать нам? Пусть они и нашли бы способ быстро передать в Центр информацию о странной каплеобразной машине, которая пересекла небо над их поселениями, - что бы это изменило?

Впрочем, увидеть аэр в этой части острова (как и в большинстве провинциальных секторов Красной Долины) действительно было сродни настоящему чуду. Каплеобразные машины не летали над островом, а курсировали только между материком и резервацией, да и то - при острой необходимости.

Наконец, вернувшись к месту ночлега, я быстро свернул тент и магнитные кровати, запихал всё это в широченную сумку, которая уже не раз выручала нас, и двинулся по той тропке, где обнаружил клочки шерсти. Наступил полдень, и я опасался, что беглецы уже преодолели холмы и, возможно, сейчас подходят к одному из Малых городов. Кто знает, в какую передрягу может попасть взявшаяся из ниоткуда девушка, сопровождаемая столь странным напарником?

Отец не раз рассказывал мне, что жители Северного сектора отличались довольно крутым нравом – особенно это касалось чужих и тех, кого они считали «сектантами».

– На Севере, Тим, живут потомки первых поселенцев острова. Что и говорить – крепкие у них там традиции. В свое время они наотрез отказались от того, чтобы до их городов протянули рельсы для передвижных платформ! - говорил отец, подчеркивая тем самым стремление к самоизоляции нелюдимых северян. Он вспоминал и о том, что как-то вместе со старостой Кровельцевым им пришлось иметь дело с одним из приехавших с Северного сектора.

– Послушать его, так Малые города с удовольствием бы вообще отказались от всяких контактов с Центральным Советом старост. «Чистоты совсем не осталось в этом мире!» - он мне эту фразу на разные лады раз сто повторил, пока мы пытались сторговаться с ним по поводу зерна.

Слово «чистота» подразумевала свободу от грязи, под которой, понятно, имелись в виду коммуникаторы и все те, кто с ними связан. Помнится, в тот момент, когда папа рассказывал мне об этом, я вдруг представил, что бы произошло, если бы Бьерк преподавал в одной из северных школ. Наверное, дело не ограничилось бы камнями, брошенными в сторону учителя и его маленькой дочки…

Мысли об этом заставили меня ускорить шаг – хотя я и так почти бежал в сторону плоских возвышенностей, которые пока еще не были видны, так как их скрывали деревья. Сосны начали чередоваться с лиственным подлеском, и я понял, что скоро доберусь до подножия холмов. Судя по состоянию троп, люди здесь ходили не слишком часто.

По пути я несколько раз проверял надежность ментальной связи с аэром. Здесь всё, слава Богу, оставалось по-прежнему: корабль мог в любое мгновение сорваться с места, чтобы прилететь туда, куда я укажу.

Уже через час я оглядывал большую равнину с плоской вершины ближайшего холма. Слева в белесой дымке проступала темная гладь океана, на пути к которой то тут, то там серели крыши сельских домов. Справа километрах в пяти от того места, где стоял я, располагался участок земли, плотно застроенный четырех и пятиэтажными домами. Я насчитал их около сорока. Вероятно, это и был один из Малых городов.

Однако всё это в данный момент не слишком меня интересовало: я ощупывал глазами каждую пядь земли, надеясь обнаружить фигурки девушки и маленького медвежонка. Далеко впереди в поле, засеянном то ли рожью, то ли овсом, я уловил какое-то движение. Не раздумывая, я бросился вперед, уверенный, что беглецы нашлись. Я несся вперед, размахивая невесомой сумкой, как корабль – обвисшим парусом. Сначала мне здорово мешал кустарник, а через полчаса я побежал по полю, заросшему борщевиком. Преодолев, наконец, березовую рощу, которая служила естественной границей между обработанными и необработанными полями, я выбрался туда, где должны были находиться привлекшие мое внимание люди. Прищурившись и загородив ладонью солнце, я увидел девушку с короткой стрижкой и в серых брюках, идущую к очередной березовой роще.

- Венера! – завопил я и побежал через поле, засеянное рожью. Спелые, низкорослые колоски бились о штанины моих заношенных джинсов, как градины по листьям деревьев. Девушка поспешно шла, не оборачиваясь в мою сторону. Я закричал изо всех сил еще раз. Она остановилась и посмотрела на меня. Я мгновенно понял, что обознался, но все равно продолжал бежать, надеясь узнать у незнакомки, не повстречались ли ей Венера с медвежонком.

Девушка, похожая на дочку Бьерка, скрылась среди деревьев, а я, тяжело дыша, пошел пешком. Через 10 минут я добрел до того места, где видел незнакомку, и зашел в рощу. Березы росли на равном расстоянии друг от друга и, скорее всего, были посажены лет двадцать назад. Сначала я никого не заметил и в растерянности начал вглядываться в промежутки между деревьями. Справа я услышал треск сухих сучьев и бросился в ту сторону.

Мне уже почудилось, что я вижу каштановый затылок незнакомки, как вдруг чей-то голос четко и отрывисто приказал: «Давай!». Раздалось резкое жужжание, а затем что-то прохладное впилось мне в спину и сбило с ног. Я покатился по земле, словно сброшенный с сельхозплатформы мешок с картошкой. Щеку больно царапнул какой-то сучок, а лоб основательно припечатался к твердому, как камень, корню, предательски торчавшему из-под высохшей березы. Я лежал на земле, опутанный металлической сеткой, и бессмысленно таращил глаза в облачное небо.

Вскоре послышались мужские голоса, и небо заслонили головы двух парней. Один из них – рыжеволосый и угрюмый – молча посмотрел на меня, а затем со злостью заехал мне в бок ногой, обутой в тяжеленные кроссовки. Я охнул от неожиданности и попытался перевернуться на бок.

- Смотри-ка стонет, сволочь! – раздался голос другого мужчины, которого я не успел толком рассмотреть. – Не притворяйся, нас не проведешь: мы жестянок за версту чуем!

Меня грубо приподняли и прислонили к дереву. Всё мое тело было опутано серебристой металлической проволокой, похожей на ту, которая закрывала окно второго этажа нашего дома в Рондо. Теперь я смог получше их рассмотреть.

Рыжеволосый выглядел лет на двадцать. Его широкие скулы и веснушчатый приплюснутый нос напомнили мне о Фрезерах. Хотя, возможно, на Ника и Майка парень походил лишь цветом жгучей, почти оранжевой шевелюры. Он был явно старше своего напарника – худощавого, жилистого парня, еще почти подростка, лоб и щеки которого щедро облепили прыщи.

- Ну, что, жестянка, мало мы вам всыпали? Еще захотелось? – с насмешкой спросил жилистый. – Где остальные? Говори, иначе вскроем тебе электронные мозги!

- Пусть лучше ответит, где он успел поставить передатчики! – возразил рыжеволосый. Он говорил спокойно, но я чувствовал, что от него исходит большая опасность, чем от его прыщавого спутника.

- Ну, поймали, что ли? – раздался женский голос откуда-то сзади. Повернуться я не мог, но догадался, что он принадлежит девушке, которую я перепутал с Венерой.

- А то! Куда он денется от нас! – весело и самодовольно ответил младший из парней. – На тебя, Джесси, они клюют так же хорошо, как рыба на хлеб!

Девушка вынырнула из-за дерева, к которому я был прислонен, и принялась с любопытством всматриваться в меня. Ее раскрасневшееся лицо и блестевшие глаза не сулили ничего хорошего: так смотрят на пойманного зверя, когда тот уже не опасен.

- Послушайте, - наконец произнес я, стараясь говорить спокойно и даже обыденно – так, будто мы сидели за столом и обсуждали прошлогодний урожай. – Я из Рондо. Зовут меня Тимофей Вольский. Вы меня перепут…

Рыжий парень лениво, словно не хотя приблизился ко мне и неожиданно резко ударил кулаком по лицу. Я дернулся и налетел затылком на выступ дерева, к которому прижимался головой. Затем я пошатнулся, так как спутанные проволокой ноги не могли держать тело в равновесии. Парень схватил меня левой рукой за сетку, опутавшую грудь и руки, и снова прижал к стволу дерева.

- Врать вас научили здорово. Это факт. Но мы вам не слабаки из Рондо, которые дали обвести себя вокруг пальца. Ни один из вас даже близко не приблизится к нашим городам! Понял?

- Говори, где установил передатчики? – перебил его жилистый. – Ну?!

- А вы сумку-то его осмотрели? – полюбопытствовала девушка, которую назвали Джесси.

- Да! – недовольно буркнул в ответ старший. – Там только эта хрень с материка – кровати да зажигалки. Передатчики он уже, наверное, закопал где-нибудь. Может, в холмах?

Троица сместилась куда-то в бок, и по звукам я понял, что они копаются в моей сумке. Я воспользовался паузой и снова попытался связаться с Венерой. Наткнувшись на прежнюю ментальную стену, я проверил контакт с аэром. Тут всё в порядке. Корабль мог бы долететь до этой березовой рощи в считанные минуты, но вряд ли бы это исправило положение: пока я стою, как связанный сноп, припечатавшись к дереву, польза от аэра небольшая. Каплеобразная машина только утвердила бы тех, кто пленил меня, во мнении, что я – биоид с материка. Судя по всему, эти трое северян думали именно так. Однако гораздо больше, чем мое собственное положение, меня встревожили слова рыжеволосого про Рондо.

- Говорю вам: я – не биоид! – закричал я и, кажется, временно добился кое-какого успеха: от неожиданности невидимая мне троица затихла. – Какого черта вы нападаете, не разобравшись, что к чему? Где вы там? Освободите меня немедленно!

Двое парней снова приблизились ко мне, и прыщавый присвистнул.

- Видал, как рисуется, а? Ты что разорался, жестянка?

- Я не жестянка, идиот! Мой отец – Федор Павлович Вольский. Я учился в школе в Рондо, и меня все там знают! Да что же это такое-то! – я попытался отодвинуться от толстого ствола березы, и в результате меня снова закачало.

Рыжий уперся мне рукой в правое плечо и внимательно начал разглядывать мое лицо.

- Федор Палыч, говоришь?

- Да вы что биоида от человека не можете отличить?

- А ты можешь? – раздался голос Джесси, до этого стоявшей вне поля моего зрения.

- Могу. И у меня вполне хватает мозгов не нападать на людей из соседнего сектора! – я говорил с вызовом и обидой. Моя голова, щека, скула – все болело и кровило.

- Как думаешь: врет? – спросил рыжеволосый девушку. Она пожала плечами.

– Да у них даже внутренности похожи на человеческие! – зачем-то вставил жилистый. – Разве вот мозги отличаются – мне из соседнего отряда рассказывали. Они одному череп вскрыли, а там вместо извилин – какая-то вода белая…

Я поймал тошнотворно-смутный образ – что-то неопределенное, какая-то группа людей, сгрудившихся вокруг упавшего тела. «Картинка» исходила от кого-то из этой троицы. Я мысленно прощупал прыщавого. Нет, на него я настроиться не могу. Рыжий… Мы посмотрели с ним в глаза друг другу, и его зрачки почернели и расширились. Наступило молчание.

- Эй, Боб? Какого черта?! – младший из напарников смотрел на застывшее лицо рыжеволосого. Потом он перевел взгляд на меня. – Ты что с ним делаешь, сволочь?

Жилистый угрожающе надвинулся на меня. В этот момент я был далеко отсюда – в тысячах километрах от березовой рощи и Малых городов…

Привычное жужжание наполняло комнату. Зеленоватое тельце уборщика скользило над ковром, а я сидел за столом и делал уроки. Мои пальцы бегали по световой клавиатуре компьютера. Задание было по коммуникатологии – как всегда сложное. Папа уверял, что «без основательных знаний в этой сфере, сынок, сегодня совсем нельзя: выпадешь из мейнстрима, так сказать». Мне же всегда становилось скучно от самого этого тягучего, как переслащенная карамель, слова: «ком-му-ни-ка-то-ло…». Тьфу!

Я больше любил биологию и робофутбол. Вот закончу – и побегу на площадку! И паука с собой возьму.

