Комета времени
Глава 1
Комета вечности.
1. Странное собеседование.
«Эти важные люди на своих важных работах, всем своим видом показывающие, что нет на свете важнее того, чем они в данный момент занимаются; бегут выполнять поручение, от которого зависит судьба всего человечества, собираются на совещания, определяющие дальнейший ход истории, даже тоном своей речи они подчеркивают – я сейчас на «работе» – своей «важнейшей» и «нужнейшей», и ничто другое меня больше не беспокоит. Их лица похожи на лица маленьких карапузов ковыряющихся в песочнице - такие же сосредоточенные и серьезные, однако, едва ли они решают более глобальные задачи, создают что-то более значимое и необходимое. Неужели хоть у одного из них не получится понять, как смешно все это; может расслабиться хоть на секунду и быть просто самим собой - быть человеком»
Камила уже целый час смотрела на всю эту офисную суету, и если поначалу ее голову занимали только мысли о предстоящем собеседовании, то теперь из глубин сознания вырывались лишь философские манифесты, веселящие ее мировоззрение, пробуждающие живой интерес высмеивать каждую произошедшую рядом несуразную мелочь.
- Здравствуйте, Вы – Камила?- девушка в черной юбке карандаш, с нарисованными бровями и очками, скрывающими потухшие карие глаза, холодно улыбнулась и сделала странный знак, означавший в ее системе жестов пренебрежительное приветствие. – Проходите в кабинет, Вадим Сергеевич ожидает Вас!
Камила вырвалась из круговорота своих мыслей, будто откинула в сторону книгу в разгаре развязки сюжета, и вдруг, сильно озадачилась тем, что совсем забыла о своем собеседовании.
Девушка, не подождав ее и двух секунд, мимолетно упорхнула в свой небольшой кабинет, и теперь перед Камилой лежал яркий коридор и приоткрытая дверь с самой крупной и вычурной табличкой из всех дверей с ней соседствующих.
- Добрый день, присаживайтесь на стул, если Вас не затруднит!?- в углу шикарной комнаты в стиле «Hi-Hi-Tech» (назвать это кабинетом язык бы не повернулся) стоял мужчина в черном блестящем костюме, который отражал свет, каждой мельчайшей лампочки вставленной в белоснежный потолок космической комнаты. По блеску и яркости с интерьером и костюмом хозяина, могла лишь соперничать его лысина; идеальная голова, лишенная волос, скорее всего, только для того, чтобы подчеркивать великолепную форму черепа своего владельца. Описать внешность мужчины была бы непростая задача даже для более искушенного автора – дело в том, что его лицо – очень ровное и симпатичное с тонкими и правильными чертами лица не имело никаких индивидуальных особенностей. Поэтому единственное, что обратило внимание Камилы в этом человеке, были элегантные очки с позолоченной оправой (а скорее всего с золотой) и небрежная, развязанная манера общения.
- Да… добрый день. А куда я могу присесть?- Камила испугано оглядывала кабинет, и с ужасом обнаружила в самом его центре маленький одинокий стульчик.
- Альтернативы у Вас нет,- усмехнулся мужчина в золотых очках. Его лицо было веселым и игривым, но от каждого его слова стыла кровь в венах, и у Камилы появилась дрожь от малейшего содрогания его губ.
Наверно, неприятнее было только стать на колени перед хозяином кабинета, чем проходить собеседование на маленьком стуле, демонстративно отодвинутом как можно дальше от стола собеседника.
Вадим Сергеевич, видя ее неуверенные попытки занять это унизительное место, присел за свой огромный шикарный стол, напротив маленького «стула унижения», и начал чиркать большой серебряной зажигалкой, выдавливая из нее остатки драгоценного топлива.
- Настойчивость хорошая черта... Камила,- он бегло просматривал резюме девушки, сдвинув очки на кончик носа, - но не в нашей работе. У Вас совсем нет опыта, но Вы уже далеко не студентка, - посмотрел на нее холодными глазами, слегка искривив губы в улыбке.
Камила, удивленно в ответ прожгла его взглядом. Собеседование явно шло ни по одному из задуманных ею сценариев, и все чего ей сейчас хотелось - это закончить его как можно быстрее. Однако, она сделала над собой усилие, и попыталась отвечать своему потенциальному работодателю, не поддаваясь злости и панике.
- Мне нужна работа, а Вам надеюсь нужна не студентка, а добросовестный сотрудник, способный к быстрому обучению.
- Хм, да верно подмечено. Скажите, а чем Вы занимались до того как придти к нам. Где работали последние полгода?
- Я не работала, работает муж. А я просто веду свой блог в соцсетях…
- Вы блогер?!- снисходительно усмехнулся он,- и можно мне посмотреть… на Ваш блог?
- Я не могу Вам помешать, но может быть нам лучше вернуться к разговору о работе?- голос у Камилы начал выдавать ее нервозность и переживание.
- Так я этим и занимаюсь! Пытаюсь оценить Вас по Вашему творению! Скажите как и где искать?- Вадим Сергеевич достал из кармана небольших размеров планшет с уникальными подписанными инициалами и непонятной странной гравировкой по краям корпуса и с усердием принялся вводить замысловатый пароль.
Камила подчинилась и нехотя назвала ему адрес страницы. «Вот этот то совсем не похож на тех, что ходят снаружи кабинета,- подумала Камила. -Ему точно бояться нечего, потому что ему плевать на всех с высокой колокольни. Не стоило вообще заводить с ним разговор за мои предыдущие занятия.»
- О, вот как?! Какая неожиданность?!...- Вадим Сергеевич после минутного просмотра и постоянных едких комментариев, отложил планшет и громко расхохотался.- Ой простите!- он словно сделал вид, что вспомнил об авторе наблюдавшим за каждым его словом. – Я обязательно посмотрю его еще раз, обязательно!
- Может мы поговорим о работе?- испуг Камилы начинал перерастать в неконтролируемое раздражение.
- Да, о работе! А … Вы сказали Вы замужем?
- Да.
- Замечательно. Муж готов к тому, что Вы будете работать допоздна и с частыми командировками?- он посмотрел на нее с каким-то новым выражением и странным блеском в глазах.
- Я не знаю. Я с ним такое не обсуждала,- Камилу будто физически оттолкнули назад слова ее собеседника. В ту секунду ей показалось, будто Вадим Сергеевич начинает раздевать ее своим пристальным игривым взглядом.
- Вы очень интересная девушка – умная, красивая, порядочная!- последнее слово он нарочито произнес так, будто оно состояло из каждой фальшивой буквы.- Вам придется на новой работе много времени проводить среди мужчин, богатых и успешных. Может даже проводить вечера и ночи,- здесь он посмотрел на нее исподлобья, не оставив ни единого сомнения в содержании сказанного.
На мгновение Камиле показалось, что она видит какой-то несуразный фильм, в котором богатый ловелас пытается совратить юную неопытную особу, используя вперемешку чары обольщения со своим высоким финансовым положением. Она еще раз прокрутила в голове все услышанное, и только после того как удостоверилась, что все сказанное действительно имело место в реальном мире, собралась с силами и с залитыми краской щеками, подпрыгнула с ненавистного стула. С неописуемой ненавистью посмотрела на своего несостоявшегося работодателя, что было мочи швырнула в сторону стул и как пущенная из лука стрела Одиссея вылетела из кабинета.
Вадим Сергеевич удивленно посмотрел на поваленный стул, затем долго - около минуты смотрел на захлопнувшуюся за Камилой дверь, словно ожидая, что она вот-вот вернется. И в самом деле, через минуту дверь отворилась, но в кабинет вошла уже не Камила. Это был пожилой мужчина, наружности определяющей слова «статность» и «уважение» в исчерпывающем смысле. В его лице, постаревшем и истощенном, угадывались схожие черты с хозяином кабинета – те же красивые и ровные, но абсолютно не выразительные.
- Зря ты с так с ней!- с досадой проговорил пожилой мужчина. Он заметил лежавший у его ног стул, аккуратно поднял его и поставил рядом со столом.
- Я проводил собеседование, в ходе которого просто подверг ее небольшой проверке!- начал оправдываться Вадим Сергеевич.
- Вадим, я понимаю: ты всегда требовательный к сотрудникам и сотрудницам, но часто ты перегибаешь палку,- рассудительно продолжил пожилой мужчина. Его опыт и проницательность подсказывали ему, что репутация и успех кампании должны складываться совсем не из тех вещей, которые ему только что пришлось наблюдать в коридоре.
- Отец, я тебя уверяю, я даже начать собеседование не успел!... Да почему я вообще должен тут распинаться и что-то тебе доказывать - ты мне доверил почетное право нанимать ассистенток и испытуемых, поэтому давай не будем...
- Послушай, Вадим, не надо отыгрывать свои нереализованные амбиции на окружающих, будь наконец, профессионалом!- категорично отрезал пожилой мужчина, не желая продолжать бесцельную совестную перепалку. Он быстро открыл дверь и перед тем как уйти то ли с осуждением, то ли с разочарованием посмотрел на сына.
