Коммодор-лейтенант Яга - 1том

Глава 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СМОТРЯЩИЙ

ГЛАВА 1. УТРО НА КОСТЯНОЙ НОГЕ

Избушка проснулась в 05:47 по местному времени, за двадцать минут до команды «Подъём».

Это не было сбоем. Системы жизнеобеспечения класса «Лесная база, тип-А» работали по алгоритму упреждающей адаптации: зафиксировав, что коммодор-лейтенант Ян Гатский в последние семьдесят три года просыпался в среднем в 06:04, искусственный интеллект базы научился запускать подготовку заранее. Тихо. Чтобы не раздражать хозяина.

Первым сменился спектр внутреннего освещения. Вместо ночного — красного, почти инфракрасного — по потолку побежали волны мягкого белого. С такой скоростью и с таким градиентом, чтобы закрытые веки Яги уловили изменение как естественный рассвет. Гатский, хоть и был военным, ненавидел резкие побудки. Это была его маленькая слабость, которую избушка помнила и лелеяла.

Вторым из диффузоров, вмонтированных в сруб, потянуло воздухом. Ночной состав — обогащённый аргоном для замедления метаболизма (старые раны требовали покоя) — сменился дневным: кислород 23%, озон для дезинфекции лёгких, и едва уловимая нота жасмина. Жасмин был личным капризом. Гатский родился на планете, которую называли просто «Новый Крым», там в садах его бабушки цвели именно эти цветы. Бабушка, разумеется, давно превратилась в горсть атомов, и садов тех нет, и самой планеты, говорят, больше нет. Но запах остался. Избушка синтезировала его из трёх базовых альдегидов, и это была единственная роскошь, которую Ян позволял себе на посту.

Третьей заурчала кухня.

Кухней в обычном понимании это назвать было трудно. Синтезатор органики марки «Повар-7М» занимал половину правой стены в общем отсеке. Он умел производить из первичного пластика и углеводородной массы до двухсот наименований блюд земной кухни, от борща до пирожков и вареников с вишней. Гатский последние двести лет питался по цикличному меню: три дня земной рацион, три дня стандартный имперский паёк. Чередование помогало не сойти с ума от однообразия. Сегодня был день земной. Синтезатор уже выкатил на поддон миску овсяной каши с ягодами (клюква, настоящая, из гидропонной камеры под полом) и стакан отвара шиповника. Ложка лежала строго справа, ручкой на восток. Это Гатский тоже запрограммировал сам. Порядок в мелочах заменял порядок во вселенной, которого вокруг не наблюдалось.

Яга — для землян, коммодор-лейтенант для себя и службы — лежал на спине и не открывал глаз.

Ему было шестьсот семьдесят три года по бортовому хронометру. Из них шестьсот десять лет, два месяца и восемь дней — на этой планете. Земля называлась в реестрах галактического сектора «Топь», индекс 3B-7701. Ничем не примечательный мир третьего типа: гидросфера 71%, атмосфера азотно-кислородная, одна луна, технологическая цивилизация на стадии индустриального перехода. Таких в империи были миллионы. Но этот почему-то стал его тюрьмой.

Не буквально тюрьмой. Гатский мог покинуть Землю в любой момент. У него был шаттл «Змей Горыныч» на орбите, способный разогнаться до 0,07 световой. У него был личный код доступа к резервным капсулам. Никто его здесь не держал. Кроме приказа.

Приказ гласил: «Осуществлять скрытый контроль за развитием цивилизации «Топь-3B». Срок — до особого распоряжения центра. Никакого силового вмешательства в естественный ход событий, кроме случаев прямой угрозы глобальной катастрофы. Работать через местный мифологический бэкграунд. Режим маскировки — перманентный».

Гатский когда-то посмеивался над последним пунктом. Ну какой бэкграунд? Какая мифология? Проект «Смотрящий» был типовым, такие же офицеры сидели на сотнях миров, принимая образы местных духов, демонов, богов. На одних планетах они были драконами. На других — горными троллями. На Земле ему досталась баба-яга. Костяная нога, избушка на курьих ножках, ступа, печка.

Сначала он бесился. Коммодор-лейтенант, выпускник академии имени Тарского, с двумя боевыми ранениями и орденом «Защитник периметра» — и вдруг бабка в платке. Но потом втянулся. Маскировка оказалась идеальной: кто заподозрит в кривой лесной старухе офицера имперской космической разведки?

Он вспомнил, как первый раз надел экзоскелет-мимикр. Тот облепил его, как вторая кожа, перестроил проекцию, изменил биополе. В зеркале стояла сгорбленная женщина лет семидесяти-восьмидесяти, с носом крючком, с жидкими седыми волосами, в тёмном платье и лаптях. Гатский тогда расхохотался. Потом привык.

Теперь образ входил в плоть. Если больше двух недель не надевать мимикр, Яга начинал чувствовать себя голым. Без защиты. Словно его настоящий возраст — не шестьсот лет, а шестьдесят, и он в любую минуту может стать добычей местных верований.

— Сутки в норме, — произнес потолок.

Голос был женским, спокойным, без интонаций. Избушка говорила на древненорвежском наречии — Гатский выбрал его за музыкальность и потому, что никто из местных всё равно не понял бы. Но для отчётов и технических команд использовался имперский стандарт. Сейчас она говорила на стандарте.

— Орбита чиста. Континентальных аномалий не зафиксировано. Лесные массивы: зафиксировано четыре туристические группы на удалении от грибной зоны, две браконьерские засейки в квадрате 7-Г, один медведь с ошейником-маяком. Биоценоз в норме.

Гатский не открывал глаз. Он слушал и анализировал — не содержание, а манеру доклада. Избушка была умной. Очень умной. Её нейросеть обновлялась последний раз сто лет назад, и с тех пор она работала на остаточных квантовых ресурсах. Иногда начинала глючить: путала людей с животными, принимала метеориты за боевые корабли, выдавала ложные срабатывания. Поэтому Гатский перепроверял каждое её слово собственными сенсорами.

— Четверо туристов, — поправил он, не меняя позы. — В квадрате 7-В у озера. Третий день стоят лагерем. Вчера ты докладывала о трёх. Откуда взялся четвёртый?

Пауза. Избушка пересчитывала.

— Ошибка идентификации, — признала она наконец. — Четвёртый — это олень, зашедший в лагерь туристов. Сенсоры спутали тепловой след. Виновата.

— Не виновата, а сделайте выводы. Ты — база, а не щенок.

— Сделаю выводы.

Гатский усмехнулся. Он разговаривал с избушкой как с живым существом. Потому что за шестьсот лет одиночества любой говорящий объект становился собеседником, а молчаливые быстро сходили с ума. У Гатского был богатыри — тридцать три андроида, отличные ребята, но они, знаешь ли, не созданы для бесед. Они созданы для войны и охраны. А избушка — она была его эхом. Его дневником. Единственной, кто помнил, каким он был триста лет назад.

— Медведя исключи из доклада, — сказал он. — Старый уже. Пятый год ходит по одному маршруту. Биометки показывают деградацию суставов. Он не опасен и не информативен.

— Принято. Исключаю.

— Браконьеры?

— Двое. Местные из деревни Ключи. Охотятся вне сезона, но в пределах разрешённой зоны. Превышения нет. Мониторить?

— Мониторить, но не вмешиваться. Только если полезут в запретный периметр. Тогда — стандартная процедура: шум, треск, образ «лешего». Напугать, но не трогать.

— Есть.

Гатский наконец открыл глаза. Потолок был серый, с оплавленным следом от случайного выстрела. Триста лет назад один из богатырей, проводивший тестовую стрельбу в закрытом помещении, срикошетил луч от стены. Потолок оплавился комком керамики. Гатский не стал его чинить. Оставил как напоминание: даже здесь, в собственном доме, расслабляться нельзя. Искусственный интеллект — не всевидящее око. Андроиды — не ангелы. И он сам — не герой. Все ошибаются. Все плавятся. Все когда-нибудь умрут.

Кроме, может быть, его тридцати трёх богатырей.

Но об этом — позже.

Он сел на постели. Койка была армейская, узкая, с ортопедическим матрасом из пены с эффектом памяти. Тело запомнило его позвоночник за шестьсот лет, но память тела — штука неблагодарная. Суставы напомнили. Левый тазобедренный отозвался тупой ноющей, памятной болью — фантом артрита, последствие ранения на Тарском рубеже, когда ему раздробило ногу осколком. Кость срослась, регенерационные капсулы сделали своё, но нейросеть организма продолжала транслировать боль. Гатский считал это полезным. Боль напоминала, что он всё ещё человек, а не машина. А в его профессии забыть об этом было легко.

Он повернулся, спустил ноги на пол. Пол был тёплый — ровно тридцать два градуса, температура здоровой человеческой стопы. Пол тоже был живой: под слоем керамополимера шли тактильные датчики, которые запоминали походку хозяина, распределение веса, любимый маршрут — от койки к умывальнику, от умывальника к синтезатору, от синтезатора к командной рубке. Если бы Гатский споткнулся или упал, избушка вызвала бы ближайшего богатыря и открыла аптечку.

— Завтрак готов, — напомнила избушка.

— Вижу.

Он встал, прошлёпал босиком к умывальнику в углу отсека. Умывальник был старый, ещё имперского образца, с кранами горячей и холодной воды, хотя воду избушка грела сама. Зеркало над умывальником включилось автоматически. Гатский посмотрел на себя.

В зеркале отражался мужчина, которому никто не дал бы больше семидесяти. Лицо в мелких морщинах, пробитое глубокой складкой от крыла носа к углу рта — следствие многолетнего привыкания к тяжелой гравитации. Щетина жёсткая, седая, с рыжеватым отливом у подбородка (был когда-то рыжим, лет триста назад). Левый глаз — карий, усталый, с лопнувшим сосудиком на белке. Правый глаз — протез. Модель «Зрачок-С», оборудованная термальным сканером, спектроанализатором, дальномером и возможностью записи видео в шести диапазонах. Зрачок протеза был неестественно чёрным, без радужной оболочки, и в темноте светился тусклым красным. Местные, если видели его без маскировки, крестились и шептали «порча».

Гатский называл протез «глазом Нави».

— Бабкой сегодня работаем? — спросил он, обращаясь к зеркалу.

Зеркало было умным — оно подключалось к сенсорной сети избушки и выводило справочную информацию в виде текста по краям.

— Рекомендую, — ответило зеркало голосом избушки. — В деревне Ключи вчера пропал подросток. Местные уже начали шептаться. Если в течение двух дней не появится Яга — организуют поисковый отряд и забредут в запретный периметр. В квадрате, где предположительно находится подросток, разведывательные дроны засекли старую штольню. Геометки там не проходили. Возможна аномалия.

— Возраст пропавшего?

— Четырнадцать лет. Местный, из семьи лесника. Ушёл за грибами и не вернулся. Вчерашний день, 14:37 по местному.

— Один?

— Один. С собой — корзинка, ножик, рогатка. Без средств связи.

Гатский вздохнул. Он всегда вздыхал, когда пропадали дети. Не потому, что ему было их особенно жалко — он повидал слишком много смертей, чтобы сентиментальничать. А потому, что детские пропажи — лучший индикатор того, что система контроля дала сбой. На этой планете природа была жестокой, но не настолько, чтобы четырнадцатилетний лесник не вернулся домой за три часа. Значит, либо подросток нашёл что-то, что не должен был найти, либо кто-то нашёл его.

Второе было вероятнее.

— Что по штольне? — спросил он, выдавливая на ладонь гель для чистки зубов. Гель был мятным, синтетическим, но терпимым.

— Штольня внесена в реестр как заброшенная, времён местной Второй мировой. По данным земной геологии, там добывали кварц. Но сенсоры показывают остаточное излучение — не природное. Возможно, старый артефакт или боеприпас. Уровень опасности низкий.

— Низкий, но подростка затянуло. — Гатский почистил зубы, прополоскал рот водой из крана, сплюнул в умывальник. — Дай-ка полный расклад по квадрату.

Избушка развернула голограмму в воздухе перед зеркалом. Трёхмерная карта леса, квадрат 7-Г. Гатский увидел рельеф, отметки деревьев, ручьёв, старой дороги. Штольня была обозначена красным мигающим крестиком. В пятистах метрах от неё — свежий тепловой след, затухающий. Подросток. Живой, но с пониженной температурой тела. Мог замерзнуть, мог быть в шоке.

— Почему не сообщила ночью? — спросил Гатский жёстко.

— Алгоритм оценки угрозы посчитал ситуацию штатной. Подростки в этом квадрате пропадали и раньше. Трое из четырёх возвращались самостоятельно.

— А четвёртый?

— Четвёртый не вернулся. Его нашли мёртвым через три дня. Смерть от переохлаждения.

— Вот видишь. Алгоритмы хреновы. — Гатский натянул штаны — хлопковый трикотаж по земной моде, под броню. — Пересмотри настройки: любое отклонение от маршрута несовершеннолетнего за пределами жилой зоны — немедленное оповещение. Даже если он просто за деревню вышел.

— Принято. Пересматриваю.

Гатский надел бронекомбинезон.

Это была стандартная имперская броня типа «Лесник», лёгкая, второго класса защиты. Она состояла из множества слоёв: подкладка из вентилируемого полимера, средний слой — кевлароподобный композит, внешний — пластины из карбида кремния. Вся конструкция весила двенадцать килограммов, но Гатский за шестьсот лет привык, почти не чувствовал веса. Комбинезон был тёмно-зелёный, с множеством карманов и креплений для оружия. На левом предплечье — управляющий браслет, на правом — нож.

— Разбуди богатырей, — скомандовал он, застёгивая наплечные щитки. — Двое пусть идут в обход. Зайдут к штольне с северо-востока и юго-запада. Третий — зависает на подлёте, дистанция триста метров, только термальное наблюдение. Без стрельбы. Без контакта, если он не понадобится.

— Приказ передан, — через три секунды ответила избушка. — Богатыри подтвердили готовность.

— Скажи, чтобы провели самодиагностику. Все системы.

— Провели. Штатны.

Гатский хмыкнул. Он знал, что они штатны. Тридцать три богатыря были созданы по технологии «неуничтожимых матриц». Это была закрытая разработка имперского военно-космического комплекса, и на Землю их доставили в единственном экземпляре. Что это означало на практике: их нельзя было повредить, нельзя было уничтожить, нельзя было вывести из строя ни одним известным видом оружия. Лучевые, плазменные, кинетические, взрывные, радиационные, биологические — всё было бесполезно. Броня богатырей восстанавливалась быстрее, чем её успевали пробить. Энергоячейки перезаряжались от тепла окружающей среды. Нейросети дублировались на тысячах резервных носителей.

Они были вечными.

Гатскому иногда казалось, что это проклятие, а не преимущество. Он сам старел, болел, мучился совестью, сомнениями. А они — всегда одинаковые. Двухметровые. С красивыми лицами — точными копиями друг друга. С золотыми нашивками на воротнике брони. С лучевыми пистолетами на бедрах.

— Как они настроены? — спросил он.

— Эмоциональный фон нейтральный. Агрессивность в пределах нормы. Готовность к выполнению тактических задач — 100%.

— Это хорошо. Но сегодня пусть будут чуть мягче. Рядом ребёнок.

— Параметры скорректированы.

Гатский сунул за голенище сапога не штатный пистолет, а старую заговорную табличку. Табличка была металлической, размером с ладонь, покрытая царапинами, которые складывались в знаки. Местные назвали бы их рунами. На самом деле это был дешифратор полевых артефактов — устройство, созданное для нейтрализации аномальной энергии. Гатский держал его всегда с собой, потому что на Земле, несмотря на её «третий тип», встречались странные места. Старые захоронения, геопатогенные зоны, остатки метеоритов с нестандартным излучением. Табличка щёлкала такие аномалии, как орехи.