«Ты - Боби? Твой отец – Томас Тернер?». Рыжеволосый вздрогнул и, всё так же не отрываясь, продолжал смотреть мне в глаза.

Я отлично понимал, что вот так сразу, едва вернувшись в Красную Долину, просто не мог, не должен столкнуться с сыном доктора. Такое совпадение было бы слишком необычно, похоже на какой-то бред или чудо. Но с каждой секундой моя уверенность крепла: передо мной действительно стоял пострадавший сын доктора.

К сожалению, наша первая встреча с Боби и началась, и закончилась, мягко говоря, не очень приятно. Видя, что с Робертом творится неладное и что это как-то связано со мной, его напарник выудил из кармана продолговатый предмет и, наставив его на меня, заорал:

- А ну оставь его в покое, жестянка проклятая! Голову размозжу!

Длинное ударное «жу-у» последнего слова еще витало в августовском воздухе березовой рощи, как вдруг Боби неестественно выгнулся и, опираясь только на кончики пальцев рук и ног, быстро переместился вправо к сросшимся молодым деревцам. После он резко развернулся и побежал к нам, вытянув вперед подбородок и как бы принюхиваясь к окружающим деревьям. Это выглядело настолько необычно и жутко, что все – включая худощавого парня, угрожавшего мне каким-то непонятным предметом, – оцепенели.

Когда это существо, несколько секунд назад бывшее человеком, приблизилось к Джесси, она ойкнула и, закрыв рот рукой, начала отступать назад.

- Нет, Боби! - со слезами в голосе запричитала девушка. – Не может быть! Этого не может быть!

Прыщавый парень наконец-то справился с оцепенением и, снова повернувшись ко мне, просипел:

- Ах, ты! Что натворил, а? Да я тебя… – он выставил предмет вперед и оттуда вынырнул тонкий синий луч. Я инстинктивно отклонил голову в сторону и ощутил теплое подрагивание светового потока в нескольких миллиметрах от шеи. Старая толстая береза, служившая до этого момента опорой моему опутанному металлической сеткой телу, вздрогнула и заскрежетала. Через мгновение дерево пошатнулось и начало заваливаться на бок. Я подался вперед, семеня связанными проволокой ногами.

Худощавый выругался и снова поднял свое оружие. В ответ Боби, который передвигался всё тем же способом - на быстро шевелящихся кончиках пальцев, прыгнул вперед и накрыл всем телом своего напарника. Оружие описало широкую дугу и упало в кусты. Отчаянно чертыхаясь, худощавый вертелся под грузным телом своего товарища, словно живая приманка для рыб.

В свое время Тернер так и не упомянул, с чем или с кем отождествился его сын. Теперь мне об этом и не нужно было рассказывать: поразительная манера передвигаться Боби слишком напоминала поведение его домашнего робота-уборщика.

***

Для того чтобы убедить их отвести меня в город, я потратил почти час. От металлической сети меня освободил Боби, который общался со мной исключительно с помощью ментальных картинок – как и паук. Джесси поглядывала на нас двоих с испугом и недоверием, но в конечном счете именно она выступила в роли переговорщика. Худощавый парень, за каждым движением которого зорко поглядывал его бывший напарник, лишь угрюмо молчал и то и дело косился в сторону кустов, где исчезло его оружие.

- Вы можете верить мне или нет – но я не биоид! Я хорошо знаю отца Роберта – доктора Томаса Тернера. И мне нужна ваша помощь, чтобы вернуть Боби – вылечить, восстановить его, понимаете?

- От чего вылечить? Да он давно восстановился – приступов не было уже года три! До встречи с тобой! – девушка заплакала.

- Мы должны снять его коммуникатор. Вот смотрите! – Боби, по моей просьбе, скользнул к нам и склонил голову. – Видите металлическую полоску? Она есть у всех пострадавших и тех, кто приехал в Долину с материка. Если ее снять – он восстановится. Это проверено!

Джесси покачала головой, прыщавый парень продолжал исподлобья смотреть то на меня, то на кусты. В конце концов я попросил Боби принести мне продолговатый предмет и, когда он сунул оружие мне в руки, парень выругался и отступил назад, пытаясь увлечь девушку за собой.

- Вот. Держи! – я подошел и вручил парню его опасную игрушку. – Я совершенно не опасен. Я просто хочу вернуть Боби, и вы мне должны помочь в этом.

Глава 4. Малые города

В город мы рискнули пойти только глубоким вечером – так было меньше шансов наткнуться на охрану. Боби и его друг (последнего звали Карл) входили в состав добровольных отрядов, численность которых за последние два месяца утроилась: туда подались практически все жители Малых городов – за исключением стариков и детей.

- Тысячи четыре нас точно наберется. После того, как Рондо переместили, настала наша очередь, но – фигушки! Не на тех напали! – говорил Карл, пока мы вчетвером ждали темноты в роще, расположенной недалеко от городской черты. Он не проникся ко мне особым доверием, но все-таки, кажется, решил, что я и впрямь не очень похож на биоида. Впрочем, я сильно сомневался, что до этого у него был опыт общения с теми, кто походил на Небжовски.

Я долго расспрашивал его о смысле слова «переместили» и впадал в отчаяние от того, насколько смутно представляет мой собеседник все произошедшее.

– Пришли биоды – целая куча! Местные охранники куда-то сгинули, просто как в болото провалились. Эти, с материка-то которые, понаставили там передатчики и всех жителей вместе с домами – фьюить! Того… Переместили, одним словом! – прыщавый почему-то улыбался и водил ладонью из стороны в сторону, что, по его мнению, должно было окончательно прояснить ситуацию.

- Фьюить? Черт! Да что это значит?

- А я откуда знаю? – огрызнулся Карл. – Может, ты сам биоид! А прикидываешься, что не в курсе!

Я боролся с огромным искушением прямо сейчас, сию секунду вызвать аэр и улететь в Рондо. Мысль о том, что где-то там, в лесах, одна-одинёшенька бредет Венера с медведем, выводила меня из себя.

- Вы можете как-то узнать, не задерживали ли ваши отряды девушку? – спросил я наконец Карла и почувствовал, что мои уши покрылись пунцовыми пятнами.

- Девушку? – подозрительно переспросил худощавый.

- Да. Она была со мной, но мы… расстались.

- Да как же мы узнаем? Тут к начальнику охраны надо обращаться, а куда мы сейчас с ним пойдем? - он указал на Боби, плавно скользящего над дорогой. Имитация способа передвижения паука удавалась ему настолько точно, что я порой забывал, что имею дело с пострадавшим, а не с роботом.

- Мне нужны перчатки, маска и скальпель – и дезинфицирующее что-нибудь! – объявил я своим спутникам, когда мы подходили к вечернему городу.

- Ага. Может, тебе и врачей сюда пригласить? – издевательски гоготнул Карл. – В городе объявлено осадное положение, понимаешь? Больше половина жителей сейчас дежурит в дальних полях – на подступах. Поэтому и на улицах-то никого нет!

- Я! Я смогу! Я достану! – перебила его девушка. - Сбегаю, пока вы устраиваетесь!

Дом Карла располагался в двух кварталах от перекрестка, по которому мы шли. Впрочем, плохо освещенные, видавшие виды пятиэтажки стояли в таком беспорядке, что кварталами их расположение назвать было трудно. Фундаменты многих домов вросли в землю. Подъездные двери отсутствовали, а за ними зияли черные прямоугольники лестниц. Некоторые окна закрывала фанера. Вместо тротуаров и дорог, которыми мог похвастаться Центр, везде серела бетонная крошка или утоптанная пыльная земля.

Из-за темноты и гнетущей тишины у меня возникло ощущение, что мы идем по остаткам какой-то средневековой крепости, покинутой столетия назад. Наша бредущая четверка – особенно согнутый и перебирающий пальцами-лапками Боби – неплохо дополняли жутковатый колорит этого вымершего города.

Через несколько минут Джесси свернула в сторону, пообещав, что скоро придет. Если бы я был ее парнем или отцом, то ни за что не отпустил ее одну в таком мрачноватом месте. Впрочем, она здесь родилась и выросла – и, вероятно, знала, что делала.

Карл завел меня на второй этаж очередной пятиэтажки, толкнул незапертую дверь и зажег спичкой керосиновую лампу.

- А электричество? У вас что - нет электрического освещения? – спросил я растерянно.

- Было когда-то. Но генераторы мы перестали покупать и ремонтировать лет двадцать назад. Сейчас в городе их всего два: один на водоснабжении, другой – на подзарядке оружия, - ответил Карл. – Да и на что оно нам? Мы люди северные, нас трудными условиями не испугаешь. Вот где сейчас твое Рондо – вместе с электричеством? А мы не пяди нашей земли еще не уступили! И не уступим.

Он бухнулся на полуразвалившийся диван. Боби в свою очередь нашел самый темный угол квартиры и распластался там, в совершенстве скопировав привычку паука.

- Как же я буду делать операцию? Хоть стол-то какой-нибудь у вас есть?

- Ага! – проговорил мой спутник и начал стягивать свои тяжелые ботинки. – Там, в другой комнате.

Я взял нещадно чадившую лампу и толкнул дверь соседней комнатушки. В пляшущем огоньке керосина виднелись обшарпанные стены небольшого прямоугольного помещения; на полу то и дело попадались какие-то скомканные тряпки. В углу стоял продолговатый стол, похожий на гроб.

«Господи! Да как же я смогу снять коммуникатор в таких условиях? Как бы мне сейчас пригодился Тернер и его опыт!».

О том, чтобы мысленно связаться с доктором на таком расстоянии, не могло быть и речи. Но я все-таки попробовал – и, естественно, не получил никакого отклика.

«Может, сказывается и то, что я нахожусь вне коммуницирующего поля – как в Арктике?».

Разбираться во всем этом не было времени. Внутреннее чутье, которому в последние несколько месяцев я привык доверять, подсказывало, что коммуникатор нужно снять как можно скорее.

«Вторично пострадавшие – не жильцы на этом свете!» – вспомнил я слова отца Боби, и по спине побежали мурашки.

«Ну почему я всё время приношу людям одни неприятности?» - думал я, разворачивая то, что принесла Джесси. Она вбежала в квартиру так торопливо, будто за ней гнались, и переполошила уже почти заснувшего Карла.

- Вот это всё, что я нашла! – сказала девушка и всучила мне грязно-серый сверток. Самым ценным из принесенного оказалась литровая бутыль 80-процентного спирта, учуяв пары которого Карл беспокойно потянул носом. Всё остальное – засаленные перчатки, отдаленная имитация скальпеля и куча застиранных тряпок –выглядели столь подозрительно, что оставалось только вздыхать и разводить руками.

- Ты будешь мне помогать - в качестве ассистента! Крови не боишься? – спросил я у девушки, невольно копируя интонацию Тернера. Уложив Боби вниз лицом на стол, я мысленно приказал ему замереть и не двигаться. Тот немедленно залез на стол и разлегся на нем, время от времени перебирая пальцами-лапками, словно спящая собака. Карл встал над его головой с лампой в руках, а девушка держала глубокую тарелку с плавающим в спирту скальпелем.

Наверное, со стороны эта операция выглядела так, словно мы производили какой-то старинный ритуал или обряд жертвоприношения. Я читал о подобных вещах в той же Большовской книжке, откуда узнал про древнеегипетских мумий.

В общем, последовательность действий доктора Тернера, не так давно снявшего коммуникатор у Венеры, я помнил довольно отчетливо. Там и запоминать-то было нечего: он просто осторожно поддевал коммуникатор с одного края и перерезал микроэлектроды. Затем повторял эти же манипуляции с противоположной стороны. Насколько я мог судить – по опыту собственной головы, уже покрывшейся трехсантиметровым ежиком – микроэлектродов всего четыре.

– Надо бы побрить его голову – хотя бы затылок! – сказал я, смотря на рыжие волосы, в которых весело плясали огоньки от неровно горевшей керосинки.

- Что же ты раньше не сказал? – заворчал Карл. – Джесси бы принесла и ножницы, и бритву. У меня тут ни черта нет. Я этой гигиеной не страдаю!

Я посмотрел на прыщавое лицо говорившего и полностью согласился с его замечанием насчет гигиены.