Надо сказать, что Вадим Сергеевич Диливагин с самого детства хотел нравиться своему родителю, но особенности характера, которые унаследовал он от своей матери очень сильно мешали отцовской любви, и сыграли с сознанием ребенка грустную шутку, превратив его в циничного и честолюбивого богатого наследника. Сергей Диливагин пробивался к вершинам долго и упорно, строил здание своей империи из маленьких кирпичей и если и прибегал к жесткости, то всегда для пользы компании, а не для того, чтобы потешить собственное самолюбие. В глубине души Диливагин старший верил, что сын еще станет на верный путь, но работать ему в этом направлении предстояло еще очень долго.
Камила уже была далеко от злополучного кабинета и единственное, что ее теперь интересовало - это возможность привести себя в порядок и поскорей вернуться домой к мужу. Она смотрела на себя с негодованием в ненавистное зеркало, противной ей блестящей уборной Государственной корпорации; о чем только она при этом не думала: злилась на себя или на своего несостоявшегося патрона или вообще на каждого человека в этом мире. Все было похоже на какую-то бесцеремонную игру с непонятными никому правилами. Этот человек с лысиной в золотых очках, казалось, он хотел унизить ее в абсолютном состоянии – как личность, как работника и как женщину. Он наслаждался ее слабостью, проводил пытку с одной лишь целью получить удовольствие от самого процесса.
Мысли бежали также стремительно, как и слезы по ее щекам, убивая веру в человечность и уничтожая следы оставшегося макияжа на ее лице, как вдруг у нее в сумочке зазвонил телефон, остановивший этот Ниагарский водопад. Камила промокнула мокрое от воды и слез лицо салфеткой и ответила на вызов:
- Привет!- радостно произнес на том конце приятный мужской голос.
- Привет,- старалась в такой же интонации отвечать Камила.
- Как все прошло?- голос на том конце начинал улавливать ее настроение.
- Ну, честно говоря не очень, собеседование как-то не задалось...
- У тебя все в порядке? Ты расстроена? Тебя обидели? Я сейчас приеду!- в голосе звенела уверенность, он как будто уже был на пол пути к ней.
- Нет, не надо, со мной все нормально - это просто маленькая неудача, не стоит обращать внимание,- успокаивала Камила своего собеседника.
- Малыш, ты точно в порядке?- продолжал взволновано голос.
- Точно, я скоро буду дома.
- Малыш, я хочу сказать: ты у меня чудо, возвращайся скорее, я буду тебя ждать.
- Хорошо,- ответила удрученно Камила. Этот короткий разговор дался ей невероятно тяжело. Нельзя было ему показать свою слабость, на это у Камилы были свои причины. Можно было провалить собеседование по глупости или получить несуразный отказ, но показать свое разочарование и признать провал с «посыпанием пеплом на голову» – нет – уж лучше «смерть».
По дороге домой ее не отпускали грустные мысли, как бы она не старалась переключиться и забыть произошедшее в космической комнате-кабинете Вадима Диливагина. Слезы больше не наворачивались на ее прекрасные глазки – она запретила им, по большей части просто делала усилие и проглатывала обиду внутри себя, нервно сжимая губы и задерживая дыхание. Утешало ее то, что она снова придет домой к любимому, которому так и не сможет рассказать обо всех своих сегодняшних унижениях. Ехать домой было около часа, и за это время Камила смогла выдавить из себя остатки печали и подходила к дому она уже совсем другим человеком – сильным и независимым.
И пока наша героиня все увереннее направлялась в «мир своего маленького счастья», позволю себе немного описать ее внешность, образ жизни и ее недавний род деятельности. Она была не высокого роста, самого идеального - натурального телосложения с легким намеком на полноту, весьма подходящую ей, и очаровательно подходящую ее добродушному рассудительному характеру; круглое открытое лицо с пухлыми губками, которые безупречно подчеркивали бархатные, всегда горящие румянцем щеки, являвшие миру во время улыбки крохотные ямочки. Серо-голубые глаза с аккуратным, но совсем не тонким носиком, венчали этот шедевр, не дававший покоя маленькому Даниэлю в школе и не оставлявший его равнодушным до сих пор. Можно сказать, что красота Камилы была скорее не внешняя, она была запечатана волшебным замком, и скрыта внутри; и чтобы добраться до нее, нужно было стать адептом тайного общества – отречься от общепринятых идеалов и просто следовать симпатии своего сердца; любить человека и его лицо не в статичном положении, а в динамике – в мимике, манере говорить, в радости и наслаждении каждой капелькой счастья подаренной существованием.
Все свое свободное время Камила проводила дома: поддерживала порядок, готовила мужу, убирала, стирала, вела свой блог в интернете "о радостях семейной жизни" (он именно так и назывался). Там она давала советы, как гармонизировать отношения со своим партнером и построить прочное семейное счастье. Блог отличался умеренностью, добротой и благожелательностью (может именно это и взбудоражило искушенную, испорченную натуру Вадима Сергеевича, и он возжелал в своем черном сердце наследить в чистом и прекрасном). У нее было много друзей и читательниц, но она совершенно не могла конвертировать все это в денежные знаки, она просто была рада тому, что могла помогать советом, попавшим в трудную семейную ситуацию, потерявшим гармонию, не слышавшим свою вторую половину и просто запутавшимся в своих отношениях молодым женам и девушкам.
История знакомства с Даниэлем (как Вы уже поняли ее мужем) началась еще со школьной скамьи. Мальчик начал без причины обижать малышку Камилу: придумывать про нее небылицы, оскорблять, одним словом вести себя так, как ведет себя ребенок, не осознающий прекрасного чувства и пытающийся то ли сломать, то ли сублимировать его в неоправданную агрессию. Все закончилось тем, что в школу пришел отец Камилы для серьезного разговора с хулиганом. Он отвел парнишку в сторонку и начал выяснять отношения. Не описывая подробно о чем они там говорили, можно лишь сделать вывод, что после этого Даниэль стал относиться к Камиле как настоящий маленький кавалер, чем в последствии и заслужил ее любовь, которая началась еще в школе, там она носила только платонический характер и продолжалась до сих пор, сумев перерасти в настоящее взрослое чувство, которое открывало ей неисчерпаемый источник счастья, но почему-то лишало ее многих возможностей. И теперь Камила четко осознала: ей пора сделать следующий шаг в жизни, она была не глупа, общительна и вполне хороша собой, и к тому же их экономическое положение оставляло желать лучшего. Вопреки воле супруга она начала просматривать вакансии, наиболее располагающие не столько размером заработной платы, сколько возможностью самореализовываться и быть нужной не только семье, но и обществу. Результата как вы понимаете - не было, зато было много недопонимания, пускающего гниющие корни в идеальные и до сего дня несокрушимые отношения.
Девушка зашла в квартиру. Маленькая прихожая, заставленная обувью и занавешенная куртками, пальто и пиджаками, висящими на крючках приделанными к стене около самой входной двери, одновременно и уютная и погруженная в неисправимый бардак , из которой так и хочется сделать следующий шаг либо в подъезд и на улицу, либо дальше в комнату из которой всегда доносился легкий аромат живых цветов и имбирного печенья. Он вышел к ней, держа в руках чашку чая. Камила улыбнулась, взяла чашку, отхлебнула немного и начала раздеваться.
- Я рад, что все так получилось,- сказал Даниэль,- что не делается, то к лучшему!- в его лице читалась только любовь и полное сострадание, и чем больше и неподдельнее выражалось сострадание, тем сильнее это разжигало огонь негодования в сердце Камилы.
- Да уж,- раздраженно фыркнула Камила.
- Не переживай, Малыш. Ты найдешь себе достойную работу и мы…
- Я хочу сейчас немного побыть одна!- она его перебила и сунула ему в руки назад почти полную чашку, расплескав на пол несколько капель.
- Как скажешь,- Даниэль посчитал, что надо срочно поменять выражение на своем лице.
- Ты рад тому, что все так получилось?!- Камила дерзко посмотрела в глаза мужу.- Рад? Ты, наверно, рад тому, что мы живем в небольшой студии и на те крохи, которые ты носишь со своей работы?!- взорвалась, наконец, Камила.
- Может успокоишься для начала? И мы поговорим?- они ссорились очень не часто, исключая последние пару месяцев; и Даниэль совсем еще не умел справляться с такими эмоциональными бурями своей жены.
- Даниэль, кто я?- Камила чувствовала его смущение, но все равно гнула свою линию, ее уже было не остановить.
- Ты - моя жена...
- Вот - это мой статус - "жена"! И все - больше я никто! У меня нет личности - в моей биографии можно написать всего одно слово, и поставить три даты – родилась, женилась и умерла!- Камила сделала знак рукой, будто невидимым карандашом записывала свои слова в воздухе.
- Почему? Ты же ведешь свой блог, помогаешь девчонкам, ты даешь реальные советы, они тебе благодарны. Ты начинаешь злиться на меня только потому, что у тебя что-то не получилось. Но делать виноватым меня во всем – это совсем не выход, как ты не понимаешь…
- Даниэль, мне тридцать два, у нас за душой ничего нет!- снова перебила она его.- Нет никакого будущего. Отпускать на работу ты меня не хочешь - говоришь: нам всего хватает, надо только жить по средствам. Детей заводить в этой нищете ты не готов. Не парадокс ли - замкнутый круг?!