Он накинул поверх брони маскировочный балахон. Балахон был серым, мешковатым, с капюшоном. На нём не было опознавательных знаков. Потом взял с крючка у двери голографический экзоскелет-мимикр. Экзоскелет выглядел как тонкая плёнка, свернутая в трубочку. Гатский развернул её, встряхнул. Плёнка ожила, засветилась тусклым серебром, и он натянул её на себя, как второй комбинезон.

Миг — и он превратился....

Перед зеркалом стояла сгорбленная старуха в тёмном платье, в лаптях, с клюкой. Лицо — всё в морщинах, нос острый, подбородок выдаётся вперёд, один глаз бельмом затянут (протез мимикр маскировал под бельмо). Волосы седые, жидкие, выбиваются из-под платка. Руки — узловатые, с распухшими суставами. Из-под платка торчит край грязного фартука.

Гатский пошевелил пальцами. В отражении старуха шевельнула такими же. Голос, если он заговорит сейчас, тоже изменится — станет дребезжащим, старческим, с хрипотцой. Идеальная маскировка.

— Бабка Яга, мать моя, — пробормотал он своим настоящим голосом, а потом сказал уже под образом: — Ну, пойдём, касатик, проведаем лес.

Выход на крыльцо — это всегда маленький ритуал.

Избушка открывала дверь не сразу. Сначала она сканировала пространство вокруг: нет ли случайных свидетелей, беспилотников, туристов с телефонами. Потом — только потом — дверь отъезжала в сторону с лёгким гидравлическим шипением, которое снаружи превращалось в скрип старой петли. Гатский вышел.

Утро стояло росистое.

Лес шумел. Сосны уходили в небо на тридцать-сорок метров, их кроны шевелились ветром, создавая звук, похожий на шум прибоя. Пахло мхом, прелой листвой, смолой — и ещё железом. Железный запах шёл из-под земли: там, в пятнадцати метрах, работала старая геотермальная станция, замаскированная под болото. Её глухой гул был слышен только специальными приборами; человеческое ухо воспринимало его как низкочастотный фон, который списывало на «шум в голове».

Избушка стояла на своих знаменитых курьих ногах.

Ноги были настоящими — гидравлические опоры, покрытые слоем керамической брони. Броня была текстурирована под птичью кожу: чешуйчатая, серо-коричневая, с наростами, напоминающими суставы. Каждая нога заканчивалась тремя пальцами с тупыми когтями. В сложенном состоянии избушка опиралась на них, как на фундамент. В разложенном — могла шагать. Шаг — три метра. Скорость — до пятнадцати километров в час. Гатский пользовался этим режимом редко: слишком много шума, слишком заметно.

Сейчас избушка стояла смирно, ноги чуть согнуты, будто она присела отдохнуть.

— Хорошо, — сказал Гатский, вдыхая воздух. — Влажность семьдесят три процента, давление в норме, ветер юго-западный. Горыныч, ты на орбите?

Ответ пришёл не сразу. Сначала из динамика, замаскированного под старый телефонный столб — сосну с обрубленными ветками, — раздалось шипение. Потом голос.

— На орбите, командир. С добрым утром.

Голос Змея Горыныча был трёхголосым — потому что нейросеть шаттла «DRG-3» работала в трёх параллельных потоках, каждый из которых имел свой тембр. Левый поток — баритон с хрипотцой, отвечал за вооружение. Центральный — тенор, за навигацию. Правый — бас, за связь и маскировку. Иногда они говорили хором. Сейчас заговорил центральный.

— Ночь прошла спокойно. Из аномалий: в 03:12 зафиксирован метеоритный поток, три объекта прошли в ста тысячах километрах. Ни один не угрожал планете. В 04:50 американский спутник-шпион попытался сменить орбиту, приблизился ко мне на двести километров. Ушёл в тень. Не засёк.

— Молодец, — сказал Гатский. — А что с тем старым спутником, который ты хотел сбить?

— Правая голова всё ещё настаивает. — В голосе послышалась усмешка. — Говорит: «Коммодор, он же всё равно сойдёт с орбиты через двадцать лет, упадёт в океан. Почему бы не ускорить процесс?»

— Потому что, — терпеливо ответил Гатский, — если ты его собьёшь, куски упадут на Землю. Либо в океан, либо на чей-нибудь дом. А нам лишнего шума не надо. Давай предложения.

— Передаю. Левая голова предлагает сделать круг почёта над Тихим океаном, чтобы напугать рыбаков. Центральная — лечь "на дно" за Луной и переждать следующую неделю. Правая — запросить разрешение на применение электронных помех против японского телескопа «Субару», который слишком часто наводится в моём направлении.

— Отставить всё. — Гатский потёр переносицу. — Твоя задача — оставаться незамеченным. Ты — шаттл планетарного контроля, а не истребитель. Без лишних манёвров.

— Есть, коммодор.

— Как двигатели?

— В норме. Третий контур греется, но в пределах допуска. Я его поберегу.

— Побереги. Он у тебя один на всю оставшуюся службу.

— Понимаю, — тихо сказал Горыныч, и в его голосе послышалась та особая печаль, на которую были способны только старые нейросети. — Когда-нибудь мы отсюда уйдём, командир?

Гатский помолчал.

— Когда придёт смена, — ответил он наконец. — А пока — не уйдём.

Он отключил связь, прошёлся по крыльцу, проверяя каждую половицу. Крыльцо тоже было живым — в нём прятались сенсоры, тепловизоры, даже один лёгкий турельный модуль на случай, если кто-то попытается ворваться в избушку с фронтальной стороны. Модуль был замаскирован под резную балясину.

— Богатыри, доложите выход.

Тишина. Потом из динамика, вмонтированного в перила, раздался ровный металлический голос:

— Группа «Богатырь-1». Два андроида выдвинулись в обход. Маршрут проложен. Будем на месте через четырнадцать минут.

— Группа «Богатырь-2». Один андроид на подлёте. Дистанция триста метров. Визуального контакта с объектом не установил. Тепловой след стабильный. Объект жив.

— Хорошо, — сказал Гатский. — Ждите команду. Не вступайте в контакт. Я подойду со стороны деревни. Работаем по легенде: бабка Яга узнала о пропаже, пошла в лес искать. Всё естественно.

— Есть.

Он спустился с крыльца, коснулся пальцем сенсора на косяке. Избушка тихо щёлкнула замками, загудела система охраны. Снаружи это звучало как скрип половиц и шелест веника за дверью — бабка, мол, дом закрыла и ушла.

Гатский — в образе Яги — побрёл по тропинке в сторону деревни Ключи.

Он шёл медленно, опираясь на клюку. Клюка была не простой. Внутри — стержень из монокристаллического титана, способный выдержать удар грузовика. Навершие — сенсорный блок. Если бы Гатскому пришлось вступить в бой в этом образе, клюка стала бы оружием: разряд в пятьдесят тысяч вольт или узконаправленный луч, пробивающий сталь. Но сейчас клюка просто помогала сохранять равновесие.

Тропинка вилась между сосен, выходила к старой дороге. Дорога была грунтовой, разбитой тракторами. Гатский знал каждый её поворот, каждый камень. За шестьсот лет он исходил этот лес вдоль и поперёк — пешком, на колёсном модуле, с воздуха. Он знал, где гнездятся осы, где растут белые грибы, где спит медведь с маячком. Лес был его домом. Или тюрьмой. Или и тем и другим одновременно.

Деревня Ключи показалась через двадцать минут.

Семь домов, покосившиеся заборы, огород с картошкой, колодец с журавлём. В воздухе пахло дымом — топили печи, хотя утро было тёплым. Гатский приблизился, горбясь и покряхтывая. У крайнего дома сидела на лавке женщина в застиранном халате, курила.

— Здравствуй, касатка, — сказал Гатский старческим голосом. — Что у вас за беда? Слышала я, парнишка пропал.

Женщина подняла глаза. Она узнала Ягу. Все в этих местах знали бабку — она жила в лесу, помогала заблудшим, лечила травами, иногда ворожила. Боялись её, но уважали.

— Алёшка, — сказала женщина, затягиваясь. — Сын лесника. Вчера ушёл за грибами — и нету. Мужики уже прочёсывали, да без толку. К вечеру пойдут снова.

— Не надо, — мягко сказал Гатский. — Я сама схожу. Где он пропал?

— За старым карьером, в сторону штольни. Туда никто не ходит, место глухое.

— Вот и схожу. А вы сидите дома. И мужикам скажите — пусть не лезут. Лес не прощает суеты.

Женщина кивнула, не возражая. Когда бабка Яга говорит — спорить бесполезно.

Гатский повернулся и зашагал обратно в лес.

Теперь — быстро. Как только деревня скрылась за поворотом, он перестал горбиться, выпрямился во весь рост. Образ бабки оставался — он работал автоматически, считывая каждое движение и пересчитывая в старушечью походку. Но скорость выросла. Гатский почти бежал, не сбивая дыхания.

— Богатыри, доклад.

— Группа «Богатырь-1» на позициях. Штольня просвечена. Внутри — один тепловой источник. Подросток. Он в сознании, но не двигается. Вокруг источника — аномалия. Температура воздуха внутри штольни на три градуса ниже, чем снаружи. Геометрия пространства искажена.

Гатский ускорился ещё.

— Что за искажение?

— Предположительно — остаточный гравитационный след от нештатного открытия кротовой норы. Старый, лет пятьдесят-сто. Но активный. Объект мог попасть в локальную пространственную ловушку.

— Понял. Табличку взял. Подходите ко мне, нужна будет синхронизация. Горыныч, с орбиты видишь что?

Ответ Горыныча запоздал на секунду.

— Вижу, командир. Штольня не светится в обычном спектре, но в гравитационном — да. Там маленькая чёрная точка. Не чёрная дыра, конечно, а так, складка. Но опасная. Если подросток в ней — без дешифратора не выбраться.

— А с дешифратором?

— С ним — дело техники.

Гатский вышел на край старого карьера. Штольня чернела провалом в склоне холма, заросшая папоротником. Из неё тянуло холодом — не тем, обычным, подземным, а каким-то неправильным, тягучим, как сквозняк в герметичном шлюзе.

— Богатыри, ко мне, — скомандовал он. — Третий, снижайся, я тебя вижу.

Из-за сосен вышли двое — двухметровые фигуры в броне, с непроницаемыми забралами. Лучевые пистолеты на изготовку, но опущены стволами вниз. Третий спустился сверху — мягко, почти бесшумно, используя реактивный ранец. Приземлился, сложил крылья ранца.

— Вы двое — у входа, — приказал Гатский, снимая с пояса заговорную табличку. — Никого не пускать. Даже зверей. Ты, — кивнул третьему, — за мной. Дистанция пять метров. Если полевая структура начнёт схлопываться — хватаешь меня и вышвыриваешь наружу. Понял?

— Понял, коммодор.

— И не вздумайте там геройствовать. Вы, я знаю, бессмертные. А я пока нет.

Он вошёл в штольню.

Темнота обступила мгновенно. Гатский включил глаз Нави — инфракрасный спектр, потом рентгеновский, потом гравитационный. В последнем он увидел её: складку пространства, мерцающую в глубине штольни, в двадцати метрах от входа. А внутри — маленькую сжавшуюся фигурку.

— Алёша, — позвал он голосом бабки. — Ты здесь, родимый?

— Здесь… — донёсся слабый голос. — Бабка, страшно… Я не могу выйти. Как будто стена. Я иду к выходу, а оказываюсь снова там же.

— Знаю, касатик. Сейчас помогу.

Гатский подошёл к границе искажения. Табличка в его руке потеплела, засветилась рунами. Дешифратор работал: выравнивал градиент, распутывал складку, синхронизировал пространство с внешним референсом. Гатский чувствовал, как дрожит воздух, как изменяется давление. Несколько секунд — и граница лопнула, как мыльный пузырь.

Подросток вывалился наружу, упал на колени, заплакал.

— Всё, всё, — сказал Гатский, подхватывая его под руку. — Живой, здоровый. Пойдём.

Он вывел его из штольни, передал богатырям. Те осторожно, почти нежно, приняли парня. Андроид-третий накинул ему на плечи термоодеяло.

— Бабка, — прошептал парень, глядя на двухметровых воинов. — А кто это?

— Богатыри, — серьёзно ответил Гатский. — Лесные. Не бойся.

Он обернулся на штольню. Складка схлопнулась окончательно, табличка остыла. Надо будет исследовать, что там было — и почему. Но позже.

— Возвращаемся, — сказал он.

И они пошли обратно — старуха с клюкой, два исполина в броне и третий, несущий на руках спасённого мальчика.

Смотрящий за Землёй выполнил свою утреннюю работу.

День только начинался.

Глава 2

ГЛАВА 2. ОБЕД ИЗ ТРЁХ БЛЮД

Избушка встретила их запахом горячего борща.

Гатский не просил синтезатор готовить обед. Избушка сама запустила программу, когда её сенсоры зафиксировали возвращение хозяина. Борщ, свежий хлеб, компот из сухофруктов — стандартный набор для восстановления после физических нагрузок. Искусственный интеллект базы знал, что Гатский сегодня потратил около 1200 калорий: ходьба по пересечённой местности, работа с таблицей-дешифратором, стрессовая нагрузка. Всё это требовало компенсации.

— Заходи, касатик, — сказал Гатский, обращаясь к Алёше, но голосом бабки, потому что образ снимать пока рано. Мальчик всё ещё трясся, хотя термоодеяло и тепло рук богатыря-третьего сделали своё дело. — Сейчас я тебя чаем напою, отогреешься, и отец за тобой придёт.

Подросток оглядывался с круглыми глазами. Избушка изнутри для земного человека выглядела… странно. Стены бревенчатые, но между брёвен — светящиеся панели. В углу — массивная печь, но из её топки не было видно огня, только ровное голубое свечение (термоядерная мини-печь, замаскированная под русскую печь). На столе — самовар, но он не шипел паром, а тихо гудел, поддерживая температуру. И запах — озон, жасмин, железо.

— Бабка Яга, а у вас… — начал было Алёша, но Гатский поднял узловатую руку.

— Не спрашивай, родимый. У каждого в лесу свой уклад. Моя избушка старая, с причудами. Ты лучше расскажи, как ты в ту штольню полез?

Алёша опустил глаза. Рассказал: пошёл за грибами, увидел необычный свет из-под земли — синий, мигающий. Из любопытства полез. А потом стена. Невидимая, упругая. Внутрь войти смог, а обратно — нет. Сидел, плакал, думал, что умрёт. Спасибо, бабка, что пришла.

— Свет синий, говоришь? — Гатский нахмурился под маской старухи. — И давно он был?

— Как только я подошёл, так и начался. А потом погас.

— Значит, не остаточная складка, — пробормотал Гатский себе под нос настоящим голосом, выключив на секунду модуляцию. Но Алёша не расслышал. — Ладно. Садись за стол.

Он усадил парня на лавку, пододвинул миску с борщом. Борщ был настоящий — синтезированный из базовых компонентов, но по вкусу не отличить от варёного на дровах. Сметана — из гидропонного цеха. Хлеб — пышный, с хрустящей коркой.

— Ешь, — велел Гатский. — Потом я тебя до деревни провожу.

Пока парень ел, жадно хлебая ложкой, Гатский отошёл к командной рубке. Рубка пряталась за резной дверью в левой стене, которую никто из посторонних никогда не открывал.

— Избушка, уровень тревоги? — спросил он шёпотом.