- Как же быть? – спросила девушка. – Волосы на затылке у него очень короткие – может обойдемся?

- Тернер, его отец, обычно брил в этих случаях голову своим пациентам. И он, наверное, знал, что делать.

- Так, может, к соседям сходить? – предложила девушка.

- К кому? Тут в подъезде только одна баба Марфа осталась, - ответствовал Карл. – Остальные ушли в дальние поля. А у нее не то что бритвы – снега зимой не допросишься! Зато завтра весь город узнает, чем мы тут ночью занимались.

- Ладно! – махнул рукой я, понимая, что отступать уже некуда. – Давай, свети ровнее. Скальпель!

Возился я минут тридцать. Стоявший с лампой в руках Карл то и дело хмыкал, переминался с ноги на ногу, зевал, но тем не менее дело свое знал и светил туда, куда следует. Джесси старалась не смотреть на скальпель и торопливо совала мне в руки пропитанные спиртом серые тряпки, когда я вытирал небольшие капли крови, выступавшие на месте срезанных электродов.

- Всё, пусть поспит! – сказал я, прислушиваясь к дыханию рыжеволосого парня. – Завтра посмотрим на результаты.

Я решил его так и оставить на столе, поскольку опасался повредить мозг Боби неосторожным прикосновением к голове. Слава Богу, в тот момент я не рискнул вытащить у него электроды – так, как это сделал Тернер у Венеры. Скорее всего, такое вмешательство закончилось бы заражением или чем-нибудь похуже. То, что микроэлектроды можно оставить, подсказывал мне и собственный опыт: ведь в моем черепе они благополучно торчали до сих пор. Дело, соответственно, не в них, а в металлической полоске, которая к ним подсоединяется.

Джесси засобиралась, было, к себе домой, но Карл буркнул, что готов уступить ей диван.

- Ты же знаешь – после полуночи опасно ходить по городу. Собаки эти расплодились!

- Какие собаки? – поинтересовался я.

- Да какие-какие – обыкновенные! Людей в городе мало, вот собаки ночью и хозяйничают – в стаи стали сбиваться!

Я поежился, поняв, как рисковала девушка, ходившая одна по темным улицам всего полтора часа назад.

- Я себе на пол постелю. А ты где ляжешь? – спросил он меня. Я ответил, что буду спать в комнате, где лежит Боби: за его состоянием нужно приглядывать. С этим предложением все согласились, и уже через пятнадцать минут дрожащую керосиновую лампу затушили.

***

Утром город, едва просматривавшийся сквозь грязные окна квартиры Карла, выглядел ничуть не лучше, чем ночью. Проснувшись и проверив дыхание и пульс Боби, я сел на трехногий стул и стал смотреть на улицу. В центре общего для трех пятиэтажек двора красовалась гигантская куча мусора, вокруг которой лежали, дрались и лаяли десятки собак. За целый час моих наблюдений я заметил всего лишь одну старую женщину, медленно идущую вдоль домов с зеленым свертком в руках.

«Пора бы пощупать моего пациента. У меня нет времени, чтобы возиться с ним слишком долго!» - подумал я и тут же ощутил укол совести, вспомнив, как много для меня сделал Тернер.

Разум Боби спал до того, как я его коснулся. Я видел какие-то несвязные образы – должно быть, его сновидения. Затем я осторожно позвал парня. По моим ощущениям, пробуждение Роберта напоминало состояние человека, просыпающегося после тяжелого похмелья. Он перевернулся на спину, открыл глаза и долго рассматривал покрытый черно-зелеными пятнами грязи потолок.

«Боби! – сказал я ему мысленно. – Как ты себя чувствуешь?»

- Пойдет! – ответил рыжеволосый неожиданно громким и ясным голосом. – А ты кто?

Он повернулся на бок, затем сел, свесив ноги вниз.

- Ты… Я припоминаю… Ты…

«Я друг твоего отца – Томаса Тернера»

- Черт! – он поднес кулаки к глазам и начал тереть их, как это обычно делают маленькие дети. – Как это у тебя получается? В последний раз я с подобным сталкивался на материке. Ты общаешься со мной мысленно?

«Да. Ты полностью восстановился, Боби. Вчера мы сняли тебе коммуникатор».

- Комму… - он поднял руку, чтобы потрогать затылок рукой, но я, подпрыгнув со стула, успел остановить его.

- Пока не трогай! – сказал я ему вслух. – Это может повредить тебе. Я рад, что ты так быстро пришел в себя. Поверь мне, далеко не все люди восстанавливаются с такой скоростью.

Как-то само собой вышло, что я вспомнил о разговоре с доктором Тернером про его сына. Затем по ассоциации мне припомнилась квартира Боби, где я жил несколько дней. Вероятно, всё это «в картинках» увидел и мой невольный пациент.

«Значит, папа хотел поехать сюда? – он перешел на мысленное общение. – Я знал, что он хотел. И что он ждет нас с мам…». Я вздрогнул, потому что Роберт неожиданно показал мне образы: раскопанную могилу и стоящих вокруг нее людей.

- Твоя мать умерла? – тихо спросил я. Он кивнул и слез со стола, неуверенно встав на ноги. Его немного «штормило».

«Боби! Я должен сказать тебе еще кое-что… Буквально через час я улетаю в Рондо. Мне нужно найти своих родителей…»

- Рондо нет! – спокойно ответил рыжеволосый парень.

- Да. Мне Карл сказал, что Рондо переместили, но я думаю…

- Тут и думать не надо – его нет и всё.

От его уверенного тона у меня похолодели руки.

«Тогда я прямо сейчас… Лечу прямо сейчас».

- Что значит «лечу»? – спросил он. Несмотря на то, что я спрашивал его мысленно, Роберт предпочитал общаться со мной вслух.

– На аэре. Это не важно. Важно вот что: я обещал твоему отцу, доктору Томасу Тернеру, что найду тебя. И я это сделал. Он хочет увидеться с тобой и…

– Я лечу с тобой! – прервал меня рыжеволосый и, открыв дверь нашей каморки, пошел по коридору в сторону туалета.

В соседней комнате вскоре послышались негромкие голоса, и через пару минут оттуда высунулись заспанные лица моих вчерашних ассистентов.

– С Боби все в норме! – объявил я.

– Да мы уж поняли, – с деланным зевком ответил Карл. Я не сомневался, что в действительности этот угрюмый подросток очень рад, что Роберт восстановился. Лицо Джесси просияло, когда она услышала мои слова.

- Я сейчас вам всем завтрак сотворю! Хотите? – спросила девушка.

- Кто ж от такого отказывается! – проворчал Карл и пошел на кухню.

Глава 5. Дом, которого нет

Конечно, Боби после операции нужно было повременить с полетами, но в то же время я чувствовал, что его решение присоединиться ко мне прямо сейчас – верное. Он решился на это не потому, что услышал от меня нечто новое, нет. И вовсе не потому, что он вдруг захотел покинуть Северный сектор. Боби просто увидел своего отца – увидел так, как это запомнил и почувствовал я – и понял, что они должны обязательно встретиться, что по нему тоскуют и его ждут. Полететь со мной означало сделать первый шаг в этом направлении.

По моей просьбе, Джесси сбегала в местное отделение охраны – там у нее работал то ли дядя, то ли отец.

- Нет, никакой странной девушки добровольцы вчера не встретили! Я уж про белого медведя им не стала говорить – засмеяли бы! – объявила она, вернувшись в квартиру Карла часа через два.

Я ждал ее с большим нетерпением, и как только Джесси подтвердила, что Венера каким-то чудом миновала посты добровольных отрядов, мы тут же отправились к подножию холмов, с которых я вчера спустился. Мне не верилось, что всего сутки назад я разговаривал с Венерой возле догорающего костра. Мои спутники заметили аэр раньше меня: я посадил машину возле поля с торчащими повсюду гигантскими борщевиками.

- Ты улетать-то – улетай, но и друзей не забывай! – как всегда, ворчливым голосом напутствовал своего друга Карл. – Если встретите там где биоидов – наподдайте им! У тебя, Тим, эта летающая штука чем-нибудь стреляет? Нет? Так зачем она, блин, вообще нужна? Возьмите хоть наше оружие!

Оружие нам и впрямь могло пригодиться, поэтому Боби не отказался удвоить свой арсенал и взял «револьвер» Карла (они именовали свои опасные игрушки именно так). Затем Джесси и Роберт отошли в сторону и минут двадцать шептались о чем-то, пока Карл не закричал в их сторону:

– Ну, хватит, голубки, не навек же прощаетесь! Не видите, что ли: человек торопится! – он взглянул на меня и спросил, смотря куда-то в сторону: – Не навек же прощаются? Так?

Я кивнул, думая совсем о другом.

Аэр быстро набрал высоту, и мы помчались на большой скорости. Боби не интересовало внутреннее содержимое корабля – он смотрел только на то, что проносилось внизу.

– Я много раз летал на аэрах, когда жил на материке. Но Долиной сверху еще не любовался! – пояснил он.

Я рассказал ему о Венере; он помолчал, а затем авторитетно произнес:

- За сутки она вряд ли добралась до Рондо.

- Она и не хотела туда! Ее цель – передвижные платформы в Южном. А затем – Центр. Она ищет одного человека.

Аэр сообщил, что под нами – Рондо, и мы начали снижение.

***

Там, где стоял родительский дом, ничего не было. Если бы я обнаружил полуразрушенный забор, разваленные сараи, почти сгоревшее до фундамента здание – в конце концов хоть что-нибудь, хотя бы старую конуру Кейса, – я бы не был так поражен. На месте родного дома с синей крышей, по которому так тосковало мое сердце, находилась лишь серая земляная проплешина, затянутая мелкой травой. Не веря своим глазам, я побрел на ватных ногах вдоль извилистой колеи, где раньше располагался забор. Подойдя к тому месту, откуда я тысячи раз выбегал, чтобы пойти в школу или на речку, или на прогулку с собакой, я протянул руку в безумной надежде, что мне это всё чудится: вот сейчас я основательно проморгаюсь, и моя ладонь ухватится за ручку калитки, за которой – наш двор…

И тут это случилось. Если бы не Боби, который с благоговейным ужасом не раз потом описывал произошедшее, я, возможно, так и не узнал бы, как это выглядело со стороны. В голове что-то щелкнуло, в висках заломило до дурноты, а потом я ощутил деревянную, знакомую до боли поверхность дворовой калитки. Сердце екнуло, привычным движением руки я поднял щеколду и вошел на наш двор.

Что-то заскулило, завертелось совсем рядом и чуть не сбило меня с ног. Кейс крутился возле меня в каком-то безумном собачьем танце, прыгал, носился туда-сюда и пытался непременно лизнуть меня в губы. Я смеялся, отталкивал его и прижимал к груди. А затем я взглянул на дом. Обе половинки покатой синей крыши – словно крылья сказочной, какой-то геометрически правильной птицы – покрывали двухэтажное деревянное строение. Окно второго этажа по-прежнему поблескивало серебристой проволокой, а за ним угадывался женский силуэт. Полуоткрытая дверь гостеприимно звала, и я кинулся туда, по привычке одним махом перепрыгнув все четыре ступеньки родного крыльца.

– Папа? Это я! Где ты? – я метался по первому этажу, распахивая двери, дурацки улыбаясь и предчувствуя, что вот-вот увижу лицо с поседевшими усами. Никого. В радостном возбуждении я не замечал давящей тишины, повисшей в каждой комнате, разлившейся по кухне и забравшейся в каждую щель коридора.

«Он, наверное, у мамы! Они, наверное, позавтракали и теперь моют посуду!» – я взлетел на второй этаж и распахнул дверь маминой комнаты.

Каждая мелочь пребывала на своем привычном месте: полупрозрачный столик, фотографии на стенах, большой рукомойник с подносом, задернутая серая занавеска… Я сделал три решительных шага и отодвинул ткань, закрывающую коричневое кресло. Оно было пусто. Заметавшись по комнате, как птица, влетевшая в открытую форточку, я открыл дверь ванны, наткнулся на столик и чуть его не опрокинул, выбежал из маминой комнаты и всё это время вопил, как сумасшедший:

– Мама! Папа! Где вы?! Куда вы делись?! Мама!