- Я хочу, чтобы у тебя и ребенка было все необходимое!- начинал срываться на крик Даниэль.
- Так дай это необходимое или просто позволь мне проявить себя. Не будь эгоистом, не ищи отговорок, я давно не верю в это твою «ширму». Чего ты боишься: потерять любовь, потерять меня или наше счастье? Думаешь, что не сможешь любить меня самодостаточной – с работой с ребенком, со своим мнением, наконец?!
- Я не эгоист, я работаю и обеспечиваю нас, оберегаю тебя от этого мира. Ты же даже не знаешь, какие злые бывают люди, особенно на работе! Сколько унижения мне приходится терпеть, чтобы заработать на кусок хлеба, который ты ни во что не ставишь.
- Да ты себя послушай! Словно отец наставляет ребенка. Только на самом деле наоборот, все наоборот. Ты сильно меня недооцениваешь, думаешь: мой потенциал – это посты в социальных сетях – бабские разговоры о кружевах и пирожках к праздникам. Строишь из себя умника, непризнанного гения, а я вот считаю, что не глупее тебя. Представь – возомнила – да, не глупее своего мужа, который мое «главное время» меня все уговаривает подождать…
- Я твой потенциал никогда не принижал! Ты в порыве своей горячки сейчас мне много лишнего наговоришь, о чем потом будет нам обоим очень больно вспоминать.
- А вот такая я, имею право говорить, что вздумается - правду всю как есть. А тебе не только придется мне все простить (причем прямо сейчас - заранее, без моей просьбы), но и принять во внимание и поступать впредь вот именно так!
- Хорошо! Именно вот так я и сделаю… вернее уже сделал! Делай, что хочешь – реализовывай свой потенциал, но не в ущерб семье,- последнюю фразу Даниэль произнес медленно и хладнокровно. Камила словно в полной неожиданности смотрела на него с негодованием.- Больше не будем ссориться. Ты своего добилась, посмотрим, что выйдет!
- Поначалу будет сложно и непривычно, но я справлюсь,- пробормотала Камила, сокрушенная такой неожиданной капитуляцией.
- Я знаю – справишься,- посмотрел на нее с вызовом Даниэль.
- Эта жизнь хороша, но в ней нет смысла, неужели сложно понять?!- после сказанного Камила, не оставив Даниэлю возможность ответить и быстро зашла в ванную. В тот день она больше с ним не разговаривала. Много недосказанного так и осталось лежать твердым осадком у нее в душе, еще несколько дней отравляющим ее мысли и настроение, хотя перемены в жизни не заставили себя долго ждать - утром ей позвонили и сказали, что она может завтра же выходить на работу. Хотела ли она отказаться? Может быть, но зачем тогда было все это затевать, и «уйти я смогу всегда»- говорила себе Камила, позже договариваясь со своей совестью. Так началась ее карьера – быстрая и мимолетная, драматичная и фантастическая, но – всему свое время.
2. Больше чем деньги.
Президент и идейный вдохновитель корпорации "Государственный Интеллектуальный Ресурс", представленный мной ранее как седовласый мужчина преклонных лет, отчитавший своего сына за бестактное обращение с Камилой, начинал выступление перед собранием акционеров своей корпорации. Он стоял, облокотившись обеими руками на стул около края огромного деревянного стола, натертого, словно отполированный кусок янтаря, его поза выражала уверенность и безоговорочное превосходство и в то же время демонстрировала усталость от всего пройденного им пути к своему «финансовому величию». В комнате было светло как днем, несмотря на стоявшую за окном темноту, сжимавшую стены высокой серебристой башни, отражающей блики бегущих бело-красных нитей лежавших у ее подножия бесконечных автомагистралей. Сегодня его глаза горели ярким живым огнем, как тогда - в те лихие годы на заре его сумасшедшей карьеры, с той лишь разницей, что озаряла их теперь не жажда бесконечной выгоды, а свет мудрости и бескорыстия, интерес и наполняющая причастность и увлеченность чем-то великим и незабываемым.
С обеих сторон ему внимали множество пар глаз, жадно впитывающих каждое его слово и телодвижение. Они смотрели на него как на некий источник, питая к нему самую искреннюю симпатию и благоговейное уважение.
- Добрый вечер, мои дорогие! Для тех, кто не знает человека, распоряжающегося Вашими деньгами - Диливагин Сергей Владимирович,- он на пол шага отступил от стула покрутил перед собой указательным пальцем и слегка приклонил голову, кое кто в кабинете не громко рассмеялся. -Как Вы все знаете мы запускаем новый - беспрецедентный проект …– «комета вечности», но начать я хочу издалека,- тут он выпрямился во весь рост и начал расхаживать из стороны в сторону, не на секунду не отводя глаз от аудитории.
- Один мой хороший друг, всегда говорил мне: Сергей ведь у тебя же есть все и даже немного больше (снова послышался осторожный смех). Беда нашего существования заключается в том, что такие как ты, взобравшись на вершину сидят на ней не слезая, занятые лишь тем, что почивают на лаврах и плывут по течению, хотя возможно могли бы послужить чему-то по-настоящему великому, вписать свое имя в тысячелетия. Ведь нам нужно совсем немного – вспомнить себя в начале пути, вспомнить тот идеализм и стремление к достижению недостижимого. Что наши с Вами деньги, для чего они нам через пятьдесят лет, а некоторым и намного раньше. Они есть и их нет, мы есть и нас нет, но…- тут он остановился и начал внимательно смотреть в лица своих слушателей, - у меня есть средство, как сделать нас с Вами по-настоящему великими и бессмертными в памяти всех грядущих поколений. То, что мы сможем на этом заработать еще в пять раз больше, это второстепенно… Да Вы не ослышались – я Сергей Деливагин, говорю Вам, что деньги здесь второстепенны. Должно ли это Вас убедить? Убедить присоединится ко мне и стать со мной в ряд бессмертной памяти поколений!- он говорил вдохновенно и восторженно, заражая всех окружающих своим неугасимым огнем.- Мы господа, вместе воплотим невероятное чудо - «машину времени» или точнее сказать «комету».
Тут он словно в каком-то управляемом безумие, сверкнул глазами и с силой толкнул свое кресло, которое укатилось далеко ему за спину.
- Четверо пассажиров зайдут в комету через несколько недель, а выйдут из неё через сто пятьдесят лет, ни постарев и ни не изменившись, вплоть до каждой черточки и носогубной складки,- он говорил быстро, но очень четко, зачеканивая каждое слово в разум своих слушателей.- Это будет шоу, длинной в полтора века, это сверхприбыль и это что нас с Вами сделает больше чем просто затерявшимися во времени группкой миллионеров и миллиардеров, которых нет так уж и мало пожило уже на нашем свете. Я готов отгадать все ваши вопросы, господа, и у меня есть ответ на каждый из них!
- Сергей Владимирович, такое ощущение не покидает меня, что у Вас уже все решено... Как можно за несколько недель воплотить такое предприятие?- спросил ближайший из сидящих акционеров – мужчина средних лет с короткой угловатой бородкой с недоверчивым, сухим и противоречивым лицом - второй держатель пакета акций корпорации.
- Все верно, и Ваша проницательность меня не удивляет!- Диливагин старший, самодовольно улыбнулся и вставил руки в карманы.- Дело то очень простое и не нужно думать, что я уж такой самоуверенный и расчетливый. Я, господа акционеры, верю, знаю и непоколебимо стою за все то, о чем Вам сейчас говорил; все материалы, проекты, персонал и разработки уже готовы и профинансированы корпорацией, однако, как Вы поняли – проект долгосрочный и как следствие дорогостоящий – очень дорогостоящий. Но если уж старый прожженный скупердяй как я поставил все свои деньги и репутацию на это дело, то тут есть над чем подумать, да может и, наоборот, думать тут нечего, господа!
- А каковы наши риски и гарантии, Вы ведь ставите не только свое, но и наше? – спросил акционер сидящий приблизительно посередине стола, и тут же добавил,- Наверно, ждете, что к делу подключатся крупные игроки-инвесторы? И, несомненно, тут уместен вопрос прибыли… всем я думаю интересно знать (большинство сидящих начали деловито кивать головами).
- Риски… всегда существуют. И сказать Вам, что их нет – значит просто соврать… Но,- выступающий достал руки из кармана и выставив перед собой указательный и средний палец правой руки (словно пастор благословлял свой приход после проповеди),- наши риски невелики, а про настоящую награду я Вам уже рассказал, хотя вижу Вам интересна только материальная часть… По расчетам наших экономистов и аналитиков мы удвоимся уже через два года. Теле трансляции, медиа освещение, инвестиции, продажа научных разработок – через пять лет мы станем богаче в десять раз. Ну и наконец, через сто пятьдесят лет наши правнуки будут самыми богатыми и могущественными людьми мира! Поверьте старому скопидому – дело того стоит!