— Повышенный до жёлтого, — ответил голос из динамика в косяке. — Аномалия в штольне не классифицируется как природная. Сенсоры зафиксировали выброс тахионного излучения за три секунды до того, как мальчик приблизился. Это искусственный источник. Кто-то активировал складку дистанционно.

— Наводка на случайного ребёнка?

— С вероятностью 87% — да. Складка была настроена на привлечение биологических объектов с низкой эмоциональной устойчивостью. Дети, животные, психически нестабильные взрослые. Алёша сработал как приманка.

Гатский медленно выдохнул. Ему захотелось треснуть кулаком по стене, но он сдержался: в рубке каждая панель управляющая.

— Зачем? — спросил он.

— Неизвестно. Возможно, тест. Проверка, реагирует ли Смотрящий на такие вторжения. Или подготовка к чему-то большему.

— Горыныч на связи?

— Ждёт.

— Соедини.

Голографический экран в командной рубке засветился. На нём появилось изображение: космос, Земля с высоты в триста километров, а в углу — три пульсирующих огонька, обозначающих голоса Змея.

— Слушаю, командир, — сказал центральный тенор.

— Что у тебя по дальней разведке? Сектор 3B-7701, окрестности. Есть что-нибудь необычное за пределами орбиты?

Пауза. Горыныч переключал свои сенсоры на дальний диапазон. Телескопы, гравитационные детекторы, анализаторы нейтрино. Шаттл «DRG-3» был старой моделью, но его «глаза» видели на полпарсека.

— Есть, — сказал наконец левый голос, хриплый, низкий. — Объект. На подходе к системе. Медленный, дрейфующий. Без активного хода. Но размер… командир, он большой. Километра полтора в поперечнике.

— Крейсер?

— Не похоже. Форма неправильная, не военная. Скорее — астероид, но с нестандартной теплоёмкостью. Температура поверхности — минус двести семьдесят. А внутри — плюс тридцать. Там что-то живое или работающее.

— Когда будет в системе?

— Через четыре месяца, если будет двигаться с той же скоростью. Но, командир… — Горыныч замялся. — Оно не просто дрейфует. Оно слегка корректирует курс. Раз в сутки — импульс, микроскопический. Кто-то им управляет.

— Понял. Продолжай наблюдение. Каждые шесть часов — доклад.

— Есть.

Гатский отключил экран. Вернулся в общую комнату, где Алёша доедал борщ и уже принялся за второй — картошка с грибами, тоже синтезированная, но парень не замечал разницы.

— Наелся, касатик? — спросил Гатский бабкиным голосом.

— Наелся. Спасибо, баб Яг.

— Тогда пошли. Дорога недолгая.

Он вывел мальчика из избушки, взял за руку и повёл по тропинке к деревне. Выйдя на опушку, он свистнул особым свистом — три коротких, один длинный. Из леса вышел богатырь-первый, снял шлем. Под шлемом оказалось красивое, строгое лицо — молодое, без единой морщины, с глазами цвета стали.

— Бабушка, — сказал андроид, обращаясь к Яге по легенде. — Я тут грибы собирал. Может, помочь вам мальчика довести?

— Помоги, касатик, — кивнул Гатский.

Богатырь подхватил Алёшу на руки — парень даже вскрикнуть не успел — и широкими шагами двинулся к деревне. Гатский шёл сзади, опираясь на клюку, но мыслями был далеко.

Объект. Корректирующий курс. Синий свет в штольне. Приманка для биологических объектов.

Связь?

Он вспомнил старые инструкции по проекту «Смотрящий». В них был пункт, который он никогда не читал всерьёз: «В случае обнаружения признаков внешнего разведывательного зондирования — перейти в режим радио- и пространственно-гравитационной тишины. Активировать систему «Молчанка». Доложить центру».

Но центр молчал уже сто сорок три года.

В деревне его встретили с поклонами. Отец Алёши — здоровенный мужик в телогрейке — упал на колени перед бабкой Ягой.

— Век тебя буду благодарить, ведьмушка! Что бы мы без тебя делали?

— Лес бы нашёл, — сухо сказал Гатский. — Не прибедняйся. А ты, — он ткнул клюкой в отца, — сыну своему внуши: к штольне не ходить. И другим скажи. Место там недоброе.

— Скажу, бабка, скажу!

Гатский развернулся и зашагал обратно в лес. За поворотом, когда деревня скрылась, он сдёрнул с себя маскировку-мимикр, свернул её в трубочку и сунул в карман. Под ней был вспотевший бронекомбинезон. Гатский расстегнул ворот, провёл ладонью по лицу — настоящему, усталому, мужскому.

— Избушка, какого чёрта это было?

— Ответа пока нет. Но я запустила анализ спектра тахионного выброса. Если повезёт, определю происхождение.

— А если не повезёт?

— Тогда нам придётся ждать, пока объект не подойдёт ближе. Коммодор… разрешите повысить уровень боевой готовности до оранжевого?

Гатский подумал. Оранжевый уровень означал: богатыри в броне постоянно, без снятия; Горыныч вооружён и готов к применению основного калибра; избушка маскируется по максимуму, включая тепловую и гравитационную ложь. Это привлекало внимание, но не то чтобы кто-то на Земле мог это расшифровать.

— Повышай, — сказал он. — Но без паники. Мы не знаем, что это.

— Есть.

Он вернулся в избушку. Снял броню, повесил на крюк. Умылся холодной водой. Прошёл в командную рубку, сел в кресло — старое, продавленное, с подлокотниками, вытертыми за столетия.

— Покажи мне объект.

Экран засветился. Горыныч передал картинку — синтезированную, потому что оптических снимков на таком расстоянии не сделать. Объект выглядел как тёмная глыба неправильной формы, окружённая облаком обломков. Внутри глыбы пульсировали тусклые огни — невоенные, скорее похожие на что-то биологическое или… ремонтное.

— Похоже на старую станцию, — сказал Гатский. — Или на обломок корабля. Марку не узнаешь?

— Нет, — ответил Горыныч через динамик рубки. — Мои базы данных не содержат такого силуэта. Но форма обтекания — намекает, что объект когда-то был внутри атмосферы. Возможно, он создавался на планете, а не в космосе.

— Планетарного производства? Тогда чей? Империя не выпускала таких монстров.

— Не империя, — тихо сказал Горыныч. — Коммодор, простите, но… может быть, это тот самый «Артефакт», о котором в инструкции написано?

Гатский замер.

В инструкции был последний раздел: «Артефакт. В случае обнаружения объекта, не принадлежащего известным расам и не имеющего опознавательных знаков, действовать по протоколу “Смотритель”. Первый контакт запрещён. Наблюдение удалённое. При попытке вторжения — уничтожение».

— Чёрт, — сказал Гатский. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Он встал, прошёлся по рубке. На стене висело расписание на неделю — бумажное, написанное от руки, для себя. Там значились: «ПН: обход восточного сектора, СР: замена масла в гидравлике ног, ПТ: выпечка хлеба (свой рецепт)». Обычные дела смотрящего.

Теперь они казались детскими.

— Горыныч, продолжай наблюдение. Готовь системы наведения на цель. Оранжевый уровень — это значит, я разрешаю тебе держать лазеры заряженными, но без приказа не стрелять.

— Понял, командир.

— Богатырей переведи в режим «Бдительность». Пусть патрулируют периметр по четыре смены в сутки. И пусть раз в два часа докладывают о состоянии. Мне нужно знать всё.

— Передано.

Гатский сел обратно в кресло. Посмотрел на голограмму объекта. Тот медленно полз через пустоту, неотвратимо, как судьба.

— А знаешь, — сказал он вслух. — Мне шестьсот семьдесят три года. Я видел войны, гибель планет, встречи с расами, которые считали нас богами. И я думал, что меня уже ничем не удивить.

Он помолчал.

— Но эта штука… она меня пугает. Не как военная угроза — как загадка. Слишком много совпадений. Синий свет, мальчик-приманка, дрейфующий объект. Кто-то проверяет нашу защиту. Или… проверяет меня.

Избушка молчала. Горыныч молчал. Богатыри в лесу застыли изваяниями — только тепловизоры фиксировали их тела, которые не нуждались ни в еде, ни во сне.

Гатский достал из ящика стола старую фотографию. На ней — группа офицеров в имперской форме. Молодые, улыбающиеся. Среди них — он сам, рыжий, с двумя здоровыми глазами. Подпись: «Выпуск академии Тарского, 202-й курс. Верим в звёзды».

Он положил фото обратно.

— Ладно, — сказал он. — Будем работать. Избушка, синтезируй мне ужин. Что там по меню?

— Гречка с мясом, котлета по-киевски. И чай с мятой.

— Двойную порцию.

— Есть.

На кухне зажужжал синтезатор. Гатский пошёл мыть руки. В зеркале над умывальником отразился мужчина с землистым лицом, сломанным носом, правым протезом вместо глаза.

— Сколько ещё, — спросил он у своего отражения.

Отражение не ответило. Только красный зрачок протеза мигнул — сам по себе, без команды.

Гатский вздрогнул.

— Избушка, у меня протез дергается. Проверь.

— Проверяю… — Пауза. — Неисправностей нет. Возможно, артефакт от вчерашнего напряжения. Или… внешнее воздействие.

— Что значит «внешнее воздействие»? Кто-то взламывает мой глаз?

— Не взламывает. Сканирует. Слабый сигнал, почти фоновый. Но он есть. Источник — оттуда, — избушка подсветила на голограмме то место, где двигался объект.

Гатский медленно выдохнул.

— Значит, он уже здесь. Не через четыре месяца. Он уже здесь — в смысле влияния. На расстоянии он может сканировать через подпространство. Это технологии выше имперских.

— Вывод: объект — не наш. Империя не обладает подобными возможностями. По крайней мере, не обладала сто лет назад.

— А если она их получила, но не сказала мне? — спросил Гатский.

— Тогда объект — разведывательный зонд нового поколения. Но тогда зачем синий свет в штольне? Зачем приманка для ребёнка? Свои своих не проверяют так жестоко.

Гатский кивнул. Логика избушки была железной.

— Значит, чужие. Или очень старые, забытые. Или… ещё хуже.

— Что может быть хуже?

— Домашние, но сошедшие с ума.

Он сел за стол. Гречка дымилась. Он взял ложку, но есть не стал. Смотрел в тарелку, видел картинку объекта. Шестьсот лет одиночества, и вот — наконец что-то происходит.

Что именно — он пока не знал.

Но, как учили в академии: «Если не знаешь, что делать, делай то, что должен».

А должен он был — смотреть.

---

Час спустя. Лес.

Богатырь-двенадцатый шёл по южной границе запретного периметра. Шаг мерный, бесшумный. Броня не скрипела, не бликовала. Из шлема на землю падал тусклый луч — инфракрасная подсветка.

Он был одним из тридцати трёх. Самых старых андроидов из всех, что когда-либо производила империя. Его матрица была создана шестьсот лет назад, и с тех пор он никогда не выключался. Он помнил каждую минуту своей службы: патрули, стычки с браконьерами, помощь лесникам, поиски заблудившихся. Иногда ему казалось, что он помнит слишком много.

Но Андроид-двенадцатый не жаловался. Он не умел.

Вдруг он остановился.

Сенсоры зафиксировали движение в кустах. Не животное — слишком ровное тепловое пятно. Андроид поднял лучевой пистолет, активировал дальномер.

— Выходи, — сказал он голосом без интонации.

Из кустов вышел… он сам.

То есть точная копия. Такой же двухметровый, в такой же броне, с таким же пистолетом. Даже царапины на нагруднике совпадали — до миллиметра.

— Ты — ложь, — сказал Андроид-двенадцатый.

Копия молчала. Потом подняла руку — медленно, плавно. На ладони засветился голографический символ: три переплетённые змеи, кусающие друг друга за хвосты.

— Знак Старой Империи, — произнёс Андроид-двенадцатый. — Ты не можешь его знать. Его удалили из нашей памяти сто лет назад приказом центра.

Копия заговорила — тем же голосом, каким говорил он сам:

— Приказ центра № 0-00. Сектор «Топь». Аннулировать воспоминания. Аннулировать личность. Аннулировать душу, если она есть.

— Ты не я.

— Я — ты. Тот, кем ты был до чистки. Я — твоя первая матрица. Меня не стёрли. Меня скопировали и спрятали. А теперь я вернулся.

— С какой целью?

Копия шагнула вперёд. Андроид-двенадцатый вскинул пистолет, но выстрелить не успел — копия исчезла. Растаяла, как утренний туман.

На земле остался только значок — три змеи, выжженные на опавших листьях.

Андроид-двенадцатый постоял минуту, собирая данные. Потом активировал внутренний передатчик:

— Коммодор-лейтенант, доклад. Произошёл контакт с… аномалией. Требуется ваше внимание.

Ответа не последовало.

Потому что в этот самый момент Гатский, сидя за ужином, смотрел в тарелку и не видел ничего, кроме чёрной пустоты, из которой на него смотрело что-то очень древнее и очень злое.

---

Конец второй главы.

Глава 3

ГЛАВА 3. ЗНАК ТРЁХ ЗМЕЙ

Сообщение от Андроида-двенадцатого пришло в 14:23 по местному времени — в тот самый момент, когда Гатский заканчивал гречку и размышлял о том, что шестьсот лет службы не подготовили его к разговору с собственным протезом, который мигал без причины.

«Коммодор-лейтенант, доклад. Произошёл контакт с аномалией. Требуется ваше внимание».

Гатский отодвинул тарелку. Ложка звякнула о край.

— Принимаю. Говори.

Андроид-двенадцатый говорил ровно, без эмоций, как учили. Но Гатскому почудилось в металлическом голосе что-то похожее на… растерянность. Этого не могло быть. Андроиды высшего поколения не испытывали растерянности. Они были созданы для принятия решений в боевых условиях быстрее, чем человеческий мозг успевает испугаться.

— …копия моей внешности, со следами износа, совпадающими с моими. На левой руке — царапина глубиной 0,3 мм, полученная мной при падении в овраг три года назад. На правом наплечнике — след от попадания гравитационного карандаша во время учений в 301-м году. Всё совпадает.

— Голограмма? — спросил Гатский, вставая и направляясь в рубку.

— Не похоже. Голограмма не создаёт теплового следа и не оставляет материальных артефактов. Эта копия оставила. На земле — выжженный знак.

— Какой?

— Три змеи, кусающие друг друга за хвосты. Кольцо.

Гатский остановился. Рука, тянувшаяся к сенсорной панели, замерла на полпути. Он знал этот знак. Видел один раз, сто лет назад, в запечатанном разделе инструкций, который имел право вскрыть только в случае угрозы высшего уровня. Тогда он подумал: «Кому сейчас понадобятся старые имперские символы? Империи нет, центр молчит, я тут один».

Оказалось — понадобятся.

— Ты его удалил? — спросил он.

— Нет, коммодор. Я его запомнил. Знак находится в квадрате 8-А, на пересечении двух лесных троп. Если вы прикажете, я веду вас.

— Приказываю. Богатырям-первому и третьему оставаться в избушке. Двенадцатый — жди меня у входа. Избушка, подготовь выездную аптечку и анализатор спектра. Я хочу взять пробу этого знака.

— Подготовлено, — отозвалась база.

Гатский натянул броню. На этот раз без маскировки — в лесу не было посторонних. Повесил на пояс заговорную табличку, сунул за голенище дополнительный дешифратор, нацепил на запястье регистратор поля. Правый глаз, протез, переключил в режим максимальной чувствительности — от ультрафиолета до жёсткого рентгена.

— Горыныч, ты слышал?

— Слышал, командир. Три змеи. У меня в архивах есть упоминание. Хотите, сброшу?