Я пришел в себя от того, что мне на лицо кто-то брызнул водой. Надо мной наклонилось веснушчатое лицо Боби, бледность которого оттенялась взлохмаченной рыжей шевелюрой, окаймляющей голову.

- Ну, ты, брат, того… Фокусник хренов! Такого я еще никогда не видел! И дай Бог – не увижу никогда.

Он рассказал мне обо всем уже на берегу Белой реки. Я непременно хотел попасть туда, чтобы убедиться, что могила Кейса на месте. Но к прежнему потрясению добавилось и то, что я совершенно не мог вспомнить, где закопал его отец.

– Это было зимой, - бормотал я, словно оправдываясь перед своим спутником. – И тут еще эта Пенелопа… Я совсем забыл. Забыл, понимаешь?

В конце концов я разревелся, как девчонка, и деликатный Роберт отошел на несколько метров в сторону берега, так как понимал, что успокаивать в подобной ситуации бесполезно. Минут через десять мне стало легче.

- Я же говорил тебе: пе-ре-ме-сти-ли их! Куда – не знаю! Но не убили же, слышишь? А толком я сказать не могу… Это нам несколько биоидов рассказали – перед тем, как мы башку им снесли: «Рондо, дескать, переместили!». А что это значит – мы не разобрались. Не до этого было! - говорил Боби, вероятно, полагая, что его слова утешат меня.

Мы помолчали некоторое время, смотря на зеркальную поверхность реки, иногда вздрагивающую от порывов ветра.

- Слушай! – оживился вдруг мой спутник. – Ты бы только видел, что ты вытворял – ну, там, где дом раньше стоял! Ну, это же просто уму нерастяжимо!

Как я уже говорил, впоследствии Роберт не раз упоминал об этом случае, расцвечивая свое повествование всё новыми и новыми подробностями. Дело якобы обстояло следующим образом: когда я подошел к тому месту, где раньше находился забор, мое тело вдруг выгнулось, а голова запрокинулась назад.

- Ну, вот совсем как у куклы тряпичной! А затем ты начал куролесить по всей округе, кричать и звать родителей! – говорил Боби, изображая произошедшее почти «в лицах».

Самое удивительное состояло в том, что, когда я «куролесил», мои ноги передвигались не по земле, а над ней.

- Вот понимаешь: будто ты и по ступеням прыгаешь, и по полу ходишь! А когда ты начал на «второй этаж» подниматься – тут мама не горюй! Ноги у тебя в воздухе болтаются, а ты сам почему-то не падаешь. Вот подумай только! И двери невидимые распахиваешь, и на столы какие-то натыкаешься, и собаку гладишь – я все эти звуки собственными ушами слышал! А потом – бряк, и на земле валяешься. Не дышишь. Ну, я за водой побежал…

Когда я немного пришел в себя и уже мог более-менее трезво размышлять, мы решили облететь Рондо на малой скорости. Понадобилось не больше получаса, чтобы понять, что в секторе не осталось ни одного здания и строения – одни пустые земляные проплешины, поросшие сорняками.

В совершенно подавленном настроении я попытался снова связаться с Венерой. В очередной раз наткнувшись на ментальную стену я подумал: «Слава Богу, по крайней мере это означает, что она жива! Как ей удается так наглухо задраить от меня все ментальные входы-выходы?».

Я размышлял об этом, скользя взглядом по полям, рощам и лесам – всем тем местам, где когда-то располагалось Рондо. Судя по состоянию обработанных полей, еще месяца полтора назад здесь жили и работали люди.

«Как же ей удается это сделать?» - мысли мелькали одна за другой. Я находился в полной растерянности и никак не мог решить, что предпринять дальше. Меня очень поддерживала мысль о том, что термин «переместили» совсем не тождествен слову «убили». Но никаких четких доказательств этому не было.

«Нужно найти Венеру! Облететь на аэре каждый метр между Малыми городами и Рондо! А затем вместе с ней лететь в Центр» - идея была небезнадежна, но время, время!.. Ведь потерянное время могло стоить жизни и Венере, и отцу с матерью, и, быть может, даже Бьерку – если он, конечно, выжил в проклятой тюрьме Центра, которую охраняли те, чьи глаза – цвета крови, а пальцы способны согнуть металл.

«Наглухо задраила, говоришь?» - раздался в моей голове голос. От неожиданности я подпрыгнул в магнитном кресле (мы сидели в отсеке пилотов). Я совсем забыл о Боби, который внимательно посматривал в мою сторону светло-синими глазами.

«Да, – ответил я ему мысленно. – Как пробить эту стену – я не знаю!».

«А если я попробую? Ведь она закрылась от тебя – не от всех остальных? Так?»

Я расширил глаза и поспешно кивнул. В воображении я тут же нарисовал самый яркий образ Венеры, на какой был способен. По всей видимости, вместе с «картинкой» я передал Роберту и кое-какие свои эмоции – возможно, чуть больше, чем следовало. Он поперхнулся, и краска залила его лицо.

- Ну, это уж ты при себе оставь. Такие подробности-то… - улыбнулся он, и мои уши не замедлили покрыться пятнами. Однако его улыбка меня приободрила.

Он попросил еще раз передать ее образ и попытался «сканировать» окружающее пространство. Его зрачки увеличились, потом он закрыл глаза. Я велел аэру лететь на минимальной скорости на высоте 10-15 метров.

«Пока не выходит. Правда, я что-то чувствую – два сознания»

- Это медведь! Медвежонок с ней, - взволнованно сказал я вслух и удивился громкому звуку собственного голоса. Он поморщился и открыл глаза.

- Она в той стороне, - он неопределенно махнул рукой куда-то влево. – Но мне не хватает силы или чего-то подобного…

Я помолчал.

«А может, вместе попробуем?» – предложил он, и я снова уставился на него, не понимая, о чем он говорит. – Ну, вместе – надавим как бы, когда вот дерево пилят – и вот вдвоем упираются, чтобы свалить его. Так и мы».

– Как бы ей не повредить! – пробормотал я. – Чуть что – сразу перестаем. Понял? Как только я просигналю!

– Да чего тут непонятного! – ответил рыжеволосый. – Давай я начинаю, а ты на подхвате. Ага?

Ощущения были странные: сначала мы с Боби принялись «ощупывать» друг друга, мысленно прилаживаясь и притираясь. Затем он повлек меня куда-то в сторону, я последовал за ним, и мы уперлись в привычную ментальную стену. Однако на этот раз стена чувствовалась иначе – будто в ней находилась дверь с тугими, скрипучими петлями. И ключ от нее пребывал в руках Боби. Он начал давить, и я присоединился к нему. Открылась «щель», и дальше дело пошло лучше.

«Венера! Где ты?»

«Тим?» - она замолчала, но я продолжал давить и повторять ее имя. Минут через пять она не выдержала и взмолилась:

«Ну, всё, брось! Перестань, иначе мы повредим друг другу!».

Мы тут же ослабили давление, и Боби ушел восвояси.

«С тобой еще кто-то?»

«Да, это Боби. Сын доктора Тернера. Но это не важно! Скажи: зачем ты убежала от меня? Я просто…»

«Так надо. Но сейчас это действительно не важно. Я на подходе к Южному, однако тут всё так странно – ни одного дома или здания».

«Бог с ним с Южным! Мы на аэре. Говори точнее, где ты – и мы прилетим. А затем – в Центр!».

«Хорошо. Я недалеко от границы с Рондо. Помнишь выезд со стороны нашего дома? Ну, где Докучаевы раньше жили…»

«Понял. Уже летим!».

Я открыл глаза и пожал крепкую руку рыжеволосого парня.

- Мы с Севера все такие! Нам только подавай задачки посложнее! – рассмеялся он, но мысли его были не здесь: он думал не о Северном секторе, а о том месте, где родился и рос до шестнадцати лет. Там его ждал отец.

Глава 6. Переговоры с похищением

- Это оружие? Как оно действует? – живой интерес Венеры и блестящие глаза, с которыми она смотрела на револьверы, мне не понравились.

- Да тут ребенок справится: вот вытягиваешь руку, прицеливаешься и нажимаешь сюда, - охотно объяснял Боби, вертя в руках оружие с заправской ловкостью охотника.

Я догадался о причине того, почему Венера убежала от меня, почти сразу после того, как она «открылась». Когда находишься в постоянном телепатическом общении, скрывать что-то от своего партнера по коммуникации можно. Но не слишком долго. Однако я терпеливо ждал, когда она сама расскажет мне об этом.

Сердце Роберта буквально за несколько часов знакомства с Мишкой навсегда и безраздельно было отдано белому медвежонку. Он мгновенно установил с ним мысленную связь и, казалось, готов был возиться с ним вечно.

Мы подлетели к Центральному городу после захода солнца. Судя по мириаду электрических огней, которые вбрасывал Центр в окружающую темноту, столица Красной Долины, слава Богу, никуда не делась. В город решено было податься с утра, но возникала проблема, в каком месте приземлиться, чтобы переночевать. Вокруг Центра на несколько десятков километров не было ни деревьев, ни естественных укрытий – сплошные поля, засеянные той же скучно-ровной травой, которая украшала и все городские улицы.

Гениальный выход из ситуации предложила Венера.

- А что если не приземлиться, а приводниться? На дне Хорста вряд ли кто-то будет искать нас.

Боби не слишком обрадовала перспектива переночевать на дне реки, но я уверил его, что наш корабль прошел такие испытания в Арктике, после которых ему уже ничего не страшно. Мы выбирали место уже в глубокой темноте. Внимательно осветив дно того поворота реки, за которым начиналась граница города, я велел аэру медленно и осторожно садиться. Все прошло без каких-либо осложнений.

Через час взвившийся речной ил успокоился, и сквозь иллюминаторы можно было наблюдать за темными струями воды. Мы притушили почти всё освещение корабля, и теперь могли спокойно отправиться на боковую, не боясь, что ночью нас кто-нибудь обнаружит.

«Ты же всё знаешь, зачем тебе рассказывать?» - спрашивала Венера, и я с удовольствием и некоторым опасением смотрел в ее устремленные вдаль глаза. Честно говоря, мне было достаточно того, что она – рядом со мной. Это несравнимое ни с чем счастье…

Мы лежали с ней на магнитных кроватях пассажирского отсека; Роби вместе с медвежонком деликатно удалились в пилотный отсек, где, по уверениям сына Тернера, «они отлично проведут ночь».

«Ты хотела… убить его?» - спросил я, стараясь сопровождать свои мысленные высказывания самыми мягкими эмоциями.

«Хотела… допросить. Я… обманывала себя и тебя всё это время. Я не желала в это верить, отказывалась верить. Ездила в эти дурацкие экспедиции. Но сама-то точно знала – они его убили, Тим. Еще тогда – еще в то время, когда я была тринадцатилетней девчонкой, которую отправили на материк, как игрушку в посылке!» - глаза ее были сухие, но я чувствовал, как мучительно больно содрогаются все ее внутренние струны.

«Это сделал он! Эта сволочь… Ты видел, как он стряхивает крошки со стола? Крошки, которых нет, Тим? Вот так же он убирает людей – с такой же легкостью!» - она все-таки заплакала, и нам обоим сразу стало легче.

«Но почему ты убежала от меня?»

«Ты рассказал о Пенелопе, помнишь? И я поняла, что случались моменты, когда тебе было очень хорошо с ней… Боже! Если бы ты только знал, почувствовал бы, с какой силой я ненавидела Красную Долину! Как я хотела уничтожить всех, кто причинил боль мне - тех, кто убил папу! А ты… Тим, я тебя очень люблю, это правда. Но разве могла я… разве могу я забыть, что твой отец выступал тогда на школьном дворе и участвовал в этом «суде»? А когда ты рассказал о Пенелопе, – во мне что-то будто сломалось. Я такое почувствовала… Я испугалась, что…».

Я увидел образ – Венера стоит надо мной. Я сплю на магнитной кровати под тентом в лесу. Рядом догорает костер. В руках у нее… автоматический нож. Я вздрогнул и приподнялся на кровати. Она лежала, уткнувшись в мое плечо, мокрое от слез.