- Сергей, скажи мне, зачем все эти убеждения?- обратился к президенту акционер с правой стороны, первый держатель пакета акций - широколицый человек с шершавым лицом с огромным повисшем на уровне верхней губы носом и вмерзшими серыми тусклыми глазами- Ты ведь уже все решил, все подготовил. Ты нас не подводил раньше и, надеюсь, не подведешь и теперь! Призываю, не тратить время на пустую болтовню, а заняться делом и поискать нам хороший капитал!- мужчина грузно повернулся, обращаясь к аудитории, в которой теперь царило полнейшее согласие и единение.
«Как же все таки интересно, - думал Сергей Владимирович Диливагин, - мы совершаем такое чудо естествознания и ни один из них не удосужился даже поверхностно поинтересоваться, в чем заключается его смысл! А люди, которые зайдут туда… им просто наплевать на них также как и на то, что о них подумают их дети и внуки. Никакой науки и гуманизма! «Выгода», «сроки», «риски»! Но пускай ими движут другие цели, на их целях я и приеду к своей. Их цинизмом и алчностью воплощу мечту, а там пускай потомки судят, пускай вешают мемориальные доски и называют улицы в честь своих героев».
Для тех кто не заинтересован в получение прибыли с «кометы вечности» позволю себе немного рассказать о сути проекта и о состоянии испытуемых путешественников во времени:
В двух словах сложный научный эксперимент можно было бы описать именно так– четыре человека сядут в небольшой сверх современный бокс и будут перемещаться в нем по подготовленной траектории, длинной чуть больше размеров Большого Адронного коллайдера со скоростью близкой к скорости света. Так как скорость света – это известный нам абсолют и двигаться быстрее во вселенной невозможно, то все процессы внутри кометы будут естественным образом сильно замедляться. Время в комете будет течь настолько медленно, что сто пятьдесят лет покажутся ее обитателям одной неделей и они спустя все эти годы постареют всего лишь на одну только неделю. Цель эксперимента – получить человека, готового к межзвездным экспедициям на сверх световых скоростях, сохраняя его в целости и сохранности. Надо также заметить, что состояние подопытных будет находиться под полным контролем, и все системы их жизнеобеспечения будут поддерживаться целой армией ученых, врачей и инженеров - верных слуг корпорации. Диливагин старший действительно еще никогда не подводил своих друзей-акционеров, поэтому за материальную и техническую часть проекта действительно можно было не переживать; но вот люди – это материал сложный и невозможно рассчитать все его особенности и переменные, всегда найдется какой-нибудь «сюрприз», который перепутает все карты, и пожалуй только это и вызывало беспокойство руководителя проекта, отдавшего важнейшую задачу для решения своему честолюбивому сыну Вадиму.
3. Время жить1.
Даниель уже начинал привыкать к тому, что приходя вечером с работы, находил только кастрюли с холодным супом и, заботливо упакованное Камилой картофельное пюре или другие мало приятные ему гарниры, в специальных пластиковых контейнерах. Не было долгожданных встреч и горячих поцелуев от хозяйки дома- Камилы, хлопочущей на кухне в ожидании своего любимого мужа, не было также долгих бесед и глубокого проникновенного взгляда, но не было также и ссор, ненавидимых Даниэлем, глубоко засевших в его сердце резкими выражениями, которыми они часто пользовались по отношению друг к другу.
Вообще он был из тех людей, кто никогда не показывал свою ранимую душу, очень редко проявлял свои эмоции даже с самыми близкими людьми. Проявление эмоций – означало, что ситуация действительно имеет для него катастрофические масштабы и осмыслить, принять и справиться с ней у него в одиночку не получается, но повторюсь все это носило редкий, если не сказать единичный характер. Вообще, что касается его характера, то его без преувеличения можно было назвать идеальным для всех самых необходимых сфер существования человека – отношения в браке ли, на работе, в дружеской компании - добрый, но не слабый, умеющий слушать, но умеющий и вовремя сказать, открытый, но не навязчивый. Даниэль никогда не слыл острословом (чем сам себя часто попрекал) во всяком случае в те самые его годы жизни с Камилой. Как он сам думал причиной тому было то, что нужные слова часто приходили ему на ум уже после их надобности и декламировать их было некому и совсем не к месту. Тут он мог только развести руками и учиться справляться с накатывающим на него чувством сожаления и обиды за упущенный момент. Достоинств у Даниэля было несомненно больше, чем недостатков, однако, кто таков истинный человек - там где ему комфортно и приятно или там где он потерял все, что ценил больше самой жизни? Пускай герой даст ответ самому себе, а мы, наконец, вернемся туда где его оставили.
В тот вечер Даниэль переворошил весь холодильник, но так и не нашел своего «долгожданного» кушанья. По обыкновению Камила, будучи на работе никогда никому не отвечала – даже он не был исключением. Даниэль собрал на кухне остатки недоеденных блюд недельной и двухнедельной давности и со сдавленной, голодной грустью принялся выкладывать их на тарелку. В данный момент у него в душе было два полярных друг другу состояния: с одной стороны - он испытывал раздражение, ревность, досаду, горечь мнимой потери своей любви, с другой стороны – позиция жертвы, обреченной и давно угадавшей свое положение, мучимой и отступившейся от своих интересов ради своей любимой, придавала ему уверенности в каждом своем движении, в каждой мысли своей. Этот душевный диалог, который сводился всего к двум аргументам, до трясущихся пальцев доводивший Даниэля, наконец, замолчал и он увидел на центре стола записку, которую мог не заметить только слепец, видимо слепец, ослепленный своей ревностью и уязвленостью:
"Сегодня ужинаем не дома, будь готов с иголочки, к семи часам буду!" и три миленьких сердечка, после букв P.S.
Именно так он и поступил – «оделся с иголочки», несмотря на то, что оставался еще целый час, видимо рассчитывая на то, что Камила сможет освободиться пораньше (чего никак не могло произойти). Чтобы себя отвлечь от безудержного урагана диалогов и монологов своих мыслей, он достал ноутбук, и принялся неистово вбивать в него нечто, чего пока еще сам не мог понять.
Даниель зарабатывал на жизнь написанием текстов для нескольких программ одного из местных развлекательных телеканалов. В юношестве он мечтал стать писателем, однако со временем понял, что написание больших романов его сильно утомляет, а небольшие рассказы и эссе, которые он пытался предлагать в различные издательства, мало кого интересовали. На работе, он не был в числе лучших авторов, его больше привлекали на второстепенные проекты с низкой оплатой и узкой тематикой. Первое время он сильно старался выделиться и понравиться начальству, действительно писал очень талантливые, необычные тексты, однако, шеф редактор быстро дал ему понять, что не хочет видеть его в числе главных авторов канала, а скорее сделает ставку на своих опытных сотрудников, ко всему прочему состоявших с ним в близком родстве или сексуальных отношениях. Все творческое многообразие мышления Даниэля, разбившись о стену семейных уз и непонимания, начало ограничиваться рамками задания начальства, работа более не приносила радости, но приносила какой-никакой заработок, а так как больше он ничего и не умел делать, то пришлось принимать такой компромисс.
Даниэль ожидал Камилу сидя на диване. Он был одет в белую рубашку, которую сумел разыскать и даже отгладить. Гладко выбритый и причесанный, он попивал черный чай, заедая каждый его глоток несколькими кусочками рафинированного сахара. Как только Камила зашла в прихожую, он аккуратно отставил чай на тумбочку и медленно приподнялся.
- Добрый вечер, сеньор Даниэль,- проговорила с необычным таинственным акцентом Камила, разглядывая мужа в новом облачении.
- Привет, как на работе?- ответил Даниэль, поправляя рубашку и стряхивая с нее просыпавшийся сахар.
- На работе все великолепно, но дома - все намного интереснее!- подошла она к нему легкой, заигрывающей походкой, на носочках предварительно скинув, надоевшую за весь день неудобную обувь.
- О, подожди, я тут заново научился гладить рубашки, а ты сейчас все помнешь!- Даниэль уловил настрой Камилы, и решил сыграть с ней в ее игру.
- Ты такой сексуальный, когда ворчишь и когда в рубашке. Мы будем делать все очень осторожно и ничего не помнем,- с этими словами Камила слегка толкнула его на диван.
Он молча поддался ее толчку и осторожно присел. Камила сняла блузку и лифчик. Страстно целуясь они беззаветно растворились друг в друге, не замечая ни времени, ни измятых вещей. Это было как когда-то давно, когда каждая их встреча была ожиданием, предвкушением, и впечатлением, которое никогда нельзя было переоценить и предугадать.
Через час они уже сидели в ресторанчике недалеко от их маленькой квартирки и держались за руку через стол, ожидая своего заказа. Мыслей у них совсем не осталось, что было само по себе необычно для последних нескольких недель, остались только чувства и разговор, слова для которого не нужно было придумывать:
- Ты меня, пригласила в ресторан, серьезно?!- улыбался Даниэль.