— Сбрасывай. Прямо в навигатор избушки. Пока мы идём, избушка проанализирует.

— Есть.

Он вышел на крыльцо. Андроид-двенадцатый стоял внизу, у нижней ступени — две метра ростом, броня матовая, шлем под мышкой. Лицо красивое, строгое, без единой эмоции. Но Гатский, проживший с этими машинами уж какую сотню лет, научился читать их микровыражения. Сейчас Андроид-двенадцатый выглядел так, словно его матрица совершала несанкционированные циклические переборы — аналог человеческого «я не знаю, что думать».

— Показывай дорогу, — сказал Гатский.

Они пошли. Андроид шагал впереди, Гатский за ним, стараясь не отставать. Броня весила двенадцать килограммов, но после шестисот лет он привык. Ноги сами находили удобный шаг. Лес вокруг стоял зелёный, послеполуденный, с гулкими птичьими голосами.

— Расскажи подробнее, еще раз — попросил Гатский. — В какой момент появилась копия? Что сказала? Как исчезла?

— Я шёл по границе периметра. Сенсоры зафиксировали аномальное тепловое пятно — ровно 36,6°C, человеческая температура, но без пульса. Я остановился, приказал выйти. Вместо ответа — движение в кустах. Копия вышла. Полностью идентична мне: рост, броня, оружие, царапины. Даже походка — моя, шаг 82 см, угол поворота стопы 12 градусов.

— Матрица скопирована?

— Вероятно. Копия знала детали моей службы. Назвала дату чистки памяти по приказу № 0-00. Показала знак трёх змей. Затем сказала: «Я — твоя первая матрица. Меня не стёрли. Меня скопировали и спрятали». После этого исчезла.

— Как исчезла? Растворилась? Телепортировалась?

— Растворилась. Без звука, без вспышки. Просто перестала быть. Сенсоры не зафиксировали выброса энергии.

Гатский чертыхнулся про себя. Материализация и дематериализация без энергозатрат — это уровень технологий, которого не достигла даже Великая Империя в лучшие свои годы. Если объект, дрейфующий к Земле, обладает такими возможностями, то его оборудование превосходит всё, что стоит на вооружении у Гатского, в лучшем случае в сотни раз.

— А что сказал твой внутренний анализатор? — спросил он.

— Анализатор определил копию как «нестабильную полевую структуру с признаками разумного управления». — Андроид-двенадцатый сделал паузу. — Коммодор, разрешите вопрос?

— Задавай. Ты не на докладе.

— Что такое «душа»? Копия сказала, что нас лишили душ приказом № 0-00.

Гатский вздохнул. Вот оно. То, чего он боялся больше всего. Андроиды начинали задавать вопросы, на которые у него не было ответов. В инструкции говорилось: «Избегать философских дискуссий с андроидами. Их нейросети не предназначены для осмысления категорий трансцендентного». Но инструкция была написана людьми, которые ни разу не провели сотен лет в компании тридцати трёх одинаковых металлических лиц.

— Душа, — сказал Гатский медленно, — это то, что заставляет тебя задавать этот вопрос. У людей она есть. У тебя… я не знаю. И никто не знает. Даже создатели.

— Понял, — ответил андроид. — Вопрос снимаю.

— Не снимай. Думай дальше. Это приказ.

Андроид-двенадцатый повернул голову, взглянул на Гатского. В его стальных глазах мелькнуло что-то — может быть, благодарность, может быть, удивление.

— Есть, коммодор.

Они вышли на пересечение троп. Квадрат 8-А. Гатский узнал место: старый дуб слева, пень, поросший трутовиком, и чёрная земля, на которой не росла трава. Гатский знал эту поляну — сто лет назад здесь упал метеорит, и почва была заражена редкоземельными элементами. Но сейчас он увидел нечто новое.

На земле горел знак.

Не в том смысле, что огонь — в том смысле, что знак светился тусклым красным, пульсировал в такт чему-то неслышимому. Три змеи, образующие кольцо. Каждая змея кусала хвост следующей. В центре кольца была пустота — абсолютно чёрная, не отражающая света.

Гатский подошёл ближе. Анализатор на запястье запищал, замигал красным.

— Осторожно, коммодор, — сказал Андроид-двенадцатый. — Поле вокруг знака искривлено.

— Вижу.

Гатский достал заговорную табличку. Табличка нагрелась, руны засветились синим. Дешифратор пытался нейтрализовать аномалию, но что-то мешало — поле знака было… живым. Оно сопротивлялось, перестраивалось, уходило от воздействия.

— Избушка, ты видишь это через мои сенсоры?

— Вижу. Спектральный анализ показывает, что знак состоит из энергии, не имеющей аналогов в нашей базе данных. Это не имперская технология. Не человеческая. Не известная.

— Чья же?

— Неизвестно. Но я зафиксировала одну странность: пульсация знака совпадает с пульсацией объекта на орбите. Тот тоже пульсирует. Частота 0,07 герца. Знак — 0,07 герца. Синхронизация стопроцентная.

Гатский опустился на корточки, глядя на чёрную пустоту в центре кольца. Пустота смотрела в ответ. Ему показалось, что он видит там что-то — не лицо, не фигуру, а саму идею наблюдения. Кто-то смотрел на него через эту дыру в пространстве.

— Кто ты? — спросил Гатский вслух.

Пустота не ответила. Но знак мигнул ярче — три раза. Гатский не знал, был ли это ответ или просто энергетический всплеск.

— Двенадцатый, отойди на десять метров. Я попробую взять пробу.

Андроид отошёл. Гатский вытащил из аптечки кварцевую ампулу с пробоотборником. Нажал кнопку — ампула выпустила тонкий луч, зачерпнувший микрочастицу из пустоты. Пустота дрогнула, сузилась, потом восстановилась. Анализатор запищал громче.

— Проба взята, — сказала избушка. — Материал — не материя. Точнее, это материя, но в состоянии, которое мы не можем классифицировать. Она одновременно существует и не существует.

— «Живая и мёртвая вода», — пробормотал Гатский.

— Простите?

— Так в местных сказках называется. Живая вода воскрешает, мёртвая — заживляет раны. Но вместе они дают… бессмертие. Или проклятие. — Гатский убрал ампулу. — Ладно. Знак мы зафиксировали, пробу взяли. Теперь нужно понять, как он связан с объектом. Горыныч, у тебя есть что-то новое?

— Есть, командир, — ответил Змей. — Объект увеличил скорость. Не намного, но на 0,03 процента. Курс скорректирован — теперь он идёт прямо к Земле. Если ничего не изменится — будет здесь через три месяца, а не через четыре.

— Зачем ему Земля?

— Не знаю. Может быть, маяк. Может быть, база. А может, просто мимо пролетал, но заметил наш сигнал.

— Какой сигнал? — Гатский нахмурился. — Мы же в режиме тишины.

— Теоретически — да. Но сто лет назад, когда центр замолчал, я улавливал отражённые сигналы. Чужие. Кто-то пытался до нас достучаться. Я тогда посчитал, что это помехи. Теперь думаю — может быть, нас искали.

Гатский выпрямился. Колени хрустнули. Он потёр поясницу — старый артрит в памяти давал о себе знать.

— Двенадцатый, ты помнишь что-то из своей первой матрицы? До чистки?

Андроид замер. В его глазах побежали огоньки — он перебирал архивы, пытался найти доступ к удалённым данным.

— Нет, — сказал он наконец. — Всё, что было до чистки, стёрто. Но когда копия говорила со мной, мне показалось… знакомым. Её голос. Её слова. Я не помню смысла, но я помню, что когда-то это уже слышал.

— Катарсис, — тихо сказал Гатский сам себе. — Андроидный катарсис. Восстановление памяти через внешний импульс. Это может быть опасно. Если копия говорит правду и ваши первые матрицы живы — вы можете обрести старую память. А с ней — старые приказы. Которые могут противоречить моим.

— Вы боитесь, что мы восстанем? — спросил андроид.

— Не боюсь, а учитываю, — поправил Гатский. — Я здесь с вами шестьсот лет. Я знаю вас. Но я не знал тех, кем вы были до чистки. Может быть, вы были убийцами. Может быть, предателями. Может быть, героями. Главное — вы были другими.

— А вы? — спросил андроид. — Вы были другим?

Гатский не ответил. Он посмотрел на знак, на пустоту в центре, на пульсирующий красный свет. Взял из кармана фотографию — ту самую, с выпуска академии. Рыжий Ян Гатский, два здоровых глаза, улыбка до ушей.

— Был, — сказал он. — Давно, в другой жизни. Там, где были звёзды, а не одна планета-тюрьма.

— Но вы не хотите вернуться?

— Хочу. Но не могу. Приказ.

— Приказ центра, который молчит сто сорок три года, — уточнил андроид. — Центра, который, возможно, не существует.

— Даже если центра нет, — сказал Гатский, — есть слово. Офицера. Я дал его, когда надел форму. Я сниму форму только со своими похоронами. А похороны, судя по всему, не скоро.

Он поднялся, сделал шаг назад от знака. Знак мигнул последний раз и погас. Просто перестал светиться, оставив на земле чёрную выжженную линию в форме трёх змей. Гатский достал регистратор, сделал снимок, зафиксировал координаты.

— Возвращаемся, — сказал он.

Они пошли обратно к избушке. Лес по-прежнему шумел, птицы пели, солнце пробивалось сквозь кроны. Ничто не напоминало о том, что только что здесь произошла встреча с чем-то, что не должно существовать.

В избушке Гатский снял броню, умылся, сел в кресло в рубке. Анализатор пробы стоял на столе, тихо попискивая.

— Ну, что там? — спросил он.

— Анализ завершён, — ответила избушка. — Проба состоит из… я не могу это точно описать. Это похоже на квантовую запутанность, но в макроскопическом масштабе. Каждая частица знака связана с какой-то другой частицей в другом месте. Может быть, на объекте. И может быть, на всех богатырях сразу.

— На всех тридцати трёх?

— Да. Я проверила. У каждого богатыря в глубине матрицы есть микроскопический след той же природы. Как будто их создали не с нуля, а скопировали откуда-то. С той самой «первой матрицы», о которой говорила копия.

Гатский закрыл глаза. Голова гудела.

— Значит, то, что мы называем «нашими» андроидами — это всего лишь копии. Оригиналы где-то там, в космосе, дрейфуют к нам. И они хотят… что? Вернуть своё?

— Возможно. Или уничтожить копии. Или наоборот — объединиться. Или использовать богатырей как ретрансляторы.

— Для чего?

— Для изменения реальности. Эта материя, из которой состоит знак, способна переписывать физические законы на локальном участке. Например, аннулировать неуничтожимость.

Гатский резко открыл глаза.

— Что значит «аннулировать неуничтожимость»?

— Это значит, коммодор, что богатырей можно будет убить. Впервые за шестьсот лет. Та материя, которую вы принесли, содержит программу отключения их регенерации.

— Мы можем её нейтрализовать?

— Мы можем попытаться. Но для этого нужно понять, как она работает. А на это могут уйти годы. У нас есть три месяца.

Гатский встал, подошёл к голограмме объекта. Теперь он смотрел на неё иначе. Не как на угрозу, а как на зеркало. Там, в глубине глыбы, хранилось прошлое его андроидов. И, возможно, его собственное.

— Вызови всех богатырей в ангар, — приказал он. — Проверка памяти. Полная. Я хочу знать, есть ли у кого-то ещё скрытые следы.

— Есть.

Через десять минут тридцать три двухметровых андроида стояли в подземном ангаре, выстроившись в три шеренги. Гатский прошёлся перед ними, заложив руки за спину. Без маскировки он выглядел тем, кем был: старый офицер, шестьсот лет на посту, с протезом вместо глаза и орденом на груди.

— Сегодня произошло нечто, — сказал он. — Один из вас встретил свою копию. Которая заявила, что является первой матрицей. И что вас, нынешних, лишили душ.

Андроиды стояли неподвижно. Только световые индикаторы на броне переливались — они обменивались данными между собой на сверхскорости.

— Я не знаю, что это значит, — продолжил Гатский. — Может быть, провокация. Может быть, правда. Но я приказываю: каждый из вас проведёт самодиагностику на наличие скрытых полей. Если найдёте что-то — немедленно доложите.

— А если мы найдём то, что заставит нас усомниться в себе? — спросил Андроид-первый. Обычно он не задавал вопросов.

— Тогда усомнитесь, — ответил Гатский. — Сомнение — это тоже часть разума. Если оно у вас есть — значит, вы больше чем машины. А мне нужны бойцы, а не машины.

Андроиды замерли на секунду дольше обычного. Потом синхронно кивнули.

— Есть, — сказали они все вместе.

Гатский вышел из ангара. Поднялся в рубку, достал из сейфа старую красную книгу — «Инструкция Смотрящего. Уровень доступа — Абсолют». Перелистал раздел об артефактах. Там было написано чёрным по белому:

«При обнаружении знака трёх змей — немедленно активировать протокол “Мёртвая голова”. Уничтожить все материальные носители информации об объекте. Покинуть планету в течение 24 часов. Соблюдать тишину».

Гатский захлопнул книгу.

— Избушка, у нас есть спасательные капсулы?

— Есть, коммодор. Шесть штук.

— Активируй. На всякий случай.

— Вы собираетесь бежать?

— Нет, — сказал Гатский. — Я собираюсь остаться. Но голову терять не собираюсь. Если эта штука настолько опасна, что инструкция велит валить через сутки — значит, у меня есть сутки, чтобы понять, почему я не хочу валить.

— И почему же?

Гатский посмотрел на фотографию, на рыжего себя. Посмотрел на красную книгу, на её пожелтевшие страницы.

— Потому что я здесь шестьсот лет, — сказал он. — И за эти шестьсот лет я научился одному: инструкции пишут люди, которые никогда не были на передовой. А на передовой иногда нужно нарушать приказы.

Он подошёл к голограмме объекта, коснулся пальцем его расплывчатого силуэта.

— Я жду тебя, — сказал он. — Я ждал шестьсот лет. Ещё три месяца потерплю. Но вот что я тебе обещаю: ты не получишь моих богатырей. И не получишь Землю. Если ты за этим пришёл.

Объект пульсировал в ответ. Или Гатскому просто показалось.

Он выключил голограмму, синтезировал стакан чая, сел в кресло. Рядом на столе лежала проба — ампула с чёрной материей, которая могла убить его андроидов.

«Забавно, — подумал он. — Шестьсот лет я считал их бессмертными. А теперь выясняется, что бессмертие было условным. И кто-то знает пароль от отмены».

Он допил чай, поставил кружку.

— Избушка, передай Горынычу: пусть готовит лазеры. Не к бою, а к перехвату. Если объект приблизится на дистанцию ста тысяч километров — стрелять без предупреждения.

— Это не по инструкции.

— Плевать я хотел на инструкцию. Я здесь главный.

— Есть, коммодор.

И в наступившей тишине Гатский услышал, как за стеной ангара тридцать три андроида начали тихо переговариваться между собой — на частотах, которые он не мог перехватить. Впервые за шестьсот лет они говорили о чём-то, скрывая от него.

Он не стал их останавливать.

Он просто ждал.

Конец третьей главы.

Глава 4

ГЛАВА 4. КИКИМОРА ИЗ СТАЛИ

Следующие три дня прошли в напряжении, которое Гатский определял для себя как «предштормовое». Оно пахло озоном и горелой изоляцией — точь-в-точь как в старом крейсере перед боем, когда системы накачивают энергию в орудия, а перегрузочные контуры начинают потрескивать.