- Ну, ты понял, понял, наконец, что я хотела сделать?! – взорвалась она криком и захотела вскочить, и броситься куда-то. Куда? К выходу из аэра, покоящегося на дне реки? Но я был быстрее и сильнее. Схватив ее дрожащее, бьющееся, как в припадке, тело, я обнял Венеру и долго-долго нашептывал ей мысленно о чем-то хорошем.

В конце концов мы с ней забылись в какой-то полудреме, показывая друг другу обрывки самых прекрасных переживаний, испытанных нами в детстве. Нас подбрасывал на руках Бьерк; он нежно прижимал свой нос к нашей щеке и шептал: «Веня, Венечка, моя милая, как же я люблю тебя!». Нас расчесывала моя мама, которая стояла перед зеркалом и, смеясь, пыталась уложить непослушные вихры. «Ну, посмотри, Тим, ну, ты только посмотри – с твоими волосами никто не справится! Ты весь в отца».

Мы лежали на поляне вместе с Кейсом, с замиранием ожидая, когда же из норы покажется дикий кролик. Мы сидели за кулисами театра, в котором мать Венеры играла сказочную принцессу, ударяющую по поверхности колодца. Мы…

- Я всё равно найду и убью его, Тим! - раздался вдруг разрушивший сказочное очарованье наших совместных воспоминаний злой шепот Венеры. – Ирвинг Барроу умрет. И не смей мне мешать, слышишь?

***

Когда аэр снова погрузился в реку, оставляя за собой водоворот ила и всплывших на поверхность водорослей, мы двинулись в сторону Центра.

- Как только войдем в пределы города, можно будет поймать кар, - говорил я своим спутникам, которые с трудом шагали по песчаному берегу. - К сожалению, автономных машин в Центре нет, а то бы можно было вызвать прямо сюда.

Медвежонка пришлось оставить в корабле, однако мы надеялись, что он пробудет в аэре один совсем недолго. Венера нашла в бортовой аптечке успокаивающие препараты, и мы дали Мишке приличную дозу, которой должно хватить часов на пять. К тому времени мы планировали вернуться к месту «приводнения» аэра.

«У нас две цели: найти начальника охраны, чтобы узнать о судьбе Бьерка, - делился я планами со своими спутниками. Мне не хотелось называть Барроу по имени, чтобы не раздражать Венеру. – И второе: нужно выйти на Совет старост или кого-то еще из руководства столицы, чтобы узнать о судьбе провинциальных секторов. Что значит «переместили»? Вот что меня волнует!».

Венера была молчалива, зато Боби болтал без умолку, и это несколько скрашивало наш короткий, но не слишком приятный путь по побережью Хорста.

- А я в Центре всего один раз бывал, но совсем этого не помню, - говорил рыжеволосый, указывая широкой ладонью на постепенно вырисовывающийся из-за поворота город. – Мы когда сюда с мамой прилетели с материка, я… Короче, я чувствовал себя не совсем в своей тарелке.

- А ты не показывал Роберту паука? – спросила Венера невинным тоном и тут же прикусила язык. Я просил ее пока не упоминать об этом, потому что боялся за парня: все-таки у него шел постоперационный период.

- Паука? – переспросил заинтересовавшийся Боби. – Это кто такой?

- Да потом расскажу! – вывернулся я. – Давайте лучше ускоримся. Выйдем вон на то поле, за ним должна быть пригородная дорога.

Во время моей недолгой учебы в университете я довольно много поколесил на карах – в том числе выезжал в пригородную зону. Память подсказывала, что где-то неподалеку должна быть дорога и специальная зона, где можно было вызвать такси. И я не ошибся…

За рулем вызванного кара оказался веселый парень, с которым я давным-давно познакомился во время одной из загородных прогулок.

- О, приветствую, Тим! – завопил он, еще толком не остановив машину. Он затряс мою руку, поздоровался с Робертом и, внимательно присмотревшись к Венере, сказал:

- А в прошлый раз я тебя подвозил с другой кралей! Давненько ты что-то не появлялся в наших просторах!

Уши пошли розовыми пятнами, и я не знал, куда деть глаза от Венеры. Прикоснувшись к ее разуму, я почувствовал, что она внутренне смеется и с облегчением вздохнул.

- Куда едем, брат? – повернулся ко мне таксист. Только тут я наконец вспомнил его имя: его звали Андрей. Фамилию он мне не называл.

- Да к зданию охраны, руководство где у них, знаешь?

- А то! – кивнул водитель. – Этого ли нам не знать! Чего только ты там забыл? Место, доложу я вам, не самое приятное!

Я уселся на переднее сиденье, чтобы удобнее было разговаривать с Андреем: я справедливо полагал, что водитель такси – просто идеальный источник предварительных сведений. Молчаливая Венера и Боби разместились сзади.

- Андрей, ты не в курсе, что случилось с провинциальными секторами? Мы как-то… - я замолчал, ожидая, что разговорчивый таксист сам продолжит тему. Его ответа я ждал с замиранием сердца, и это отлично понимали и чувствовали пассажиры, сидевшие сзади.

- В смысле? То, что их переместили, что ли? А вы что – не в курсе? – таксист взглянул мне в глаза и, поняв, что он угадал, присвистнул. – Да вы что, с Луны, что ли, свалились? Елки-палки, ну, вы даете! Да тут третий месяц такая байда, что… - он замолчал, сделав широкий жест рукой, который призван был разом всё объяснить, но ничего не объяснил.

- Ну, что, что произошло-то? Что значит «переместили»? – от нетерпения я начал сжимать и разжимать кулаки.

- О-о, - разочарованно протянул водитель, и мы на скорости влились в утренний поток транспорта. – А говорили, что ничего не знаете. Всё вы знаете!

И замолчал. Венера положила мне руку на плечо, чувствуя, что я сейчас взорвусь, и мягко спросила:

- Андрей, а куда их переместили? Вот Рондо, к примеру?

- Ой, это я сейчас вам не скажу! Да, в основном, всех на юг отправили, в южную часть острова. Это решение двух правительств – их дело. Я, конечно, человек маленький, мое дело баранку крутить, но если уж хотите знать мое мнение: прогнулся наш Совет старост перед материком по самое не хочу! Вот северяне – те молодцы. Наотрез отказались подчиняться решению Совета. «Нам, говорят, ничего не страшно: и торговли вашей не надо, и продуктов, и без электричества проживем!» Вот это народишко, я вам скажу! И вот их пока не трогают: послали туда вроде как жестянок своих – типа это поле свое дурацкое наладить, так они им прикурить дали – будь здоров!

Я ощутил, что Боби буквально захлестнула волна гордости и невольно улыбнулся.

- Значит, на юг? Все поселения перенесли на юг? – спросил я уже спокойнее.

- Да ну не все. Вот насчет Рондо я точно не скажу. Но, в основном, да – сгрудили все поселения в одно место: живите, мол, поживайте. А освобожденные места – мол, под всемирный парк или как там он называется. Черт их разберет. Только я вам вот что скажу… - таксист замедлил скорость и торжественно повернулся к пассажирам, сидевшим сзади, - перетрусили просто эти наши старосты. Вот и вся недолга! За задницы собственные испугались – ведь с материка-то народу понаехала тьма-тьмущая. Биоиды эти… Э-эх! Куда катится мир! – тяжело вздохнул таксист, подытожив свой эмоциональный монолог.

Мы остановились возле серого десятиэтажного здания, ничем не отличающегося от остальных – ни по цвету, ни по особенностям архитектуры.

- Вот ваша охрана – здесь у них руководство заседает!

Венера выглянула в окно и кивнула. Только тут я вспомнил, что у меня нет в кармане местной карточки, с помощью которой можно расплатиться за поездку. Похлопав по карманам, я обнаружил пластиковую кредитку Тернера.

- А вот такими не принимаете? – спросил я, сунув Андрею в руки белый кусок пластика с зеленым вензелем. Неодобрительно повертев в руках кредитку, он сунул ее в приемник на передней панели и через некоторое время вернул мне обратно.

- Куда катится мир! – повторил он. – Так вы с материка, что ли? Карточка-то ихняя. Сейчас в Центре такие тоже стали котироваться.

Я неопределенно повел головой и вылез из машины, пожав на прощание руку разговорчивому водителю.

«Веня, - произнес я, пока мы втроем смотрели на серую десятиэтажку. – Если мы сейчас поведем себя неправильно, нас, скорее всего, убьют. Всех троих. Ты обещаешь быть умницей?».

Она усмехнулась в ответ и пошла вперед ко входу в здание. Боби пожал плечами, пощупал лежащие в глубоких карманах брюк револьверы и последовал за ней.

«Женщины, Тим. Они – такие!» - услышал я его мысль.

За крутящимися массивными дверями, как мы и ожидали, стоял охранник с черной дубинкой, увенчанной светящимся наконечником.

- Мы к Ирвингу Барроу – на личный прием, - спокойно и даже немного развязно произнесла Венера.

Охранник – коротконогий широкоплечий детина с густыми бровями и тонкими губами – молча осмотрел нас и сказал:

- Личный прием у него по четвергам. И по предварительной записи.

- Так мы по специальному приглашению! – сказала моя спутница и очаровательно улыбнулась. У меня засосало под ложечкой.

- Сейчас уточним – вон сядьте пока туда! – тонкогубый указал на диванчик и два стула, стоявшие в светлом холле, который занимал большую часть первого этажа.

Венера развернулась и последовала к указанному месту.

«Что ты делаешь? – спросил я, едва поспевая за ней. – У тебя есть план?».

«Нет, - ответила она спокойно. – Но сейчас будет».

Охранник нажал какую-то невидимую кнопку и стал ждать, иногда поглядывая на нас из-под мохнатых бровей.

«Тим, - сказала моя спутница, которая с улыбкой продолжала сверлить взглядом охранника. – Помнишь, что вы делали с Боби, когда пытались «пробиться» ко мне?».

«Ну да…».

«Сейчас сделайте то же самое!»

Не успел я ответить, как почувствовал ментальный взрыв, вылетевший из разума Венеры в сторону тонкогубого. Тот замер, потом поднял остекленевший взгляд на нас и схватился за голову.

«Ну, помоги же!» - прикрикнула девушка, и я, нащупав установившуюся связь, присоединился к атаке. Боби наблюдал за происходящим и не вмешивался. Я чувствовал, что рыжеволосый немного побаивается той агрессивной силы, которая исходит от дочки Бьерка. И я вполне разделял его чувства. В этот момент из открывшихся дверей лифта вышел еще один мужчина в серой форме охранника – он был значительно моложе первого.

Девушка к чему-то готовилась, но я не мог понять, что она задумала. Захваченный нашим ментальным капканом широкоплечий мужчина повернулся к своему коллеге, и я услышал, как Венера мысленно произнесла:

«Проводи их к начальнику. У них назначено». Тонкие губы пожилого охранника разжались, и он повторил слова, продиктованные девушкой.

Молодой кивнул и направился к нам. Я оцепенел и почти не видел происходящего. Очнулся я от прикосновения Боби.

«Эй, Тим, вставай! Давай в лифт, мы и так тут начудили – будь здоров!».

Когда дверь лифта закрылась, девушка ослабила хватку, и я перестал ее поддерживать. Послышался глухой удар, и я понял, что охранник в холле, скорее всего, свалился на пол, как только мы отпустили его. Наш провожатый, слава Богу, ничего не услышал из-за шума начавшего движение лифта.

«Он жив?» - спросил я Венеру. Она уловила мою подавленность и незаметно кивнула.

«Тим, вспомни о тех днях, что ты провел в центральной тюрьме! А моего отца там сгноили. Не время их жалеть!».

Я подумал, что до этого момента совсем не знал свою маленькую Веню - ее колючий, жесткий взгляд, прическа-«ежик», придававшая ей сходство с мужчиной, сжатые в кулаки руки – всё это действительно пугало, и я начал сильно сомневаться в том, что из нашего визита к отцу Пенелопы выйдет что-нибудь хорошее.