- Ну, я же тобой так бесцеремонно воспользовалась, нужно как-то тебе угодить, чтобы не чувствовал себя обделенным…
- Да… надеюсь, оно того стоило?- усмехнулся Даниэль.
- Естественно,- зажмурилась от удовольствия Камила. Ей так не хватало его голоса, его взгляда; она была так счастлива, упивалась каждой минуткой прикосновения его руки и каждым его словом.
-Все таки: как там на работе?- после некоторой паузы продолжил Даниэль.
-Сегодня дали первую зарплату, представляешь, там действительно платят каждую неделю, а я и не поверила…
- Так вот оно в чем дело, я очень рад…- немного неуверенно проговорил Даниэль. – Я правда рад,- решил он быть более убедительным,- если ты счастлива и улыбаешься как сейчас, значит все хорошо…
- Ну, да. Поправим наше финансовое положение,- уловила смену настроения Камила.- А как у тебя дела? На работе что нового?- она немножечко крепче сжала его руку.
- Ничего, ты же знаешь там как в темном чулане - все постоянно и неинтересно,- тихо ответил Даниэль,- хочу написать… что-то… Думаю стоит ли?
- Книгу?! Не сомневайся, я всегда тебе говорила...
- Ты же знаешь как на меня действует "глобальная проза", да еще работа...
- У тебя есть мечта и средство для ее достижения!- Камила смотрела на него с воодушевлением, пыталась зажечь его своей верой.
- Средство? Я уже понял: «средство» ничего тебе не обещает и никому это не нужно кроме меня, да и есть ли «средство»,- Даниэль нервно прихлебывал из своего бокала.
- Конечно есть и нужно, мне нужно и всем нужно!- Камила даже слегка привстала. - Расскажи о чем книга?
- Нет, даже не проси!- он отвернулся, пытаясь скрыть смущение.- Я ее буду писать долго и нудно, ты устанешь ждать, но когда закончу, ты прочтешь первая, обещаю.
- Ладно, поверю тебе на слово, мой сладкий. Я просто не сомневаюсь, что ты будущий великий писатель и скоро мы будем, заняты только тем, что станем вдохновлять тебя на новые литературные подвиги! Они просидели там еще около часа, наслаждаясь роскошным ужином и напитками, болтая то о книге, то о работе, то еще о какой невинной ерунде; когда, наконец, им сказали что ресторанчик закрывается, они расплатились и не спеша вышли на улицу.
Незабываемый вечер подходил к концу, они шли домой, держась за руки как тогда на их первом свидании. Вокруг гудели машины, сверкали огнями бары и магазины, все это было где-то в другом месте, в этом мире была только она и он, и мгновение, которое застыло в памяти у них обоих навсегда, мгновение повториться которому было не суждено.
4. Воспоминания о «Будущем».
Человеку может надоесть все на свете - абсолютно, любые материальные блага и ценности, а вот такие вещи как любовь, вера и воспоминания никогда не надоедают,- пожилой (скажем так из вежливости) мужчина начинал свой рассказ. Далекое детство, улетевшее в незапамятные времена, история, которая никому не известна и примет свою форму только такой, какой опишет ее предвзятый, неискушенный автор:
Когда мне было десять лет мы переехали в тот самый городок. Небольшой дом, в котором прекрасно уживалась вся наша семья, а именно: отец, мама, мой старший брат и я. (Старик часто запинался, кашлял, и забывал на чем остановился в предыдущем предложении, возьму на себя ответственность избавить читателя от всех тех особенностей изложения). Район был лучше не придумаешь- тихо, спокойно - никакого криминала, если не считать моего брата, умевшего "разукрасить" своими безумными поступками даже самое серое и скучное место. В жаркие летние дни мы бегали с друзьями по дворам, гоняли соседских котов и играли в футбол везде, где только можно было играть. Чем меньше подходило место для футбола, тем больше нам нравилось играть. Редко когда нас наказывали за наши мелкие пакости, даже сейчас как-то неудобно вспоминать за те глупости, что я творил с моими «друзьями-товарищами».
Все наши соседи были словно ангелы, никогда не встречал таких людей, будто подобрали в этом месте самых заурядных и благожелательных граждан. Каждый считал своим долгом пригласить нас к себе на барбекю или угостить своим фирменным пирогом. Именно тогда пироги для меня навсегда обесценились…хе,хе... Думаю может ли быть у человека детство счастливее моего – наверное, нет… Ну так можно долго вспоминать и умиляться, но мы же тут не об этом ведем наш разговор.
Единственный персонаж, который вызывал хоть какой-то интерес и разбавлял этот скучный взрослый мир - был сумасшедший старик, живущий в небольшом панельном доме в нескольких кварталах от нас. Странно было то, что дом был многоквартирный (единственный многоквартирный дом в нашем районе), но жил в нем один старик, причем в одной квартире; остальные просто пустовали – жильцы давно переехали и сам дом готовились снести, готовились уже много-много лет и не сносили; скорее всего из-за его последнего обитателя. Все знали его как мистер Фрэнкс, и все знали - он был не в себе, хотя он весьма приветливо со всеми здоровался и иногда очень участливо расспрашивал нас о какой-либо мелочи, качал головой и вникал в каждое слово не теряя смысла. Подумать о таком гражданине при первом слове что-либо плохое, ну никак не приходило на ум, однако, недолюбливали его все эти прекрасные, добрые люди, живущие вокруг нас и скоро я начал понимать, с чем это может быть связано.
Знаешь, я не редко совершал в жизни поступки за которые мне было стыдно, большинство из них в детстве и ранней молодости, если подумать тут есть какой-то смысл и это должно меня немножко оправдать в твоих глазах, перед тем, что я тебе сейчас расскажу. Хотя именно благодаря этому поступку я и познакомился с невероятным человеком и на меня, знаешь, действует даже сегодня это наше первое с ним знакомство. Люди, жившие вокруг Фрэнкса как я уже сказал смотрели на него с отвращением и страхом, даже не подозревая того, что именно он был причиной их безмятежного счастья и обыденной гармонии.
В тот самый день я ни за что не собирался идти в школу. Я встретил своих друзей и спросил, чем интересным они хотели бы заняться до вечера. Не помню: долго ли мы решались и кто в итоге предложил ту самую безумную идею, помню, что в детстве все как будто не в серьез – если ты думаешь: «я играю в игру – значит и все остальные должны думать, что они тоже играют в твою игру». Мы решили, что заберемся в тот самый многоквартирный дом, не в квартиру Фрэнкса, конечно, а в те что по соседству – начнем их обживать, и в одной из них, в итоге, будет штаб нашей новой «малолетней банды». К тому же интересно было вообще найти там какое-нибудь оставленное имущество или тайник, да… я помню: как меня тогда поразила эта мысль о тайнике. Как все же чувствуешь в детстве, словно ты без кожи – обиды и неудачи ранят так сильно, но и другие ощущения – положительные, приятные - эйфория… просто волна чувств. Наверно, одна из важнейших на мой взгляд причин: почему в раннем возрасте нельзя пробовать наркотики, алкоголь, секс и подобное – человеку нечем будет более себя мотивировать, ничто уже не доставит ему такого удовольствия как тогда, когда жизнь и так сама по себе намного прекраснее ее взрослого состояния.
Ну да я снова не туда и не о том… Мы твердо решили не покидать дом без добычи, однако, те кто переезжал из дома совсем не хотели оставлять там свое имущество и тайники - как нам того хотелось; и дело вполне предсказуемо кончилось тем, что не найдя ничего интересного в опустевших квартирах, мы решили осмотреть квартиру старика. Дома его не было, поэтому затея, казалась весьма заманчивой, да к тому же рассказать всем, что мы смогли пробраться в логово психованного деда, который держал в страхе весь район, было настоящей сенсацией.