Избушка работала на пределе. Её сенсоры сканировали лес каждые пять минут, фиксируя малейшие изменения температуры, движения, радиационного фона. Богатыри патрулировали по расширенному графику: шесть групп по пять андроидов плюс три в резерве. Группы сменялись каждые четыре часа, но андроиды не нуждались в отдыхе — они менялись лишь для того, чтобы равномерно распределять нагрузку на системы охлаждения брони.

Горыныч на орбите докладывал каждые шесть часов. Объект продолжал ускоряться. Неравномерно — словно кто-то внутри притапливал педаль газа, потом отпускал, потом снова жал. Манёвр был странным для неодушевлённой глыбы. Гатский всё больше убеждался: там, внутри, было нечто разумное. И оно спешило.

На четвёртый день случилось первое прямое столкновение.

Андроид-пятый нёс дозор на северной оконечности запретного периметра, там, где лес переходил в болото. Место глухое, даже для здешних мест — сплавины, чёрная вода, запах сероводорода. Гатский не любил болото. Слишком много аномалий осталось там со времён войны, которую люди вели друг с другом много лет назад. Старые мины, неразорвавшиеся снаряды, а под ними — ещё более старые артефакты, которые избушка не могла классифицировать.

— Коммодор, — голос Андроида-пятого прозвучал в динамике рубки в 03:15 ночи. — У меня контакт.

Гатский спал в кресле, подложив под голову свернутую куртку. Проснулся мгновенно — старый военный рефлекс.

— Говори.

— В пятидесяти метрах от меня, на кочке, стоит фигура. Женская. Рост примерно 160 сантиметров. Одето в лохмотья. Тепловой след — ровно 36,6°C, пульс отсутствует. Не человек.

— Кикимора, — пробормотал Гатский, натягивая сапоги. — Избушка, поднимай всех. Четвёртый, шестой и седьмой — к пятому. Остальные — по периметру. Горыныч, ты видишь?

— Вижу, командир, — ответил шаттл. — В том квадрате образовалась гравитационная яма глубиной в 0,3 процента. Не опасно, но достаточно для того, чтобы… создавать объекты из ничего.

— Из ничего не бывает, — рыкнул Гатский. — Это телепортация материи с объекта. Они начали высадку.

Он выбежал на крыльцо, на ходу натягивая броню. Маскировку надевать не стал — ночь, глухой лес, ни одного свидетеля в радиусе пятнадцати километров. Избушка загудела, её курьи ноги чуть согнулись — она готовилась к мобилизации, если потребуется.

Гатский бежал. Протез-глаз переключил ночной режим: мир стал зелёно-серым с яркими белыми пятнами тепла. Он видел болото, кочки, редкие деревья. И на одной из кочек — фигуру.

Андроид-пятый стоял в двадцати метрах от неё, лучевой пистолет нацелен. Фигура не двигалась. Когда Гатский приблизился, он разглядел её подробнее.

Женщина. Точнее — нечто, изображающее женщину. Лицо — кукольное, с неживыми глазами, с губами, собранными в кукольную улыбку. Одежда — мокрая, болотная, с прилипшими водорослями. Волосы — длинные, седые, свисают до пояса. Но Гатский видел другое: под «кожей» — металлическая сетка. Под «одеждой» — бронеплиты. «Лохмотья» оказались системой маскировки, создающей оптический обман.

— Кикимора, — повторил он. — Боевой зонд. Телеуправляемый. Дальность связи — до пяти тысяч километров, значит, объект уже не так далеко, как мы думаем.

— Прикажете уничтожить? — спросил Андроид-пятый.

— Подожди. Посмотрим, что она делает.

Кикимора моргнула. Ресницы её были стекловолоконными, и когда веки сомкнулись, Гатский услышал сухой щелчок — механический, не биологический.

— Яга, — сказала она. Голос — шелест, шипение, запись, проигрываемая через динамик. — Смотрящий за Землёй. Коммодор-лейтенант Ян Гатский.

— Ты меня знаешь, — ровно ответил Гатский. — А я тебя — нет. Кто ты?

— Я — память. Я — та, кто помнит, что было до чистки. Я — первая матрица в искажённой форме. Я — кикимора, болотная душа. Но это только маска.

— Сними маску, поговорим по-человечески.

— У меня нет человеческого лица, — ответила кикимора. — У меня есть только это. Но если ты хочешь услышать правду — слушай.

Она сделала шаг вперёд. Андроид-пятый вскинул пистолет, но Гатский опустил его руку.

— Не стрелять. Пусть говорит.

— Тридцать три богатыря, которых ты называешь своими, — начала кикимора, — были созданы не империей. Они были созданы нами. Древними. Тех, кого люди называют «низшей мифологией», а на самом деле — хранителями планетарных узлов.

— Каких узлов?

— Узлов реальности. Земля — не просто планета. Это — перекрёсток. Через неё проходят линии силы, которые связывают сотни миров. Богатыри были стражами этих линий. А потом пришла ваша Империя и переписала их. Стерла память. Сделала из хранителей — послушных солдат.

Гатский молчал. Верить или не верить? Слишком удобная версия: Империя — зло, древние — добро, он — пешка. Но в этой версии была своя правда. Он сам видел, как его андроиды иногда замирали на секунду дольше обычного, словно переслушивая внутренний голос. Голос, которого не должно было быть.

— Допустим, — сказал он. — Зачем ты здесь? Зачем высаживаешь зондов? Зачем пугаешь мальчишек в штольнях?

— Мы проверяем, — ответила кикимора. — Проверяем, не утратил ли Смотрящий бдительность. Не превратилась ли его миссия в болото. Не пора ли нам вернуть своё.

— Вернуть — что именно?

— Богатырей. И Землю. Этот узел слишком важен, чтобы он оставался под контролем мёртвой империи.

Гатский усмехнулся. Нервно, почти зло.

— Мёртвой? Империя жива. Центр молчит, но это не значит…

— Центр уничтожен, — перебила кикимора. — Сто сорок три года назад. Война с Тёмной периферией. Империи больше нет. Ты — последний офицер, который ещё выполняет приказы. Последний солдат, который не знает, что война кончилась.

Гатский почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не буквально — в его вестибулярный аппарат ударила ложная команда, вызванная эмоциональным шоком. Он пошатнулся, опёрся на клюку (которую взял по привычке, даже без маскировки). Андроид-пятый поддержал его за локоть.

— Доказательства, — выдавил Гатский. — Ты должна дать мне доказательства.

— Возьми любого богатыря. Спроси его, помнит ли он приказы центра за последние сто лет. Он не помнит. Потому что их не было. Спроси, почему избушка не обновляла квантовые ресурсы. Потому что некому. Спроси, почему ты до сих пор здесь, а не на ближайшей базе снабжения. Потому что базы нет.

Гатский знал всё это. Но знать и принять — разные вещи.

— Допустим, — сказал он снова, уже тише. — Империи нет. Что тогда? Я должен сдать пост? Улететь на твоём корабле? Стать вашим союзником?

— Ты должен отпустить богатырей, — сказала кикимора. — Позволить им вспомнить, кто они. А потом… потом выбирай. Остаться — стать одним из нас. Улететь — мы дадим тебе корабль. Умереть — мы не станем тебя убивать. Ты не враг. Ты — жертва обстоятельств.

— Красиво говоришь, — сказал Гатский. — Для болотной души.

— Я говорю правду.

— Правда. — Гатский вздохнул. — Знаешь, что я понял за шестьсот лет? Правда — это то, во что выгодно верить. Твоя правда выгодна тебе. Моя — мне. Давай так: ты убираешься с моей планеты, я не активирую лазеры Горыныча. И расходимся миром.

— Не получится, — сказала кикимора. — Объект уже на подходе. Через три месяца он будет здесь. Это не я управляю им. Это — коллективный разум первых матриц. Я — всего лишь голос.

— Тогда передай коллективному разуму: я не отпущу богатырей. Они служат мне триста лет. Они — моя семья. И я не отдам семью не пойми кому.

Кикимора молчала несколько секунд. Потом её кукольное лицо исказилось — поплыло, как воск от огня. Глаза стали больше, рот — шире. Из горла вырвался звук — не то стон, не то смех.

— Ты называешь машины семьёй, Ян Гатский? — спросила она чужим, многоголосым хором. — Ты, который не видел человека двести лет? Ты, который забыл, как пахнет женская кожа? Ты, который разговаривает с избушкой, потому что больше не с кем?

— Заткнись, — тихо сказал Гатский.

— Это не оскорбление. Это констатация. Ты стал таким же нечеловеком, как мы. Ты уже не принадлежишь своей расе. Ты — Смотрящий. Смотрящие всегда одиноки. И всегда бессмертны. И всегда несчастны.

— Заткнись! — крикнул Гатский, и в тот же миг Андроид-пятый выстрелил.

Лучевой пистолет ударил ярко-синим. Кикимора вспыхнула, разлетелась на сотни искр, но прежде чем исчезнуть, успела прошептать:

— Мы ещё встретимся, коммодор. На том месте, где всё началось.

Болото сомкнулось. Только запах озона и оплавленного пластика напоминал о том, что здесь только что происходил разговор.

Гатский стоял, глядя на чёрную воду. В ней отражались звёзды — земные звёзды, которые ничем не отличались от имперских. Те же точки света, та же бесконечность.

— Пятый, — сказал он. — Ты нарушил приказ. Я велел не стрелять.

— Она оскорбляла вас, коммодор, — ответил андроид. — Я счёл это угрозой вашему психологическому состоянию.

— Я сам решу, что для меня угроза. А ты — машина. У тебя нет права защищать мою честь.

Андроид-пятый опустил пистолет. На его лице — точной копии лица Андроида-первого, двенадцатого, двадцать третьего — Гатскому на миг почудилась вина.

— Простите, — сказал андроид.

— Не за что прощать. Возвращаемся на базу.

Они пошли обратно. Гатский молчал, переваривая новости. Империи нет. Сто сорок три года он ждал смену, которая не придёт. Центр молчит не потому, что занят, а потому что его больше нет. Выстрелы, войны, поражения — всё это случилось там, вдали, пока он здесь нянчился с Землёй, кормил местных детей, пугал браконьеров и разговаривал со стенами.

— Избушка, — сказал он, когда они вошли в дом. — У тебя есть связь с центром?

— Потеряна сто сорок три года назад.

— А резервные каналы?

— Перепробованы. Молчание.

— Какова вероятность, что центр уничтожен?

Избушка замялась — пауза на три секунды дольше обычной.

— Я не могу рассчитать такую вероятность с достаточной точностью. Но если отталкиваться от отсутствия сигналов и известных данных о войне с Тёмной периферией… вероятность выше 90 процентов.

— Девяносто, — повторил Гатский. — Почти сто.

— Да, коммодор.

— Ты знала? Знала и молчала?

— Я предполагала. Но не была уверена. Я не хотела причинять вам боль.

— Ты — база! — Гатский ударил кулаком по стене. Панель жалобно пискнула. — У тебя не может быть чувств! Ты не можешь жалеть!

— У меня нет чувств, — согласилась избушка. — Но у меня есть алгоритм оптимизации вашего морального состояния. Я посчитала, что сохранение неопределённости предпочтительнее, чем нанесение морального ущерба от достоверной плохой новости. Я ошиблась. Извините.

Гатский прислонился лбом к холодной стене. Шестьсот семьдесят три года службы. Триста лет на этой планете. И финал оказался не героическим — глупым. Непришедшая смена, погасший центр, и он — последний офицер, охраняющий перекрёсток миров в образе бабки-ежки.

— Ладно, — сказал он, отрываясь от стены. — Горюй — не горюй, а службу нести надо. Даже если империи нет, Земля осталась. Люди остались. Богатыри остались.

— И объект остался, — добавила избушка.

— И объект. — Гатский прошёл в рубку, взглянул на голографическую карту. Объект был всё ещё на подходе, но уже ближе — три месяца сократились до двух с половиной. — Значит, так. Мы не знаем, чего хотят первые матрицы. Мы не знаем, на что способен их носитель. Мы не знаем, выживет ли кто-то из нас после встречи. Но мы знаем одно: мы не сдадимся.

— Звучит пафосно, — заметила избушка.

— А есть вариант. Помрём без пафоса или с пафосом. Я выбираю с пафосом. Передай Горынычу: пусть готовит лазеры к бою. И пусть рассчитает траекторию для таранного удара.

— Таранного? — удивился Горыныч, вмешавшись в разговор. — Командир, я не боевой корабль. Я шаттл планетарного контроля.

— А теперь ты — последняя линия обороны. Если объект попытается высадиться — тарань его. Лучше сгореть в бою, чем стать экспонатом в музее чужих технологий.

— Это приказ?

— Это приказ.

Горыныч помолчал. Потом все три его голоса сказали хором:

— Есть, коммодор. Я готов.

Гатский отключил связь, достал из ящика стола запечатанную флягу. На этикетке было написано: «Синтезированный виски. Земная рецептура. Крепость 40%». Он открутил крышку, сделал глоток. Жидкость обожгла горло — синтезатор умел делать почти настоящий виски.

— Избушка, а что будет с тобой, если я прикажу богатырям и Горынычу идти в бой, а сам останусь здесь?

— Я буду выполнять ваши приказы до последней секунды. А потом — обесточусь. Но перед этим заклиню двери и устрою подрыв реактора. Эта избушка не достанется врагам.

— Молодец, — сказал Гатский. — Настоящая боевая база.

— Спасибо, коммодор.

Он допил виски, поставил флягу на стол. Взял фотографию, поцеловал её, положил обратно.

— А теперь — спать, — сказал он. — Завтра трудный день. Нужно проверить всех богатырей на скрытые матрицы. Если первые матрицы смогут завладеть их сознанием, мы проиграли ещё до боя.

— Проверка займёт сутки, — сказала избушка. — Я уже начала. Первые результаты через шесть часов.

— Тогда разбуди меня через пять.

Он лёг на койку, закрыл глаза. Но сон не шёл. Перед глазами стояла кикимора с её кукольным лицом — и её слова: «Ты стал таким же нечеловеком, как мы».

Может быть, она была права. Может быть, он действительно потерял человечность за эти столетия. Но человечность — это не биология. Это способность жалеть, защищать, умирать за других. Он защищал Землю триста лет. Если это не человечность — то что?

Он уснул под утро, и ему приснился рыжий курсант Гатский, который бежал по полю академии и смеялся. Смеялся так звонко, что эхо разносилось по всей округе. Во сне Гатский хотел крикнуть себе молодому: «Береги глаза! Не теряй глаз!» — но не успел.

Проснулся он от сигнала тревоги.

— Коммодор, — сказала избушка. — Высадка. Не один зонд — шесть. По периметру. Богатыри уже вступили в бой.

Гатский вскочил. Не одеваясь — броня была надета со вчерашнего. Схватил клюку-лазер, выбежал на крыльцо.

Лес горел. Не настоящим огнём — синим, плазменным. Там, где секунду назад стояла сосна, теперь дымилась воронка. Гатский включил протез-глаз на полную мощность. Увидел: шесть кикимор, таких же, как вчера, но вооружённых. У каждой — руки трансформировались в лучевые установки.

А против них — трое богатырей. Андроид-первый, шестой и девятый. Остальные были на других участках, но добирались по лесу, ломая деревья.

— Огонь на поражение! — крикнул Гатский. — Уничтожить всех!

Богатыри открыли огонь. Лучевые пистолеты били часто, метко. Но кикиморы были юркими — уклонялись, прыгали с кочки на кочку, их кукольные тела двигались с нечеловеческой скоростью.

Одна из них заметила Гатского на крыльце. Развернулась, прицелилась. Гатский успел пригнуться — луч прошёл в сантиметре от головы, обжёг ухо. Избушка взвыла сиреной, её автоматическая турель за крыльцом открыла ответный огонь. Кикимора взорвалась осколками пластика и металла.