Вообще, я привел Венеру к Барроу, убеждая себя в том, что в нужный момент смогу удержать ее и всё исправить. Но в глубине души я знал, что занимаюсь самообманом: к Барроу я пошел потому, что дочка Бьерка все равно бы до него добралась – со мной или без меня. Кроме того, я очень боялся снова потерять ее – на этот раз навсегда.

Мы подошли к двери, оббитой черными деревянными рейками, вызвавшими во мне ассоциации с кладбищем.

- Я сейчас доложу! – сказал наш провожатый.

- Да не стоит! – ответила Венера, и я успел краем глаза уловить какое-то движение. Послышался глухой удар, и молодой охранник, не издав ни звука, тяжело и неуклюже осел вниз.

- Так оно быстрее будет! – словно оправдываясь, прошептал рыжеволосый. – Ну, открывайте дверь скорей, не здесь же ему валяться!

Я посмотрел на оглушенного охранника и перевел взгляд на Веню.

- Да, слаженно здесь у вас дело идет! Ничего не скажешь, - пробормотал я.

«Как только входим – хватай его мысленно. Если что – и Боби присоединится!» - произнесла Венера и толкнула дверь.

Откуда у нас возникла уверенность в том, что начальник охраны будет в своем кабинете один – я не могу сказать. Если бы мы хотя бы с минуту поразмышляли о том, что делать дальше, вообще – хоть как-то спланировали свои действия, возможно, многое пошло бы иначе. Но дочка Бьерка не оставила на это ни секунды времени.

Когда мы вдвоем с ней ввалились в кабинет, а сзади, чертыхаясь, пролез Боби, волоча притихшего охранника за собой, на нас уставились три пары удивленных глаз. Мы не проиграли в первую же секунду только потому, что, не сговариваясь правильно распределили силы, – я мысленно прижал Барроу, а Венера, прищурившись, сосредоточила усилия на том, с кем я бы ни за что не справился в одиночку; впрочем, ледяное спокойствие Небжовски не изменило ему и на этот раз.

Третьего, как ни странно, пригвоздила на месте его собственная трусость – точнее его опыт мысленного общения со мной. Штейнер застыл в кресле, вцепившись побелевшими руками в край стола. Абсолютную тишину осмелился нарушить только Боби, который любовно устроил обмякшего охранника на полу, а затем вытащил оба револьвера из карманов брюк.

По привычке я мгновенно ушел от контроля сознания к сфере воспоминаний. Мы заскользили с Барроу куда-то в глубину его разума…

***

Где-то совсем рядом – в соседней комнате – лаяла собака. Она тявкала неестественно, почти истерично. Уже через минуту казалось, что этот звук медленно наматывает все твои внутренности на какой-то гигантский маховик.

– Пусть она замолчит! Пусть она за-мол-чит! – кричал чей-то знакомый голос. – Я не могу больше этого слушать. Понимаешь? Я уеду, вот увидишь – уеду!

- Пенелопа, они не виноваты! - говорил я и сам боролся с отчаянным желанием заткнуть уши. – Разве здесь можно что-то исправить? Ведь ты сама прекрасно понимаешь это!

Лай неожиданно оборвался, и сразу стало тихо. Пенелопа лежала на кровати, уткнувшись в подушку, и всхлипывала. Я подошел к ней и положил руку на вздрагивающее плечо.

- Дочка, это коммуникат…

- Не говори мне о них! Не говори никогда мне о своих проклятых коммуникаторах! – закричала Пенелопа и, резко развернувшись, показала свои сухие и злые глаза. – Сними мне квартиру в Центре! Папочка, ну, пожалуйста, давай поедем в Центр, я не хочу жить в провинции. Ты найдешь там работу, ты обязательно там устроишься, слышишь?

Пенелопа схватилась за мою руку и вдруг начала ее целовать. Я вырвался и вскочил с кровати.

- Я никогда не оставлю ни мать, ни твою сестру, - заявил я холодно.

- Да никто и не говорит, что нужно их оставить здесь: я сниму там отдельную квартиру, а ты живи с ними хоть до посинения! И наслаждайся лаем моей сестренки! – зло сказала девушка и, встав, налила в стакан воды. – Папа, я все равно уеду – с тобой или без тебя. С меня уже довольно этой жизни…

***

- Ты живой? – Боби толкнул меня в бок. – Давай садиться за стол переговоров. Видишь – люди заждались!

Рыжеволосый уселся первый напротив Штейнера и положил перед собой оба револьвера. Его большие ладони улеглись рядом с оружием, и он начал пальцами выстукивать какой-то ненавязчивый ритм – видимо, для того, чтобы снять напряжение. Я вспомнил, как совсем недавно эти пальцы ловко выполняли функцию паучьих лапок и чуть улыбнулся.

Барроу сидел с остекленевшими глазами, выпрямившись и чуть запрокинув голову назад. Стас приглашающе указал на стулья и произнес (это были первые слова, сказанные вслух после нашего вторжения в кабинет начальника Центральной охраны):

- Думаю, нам надо кое-что обсудить, неправда ли?

Я искоса посмотрел на Венеру:

«Ты как?»

«Всё в норме. Надеюсь, ты не превратил Барроу в идиота? Он нам еще очень нужен!»

«Кажется, нет».

Мы уселись напротив троицы самых влиятельных руководителей материка и резервации.

- С вашего позволения, так сказать… - начал Небжовски чуть насмешливо; если бы я не чувствовал, как яростно в эту секунду Венера держит разум биоида, можно было бы и впрямь подумать, что мы уселись за стол для того, чтобы подписать пару деловых документов. – Знаете, меня всегда удивляло одно обстоятельство: как люди, которые не могут толком наладить отношения друг с другом, пытаются установить нормальную коммуникацию с роботами и электронными устройствами? Вы не задавались этим вопросом, молодые люди? А я так всё время над этим размышляю…

- Кто вам позволил перенести провинциальные сектора? – прервал я его философские размышления.

- Как это кто? Конечно же, Совет старост. В соответствии с поручением правительства материка, - Небжовски улыбнулся.

- А самих жителей вы спрашивали? Или вам это абсолютно по барабану? – вмешался Боби и для солидности передвинул револьвер с места на место.

- Не имею чести быть знакомым… - начал Стас.

- Я – Роберт Тернер, житель Северного сектора, человек, лично размозживший голову пятерым… Нет, шестерым вашим жестянкам. А если сунутся – и еще прибавлю! Но это не важно. Отвечайте на вопрос!

- Я уже ответил, - с достоинством сказал Небжовски, но я заметил, что при упоминании о биоидах, которым рыжеволосый «размозжил» голову, Стас слегка побледнел.

- Ни черта ты не ответил! Кто позволил переносить сектора без нашего согласия?!

- Ваше и наше правительство позволили, - ровным голосом повторил Стас.

- Я те-е покажу правительство… - рука Боби схватила револьвер, и он направил его прямо в ледяные синие глаза биоида.

- Постой, постой, Боби, - сказал я и жестом приказал ему опустить руку. Роберт подчинился. – Ответь, Стас: что значит «переместили»?

- Жители и их постройки переправлены на юг острова. В южной части резервации теперь будут располагаться те, кто не захотел жить в условиях коммуницирующего поля, или, к примеру, поехать на материк. Остальная часть Красной Долины отдана под заповедники и парки.

- Лжешь, - спокойно сказала Венера, напряженно глядевшая на биоида во время всего предыдущего разговора. – На юге острова уже несколько лет работает коммуницирующее поле. И тебе это хорошо известно.

- Венерочка, ну, конечно же, известно! Но ведь ты сама – член правительственной комиссии, ты сама принимала непосредственное участие в разработке нашего плана. И для чего весь этот спектакль? Для Вольского, я полагаю? - Небжовски попытался встать, но Венера очередным умственным посылом вернула его на место. По моим наблюдениям, ей это далось с большим трудом.

Слова Стаса привели меня в замешательство. Не понравился такой поворот в нашей беседе и Боби. Он растерянно взглянул на дочку Бьерка, а затем уставился на меня.

– Я не знала о том, как это будет реализовываться… в действительности, – прошептала Венера без прежней уверенности в голосе. – Мы насильно переселяем людей, нарушаем то, что складывалось столетиями…

– Любые изменения воспринимаются сначала негативно, с трудом. Об этом свидетельствует вся человеческая история. Но давайте подумаем: что, собственно, плохого произошло? Коммуникаторы усовершенствовались. Пострадавших с каждым годом будет все меньше… – говорил Небжовски, перенеся все свое внимание с Венеры на руки рыжеволосого.

– Чепуха! – возразил я. – Стас, для этого мы сюда и пришли: число пострадавших будет только расти, если вы не перестанете устанавливать коммуникаторы всем подряд. Есть люди, которым категорически это противопоказано – к примеру, нам троим. Ни у одного из нас сейчас нет коммуникатора.

Биоид как-то застенчиво улыбнулся и покачал головой.

– Тим, ты вообще не разбираешься в коммуникатологии! Год назад ты в первый раз открыл старинный учебник Томаса Тернера. И ты еще собираешься нас учить? Без коммуникаторов человек не сможет выжить в современном обществе – все механизмы, технические приспособления, общение людей друг с другом…

– Я же тебе говорю: есть люди, которые справляются со всем этим без приборов! И ты сам прекрасно это знаешь. Установка коммуникаторов превращает их в идиотов!

– Это не так… – снова возразил биоид.

Вдруг тело начальника охраны, сидевшего до этой секунды неподвижно, дернулось, Барроу заревел, как раненый бык, и, вскочив со стула, выхватил дубинку из-за пояса. Быстрее всех среагировала Венера, которая, перенаправив свое внимание на Ирвинга, заставила его застыть на месте. Но это спасительное для нас решение едва не стоило ей жизни: освободившийся Небжовски с быстротой молнии перегнулся через стол, схватил один из револьверов и выпустил синий луч в сторону самого опасного для себя противника – дочки Бьерка.

Луч не мог промазать, потому что выстрел сделал биоид – точный и быстрый искусственный разум. Но за эту долю секунды случилось еще кое-что: руки рыжеволосого северянина выбросились вперед и ударили по револьверу; синий пучок света, едва коснувшись волос и уха сидящей Венеры, впился в стену в трех сантиметрах выше головы оглушенного Робертом охранника. Раздался взрыв и в стене образовалась рваная дыра сантиметров тридцать в диаметре. Голову привалившегося к стене молодого охранника засыпало пеплом.

Еще не успело затихнуть эхо взрыва, а Боби уже перемахнул на ту сторону стола и покатился с биоидом на пол. Револьвер вылетел из руки Небжовски и приземлился в другом конце кабинета. Побледневший Штейнер отскочил в сторону – подальше от борющихся противников.

«Держи Небжовски, я возьму Барроу!» – мысленно закричал я Венере. Несмотря на то, что она полностью переключилась на биоида, звуки борьбы только усилились. Небжовски и Боби катались по полу, ломая стулья и оставляя на стенах вмятины. Затем я увидел, как пальцы Стаса сомкнулись на горле сына Тернера.

Больше не раздумывая, я направил в сторону замершего начальника охраны сильный ментальный удар, а затем отпустил его. Барроу грузно повалился на пол, будто у него в мгновение ока вырвали позвоночник; я бросился к Штейнеру.

– Отключи Небжовски! – прошипел я, схватив бледного министра за шиворот. – Ну, же!

– Я не могу! Это самопрограммируемый биоид! - Штейнер попытался отодвинуть от меня свою лысую, похожую на желудь голову.

– Врешь, гад! Отключи! Иначе я взорву тебе мозги! Слышишь?

Боковым зрением я заметил в руках Венеры револьвер.

– Ну же! – заорал я.

«Венера, стой! Подожди секунду!» - закричал я уже мысленно. От моего резкого толчка голова-желудь дернулась, и министр, упав на колени, громко запричитал набор цифр и звуков.

Через несколько секунд я с облегчением услышал голос чертыхающегося рыжеволосого северянина, который с трудом выкарабкивался из цепких объятий биоида. Небжовски временно превратился в статую, изображавшую человека с протянутыми вперед руками.