Подойдя к его двери мы несколько раз переглянулись с моим напарником. О, я совсем забыл сказать, что нас было то всего двое, то есть в начале всей истории нас было четверо, зайти в дом решились трое, а пробраться к Френксу отважился только я и мой приятель Томми, тот еще «крендель», но верный и готовый пойти со мной на любую авантюру. Страшно было так, что описать сейчас не могу, а идти надо было, иначе позор и всеобще посмеяние (как я тогда думал). Посмотрев на ручку двери мне тут же бросилось в глаза, что она была в странных темно-красных пятнах, и я тут же вспомнил ту самую историю: о том, что люди жившие в этом доме раньше совсем никуда не переезжали, да и не видел никто их переезда, а всех их по одиночке или семьями заманивал к себе в гости приветливый старичок, и там уже рубил их на куски как говядину на фермерском рынке. В душе я молился, чтобы злополучная квартира была заперта, но только притронувшись к «окровавленной» ручке, дверь пронзительно заскрипела на своих ржавых коричневых петлях и медленно приоткрыла нам обитель старика Фрэнкса. Прихожая серая и несуразная с подтеками на обоях в длинную толстую полоску, соломенный коврик для ног и маленькая тумбочка. Там мы решили долго не задерживаться и поскорей пройти в комнату, я сказал поскорей, потому что мне очень хотелось выбраться оттуда, не встретившись там с безумным стариком, и я невероятно боялся найти в каком-нибудь углу скелет или еще чего похуже. Первое, что привлекло наше внимание в комнате - был большой дубовый шкаф с тяжелыми дверцами и широким металлическим замком в котором, на наше счастье или несчастье торчал маленький изогнутый ключик. Мое воображение уже нарисовало, то что могло лежать в этом шкафу и открывать его мне совсем не хотелось, но Томми, ох этот Томми, я даже не успел остановить его руку. Я зажмурился и когда понял, что содержимое шкафа не заставило Томми кричать от ужаса, решил медленно открыть глаза. Одежда – там была только лишь одежда старика Фрэнкса и никаких расчлененных трупов и инструментов с окровавленными лезвиями. Мы принялись перебирать его вещи – ужас и страх неожиданно быстро сменились на азарт и удивление. В начале мы просто рассматривали его вещи, а через минуту мы уже во всю примеряли очки и кепки, фотографируя себя на телефон в смешных, нелепых образах, казавшихся нам пародией на глупого старого, смешного психопата. Наверное, нам не хотелось оставлять шкаф и идти дальше, нас вполне устраивала наша находка и все нараставшее в нас веселье. Все бы может так и закончилось – невинной пародией и кривлянием, но вдруг Томми пришла в голову настоящая дичь: мой подельник предложил найти ножницы и немного "модифицировать" старомодный гардероб Фрэнкса. Вот делаешь в детстве за компанию подобную низость, а потом винишь себя за это всю жизнь и каешься - вот тут именно об этом - страшно подумать, сколько рукавов и штанин мы отрезали, когда старик внезапно оказался у нас за спиной.
- Вы что тут делаете?!- заорал он, войдя в комнату. Я остолбенел от ужаса и тут же уловил, что мой напарник, воспользовавшись всеобщим замешательством прошмыгнул в узкое пространство между Фрэнксом и дверным проемом и со скоростью близкой к скорости света слетел по лестнице во двор. В руках у меня были ножницы, позади гора изуродованной одежды старика, бегать я так не умел, да и в тот момент я просто не мог пошевелиться, словно меня запечатлели в бронзовой статуе. Я даже сейчас вспоминаю это мгновение и сердце начинает колотиться быстрее. Он смотрел на меня со злостью или недоумением, я уже и разобрать в точности не мог, взгляд у него был такой тяжелый, будто прокалывал меня насквозь; в ту самую секунду я понял, что мой непотопляемый «авторитет» дал течь - в буквальном и переносном смысле слова.
Не помню как все произошло или мне не хочется все это вспоминать, просто продолжу с того места где сидел на кухне у Фрэнкса, обмотанный каким-то непонятным полотенцем и пил горячий чай, постоянно распаковывая и поглощая конфеты из хрустальной вазочки, доверху наполненной аккурат перед моим чаепитием. Старик сидел напротив и старался не смущать меня своим угрюмым глубоким взглядом.
- Мне очень жаль Вашей одежды, я обещаю починить ее, - промямлил я, глядя в опустевшую чашку.
- Не надо, я сам смогу ее починить. Не волнуйся, - успокоил меня Фрэнкс,- подлить еще?
Я слегка кивнул ему в ответ.
- Вы меня в полицию?- продолжил мямлить я, все прихлебывая и прихлебывая. Чай казался мне тогда таким вкусным - может потому, что я думал: это мой последний чай на свободе, дальше чай придется уже пить в тюрьме, а кто знает какой там чай, уж совсем пойди не такой.
- Зачем, ты же ничего не украл,- Фрэнкс будто говорил: своё наказание ты уже понес и урок усвоил. - Никакой полиции. Я ничего никому не скажу о том, что было здесь. Твоя одежда скоро высохнет и ты свободен.
- Спасибо,- ответил я, напустив на себя удрученный вид.
Он ушел в комнату и начал рыться в испорченных вещах, видимо пытался разобраться, что с чем нужно сшивать. Я осторожно, подмотав посильнее полотенце, прошел за ним. Пока он капался в шкафу, я успел хорошенечко оглядеть комнату. Старые выцветшие обои, казалось были поклеены тысячу лет назад, угрюмо оттеняли бурую неказистую мебель, всю обшарпанную и потертую даже в тех местах, где до нее никто никогда не мог прикоснуться. В дальнем углу комнаты стояли два кресла около небольшого журнального столика, на котором красовался изящный графин, с пожелтевшими изнутри гранями, словно его чистили последний раз в тот же день, когда были поклеены древние обои. Немного правее стояла небольшая тумбочка или, что-то отдаленно напоминающее сундук, на котором тяжело болел и никак не хотел умирать единственный друг старика - давно позабытой марки, старый, маленький телевизор с мутным, розоватым экраном. На полу лежал тонкий выцветший половичок, грустно отражавший тень от большой люстры, украшавшей, потрескавшийся, пожелтевший потолок, пропитанный старостью и печалью всего этого мрачного безнадежного жилища. Справа от шкафа, в котором, уже несколько минут обитал Фрэнкс, находилась изюминка всей комнаты - широкий комод, с резной фурнитурой и изящными капителями. Однако, особенно привлекало внимание, то что находилось на комоде: подсвечник с оплавленными свечами и множество рамок с фотографиями, на которых жили прекрасные молодые люди с лицами, наполненными любовью, и счастьем, светившим как солнце застывшим кадром, давно прожитой жизни. Не было сомнения - на фотографии был молодой Фрэнкс. Фотоснимки были сделаны с небольшой разницей во времени, на всех фотографиях красовался темноволосый парень с тонкими чертами лица, аккуратной еле заметной бородкой, идеально подходившей к его прическе, которая была "посвящена" каждому фотоснимку. Фрэнкс был большой модник: на одной из фотографий он утопал в густых черных волосах, на другой щеголял романтичной челкой и изящным ровным, как лезвие кинжала пробором, на третьей волосы были скромно, но очень искусно подобраны назад, полностью оголяя его гладкий, широкий лоб. Не смотря на разнообразие образов главных героев, застывших навсегда в вечности своего счастья, объединяло все снимки ощущение непринужденности и не постановочности, столь редкое для данного вида искусства и заставлявшее меня долгое время не отводить взгляд от прекрасных лиц молодого Фрэнкса и его чудной, блистательной спутницы.
-Это Ваша жена?- спросил я, заметив, как Фрэнкс вопросительно за мной наблюдает.
- Да,- ответил он, то ли с гордостью, то ли с разочарованием.
- Давно она умерла?- зачем-то спросил я. Дети часто задают самые неудобные и не тактичные вопросы, на которые редко хочется отвечать, но которые просто необходимо услышать, потому что сам себе ты их никогда не задашь.
- Она не умерла… она жива,- после долгой паузы медленно ответил Фрэнкс.
- А где она?- продолжал я, не замечая желание старика не говорить на данную тему.
- Долгая история…
- Расскажите. Она от Вас ушла? У меня тоже есть подруга, но жениться я пока не хочу - я начал рассказывать старику историю о своей недавней любви.
- Нет,- он улыбнулся тому, как я пытался поставить себя сейчас, хотя еще полчаса назад был безнадежно унижен и обескуражен своим «мокрым происшествием».
- Так где же она и почему она не с Вами?
- Ошибаешься, она со мной и у нас скоро встреча, - проговорил Фрэнкс, отводя взгляд на комод с фотографиями.- Твоя одежда, наверно, высохла…
У меня от этих слов и его уверенной интонации, снова ком подошел к горлу. Я подумал, что лучше бы мне уже убраться из злополучной квартиры, пока в действительности чего дурного не приключилось:
- Да, я пожалуй пойду… Меня мама ждет и папа, они знают куда я пошел!- прибавил я для убедительности и безопасности. Видно, мое вранье не произвело на него никакого впечатления.
- Отлично, передавай им большой привет!- Фрэнкс удалился в ванную и через минуту принес мою одежду.
Поблагодарив, его еще несколько раз я выскочил из странного дома и со всех ног побежал домой. "Старик и правда был не в себе!",- думал я подбегая к дому, молясь в душе о том, чтобы никто не стал учинять мне лишних расспросов о моем неожиданном путешествии в заброшенный дом старины Фрэнкса.
5. Нежданное преступление.
Но, оторвемся на некоторое время от воспоминаний былых времен… И пока старик Фрэнкс и таинственный автор повествования его последних дней немного переведут дух, позволю себе по рассуждать и перейти, наконец, к сути своего произведения.