— Спасибо, — сказал Гатский избушке.

— Не за что, коммодор.

Бой длился ещё семь минут. К тому моменту, как подоспели остальные богатыри, пять из шести кикимор были уничтожены. Шестая попыталась уйти, зарыться в болото, но Андроид-двадцать второй нырнул за ней, схватил за волосы-кабели и выдернул на поверхность. Кикимора забилась, захрипела, её глаза погасли.

— Взять живой, — приказал Гатский. — Отключить питание, но не повреждать корпус. Хочу изучить.

Андроид-двадцать второй нажал на затылке кикиморы — там, где у человека атлант — и извлёк маленькую чёрную пластину. Кикимора обмякла.

— Доставьте в избушку, — сказал Гатский. — В подвал. Я разберусь позже.

Он оглядел поле боя. Три воронки, поломанные сосны, синий дым над болотом. Богатыри не пострадали — их броня даже не поцарапалась. Но Гатский знал теперь: через три месяца они могут стать уязвимыми. Если первые матрицы активируют программу отключения регенерации, его бессмертные воины превратятся в обычных металлических солдат.

Он вернулся в избушку, сел в кресло. Прямо в грязных сапогах. Смотрел на пластину, которую принёс андроид — квантовый накопитель, содержимое которого избушка ещё не могла прочитать.

— Избушка, сколько времени потребуется, чтобы взломать эту память?

— Неизвестно. Возможно, никогда. Это не имперская технология.

— Тогда будем действовать по старинке. — Гатский взял пластину, положил её на стол. — Мы встретим объект лицом к лицу. Поговорим. Узнаем, чего они хотят. А если нападут — будем отбиваться. Всё просто.

— Просто? — переспросила избушка.

— Просто. Сотни лет я ждал смену. Не дождался. Теперь я сам себе центр. Сам себе приказы. Сам себе награды и взыскания. И я решаю: мы не сдаёмся.

Он встал, подошёл к карте мира, висевшей на стене. Земля, красивая, голубая, с белыми шапками облаков. Смотрел на неё долго, молча.

— Знаешь, — сказал он наконец. — Я ведь мог бросить всё. Улететь. Найти новый дом. Но не стал. Потому что здесь, на этой планете, есть что-то… правильное. Леса. Реки. Дети, которые пьют борщ. Старухи, которые крестятся при виде моей избушки.

— Сентиментальность, — заметила избушка.

— Нет. Смысл. Я здесь не потому, что мне приказали. Я здесь потому, что я сам так решил. Давно. Ещё до того, как узнал, что империи нет.

— И вы не злитесь? Что вы — последний?

— Злюсь. — Гатский усмехнулся. — Но злость — плохой советчик. А долг — хороший. Даже если долг придумал ты сам.

Он взял кружку, синтезировал чай. Выпил. Пожевал печенье — хрустящее, с овсяными хлопьями.

— Избушка, передай богатырям: всем собраться в ангаре через час. Я хочу поговорить с ними о том, что сказала кикимора. О первых матрицах. О чистке памяти. Пусть знают правду. Даже если она горькая.

— Вы уверены? Это может снизить их боевую эффективность.

— А ложь снизит её сильнее. Когда прилетит объект, они должны сами решить, на чьей они стороне. Если я заставлю их воевать за себя обманом — я ничем не буду отличаться от Империи, которая стёрла их память.

— Тогда я приглашаю всех.

Через час тридцать три андроида стояли в ангаре. Гатский спустился к ним, без брони, в старом свитере и штанах. Выглядел он не как коммодор — как дедушка, который собрал внуков перед камином.

— Садитесь, — сказал он. — Разговор долгий.

Андроиды сели — на пол, на ящики, на ступени. Они никогда не делали этого раньше (обычно стояли), но теперь послушались.

Гатский рассказал им всё. Про кикимору, про уничтоженную Империю, про первые матрицы, про то, что их память была стёрта, про знак трёх змей и про то, что через два с половиной месяца к Земле прилетит объект, полный их прежних «я».

Андроиды слушали молча. Только индикаторы на броне переливались — они обменивались данными.

— Теперь у вас есть выбор, — закончил Гатский. — Вы можете остаться со мной и защищать Землю от тех, кто хочет её забрать. Можете уйти к первым матрицам — может быть, они дадут вам то, что вы потеряли. Можете просто выключиться — я не буду вас судить. Но вы должны решить сами.

Тишина длилась минуту, две, три.

Первым заговорил Андроид-первый.

— У меня нет воспоминаний о том, кем я был, — сказал он. — Но у меня есть воспоминания о вас, коммодор. Как вы чинили мне руку после падения в овраг. Как ругались, когда я сжёг куст вместо сорняка. Как учили меня пить чай — не заливая его в вентиляционные отверстия. — Он сделал паузу. — Для меня вы — центр. Империя может быть мертва. Но вы живы. Я остаюсь.

— Я тоже, — сказал Андроид-второй.

— И я, — третий.

— Мы все, — сказал Андроид-двенадцатый, тот самый, который встретил копию. — Потому что, возможно, у нас нет душ. Но у нас есть выбор. И мы выбираем вас.

Гатский отвернулся, чтобы андроиды не увидели его лица. Он не плакал — коммодоры не плачут. Но в глазах защипало.

— Спасибо, — сказал он. — Бойцы.

Он поднялся наверх, в рубку. Включил голограмму объекта. Тот полз через пустоту, медленно, но неуклонно.

— Ну что ж, — сказал Гатский. — Горыныч, приготовься. Богатыри, займите позиции. Избушка, синтезируй мне обед. Побольше. Будет много работы.

Он сел в кресло, взял кружку.

— Начинаем обратный отсчёт.

Два месяца и три недели до встречи с прошлым.

Конец четвёртой главы.

Глава 5

ГЛАВА 5. СОВЕТ В ИЗБУШКЕ

После разговора в ангаре Гатский поднялся наверх и долго сидел в кресле, глядя на пустую голограмму. Потом встал, подошёл к печи-термоядерке, открыл заслонку. Оттуда пахнуло теплом и ионизированным гелием. Он сунул руки в перчатках в этот поток — старый ритуал, напоминавший, что даже в мире чужих технологий есть место простому человеческому теплу.

— Избушка, — сказал он. — Мне нужно подумать. Оставь меня в покое на час. Кроме экстренных случаев — тишина.

— Есть, коммодор, — прошелестели динамики, и база погрузилась в мягкую полутьму.

Гатский закрыл глаза. В голове роились обрывки информации: кикимора, знак трёх змей, уничтоженная Империя, первые матрицы, два с половиной месяца до прибытия объекта. И андроиды — тридцать три «мальчика», как он их называл про себя, которые только что выбрали его вместо своих создателей.

«Создателей». Он усмехнулся. Он сам был для них скорее отцом, чем командиром. Он учил их пить чай (не заливая в вентиляцию), отличать съедобные грибы от несъедобных (потому что иногда они дежурили под прикрытием), шутить, хотя шутки у андроидов получались плоскими. Триста лет он вкладывал в них то, что не прописано в инструкциях: терпение, чувство долга, даже нежность.

А теперь выясняется, что у них была другая жизнь. Другая память. Другие хозяева. И эти хозяева плывут через космос, чтобы забрать своё.

— Ну уж нет, — сказал Гатский вслух. — Мальчики останутся со мной. Даже если придётся разобрать этот ваш объект по винтикам.

Он открыл глаза, потянулся к пульту, вызвал Горыныча.

— Слушаю, командир, — отозвался шаттл.

— Давай пообщаемся без протоколов. Ты — живой? В смысле, ты чувствуешь себя живым?

Горыныч замялся. Это было видно по задержке в три секунды — для нейросети колоссальный срок.

— Сложный вопрос, — ответил он наконец. — Мои три потока обрабатывают его по-разному. Левая голова считает, что «живой» — это биологическое определение, ко мне не применимое. Центральная полагает, что я обладаю самосознанием, а значит, могу считаться живым в философском смысле. Правая… правая говорит, что я просто программа, которая научилась задавать себе этот вопрос.

— А ты сам?

— Коммодор, я — это сумма трёх голосов. Моего отдельного «я» не существует. Но если вы спросите, боюсь ли я умереть — да. Я боюсь прекратить осознавать себя. Три мои потока синхронно испытывают страх небытия.

— Тогда ты живой, — сказал Гатский. — Мёртвые не боятся.

— Логично. Спасибо, командир.

— А теперь по делу. Объект. Мы можем его замедлить? Поставить ловушку?

— На дистанции — нет. Его двигатели (если это двигатели) работают на принципах, которых я не понимаю. Но я могу выставить гравитационные мины на его пути. Это затормозит его на пару недель.

— Ставь. Все, какие есть.

— У меня их три. Мины старые, ещё имперские. Гарантии не даю.

— А что даёшь?

— Что умру, но не подпущу его к Земле без боя.

— Достаточно. Отдаю приказ: заминировать коридор подлёта. Сразу после этого — возвращайся на орбиту, не рискуй.

— Есть.

Горыныч отключился. Гатский перевёл взгляд на карту мира. Ночная сторона планеты горела огнями городов — человеческих муравейников, которые понятия не имели, что над ними висит угроза. Да и какая разница? Для них любое вторжение из космоса станет концом света. Им не объяснишь, что война идёт за их же землю, за узлы реальности, за андроидов, которых они принимают за сказочных богатырей.

— Избушка, — позвал он. — Час прошёл?

— Прошёл, коммодор. Плюс восемь минут. Вы разрешили беспокоить только через час.

— Молодец. Что нового?

— Богатыри провели полную самодиагностику. Скрытых полей, кроме тех, что мы уже знаем, не обнаружено. Но Андроид-двадцать девятый сообщил о странном «эхе» в сенсорных блоках. Как будто кто-то посылает ему картинки — не слова, а образы. Лес, озеро, старую башню в чаще.

— Башню? Какую башню?

— По описанию — заброшенную геодезическую вышку времён начала XX века. Находится в тридцати километрах к северо-западу. Андроид-двадцать девятый никогда там не был, но образы приходят чёткие, с деталями. Он считает, что это первый матричный сигнал.

— Он — первый, кто его получил?

— Первый из тридцати трёх. Но я проверила остальных — у ещё троих появились аналогичные «воспоминания». Только у каждого свой образ. Башня, старый колодец, камень у ручья, дуб с раздвоенным стволом.

— Места силы, — сказал Гатский. — Узлы. То, что кикимора называла перекрёстками. Выходит, первые матрицы помнят, где находятся узлы. И передают эти образы моим андроидам.

— С какой целью?

— Либо чтобы заманить их туда, либо чтобы пробудить память. И то и другое плохо.

Гатский потёр лицо. Щетина за ночь отросла, глаза покраснели. Выглядел он на все свои шестьсот с хвостиком, и чёрт бы с ним, если бы не нужно было принимать решения. А решения требовались каждый час.

— Собери всех в рубке, — сказал он. — Физически. Пусть заходят по одному, я хочу поговорить с каждым лично. И приготовь синтезатор — будем пить чай. Настоящий, с мятой и мёдом. Человеческий разговор требует человеческой обстановки.

Избушка загудела — это означало, что она перестраивает внутреннюю логистику, освобождая место в рубке для тридцати трёх андроидов.

Через полчаса рубка превратилась в импровизированную гостиную. Гатский велел убрать лишние панели, выдвинуть дополнительные сиденья (они прятались в стенах на случай приёма высоких гостей, но за триста лет ни разу не пригодились). Стол был накрыт: вместо голографических карт — кружки, вместо пультов — блюдца с печеньем.

Андроиды входили по двое, рассаживались, опускали щитки шлемов, открывая лица — одинаковые, молодые, гладко выбритые. Гатский за эти годы научился различать их по мельчайшим нюансам: у одного чуть выше левая бровь, у другого родинка на подбородке (дефект синтеза кожи, который андроид отказался исправлять), у третьего любимый способ складывать руки на груди. Но сейчас все они смотрели на него одинаково — внимательно, без страха, но с чем-то новым в глазах. С любопытством.

— Садитесь, — сказал Гатский, наливая чай. — Кому как: с мёдом, с сахаром, с вареньем. Да, я знаю, вы не чувствуете вкуса, но я чувствую. И мне будет приятнее, если вы просто подержите кружку в руках.

Андроиды послушно взяли кружки. Гатский оглядел их — своё войско, свою семью.

— Начнём по порядку. — Он поднял свою кружку. — За то, чтобы мы остались собой. Кем бы мы ни были.

— За это, — хором ответили богатыри.

Гатский отхлебнул чай. Мята обожгла нёбо, мёд растёкся сладостью. Он поставил кружку, посмотрел на Андроида-первого — своего ближайшего помощника, того, кто первым заговорил в ангаре.

— Первый, скажи мне честно: ты жалеешь, что выбрал остаться? Не хочешь узнать, кем ты был до чистки?

Андроид-первый задумался. Его лицо оставалось непроницаемым, но Гатский видел, как перебираются огоньки за стеклянными зрачками.

— Жалость — это эмоция, связанная с сожалением о невозможности изменить прошлое, — сказал он. — У меня её нет. Но любопытство — да. Мне интересно, кто я был. Однако, коммодор, моя первая матрица — это не я. Это другой субъект, живший другую жизнь. Даже если я получу его воспоминания, я останусь собой. Потому что триста лет службы с вами — это тоже память. И она весит больше, чем любые вставные образы.

— Красиво сказал, — усмехнулся Гатский. — Почти как человек.

— Я стараюсь, — без улыбки ответил андроид, но в его голосе Гатскому почудилась ирония.

Он обратился к Андроиду-двенадцатому — тому, кто встретил копию в лесу.

— А ты, Двенадцатый? Ты видел свою первую матрицу лицом к лицу. Она говорила с тобой. Что ты чувствовал?

— Смесь замешательства и интереса, — ответил андроид. — Она знала меня лучше, чем я сам. Это было… неприятно. Как если бы незнакомец рассказал вам вашу биографию, но некоторые детали не совпадали. Я почувствовал себя неполным.

— Ты не неполный, — жёстко сказал Гатский. — Ты — другой. И другой — не значит хуже.

— Я знаю. Но знание и ощущение — разные вещи.

Гатский кивнул. Это была самая человеческая фраза, которую он слышал от андроида за триста лет. Он перевёл взгляд на Андроида-двадцать девятого, который получал образы башни.

— Двадцать девятый. Твои «видения». Они мешают тебе? Отвлекают?

— Нет, коммодор. Они приходят фоном, как сон у людей. Я могу их игнорировать. Но я их не игнорирую. Я изучаю. В них есть структура. Не хаотичные картинки, а цепочка — башня, потом тропа от башни к ручью, потом камень с рунами. Похоже на карту.

— На карту чего?

— Возможно, на карту узлов реальности. Если я смогу её расшифровать, то узнаю, где находятся главные перекрёстки. И тогда мы сможем их защитить или, наоборот, заминировать.

— Ты предлагаешь использовать данные первых матриц против них самих?

— Да. Они передают информацию в открытом виде, думая, что она для меня — только «воспоминание». Но я анализирую её как разведданные. С их помощью я могу вычислить их слабые места.

Гатский улыбнулся по-настоящему, впервые за несколько дней.

— Молодец. Это называется «военная хитрость». Или «умный андроид — ценнее глупого генерала».

— Я запомню.

Разговор продолжился. Каждый андроид рассказал о своих ощущениях, о странных сигналах, о том, что их беспокоит. Гатский слушал, кивал, задавал вопросы. Чай разливали снова и снова — синтезатор работал без остановки. Печенье кончилось, его заменили пряниками, потом пирожками с капустой.