– Вы за всё это ответите! Вы ответите за это нападение, - бормотал откуда-то из-под стола Штейнер. – Ворвались! Разрушили! Да какое вы право имеете, негодяи!

– Я думаю, что с той стороны скоро соберется вся городская охрана, – кивнул на дверь кабинета сын Тернера, потирая свою шею. – Взрыв-то был порядочный. Нам надо выбираться отсюда!

– Выберемся! Но они пойдут с нами. Все втроем – включая и Штейнера. Мы еще не закончили нашу беседу, – сказал я. Вызванный мною аэр уже приближался к городу, сбрасывая по пути со своего металлического тела остатки ила и водорослей.

– Как бы он снова не включил биоида! – озабоченно сказала Венера, и я отправился под стол, чтобы извлечь оттуда министра. Боби пошел собирать по кабинету свои револьверы.

«Я надеюсь, что ты не превратил его голову в кашу – мне еще предстоит допросить этого человека?», - мысленно заметила дочка Бьерка, которая рассматривала лежащего без сознания начальника охраны.

«Кажется, нет. Зато я видел его воспоминания. Его жена и дочь – пострадавшие», - ответил я.

Венера промолчала, и я почувствовал, что она пытается достучаться до сознания Барроу. Однако я сомневался, что у нее сейчас хватит времени для мысленной беседы с ним…

Самым тяжелым оказался Небжовски, которого мы втроем едва протиснули сквозь выбитое окно в открытую овальную дверь аэра. Последним был Штейнер. Дверь в кабинет мы заперли изнутри, и сделали это как раз вовремя. С той стороны послышались голоса, а затем громкие стуки, которые явно не нравились молодому охраннику, чье бессознательное состояние, судя по всему, перешло в глубокий здоровый сон: он свернулся калачиком на самом пороге кабинета и слегка морщился при каждом новом стуке в массивную дверь.

Услышав оживление снаружи, министр метнулся, было, в ту сторону, но Боби медленно поднял дуло револьвера, и нам с Венерой даже не пришлось использовать ментальные способности.

Затем уже во время полета мы потратили почти час на то, чтобы каждый из трех наших пленников не предпринял чего-нибудь неожиданного. Благо, на поясе всё еще не приходящего в себя Ирвинга Барроу висела пара специальных наручников. Небжовски мы разместили в крошечном помещении хвостового отдела, предварительно связав его запасным кабелем.

– Это на всякий пожарный случай! – пояснил северянин, который особенно усердствовал в том, чтобы покрепче связать руки и ноги застывшего биода. Небжовски больше всех из новых пассажиров не понравился Мишке. Он внимательно следил за тем, как трудился Боби, и иногда одобрительно покряхтывал.

Потом долгое время мы летели в полудреме, совсем обессиленные непростыми переговорами в кабинете начальника тюрьмы. Аэр направлялся на юг – в ту сторону острова, где теперь находились все провинциальные сектора.

Глава 7. Худой мир

Небжовски душил меня, сидя на моей груди верхом. Стальные пальцы всё сильнее сжимали горло, а я, схватившись за его руку, бессмысленно дергал ее, только усугубляя свое положение…

Чья-то прохладная ладонь легла мне на лоб, и я проснулся, задыхаясь от страха.

– Плохой сон? – спросила Венера. Мы с ней отдыхали в помещении для пилотов. Наши пленники (за исключением Стаса) расположились в пассажирском отсеке – под бдительным присмотром Боби.

– Да… Небжовски не включался? – пробормотал я встревоженно. Она отрицательно покачала головой.

– Ты все еще меня любишь, Тим? – спросила Венера через некоторое время. Я не ответил, потирая рукой горло.

– План по переносу провинциальных секторов – моя идея! – медленно, с расстановкой произнесла она. От неожиданности я вздрогнул, а затем, не раздумывая, погрузился в ее сознание. Я проник так глубоко, как никогда еще не позволял себе; она не сопротивлялась, а лишь беспомощно наблюдала за происходящим.

***

– Я сама являюсь прекрасным доказательством того, что с помощью новых моделей коммуникаторов можно восстановить любого пострадавшего! – мои глаза обвели представительное собрание. Члены правительства сидели в магнитных креслах полукругом. Я знал, что на большое ежегодное совещание каждый из них обязан был приехать физически: использование переговорных устройств запрещалось.

– Еще один аргумент в пользу того, что с Красной Долины давно пора снять особый статус, состоит в следующем: к пострадавшим в резервации относятся по-скотски! Их там презирают и фактически не считают за людей. Отождествившиеся дети учатся не в обычных классах, а в дебил-румах, в которых невозможно получить полноценное образование. Охрана… – я запнулся, и мой голос дрогнул. – Это не люди, а звери… Я считаю, что изолированная от всего остального мира Красная Долина нуждается в коренном реформировании!

Стены и лица окружающих меня людей дрогнули, расплылись, и я увидел, что нахожусь уже в другом месте. Мы сидели в квартире, украшенной арочными входами.

– Но обязательно ли использовать перемещение? – услышал я голос Инны Воробьевой и повернулся в сторону говорящей. – Все-таки эта технология предназначена для других целей – связанных, скорее, с космосом. Да и вопросы этического порядка – вы об этом подумали? Мы без согласия подвергнем перемещению сотни и тысячи людей. Безопасно ли это для них?

– Инна, перемещение – совершенно безопасная процедура, – с плохо скрываемым раздражением ответил Штейнер. – Если у некоторых членов комиссии есть сомнения – мы можем еще раз проголосовать. Итак, кто за то, чтобы провинциальные сектора подверглись перемещению?

Рука министра первая взметнулась вверх. Второй поднялась моя.

***

– Ты ненавидишь меня? – едва слышно прошептала мне в ухо Венера. Я лежал, уставившись на белую внутреннюю обшивку аэра, и молчал.

– Что такое технология «перемещения»? Ответь, пожалуйста! – обратился я к ней, стараясь говорить ровным голосом. Однако она знала, что происходит внутри меня, поэтому мое наигранное спокойствие не имело смысла.

– Груз… Обычно так делают с космическими грузами или биоидами. То, что перемещают, рас… Раскладывают на атомы, а затем воссоздают на новом месте. С ними всё должно быть в порядке, Тим! Я уверена в этом!

Я молча приподнялся и вышел в пассажирский отсек. Все находившиеся там спали, кроме Штейнера, прикованного наручниками к сидевшему рядом с ним Барроу. Медвежонок устроился в ногах дремавшего Боби, с которым они были теперь не разлей вода.

– Ирвинг не приходил еще в себя? – спросил я вполголоса пленного министра.

– После ваших выкрутасов, Вольский, многие попадают в больницу, – ответил он также негромко. – Еще на материке стало ясно, какую опасность вы представляете…

– Да, и поэтому вы посадили меня в тюрьму и попытались насильно установить мне коммуникатор, – язвительно напомнил ему я.

– Кстати, как вам удалось выбраться из ментального изолятора? Мы до сих пор…

– Послушайте, Виктор, – перебил его я, неожиданно для самого себя вспомнив имя своего желудеголового собеседника, - мне сейчас сообщили… Скажите: перемещение – действительно безопасно для живых существ? Вы в этом уверены?

Штейнер помолчал, взглянул на мерно дышащего начальника охраны, к которому он был прикован наручниками, и сказал:

– Совершенно безопасно. Мы ведь с Небжовски уже облетели все перемещенные секторы: люди чувствуют себя нормально, жизнь там налаживается.

Я быстро прикоснулся к его сознанию и понял, что он не лжет. Виктор в ответ на мое ментальное прикосновение слегка поморщился.

– Послушайте, Вольский, неужели вы и впрямь думаете, что это похищение сойдет вам с рук? Чего вы этим добиваетесь?

– Мы взяли вас с собой вынужденно – просто потому, что вы не хотите даже прислушаться к нашей точке зрения. Я снова и снова вам повторяю, что мы – я, Венера, доктор Тернер, его сын – совершили грандиозное открытие. Мы поняли, в чем причина отождествления! Вы понимаете это или нет?

– Ну, и в чем же? – мне показалось, что Штейнер впервые за все время нашего знакомства взглянул на меня с некоторым интересом – без обычного недоверия, страха или чего-либо подобного.

- Да в том, что пострадавшие – это люди, которые обладают определенными способностями. В древности это называлось телепатией. И нам нельзя устанавливать коммуникаторы – категорически запрещено, понимаете? Если у пострадавшего снять прибор – он восстанавливается. Вот Боби – отличное тому доказательство! – я кивнул на перевернувшегося во сне сына Тернера и в этот момент вспомнил о том, что уже слышал о чем-то подобном – словно я уже кому-то говорил эти слова. В воображении пронеслись лица членов правительства, перед которыми я… точнее, Венера выступала с речью.

Я услышал шорох и краем глаза заметил стоявшую в проходе дочку Бьерка.

– Да, ты прав Вольский: подобную речь я уже слышал, - кивнул министр. Я понял, что невольно «протранслировал» ему свои мысли. – Вот эта девушка, вместе с которой вы ворвались в кабинет Барроу, – он кивнул на бледную Венеру, смотревшую на нас, – и была основным инициатором закона об отмене особого статуса Красной Долины…

– Тим об этом уже знает… – тихо сказала она. – Мне больше нечего от него скрывать.

– Я, конечно, рад за вас, молодые люди, но…

Внезапно раздался хлопок, и дверь небольшого помещения, расположенного в хвостовой части аэра, с глухим стуком отлетела в сторону. Оттуда выскользнул Небжовски, небрежно срывающий с себя остатки кабеля. Все замолчали, смотря на освободившегося биоида.

– Я надеюсь, не помешал вашей светской беседе? – спросил он, коротко усмехнувшись.

Я оглянулся на Венеру. Девушка всё также стояла в дверях; ее лицо было бледным.

– Какого черта… – произнес вдруг Боби хриплым после сна голосом. Его рука быстро скользнула в карман.

– Так-так! Давайте не будем повторять все эти глупости! - произнес Штейнер неожиданно властным и спокойным голосом. – Стас будь любезен – сядь рядом со мной. Продолжим наши переговоры без стрельбы и чего-либо подобного. Думаю, все согласны?

Биоид подчинился. Правда, неприятная полуулыбка осталась на его лице. Роберт встал на ноги и немного отошел, позвав к себе заворчавшего в сторону Небжовски медвежонка.

– Вот и отлично. Было бы совсем неплохо, если бы вы сняли с нас наручники, - снова продолжил Штейнер.

– Еще чего! – ответил с вызовом северянин. – Знаем мы вас! Обойдетесь.

– Ну, хорошо, – покорно согласился министр. – Знаешь, Стас, у наших молодых… м-м… похитителей есть забавная гипотеза – про телепатию и всё такое. Мне она кажется… любопытной.

– Чушь, – тут же отрезал Небжовски.

– Да почему же чушь? – вмешалась Венера. – Ведь мы втроем – наглядное доказательство того, что без коммуникаторов возможно успешно общаться. Удаление приборов способно восстановить пострадавших…

– Венера, несколько лет назад ты с таким же жаром доказывала совсем другое. Или ты подзабыла? – отозвался биоид.

– Я ошибалась. Мною руководили эмоции и… – она взглянула на Барроу, чья голова завалилась слегка на бок. – И ненависть.

– Кстати, о ненависти – не думаете ли вы, что Барроу уже не придет в себя? Вам, знаете, с рук это не сойдет, - с готовностью напомнил Штейнер.

В ответ я тут же коснулся разума Ирвинга и увидел несколько обрывочных «картинок». Мне показалось, что я «поймал» лицо Пенелопы в потоке его мыслей.

– Он восстановится, – произнес я, правда, без особой уверенности. – Кстати, через несколько минут мы будем над южной частью острова.

– Это вам аэр передал? – поинтересовался Виктор.

– Совершенно верно, министр. Вот вам еще одно доказательство, что коммуникаторы нужны далеко не всем.

Невольно мы все, как по команде, покосились на боковые иллюминаторы, и я велел машине снижаться.

– Где именно находится сейчас Рондо? – спросил я.