Если слегка углубиться в банальное рассуждение о добре и зле внутри нас, то может показаться именно так: в каждом из нас спит великий благодетель, способный своим жертвенным светом осветить лик всему человечеству, спасти миллионы и миллиарды, сделать рай на земле – горы сдвинуть с мест и реки обратить вспять. Что способно пробудить его – испытания, страдания, потери, счастье – остается великой загадкой человечества – для каждого существует свой будильник и своя колыбельная, тут уж, правда, попыток совсем не много и встречаются такие чудеса отнюдь не повсеместно. А на соседней кровати с благодетелем в то же время лежит и сторожит нижайший и подлейший демон связавший руки этому благодетелю своим хвостом страха, алчности и лени, готовый в любой момент овладеть нашим сознанием и управлять всецело в исчерпывающем своем беззаконии. Его и будить не надо – он всегда бодр и свеж и готов так сказать к действию, стяжать его невыносимо трудно, ведь он к каждому знает дорожку – через страсть, через сон, через мысль. Он то побеждает в человеке часто, приводит его к бездне и бросает на самое дно, заставляя совершить обряд всецелого подчинения. Мне всегда было интересно, что творится в головах людей во время совершения такого обряда - преступления или какого другого злодейства, которое в человеческом обществе еще так не называется. Вот как обычные «преступники» рассуждают, спроси у него как все произошло, ведь оправдываться начнет и найдет себе отличное оправдание и не одно – не прикопаешься, зачем вообще спрашиваешь – итак ведь все понятно или как раз и скажет «бес попутал» - то есть - я то вообще и не виноват, волей моей овладели и совершили (за такое оправдание можно бы даже и дополнительное наказание назначить). Однако, бывает и другое «преступление» – вроде бы и не преступление вовсе - необходимость – сделаешь как надо, все правильно сделаешь, как учили или так как положено, и вины не чувствуешь когда делаешь, а потом понимаешь, осмысляешь, прочувствуешь… и начинается «Преступление и наказание»1 не знаешь куда деть себя. На такое способен человек – не злодей, добрый, услужливый, ответственный, верный – из них вот и создаются всемирные катастрофы, войны и великие демонические жертвоприношения.
Вадим Сергеевич Диливагин просматривал, то нескончаемое множество бумаг, с которыми он каждый день вел неравную войну с утра и до самого вечера. Да - он был честолюбивым мажором с испорченным характером, но лентяем он не был. Ответственность, целеполагание и прочие черты его характера, делали его отличным управленцем, принципиально смотрящим на вопросы выполнения своих распоряжений. Сегодня для него начинался важный день, может быть даже самый важный в его карьере. «Искра», которую зажег в нем отец, не давала ему покоя – его идея проникла под кожу Вадиму Диливагину и прожигала его изнутри, не давая остановиться и передохнуть даже на мгновение – когда он ел, ложился спать, занимался любовью – он всегда думал только о проекте - он думал о сегодняшнем дне. Несколько тысяч человек трудились в поте лица и на гране своих способностей, только ради сегодняшнего дня, для одного лишь короткого события; Вадим не был сентиментальным и не любил развозить всякие там символические подробности, но не прочувствовать момент, подбиравшийся сегодня к его судьбе он не мог. Уже поднявшись с постели, измятой и свернутой в несколько замысловатых узлов, пропитанной потом его ночных кошмаров и изнурительной бессонницы, он понял – жизнь с сегодняшнего дня будет другой – мир тот же - солнце, вода, вкусы ощущения, он сам такой же как вчера, но обстоятельства поменяют «все». Осознание «этого», сделало вдруг его таким слабым, беспомощным и беззащитным; он вспомнил как безумно боялся в детстве всего на свете и тут снова тот же страх – и ничего не изменилось за прошедшие годы. Ему потребовалось несколько минут и с десяток глотков виски, чтобы хоть как то привести себя в чувства и заставить себя пройти сегодняшний день с мужеством и решительностью. И вот теперь он сидит за тем самым роскошным столом, которого тогда так испугалась бедная Камила, и претворяет в жизнь мечту своего отца – мечту Сергея Диливагина и мечту его сына Вадима Сергеевича Диливагина; время "Х" должно было наступить всего через три часа, все было готово: инженерный отдел еще неделю назад доложил о финальной готовности и завершении всех технических мероприятий, отдел по связи с общественностью организовал расширенную пресс-конференцию, сравнимую по своим масштабам с рок концертом, совет акционеров полностью поддержал каждое действие руководства, предоставив неограниченную финансовую свободу по внедрению и адаптации проекта.
Вадим отвлекся от бумажной волокиты, снял свои золотые очки, отложил их в сторону и медленно накрыл ладонями глаза, которые даже под покровом век и рук не хотели успокаиваться и нервно перемещались во всех направлениях, разглядывая красно-серую пустоту. Неизвестно сколько он бы смог так просидеть, если бы его не одернул телефонный звонок, пробивающий навязчивые мысли и неудержимые сомнения, бурлящие у него в голове:
- Вадим Сергеевич, доброе утро… - это… Леденеев, - голос сильно дрожал и запинался через каждое слово,- начальник отдела… подготовки персонала и... ну… у нас возникли проблемы.
Вадим слушал не перебивая, пытаясь догадаться о чем идет речь, раньше чем доберется до сути говорящий. Когда он услышал, в чем собственно было дело – он не сдержался и разразился грубой нецензурной бранью, так что собеседник совсем потерял дар речи и мог только мычать в трубку в ответ на крики своего начальника.
Уже через пять минут, вызванный Леденеев, лихорадочно перебирал вспотевшие пальцы, сидя на том самом унизительном стуле, напротив разъяренного Диливагина младшего.
- Как он мог так просто исчезнуть!?- кричал в пустоту Вадим. - Он подписал все бумаги?!
- Да…- мужчина съеживался, будто он был раздетый на морозе.
- Мы владеем всеми технологиями мира и не можем отыскать одного человека?! Отвечай!- Вадим через каждое слово ругался самыми последними словами и от каждого этого слова у Леденеева замирало сердце, и он уже ничего лучше не мог придумать ,как просто смотреть в пол и перебирать пальцами.
- Отвечай, тварь! Что ему грозит, если он откажется выполнять свои обязанности?! Что он у тебя подписал, что мы сможем с ним сделать?!
- Мы можем его уволить и лишить премиальных,- отвечал дрожащим голосом Леденеев.
- Что ты сказал…? Ты совсем слабоумный? Да он уже сам себя уволил, и ему не нужны твои премиальные. Он просто сбежал! - Вадим отвернулся и неподвижно смотрел в стену.
- Может быть мы посадим туда не четверых, а троих… Ну ведь какая разница, Вадим Сергеевич?
- А знаешь… ты ведь прав, Леденеев. Посадим троих, а что?… нет… давай не троих, давай двоих… нет… лучше одного – тебя одного туда посадим и отправим. Зачем нам такой дибил в компании, вот выйдешь из кометы через сто пятьдесят лет и все просто jобалдеют: скажут ну как вы такого дибила умудрились туда посадить.
- Вадим Сергеевич, я пытаюсь что-то придумать, просто голова совсем не соображает. Мы собирали всех четырех пассажиров кометы, общались, работали с ними – никто и слова не сказал, что не хочет участвовать в проекте… а теперь такое. Что же можно придумать… не знаю.
- Я знаю, Леденеев… я знаю! Найди мне четвертого пассажира каметы – неважно кого. Можешь бездомного привести, проститутке заплатить за сто пятьдесят лет вперед – мне нужен «четвертый». У тебя два… нет – полтора часа. Если ты не найдешь мне человека, я обещаю: я тебя туда посажу, ты знаешь – я шутить не стану!
- Нет, Вадим Сергеевич! У меня семья, дети, я не могу, пожалуйста!
- Мне плевать на тебя и твою семью – полтора часа, тварь, все что у тебя есть и не минутой больше.
- Как я смогу? Кто же на такое согласится?!- Леденеев побледнел словно чистый только что выпавший январский снег.
- Это уже твоя забота. Действуй немедленно!
- Я понял, - пролепетал мужчина. Он искоса посмотрел на перекошенное от злобы лицо Вадима Сергеевича и медленно приподнялся со стула. Как только он вышел из кабинета у него потемнело в глазах и перехватило дыхание, он тщетно пытался найти куда присесть в коридоре, чтобы не упасть в обморок и не найдя ничего опустился на пол, прижавшись спиной к стене. Мимо проходили и пробегали люди – одни смотрели на него, и, замечая его состояние, пытались проскочить как можно быстрее, другим и вовсе не было дело, хоть он лег бы прямо тут около двери и отдал концы, все равно никто даже не удосужился бы поинтересоваться о его состоянии и все только переступали бы через его никчемное бездыханное тело.
Леденеев был самым заурядным и неприметным сотрудником корпорации – то есть именно таким каким и должен быть человек его профессии и положения. В себе он всегда носил огромные амбиции и самолюбие, но на людях проявлял только безграничное подобострастие перед руководством и неукоснительное следование правилам и трудовому законодательству, даже если эти правила вредили человеку, ломали ему жизнь и карьеру – «Надо делать как надо» - всегда повторял Леденеев, увольняя, лишая премиальных или накладывая неоправданно высокие штрафы на провинившихся в мелочах работников. И вот этот «уникальный субъект» сидел на холодном полу, застеленным тонким шершавым ковролином и думал только о том, как несправедливо обошлась с ним его насмешница судьба – как его – преданного и исполнительного подставили и унизили, заставили сесть на стул позора и трястись от ужаса. В ушах у него звучал только голос Вадима Диливагина, а точнее последние два слова, которые он от него услышал – «Действуй немедленно, действуй немедленно… немедленно!». Слова звучали, но тело его совсем не слушалось, он понимал, что не способен ничего сделать будь, у него даже целые сутки – он был выжат морально до самой последней капли, сил не осталось даже на то чтобы стать с проклятого жесткого ковролина или просто позвать кого-нибудь на помощь. В его ушах раздался непонятный шум, принятый им за помешательство – он думал, что еще одно сознание поселилось в его голове и пытается на него воздействовать, перебивая его собственные навязчивые мысли; и только спустя минуту он понял, что с ним кто-то разговаривает:
- С Вами все нормально? Идемте сюда, я Вам помогу,- прозвучал прекрасный женский голос.