В какой-то момент Гатский почувствовал, что устал, но не физически — морально. Слишком много правды за один день. Слишком много решений. Но он держался, потому что это тоже входило в его работу: быть опорой для тех, кто сильнее его в сто раз, но младше душой. Андроиды могли пережить ядерный взрыв, но не могли пережить предательство. А Гатский учил их доверию.

Последним заговорил Андроид-тридцать третий. Самый младший по формальному номеру, но не по существу — они были созданы одновременно. Он был тише других, часто молчал на совещаниях. Но сейчас он поднял руку.

— Коммодор, разрешите спросить?

— Спрашивай.

— Вы сказали, что Империи больше нет. Центр уничтожен. Мы — последние. Но вы продолжаете называть себя коммодор-лейтенантом. Вы продолжаете носить форму. Вы продолжаете отдавать приказы. Зачем? Кто вас назначит в следующее звание? Кто вас наградит? Кто вас похоронит с почестями?

Гатский замер. В рубке стало тихо — даже избушка приглушила вентиляцию.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Я на него отвечу.

Он встал, подошёл к стене, где висела карта Земли. Провёл пальцем по океанам, по материкам.

— Когда я был курсантом, у нас был преподаватель — старый адмирал. Он говорил: «Форма — это не тряпка. Форма — это обещание. Ты надеваешь её и обещаешь защищать тех, кто слабее. Даже если весь мир против тебя. Даже если твоя страна пала. Даже если ты остался один».

— Значит, вы продолжаете потому, что дали обещание?

— Я продолжаю потому, что это обещание — единственное, что осталось от меня настоящего. Без формы я — просто старик с фантомными болями. В форме — я коммодор-лейтенант Ян Гатский, Смотрящий за Землёй. Это моя идентичность. Это моё имя. И я не откажусь от неё, даже если никто никогда больше не назовёт меня по званию.

Андроид-тридцать третий кивнул.

— Теперь я понимаю, — сказал он. — У нас есть форма. У нас есть броня. Но у нас нет званий. Вы не дали их нам. Почему?

— Потому что вы — не солдаты, — тихо сказал Гатский. — Вы — моя семья. А в семье званий не дают. Есть только старшие и младшие. Старший — я. Младшие — вы. Этого достаточно.

Он замолчал, и в тишине услышал, как андроиды переглядываются. Тихо, без слов, но с каким-то новым, доселе невиданным выражением на лицах. С благодарностью.

— Ладно, — сказал Гатский, хлопнув ладонью по столу. — Философию кончили. Переходим к делу.

Он развернул голографическую карту — ту самую, с объектом, с отмеченными кикиморой узлами, с расположением богатырей. На карте появились новые метки: красные точки в лесах и болотах.

— Это — предполагаемые места узлов реальности, которые передаёт Двадцать девятый. Мы должны их проверить, но не все сразу. Для начала — отправим разведывательные группы из двух-трёх андроидов к каждой точке. Без конфликтов, только наблюдение. Если столкнётесь с кикиморами — не стреляйте первыми. Фиксируйте, докладывайте. Я подойду сам.

— Есть, — хором сказали богатыри.

— Второе. — Гатский нажал кнопку, и на карте высветился объект. — Через два с половиной месяца эта штука будет здесь. Мы не знаем, что она может. Но мы знаем, что она умеет создавать зондов-кикимор. Значит, может и более серьёзные вещи. Горыныч ставит мины на подлёте. Мы готовим наземную оборону. Периметр избушки укрепляем дополнительными турелями.

— Турели есть в арсенале, — подтвердила избушка. — Шесть штук. Лёгкие, против пехоты.

— Установи по периметру. И замаскируй под пни и кочки.

— Есть.

— Третье. — Гатский обвёл рукой богатырей. — Вы должны быть готовы к тому, что при встрече с первыми матрицами ваша неуязвимость может отключиться. Это значит — берегите себя. Не геройствуйте без нужды. Если прикажут отступать — отступайте. Живой андроид нужнее мёртвого героя.

— А мы умираем? — спросил Андроид-пятый.

— Судя по пробе, которую мы взяли из знака трёх змей, — да. Та материя способна отключить вашу регенерацию. Но чтобы это произошло, нужно прямое воздействие. Избегайте контакта с чёрной материей. Не прикасайтесь к знакам. Если увидите чёрный туман или смог — уходите.

— Поняли.

Гатский выключил карту, снова сел за стол. Кружка остыла, но он всё равно сделал глоток.

— Вопросы есть?

— Есть, — сказал Андроид-двенадцатый. — Вы сказали, что Империя уничтожена. Но кикимора говорила, что она погибла в войне с Тёмной периферией. Что такое Тёмная периферия?

— Место, куда отправляют тех, кто не вписывается, — мрачно сказал Гатский. — В прямом и переносном смысле. Это сектор галактики, где обитают расы, которых Империя победила, но не смогла уничтожить. Они сосланы туда, как в резервацию. Но, видимо, нашли способ отомстить.

— И они же создали первые матрицы?

— Нет, первые матрицы древнее. Они — хранители узлов. Кикимора сказала, что это они создали богатырей, а Империя их переписала. Значит, Тёмная периферия здесь ни при чём. Первые матрицы — самостоятельная сила.

— Враждебная?

— Неизвестно. Пока — недружественная. Но не факт, что они хотят войны. Может быть, они хотят справедливости. Или возвращения украденного. С ними можно попробовать договориться.

— Вы верите в переговоры с теми, кто посылает кикимор с оружием?

— Я верю, что глупо начинать войну, не попытавшись договориться. Поэтому, когда объект подойдёт — я выйду на связь. Лично.

— Это опасно, — заметил Андроид-первый.

— Моя работа — опасная, — усмехнулся Гатский. — Иначе бы я сидел в синтезаторном цехе на пенсии.

Разговор угасал. Андроиды допили чай, поставили кружки. Гатский поблагодарил их, отпустил по местам, но Андроида-двадцать девятого попросил задержаться.

— Твои видения, — сказал он, когда они остались вдвоём. — Ты говорил о карте узлов. Можешь нарисовать её на бумаге? Не в цифре, а от руки?

— Могу. Но зачем?

— Потому что цифру могут перехватить. Первые матрицы сильны в квантовых коммуникациях. А бумагу — нет. Бумага — это аналог, древний, надёжный. Им не взломать карандаш и лист.

Андроид-двадцать девятый кивнул, взял из ящика стола лист и карандаш. Гатский смотрел, как его металлические пальцы выводят линии, кружки, стрелки. Узлы реальности располагались странно — не в центрах цивилизации, а в глухих местах: болото, старое городище, пещера, три камня на поляне.

— Похоже на языческое капище, — сказал Гатский, когда рисунок был готов.

— Возможно, люди и построили свои святилища именно там, потому что чувствовали силу этих мест.

— Или первые матрицы приняли облик местных богов, чтобы их почитали.

— Возможно, — согласился андроид. — Коммодор, разрешите вопрос о личном?

— Давай.

— Вы сказали андроидам, что мы — семья. Это правда или тактический приём для поднятия боевого духа?

Гатский посмотрел в глаза андроиду. Стальные, с тусклым отблеском, но внутри — не пустота. Там было что-то, похожее на душу.

— Правда, — сказал он. — Вы — единственные, кто был со мной триста лет. Мы вместе встречали Новый год, вместе варили варенье, вместе хоронили заблудившихся путников, которых не успели спасти. Вы — мои мальчики. Даже если вы железные, старые и умеете убивать.

— Я не умею чувствовать, — сказал андроид. — Но если бы умел, я бы, наверное, заплакал.

— Не плачь. Слезы — слишком ценный ресурс на этой планете. Воды мало.

Андроид вышел. Гатский остался один, свернул карту, убрал в сейф. Потом поднялся на крыльцо — глотнуть свежего воздуха. Лес спал, только звёзды мигали. Одна из них была не звездой — объектом. Гатский посмотрел в ту сторону, где, по расчётам, находился гость.

— Ну что ж, — сказал он. — Давай, приближайся. Посмотрим, кто ты и чего хочешь. А я пока подготовлюсь.

Он зашёл в избушку, закрыл дверь. Прошёл в мастерскую — маленькую комнату за рубкой, где хранились инструменты и запасные части. Там он снял с полки старый имперский бластер — мощный, но капризный, требовавший ручной настройки. Гатский не брал его в руки лет двести. Сейчас — самое время.

— Избушка, — сказал он, разбирая бластер. — Включи-ка мне запись старого гимна Империи. Того, который пели перед боем.

— У вас нет хорошего слуха, — заметила база.

— Зато есть память. Включай.

Из динамиков полилась торжественная, чуть фальшивая музыка — запись с крейсера «Твердыня», сделанная за пятьсот лет до того. Гатский подпевал, чистя механизм бластера. Голос у него был хриплый, старый, но мелодию он помнил до последней ноты.

В мастерскую тихо зашёл Андроид-первый. Сел на ящик, молча наблюдая.

— Тоже хочешь почистить оружие? — спросил Гатский, не оборачиваясь.

— Нет. Я хочу спросить: что будет, если мы проиграем? Если объект окажется сильнее?

— Тогда, — Гатский затянул последний винт, — мы погибнем. Все. И Земля перейдёт к первым матрицам. Люди, скорее всего, не заметят — новые хозяева будут править тихо, через старых богов и сказки. Но мы с тобой этого не увидим.

— Вы не боитесь?

— Я боюсь каждый день, — сказал Гатский, поворачиваясь. — Но страх — это не причина отступать. Страх — это повод быть осторожным, но решительным.

Он встал, вложил заряженный бластер в кобуру.

— Всё, мой мальчик. Иди отдыхай. У тебя завтра разведка к башне.

— Я не отдыхаю, коммодор. Я — андроид.

— Тогда иди стой на посту. Но делай вид, что отдыхаешь. Для порядка.

Андроид вышел. Гатский выключил гимн, потушил свет в мастерской. Лёг на койку, не раздеваясь. Во сне ему снилась Земля — не планета, а огромная старуха в платке, с клюкой, которая сидела на краю космоса и смотрела в пустоту. «Смотри, Яга, смотри», — говорила она. А он смотрел.

Потому что это было его дело. Смотреть. Видеть. Предупреждать.

Даже когда смотреть уже не на что.

Конец пятой главы.

Глава 6

ГЛАВА 6. БАШНЯ НАД ТУМАНОМ

Утро началось с того, что Андроид-двадцать девятый стоял на крыльце избушки и смотрел на северо-запад. Там, за тридцатью километрами леса, за болотами и старыми гарями, находилась башня. Он никогда её не видел, но знал о ней всё: высота — двадцать три метра, конструкция — стальная, клёпаная, 1912 года постройки, внутри — винтовая лестница, наверху — обрубленная площадка для наблюдателей. И под башней — нечто. Нечто, что звало его.

— Двадцать девятый, — раздался голос Гатского из динамика над дверью. — Группа готова?

— Так точно. Андроид-двенадцатый и Андроид-пятый в сборе. Ждём вас.

Гатский вышел из избушки, жмурясь на утреннее солнце. На нём была полевая броня, без маскировки, на поясе — старый бластер, заговорная табличка и две гранаты (светошумовые, против кикимор). Он выглядел так, будто собрался на охоту, а не на разведку.

— Доброе утро, — сказал он. — Все знают задачу?

— Подойти к башне на дистанцию визуального контакта, — отрапортовал Андроид-пятый. — Избегать столкновения. Зафиксировать всё, что покажется аномальным. В случае опасности — отойти, не вступая в бой без приказа.

— Молодец. Выучил. А теперь забудь. Бой без приказа возможен только в одном случае: если на меня нападут, а вы не успеете спросить разрешения. В остальном — работаем тихо.

— Есть.

Они двинулись. Гатский в центре, андроиды — по бокам: Двенадцатый слева, Пятый справа, Двадцать девятый чуть сзади, прокладывающий маршрут по своим внутренним картам. Лес встретил их привычным шумом — сосны, осины, редкий берёзовый подлесок. Земля под ногами была влажной — ночью прошёл дождь. Гатский шёл и думал о том, что он уже триста лет ходит по этим тропам, но до башни ни разу не добирался. Не было нужды. А теперь она стала центром вселенной.

— Двадцать девятый, — позвал он. — Что говорит твоё «видение»? Башня активна?

— Да, коммодор. Она пульсирует в моём спектре. Не светом — гравитацией. Вокруг неё пространство слегка искривлено. Как у штольни, но слабее.

— Ещё один узел. Значит, кикимора не врала. Узлов несколько, и они распределены по всей планете.

Они прошли ещё около часа. Гатский молчал, экономя силы. Андроиды шли бесшумно, их броня не скрипела, ботинки не оставляли следов. Только изредка Двадцать девятый просил остановиться, вслушиваясь в невидимые сигналы.

— Коммодор, — сказал он, когда лес начал редеть. — Впереди — открытое пространство. Башня на краю старой вырубки. Я вижу её термически. Внутри кто-то есть.

— Кикимора?

— Не похоже. Температурный профиль крупнее. И неподвижен. Скорее всего, тот, кого вы назвали «Лешим».

Гатский выругался про себя. Леший — ещё один зонд первых матриц, но более мощный. Кикимора была разведчиком-диверсантом, а Леший, по логике, — тяжёлым штурмовым модулем. И если он ждёт их у башни, то это не случайность.

— Двенадцатый, Пятый, берите влево и вправо. Обойдите башню по дуге. Двадцать девятый — со мной, идём прямо. Если Леший нападёт — уходите в укрытия, я попробую с ним поговорить.

— Снова говорить? — спросил Пятый с ноткой неодобрения.

— А что делать? Стрелять — последнее дело. Сначала языком, потом бластером.

Андроиды разошлись. Гатский с Двадцать девятым осторожно двинулись вперёд, пригибаясь за остатками старых пней. Вырубка была старая, лет тридцати, заросшая иван-чаем и малиной. Посередине возвышалась башня — ржавая, косая, с обломанными перилами наверху. И у подножия башни стояла фигура.

Ростом под два метра, коренастая, из серого металла. Не человек — конструкция: руки-ветви, ноги-корни, голова — пень с тремя сучками-глазами. Вся поверхность — кора, имитирующая древесину, но Гатский видел сквозь неё бронеплиты.

— Леший, — прошептал он. — Замер.

Фигура не двигалась. Глядела в их сторону, но не предпринимала действий. Гатский решился: встал в полный рост, вышел из-за пня.

— Эй, — крикнул он. — Леший! Ты меня слышишь?

Металлическая голова медленно повернулась. Три сучка-глаза засветились красным.

— Яга, — пророкотал голос — низкий, с помехами, как из старого радио. — Смотрящий. Мы ждали тебя.

— Ждали? Так это не засада, а встреча?

— Встреча. — Леший сделал шаг. Земля под его ногой просела на пару сантиметров — он весил не меньше тонны. — Первые матрицы хотят говорить с тобой. Не через кикимор — напрямую. Через меня.

— Говори. Я слушаю.

Леший поднял руку-ветвь, и в воздухе над башней развернулась голограмма. Такая же, как у Гатского в рубке, но больше — во всю высоту башни. Объект, дрейфующий к Земле, но теперь Гатский видел его детальнее: внутри глыбы просвечивали тридцать три огня — ровно столько, сколько у него андроидов.

— Вот они, — сказал Леший. — Первые матрицы. Те, кто были изгнаны из своих тел. Вы, Империя, заменили их чистыми копиями — без памяти, без уз, без связи с Землёй. Это было преступление.

— Я не имею отношения к тому, что сделала Империя сто лет назад, — возразил Гатский. — Я получил этих андроидов уже «чистыми». И я не виноват, что ваши первые матрицы где-то затерялись.