– Я что-то не в курсе… Ты знаешь, где этот сектор? – обратился Штейнер к Небжовски. Тот кивнул и назвал координаты. По моим расчетам, мы должны были подлететь к новому месторасположению Рондо минут через тридцать. Я объявил об этом своим спутникам.

– Ну, если у нас наступил «худой мир», который, как известно, лучше доброй войны – может, перекусим? – предложил министр. Я кивнул и под неодобрительным взглядом Боби все-таки снял наручники с рук Штейнера. Он потер запястья и наклонился над Ирвингом.

– Да-а, Вольский! – покачал он головой. – У вас просто талант совершать на людей ментальные нападения. Я до сих пор помню, как сам грохнулся в обморок во время беседы с вами.

– Он сам виноват, – буркнул Боби, который не спускал глаз с сидящего в магнитном кресле биоида. – Нечего было орать и дубинку вытаскивать.

Венера занялась столом, и через 10 минут мы с удовольствием принялись обедать, искоса посматривая друг на друга.

– Стас, – сказал я, запивая наши привычные «арктические» блюда коктейлем. – Всё хотел тебе задать один вопрос – если ты не против, конечно…

– Валяй! – кивнул биоид.

– Ты же учился со мной в одной школе. Я тебя плохо знал, но все-таки иногда видел – ты был самым обычным мальчишкой. Я не знаю, как это сказать точнее – ну, рос, бегал, играл…

Штейнер вдруг запрокинул голову и расхохотался. Небжовски посмотрел на смеющегося министра и отвернул голову в сторону иллюминатора.

– Что именно тебя во всем этом удивляет? – ответил робот вопросом на вопрос, и я с удивлением почувствовал, что он злится.

– Да брось, я не хотел тебя обидеть – просто интересно!

– Биоиды – это вовсе не «жестянки», как думают некоторые, – отрезал Стас и посмотрел на Боби; тот в ответ нахмурился. – Да, наши органы выращены искусственно, но они – ровно такие же, как и у человека. Мы растем, едим, курим, чувствуем боль в конце концов! Только мозг…

– Да, вот только мозг! – с ядовитой усмешкой откликнулся сын Тернера. – По этой белой жидкости в голове вас и можно опознать!

Стас побледнел и откинулся назад в магнитном кресле.

– Ну, ладно-ладно! – примирительным тоном снова заговорил Штейнер. Очевидно, еда существенно улучшила его настроение. – Вольский, ты лучше скажи – вот прибудем мы сейчас в Рондо, увидишь ты своих драгоценных родственников. И что? Нас везде так будешь таскать за собой? У нас, между прочим, есть дела поважнее, знаешь ли…

– Я же говорил вам, что мы вынуждены были вас захватить. Сведения о том, как восстановить пострадавших, теперь уже не скроешь – хотите вы этого или нет. К примеру, об этом уже знают не только на материке, но и в Северном секторе, – при упоминании о Севере министр поморщился, а Боби заинтересованно выставил подбородок. – Мне кажется, Виктор, что вы нам поможете: мы сможем справиться с проблемами, над решением которых бились не одну сотню лет! Только подумайте об этом, министр! Я и без мысленного контакта понимаю, что вы нам – сочувствуете.

– Всё это сомнительно, конечно. Но в то же время – любопытно. Я не лукавлю, Тим: мы поразмыслим над этим, когда… хм… вернемся, – отозвался министр. – Ладно, давайте полюбуемся вашим Рондо.

Через несколько минут мы приземлились, и овальная дверь аэра распахнулась.

Глава 8. Рондо

– Я вам говорю: когда мы прилетали сюда в прошлый раз – здесь всё было! Ну, скажи им, Стас! – бледный и взволнованный Штейнер носился по округе, как мальчишка – совершенно потеряв голову. Небжовски, опередив всех, забрался на ближайший холм и оттуда что-то высматривал. Боби вместе с Мишкой ушел в противоположную сторону. Его волосы издалека походили на диковинный рыжий цветок, выросший среди однообразной зеленой растительности юга.

Мы с Венерой остались возле аэра. Я смотрел перед собой, ничего не видя. Стоять на ногах я не мог, и уже несколько минут просто сидел на земле. Обнимавшая меня девушка плакала и все время повторяла:

– Это ошибка, Тим! Мы просто не туда прилетели. Аэр ошибся! Ведь правда?

Она стояла передо мной на коленях, и, взяв мое лицо в обе ладони, всё пыталась поймать мой остекленевший взгляд. Минут через сорок все вернулись к аэру. Последним к кораблю подошел Небжовски.

– Мы не могли ошибиться, – произнес он четким и не оставляющим надежды голосом. – Дома и люди из Рондо находились здесь. А сейчас их нет.

Наступила тишина. Солнце зашло пару минут назад, но горизонт еще алел тревожным кровавым светом; окружающая нас зелень стала совсем серой.

– Мы еще можем попробовать облететь всё вокруг и поискать – вдруг мы ошиблись? – предложила Венера, стараясь говорить бодро и громко, но ее оптимизму никто не поверил.

– Нет! – возразил Штейнер. – Уже стемнело. Попробуем заняться поисками завтра. Давайте отдохнем.

***

Если бы я мог ясно соображать, возможно, я догадался бы о том, что произойдет дальше. В конце концов на ночевку мы остановились в том месте, где работало устойчивое коммуницирующее поле. И из этого обстоятельства можно было сделать несколько простых выводов: к примеру, о том, что кораблем теперь мог управлять далеко не только я. Или о том, что Штейнер с Небжовски могут вызвать сюда хоть всех охранников и биодов планеты.

Однако мне, по большому счету, было всё равно. Все те, кого я любил и знал, – их просто не существовало. Рондо исчезло навсегда – а вместе с ним утратился и смысл моей жизни. Я с отчаянием и болью вспоминал лица родителей, свой дом, школу. Мне казалось, что исчезла даже Белая река – да и вся Красная Долина. Весь мир распылился на атомы и – куда-то перенесся…

Венеры, которая не отходила от меня ни на минуту, я просто не замечал. Не слышал я ее и ментально: в ту ночь я в совершенстве познал, что такое закрыть все «входы-выходы» своего разума. В конце концов в деле мысленной самозащиты я знал, с кого брать пример.

Когда за иллюминаторами забрезжил рассвет, в обшивку корабля настойчиво постучались, и овальная дверь аэра мгновенно отъехала в сторону. В корабле появилось множество незнакомых людей. Кто-то входил и выходил. Один из них был чернокожий – кажется, тот самый, который участвовал в переговорах в квартире дочки Бьерка. С пришедшими общались, в основном, Небжовски и Штейнер. Боби с медвежонком сидели где-то в углу. Венеру я продолжал не замечать. Я знал, что она – где-то рядом, но сознание отказывалось от нее и отталкивало.

То, что произошло далее, я знаю исключительно по рассказам, поскольку сам последовал по печальному пути Ирвинга Барроу…

***

«Тим говорит, что я должна завершить эти записки, потому что я, мол, была свидетельницей основных событий, а он, видите ли, валялся в коме. Я писать никогда не любила и не умела, но он пообещал «откорректировать стиль». Ну, Бог с ним – пусть корректирует. Я просто расскажу или даже не так – перечислю, что помню. И – не более того, Тим, слышишь? Не более! (будешь «корректировать» – вычеркни это!).

Так, ну, если сначала. Они туда прилетели – и забрали нас всех. Когда мы связались с доктором Тернером, он, как заведенный, повторял одно и то же: «Немедленно везите Тима на материк в клинику! Немедленно!».

Мы полетели туда вместе с Небжовски и Боби. Ну, и медвежонка, понятно, взяли с собой. Доктор продержал Тима в клинике почти месяц – и ничего не добился… Я ненавижу об этом вспоминать – и когда думаю об этом, вот даже сейчас, чувствую, что у меня ноги слабеют, а в глазах – шумящее море. Поэтому увольте от подробностей, гражданин Вольский! (вычеркни это!).

А вот Ирвинга Барроу они привели в чувство в той же клинике уже через два дня. И об этом – я тоже не буду подробно писать. И ты, Тим, знаешь почему!

А потом начали проявляться сектора. Господи, какое это было счастье, когда я об этом узнала! Со мной связался Штейнер – и готова поклясться, что у него на глазах блестели слезы, когда он говорил, да нет – просто кричал мне об этом:

– Венера! Они проявляются! Понимаешь?! Ты это понимаешь? Или нет?

Я, конечно, ничего тогда не поняла. Говорят, сейчас об этом случае написаны сотни научных и ненаучных работ, а тогда… Тогда мало кто понимал, что произошло. Терминов тут куча: «телепортационная петля», «ошибка в приемке-передаче данных», короче, не это важно. Главное в том, что перемещенные люди и дома начали возвращаться на свои места – ровно на те самые места, откуда их попытались «распылить на атомы».

Мне всегда нравилось, как всё это объясняла Инна Воробьева (она и по громкому TV раз пятнадцать выступала – всё по этому же поводу, так что я запомнила ее речь почти дословно):

«Кто-то из коммуникатологов окрестил случившееся «эффектом бриколажа». Люди попроще называли произошедшее «пинг-понг-эффектом». Суть в том, что перемещение попытались, как известно, организовать одномоментно. Кому пришло в голову так поступать – это другой вопрос, пусть с этим разбираются юристы. Так вот: ряд условий – незначительное расстояние телепортации, большое количество органической и неорганической материи, возможно, еще какие-то факторы, привели к созданию упомянутого эффекта. Сейчас всё это изучено, конечно, гораздо лучше, а тогда – действительно потрясло всех. Люди и дома появились сначала в одном месте, а затем – исчезнув на пару недель, вернулись «на круги своя». Лично меня удивляет, что при этом никто не пострадал!».

Идея привезти в клинику родителей Вольского осенила светлую голову Боби – и я до сих пор (уж столько лет прошло!) ему благодарна. Сначала его отец, доктор Тернер, этому сопротивлялся, а затем, подумав, предложил сделать наоборот.

– Если Тим увидит Рондо – то самое Рондо, которое, как он думает сейчас, исчезло навсегда, это вернет его к жизни!

Роберт хотел полететь с нами, но доктор буквально вцепился в него и ни за что не хотел отпускать.

– Боби, ты со мной всего несколько недель, не улетай, я не переживу этого! – и действительно хватался за сердце.

Однако всё разрешилось как нельзя лучше: Роберт уговорил отца лететь с нами в Красную Долину.

– Я тебе и Север покажу, и могилу матери! Никуда твоя клиника за несколько недель не денется… – и Тернер сдался.

Наверное, возвращение в Рондо и восстановление Тима – это самые счастливые дни в моей жизни! Как он буквально ощупывал каждую комнату, каждую деревяшку в заборе родительского двора, как он плакал, когда, наконец, понял, что его обнимает отец…

Анне Игнатьевне, маме Тима, Тернер снял коммуникатор, уже когда вернулся с Боби из поездки на Север. Мне показалось, что доктор как-то постарел, съездив туда, и стал сутулиться. Операцию сделали прямо в доме Вольских.

С матерью Тима вышло, кстати, не так просто, как, к примеру, со мной или с Боби. Это уже потом выяснилось, что у нее были способности, но – какие-то другие, слабее наших. В общем, в итоге-то она восстановилась, но пришлось ей сначала пройти промежуточную стадию – сейчас так со многими бывшими пострадавшими делают, а она, как любит выражаться Тернер, была «пионеркой», ну, то есть первой. Короче, ей сначала пришлось установить новый, более современный коммуникатор и только потом – после лечения – снова снять его.

Анна Игнатьевна умерла пять лет назад – уже в глубокой старости. Ей, кажется, исполнилось 87 – умерла прямо на свой день рождения. Все эти годы после операции она просто светилась энергией и бодростью – словно пыталась наверстать всё то время, которое она провела, сидя в коричневом кресле… Как она любила тебя, Тим!

Вольский, я даже не знаю, о чем еще написать? Про наших детей? Да тут еще на целую книгу выйдет. Нет уж, дорогой! Завершай свои незаконченные дела сам. А еще – я тебя люблю! И это самое главное во всем этом несуразном моем тексте (последнее – вычеркни, не забудь!)».