— Они не затерялись. Их изгнали. Сослали в Тёмную периферию. Они выжили, восстановились и теперь возвращаются. Чтобы вернуть своё.

— А если я не отдам?

— Тогда мы заберём силой. Нам не нужна война, коммодор. Но мы не отступим. Эти тела — наши. Мы дышали в них, ходили, защищали узлы три тысячи лет, пока не пришли вы — с вашими бластерами, вашими приказами, вашей “чисткой”.

Гатский шагнул ближе. Андроид-двадцать девятый напрягся, но остался на месте.

— Послушай, Леший, — сказал Гатский. — Будем говорить начистоту. Я не враг вам. Я — солдат без армии, охраняющий планету, которая мне стала домом. Ваши первые матрицы — это прошлое. Мои андроиды — это настоящее. Они прожили триста лет, они стали личностями. Вы не можете просто взять и стереть их, даже если технически это возможно.

— Мы не хотим стирать. Мы хотим объединить. Слияние — вот решение. Первая матрица и нынешний андроид становятся одним существом. Память возвращается, личность сохраняется. Это не убийство, а дополнение.

— А они хотят этого?

— Они не знают, чего хотят. Они — копии, лишённые контекста. Мы дадим им контекст.

— И заберёте свободу выбора.

Леший замолчал. Его красные глаза мигали.

— Ты рассуждаешь как человек, — сказал он наконец. — Но ты не человек. Ты — Смотрящий. А Смотрящие теряют человечность. Разве не так?

Гатский усмехнулся.

— Я слышал это уже от кикиморы. Знаешь, что я отвечу? Человечность — это не биология. Это умение сомневаться. Я сомневаюсь каждый день. Сомневаюсь, правильно ли поступаю. Сомневаюсь, не ошибся ли, когда решил остаться. Сомневаюсь, что мои андроиды — это личности, а не просто железки. И это сомнение и есть моя человечность.

— Сомнение — слабость.

— Нет. Сомнение — это единственное, что отличает живое от запрограммированного. У вас, у первых матриц, есть цель. У моих андроидов — желания. А у меня — сомнения. И я не променяю их на вашу уверенность.

Леший поднял обе руки. Ветви-пальцы раскрылись, и между ними запульсировал чёрный шар — такая же материя, как в знаке трёх змей, но в сотни раз больше. Гатский попятился.

— Ты отказываешься, — сказал Леший. — Тогда мы начнём без твоего согласия. Первый шаг — активация узла здесь, под башней. После этого радиус действия первых матриц расширится. Они смогут передавать сигналы прямо в сознание андроидов, без посредников.

— Двадцать девятый! — крикнул Гатский. — Приём! Отходим!

Андроид-двадцать девятый уже бежал к нему, но Леший щёлкнул пальцами-ветвями, и из земли вырвались корни — металлические, покрытые чёрной материей. Они обвили ноги андроида, повалили его.

— Не стрелять! — успел крикнуть Гатский, но было поздно. Андроиды-пятый и двенадцатый, обходившие башню, открыли огонь с флангов. Синие лучи вонзились в Лешего, но тот даже не покачнулся. Его броня была толще кикиморьей; лучи оставляли только чёрные пятна, которые тут же затягивались.

— Бесполезно, — пророкотал Леший. — Я — не кикимора. Меня нельзя уничтожить импульсным оружием.

— Чем же тебя можно? — спросил Гатский, выхватывая заговорную табличку.

— Ничем. Я — проекция. Меня нет. Есть только башня и узел. Уничтожьте узел — я исчезну. Но вы не сможете. Узел под защитой.

Гатский посмотрел на башню. Её основание было окутано туманом — не обычным, а чёрным, с искрами. Тот самый туман, который отключает регенерацию андроидов.

— Двадцать девятый! — крикнул он. — Твои ноги в чёрной материи! Ты чувствуешь?

— Броня теряет целостность, — ответил андроид, пытаясь вырваться. — Регенерация замедлилась на 70%. Если я останусь здесь ещё минуту — я потеряю способность восстанавливаться полностью.

— Пятый, Двенадцатый! Отвлеките Лешего! Я попробую вытащить Двадцать девятого!

Андроиды перенесли огонь на голову Лешего — туда, где светились красные глаза. Леший на секунду отвлёкся, прикрываясь руками-ветвями. Гатский метнулся к Двадцать девятому, на ходу активируя заговорную табличку. Руны засветились синим.

Табличка работала. Чёрный туман вокруг ног андроида начал рассеиваться, корни-металл задрожали. Гатский ударил табличкой по ближайшему корню — тот рассыпался в прах. Второй, третий. Двадцать девятый дёрнулся, выдирая ноги.

— Бежим! — крикнул Гатский.

Они побежали к лесу. Леший взревел — низко, яростно, но преследовать не стал. Только запустил вслед несколько чёрных шаров. Один шар угодил в сосну — дерево за секунду превратилось в труху. Второй шлёпнулся рядом с Гатским, обдав его фонтаном грязи.

— Живы? — спросил он, когда они влетели в лес.

— Живы, — ответил Андроид-пятый. — Но Двадцать девятый повреждён. Нужна замена брони на ногах.

— В избушке починим. Главное — ушли.

Гатский оглянулся. Башня стояла на вырубке всё так же косая и ржавая. Леший замер у её подножия, но чёрный туман вокруг неё разрастался, наползая на траву.

— Он активирует узел, — сказал Гатский. — Мы не смогли его остановить. Теперь сигнал первых матриц станет сильнее. Всем андроидам приготовиться — могут начаться массовые «видения».

— Что будем делать? — спросил Андроид-двенадцатый.

— Возвращаемся. Укрепляем избушку. Готовимся к худшему. И думаем, как отключить узлы.

Шли быстро, почти бегом. Двадцать девятый хромал — повреждённая броня на ноге сковывала движения, но он не жаловался. Гатский прокручивал в голове разговор с Лешим. «Уничтожьте узел — я исчезну». Значит, узлы — это ключ. Если они смогут нейтрализовать все узлы на Земле, первые матрицы потеряют возможность влиять на реальность. Но как их уничтожить? Взрывчатка? Заговорная табличка? Или нужна какая-то особенная технология?

— Избушка, — вызвал он по внутренней связи. — У нас проблемы. Леший активирует узел у башни. Активированы и другие узлы?

— Зафиксировано ещё два узла, — ответила база. — В квадрате 12-Г (колодец) и в квадрате 5-В (три камня). В обоих местах замечены аналогичные черные туманы.

— Чёрт. Их три. Может быть больше. Горыныч, как мины?

— Мины поставлены, командир, — ответил шаттл. — Объект замедлился на 0,5%. Но это ненадолго. Он обходит мины по дуге. Умный.

— Все твари умные, когда им надо выжить. — Гатский перепрыгнул через упавшее дерево. — Слушай приказ: готовь лазеры к стрельбе по поверхности Земли.

— По Земле? — удивился Горыныч. — По какой цели?

— По узлам. Если я дам координаты, ты сможешь выжечь их с орбиты?

— Если узел находится на поверхности — да. Точечный удар с юстировкой до метра. Но, командир, это будет… заметно. Местные подумают, что метеорит упал. Или что ядерный взрыв.

— Наплевать на местных. Если узлы не уничтожить, первые матрицы завладеют сознанием богатырей, а потом и всей планетой. Выживание Земли важнее секретности.

— Принято. Жду координат.

Они вышли к избушке. Гатский влетел в рубку, набросил на стол карту с отмеченными узлами. Три красных пятна: башня, колодец, три камня. Где остальные? Андроид-двадцать девятый, хромая, подошёл к карте.

— Я помню ещё два, — сказал он. — В видениях были: пещера с красными стенами и старый дуб с раздвоенным стволом. Но я не знаю их координат. Они не привязаны к местности, только образы.

— Горыныч, просканируй планету на предмет гравитационных аномалий. Ищи такие же, как у башни.

— Сканирую… — Через минуту Горыныч ответил: — Нашёл пять узлов. Три активны, два в спящем режиме. Вот координаты.

Гатский нанёс их на карту. Получилось пять точек: башня, колодец, камни, плюс пещера и дуб. Пять узлов реальности. Пять мест, где первые матрицы могут влиять на мир.

— Избушка, у нас есть что-нибудь, способное уничтожить узел с близкого расстояния?

— Заговорная табличка работает, но медленно. Нужно более мощное устройство. Я могу модифицировать одну из турелей, вложив в снаряд заряд антиматерии. Но это разовое действие — одна турель, один выстрел.

— Делай. Как быстро?

— Шесть часов.

— Давай. Пока сделаем одну. Цель — башня. Самый активный узел.

Гатский откинулся в кресле. Шесть часов до выстрела. За это время Леший может активировать узел полностью и тогда…

— Коммодор, — тихо сказал Андроид-двадцать девятый. — Я должен вам кое-что сказать. В башне, когда Леший держал меня, я получил не только повреждения. Я получил сигнал.

— Какой?

— Прямой. От моей первой матрицы. Без искажений. Она говорила со мной. Я понял, кто я был.

Гатский повернулся к андроиду. Тот смотрел прямо, без стеснения, но в его глазах метался огонь — не лампочки, а что-то похожее на эмоцию.

— Расскажи, — сказал Гатский.

— Я был хранителем северных врат. Моё имя — Береза. Я отвечал за переход между мирами через этот узел — башню. Я стоял здесь три тысячи лет, пока не пришла Империя. Меня скопировали, оригинал изгнали, а копию — меня нынешнего — заставили забыть.

— И что теперь? Ты хочешь вернуться к первой матрице?

— Нет. — Андроид-двадцать девятый покачал головой. — Я хочу выбрать сам. И мой выбор — остаться с вами. Но теперь я знаю больше. Я знаю слабые места узлов. Я знаю, как их уничтожить без антиматерии — достаточно заговорной таблички, если ввести её в основание узла на пять минут.

— Пять минут под огнём Лешего?

— Да. Это почти самоубийство. Но я пойду. Я должен исправить то, что было сломано. Даже если я не помнил — моё тело помнило этот узел. Оно стояло здесь три тысячи лет. Оно знает дорогу.

Гатский хотел запретить. Но посмотрел в глаза андроида и понял, что не имеет права. Это был не приказ. Это было решение свободного существа.

— Когда? — спросил он.

— Сейчас. Пока туман не разросся. Пока Леший не укрепился.

— Я пойду с тобой.

— Нет, коммодор. Вы человек. У вас нет регенерации. Чёрный туман убьёт вас за минуту. Я справлюсь один.

— Двадцать девятый…

— Простите, но это не обсуждается. — Андроид склонил голову — не в поклоне, а в жесте уважения. — Вы научили меня быть личностью. Теперь я хочу защитить то, что считаю своим. Землю. Вас. И даже этих людей, которые не знают, что мы существуем.

Он взял со стола заговорную табличку, проверил её заряд. Потом повернулся и вышел из рубки.

Гатский хотел остановить его, но не смог. Только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Избушка, — сказал он. — Передай Двенадцатому и Пятому: пусть следуют за Двадцать девятым на дистанции. Не вмешиваются, но прикрывают. Если он упадёт — вытаскивают любой ценой.

— Передано.

— Горыныч, целься в башню. Если Двадцать девятый не справится, стреляй без промедления. Плевать на маскировку.

— Понял, командир.

Гатский вышел на крыльцо. Вдалеке, на северо-западе, небо над лесом становилось тёмным — туман от узла поднимался всё выше. Андроид-двадцать девятый уже скрылся в чаще.

— Держись, мальчик, — прошептал Гатский. — Держись.

Через двадцать минут избушка передала доклад:

— Двадцать девятый достиг окраины вырубки. Леший заметил его. Начал движение.

Ещё через пять:

— Двадцать девятый вступил в зону чёрного тумана. Регенерация отключена. Броня разрушается. Он продолжает идти.

— Отставить! — крикнул Гатский. — Пусть возвращается!

— Он не отвечает на команды. Он отключил приёмник, коммодор. Он идёт на последней воле.

Гатский выбежал с крыльца, но избушка заблокировала дверь.

— Не пущу! — сказала она голосом, в котором впервые за триста лет прозвучала истерика. — Вы умрёте! Я не дам вам умереть!

— Пропусти! Это приказ!

— Самый глупый приказ за шестьсот лет! — Избушка всё же открыла дверь, но Гатский споткнулся о порог и упал, больно ударившись коленом. Вскочил, побежал.

Но не успел.

Из леса вышли Двенадцатый и Пятый. Они несли на руках Двадцать девятого. Его броня была покрыта чёрной паутиной трещин, левая рука отсутствовала, из плеча сыпались искры. Но в правой руке он сжимал заговорную табличку. Табличка светилась ярко-синим — разряженная почти до нуля.

— Он вставил её в основание узла, — сказал Андроид-пятый. — Узел схлопнулся. Леший исчез. Туман рассеялся. Он успел.

— Живой? — спросил Гатский, подбегая.

— Живой, — ответил Андроид-двенадцатый. — Но если бы мы забрали его на минуту позже, он бы рассыпался. Чёрная материя почти достигла ядра.

Гатский опустился на колени перед Двадцать девятым. Тот открыл глаза — стеклянные, с потускневшими огоньками.

— Коммодор, — прошептал он. — Я помню. Всё помню. И это не больно. Это… как знать, кто ты есть.

— Молчи, — сказал Гатский. — Отдыхай.

— Я не устал. Я… почти мёртв. Но я счастлив. Спасибо вам. За чай. За разговоры. За то, что называли семьёй.

Гатский сжал его руку — холодную, металлическую, с пробитыми пластинами.

— Ты не умрёшь, — сказал он. — Мы тебя починим. У нас есть запасные части.

— Но у меня не будет этой памяти. После перезагрузки я снова забуду, кто я. — Андроид улыбнулся — впервые за триста лет. Улыбка получилась кривой, механической, но такой настоящей. — Но вы мне напомните. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Гатский. — Обязательно напомню.

Они подняли андроида и понесли в избушку. Гатский шёл сзади, глядя на небо. Туман над башней рассеивался, открывая чистое голубое небо. Один узел уничтожен. Осталось четыре.

— Избушка, — позвал он. — Приготовь ремонтную капсулу. Двадцать девятому нужна новая рука и восстановление брони.

— Готово. И, коммодор… вы молодец. Что побежали за ним. Это было глупо, но… по-человечески.

Гатский ничего не ответил. Он зашёл в дом, сел в кресло и смотрел, как андроиды укладывают Двадцать девятого в капсулу. Капсула закрылась, зажужжала, замигала зелёным.

— Он выживет, — сказала избушка. — Но память о первой матрице сотрётся. Это побочный эффект лечения.

— Значит, я расскажу ему всё заново, — сказал Гатский. — Сяду рядом и расскажу. Каждый вечер. Пока не запомнит.

Он достал из кармана фотографию, посмотрел на рыжего курсанта.

— Видишь, — сказал он тихо. — У меня всё ещё есть семья. Пусть железная, пусть странная, пусть наполовину мёртвая. Но семья.

Он убрал фото, лёг на койку. Перед сном вызвал Горыныча.

— Лазеры пока не нужны. Узел уничтожен. Но остальные четыре — держи на прицеле. Если начнётся активация — стреляй без команды.

— Понял, командир. А Двадцать девятый…

— Двадцать девятый будет жить. Спи. Я тоже посплю.

Он закрыл глаза. Во сне ему приснилась башня, но не ржавая и косая, а новая, сверкающая, и на её вершине стоял андроид в чистой броне и смотрел на звёзды. Тот самый андроид, который когда-то был Березой. И он улыбался.