Он и сам не понял как уже сидел на стульчике в коридоре возле кулера и жадными глотками пил ледяную воду из стаканчика, наполнявшую его пересохшее нутро новой жизнью, а разум способностью мыслительной деятельности.
- Вам, наверное, к врачу?- повторила она несколько раз. – Посидите здесь, я вызову.
Но Леденеев только сжимал ее руку и смотрел на нее как на ангела, сошедшего к нему с небес, и всем своим видом просил не покидать его ни на секунду.
- Нет… я умаляю, не надо врача… я кажется, в порядке,- простонал он сквозь зубы и вытекавшую изо рта воду.
- Осторожнее пейте, не спешите,- продолжала девушка. Она смотрела на него с таким безграничным состраданием – скорее всего она видела, как он вышел из кабинета Диливагина и, зная, что могут там сотворить с человеческой личностью, не могла не проникнуться бедой бедного гражданина. Конечно, она не знала так хорошо «этого самого Леденеева», и его «принципиальные методы работы», для нее он был простым работягой, на гране полной катастрофы своего существования. А он тем временем продолжал сжимать ее руку и пить воду без устали заглядывая в ее прекрасные бездонные глаза.
- Спасибо Вам большое… мне уже лучше,- начал он вертеть головой в разные стороны, словно хотел освободиться от душащего его галстука.
- Тогда я быстро схожу за лекарством, у меня в сумочке должно быть успокоительное…
- Нет, постойте, постойте, не надо. Побудьте рядом, мне с Вами лучше, быть с Вами уже лекарство,- он редко говорил то, что чувствует и тут какая-то сила заставила его это сказать. И уже осознав, что сказал, он захотел как-то придать своим словам меньшую значимость, но было уже поздно себя поправлять, и он почему-то начал неловко оправдываться:
- У меня сегодня просто день не задался, бывает иногда… Знаете, я занял очень много вашего времени… и я сожалею… Вам надо идти работать, а тут я вот расселся,- Леденеев приходил в чувства, но слова его совсем не слушались и он нес все что подворачивалось ему под язык.
- О чем Вы говорите?... Я очень рада Вам помогать, мы ведь должны друг другу подставлять спину. Могу я что-нибудь для Вас сделать?
- Спасибо. Вы меня спасли, я не знаю, как благодарить Вас, - он стал дышать намного реже и глубже, не поднимая глаз на свою спасительницу уткнулся взглядом в пол и произнес то, что придумалось ему как-то спонтанно, однако, ни один внутренний барьер не стал на пути его дьявольских помыслов. – Да можете… Хотя скорее это я Вам кое-что могу предложить, в благодарность за то, что Вы сделали.
- Да мне ничего не нужно, спасибо...
-Нет, нет, не отказывайтесь сразу!- начал настаивать Леденеев, он словно почувствовал, что теперь эта самая девушка может сделать все, о чем он только может попросить.
- Я даже не знаю... Вы точно себя хорошо чувствуете?
- Хорошо, очень хорошо! Я хочу Вас отблагодарить - я предлагаю Вам заработать целое состояние всего за несколько дней!
- Звучит немного странно,- поморщилась девушка.
- О, я Вас понимаю! Но это правда легкие деньги, делать то даже ничего не нужно… Вы знаете Диливагина Вадима Сергеевича – заместителя директора корпорации? Он может Вам очень детально и ненавязчиво все объяснить и подтвердить…
Как и думал начальник отдела подготовки персонала, наивная добродушная девушка уже была не в силах отказать ему - спасенному ей – «честному благодарному человеку», пытавшемуся изо всех сил отплатить ей своим «безграничным влиянием и блестящей возможностью». Она просто шла за ним, не подозревая в какой мерзкий и страшный капкан угодила по вине своей добродетели.
Вадим внимательно слушал всю ту дичь, которую впопыхах насочинял Леденеев, не перебивая и не добавляя ни единого слова. Он с презрением смотрел на рассказчика и с грустью на ничего не понимавшую растерянную бедняжку. Позволю себе не опускаться до того, чтобы пересказывать весь этот бред, просто скажу, что ничего о ста пятидесяти годах, проведенных в «комете вечности» сказано не было. Леденеев описал только условия и озвучил срок пребывания в эксперименте - чуть меньше недели, особый акцент сделав на материальной составляющей и без прецедентном карьером росте, участвовавших в проекте испытуемых.
- Если Вас все устраивает, можете поставить свою подпись и ДНКА- подпись на этом документе, - протянул он два листочка девушке, после убедительной и вдохновенной речи. Злодейский, предательский план возбудил в Леденееве некое чувство возбуждения и он уже чувствовал как силы его переполняли и он готов был найти еще с десяток подобных «жертв» для своего хозяина. В будущем он никогда больше старался не вспоминать этот день, стерев на веки из своей памяти каждую его минуту, каждое слово и малейшее воспоминание.
Девушка стояла и смотрела в окно с широченным видом на раскинувшийся город, утопающий в густом грязном тумане и пробивавшиеся сквозь него верхушки зданий, похожих на миражи возникшие посреди горячей и мертвой серой пустыни. У Вадима даже создалось твердое впечатление, что она и вовсе не слушала все то, о чем распинался Леденеев. В какой-то момент Вадима кольнуло – больно и резко, как разряд тока; и пробежала одна маленькая короткая мысль – «прервать этот отвратительный спектакль». Может быть причиной той мысли была ненависть с которой он смотрел на Леденеева, может эта девушка – как невинное дитя, стоявшее в ожидавшее своего жертвоприношения с полным непониманием всего происходящего. Наверно, он и сам тогда ничего не смог себе объяснить – просто отогнал подальше все мысли и снова превратился в «себя самого».
- Я согласна,- тихо ответила девушка.
- Вот и прекрасно!- растаял Леденеев.
- Я только хотела бы поговорить с мужем и все ему рассказать.
- Можете ему позвонить,- спокойно ответил Вадим, переглянувшись с Леденеевым.
Девушка набрала несколько раз, но никто на том конце так и не ответил.
- Извините, времени у нас нет. Или ставите подпись или мы ищем другого человека,- сухо прохрипел Диливагин.
- Тут не о чем беспокоиться, всего несколько дней,- затараторил снова свою речь Леденеев,- все проверенно и безопасно и Вы сильно поможете корпорации!
- Ну, хорошо, думаю пару дней можно и потерпеть,- Девушка взяла ручку и поставила свою изящную роспись напротив строки с именем - "КамилаФрэнкс".
6. Сказка Даниэля. Часть 1я.
Глава 2
6. Сказка Даниэля.
Автор: Даниэль Фрэнкс часть 1я 2039г.
У «доброты» есть один такой секрет – первоначало ее и в то же время ее следствие – поверив в «добро» ты сможешь его воплотить, каким бы оно тяжелым и неисполнимым не казалось. Прочитай сказку и поверь в нее, не представляй, что это «правда», а в действительности поверь, как в жизнь после жизни, как в прикосновение своего любимого человека, как в смех ребенка, как в глоток воды во время сорокаградусного пекла; и ты станешь участником и исполнителем своей сказки, а значит участником и исполнителем доброты людской, побеждающей самое непобедимое.
Жил да был в неизвестной нам стране, на неизвестной улице в неизвестном никому доме совершенно обыкновенный человек; и родились у него два сына. Может быть тот обыкновенный человек был совсем не обычен, и даже берусь утверждать, что именно так оно и было в действительности – ведь не появляется у абы кого таких детей, только хочу отдать все почести этому забытому человеку здесь и дальше о нем впредь серьезно не упоминать.
Сыновей его звали Андрей и Павел, и появились они в маленькой деревушке на границе губернии при весьма определенных обстоятельствах. Мать не догадывалась о том, что беременна двойней и когда достали первенца - Андрея, все присутствующие при родах, не сдержав эмоций, принялись хвалить новопоявившегося человечка. Андрей очень громко кричал, и ничто не могло заставить его замолчать, однако, он во истину был прекрасен. Как сказала позже бабка повитуха:"Она не видела чудеснее малыша с того дня как начала заниматься своим ремеслом". Все уже решили, что дело сделано, как вдруг миру предстал второй мальчуган. Он был полной противоположностью своего брата. Не издав ни единого звука, только шевеля еле двигающимися губками, малыш, если можно так сказать был весьма плох собою. Та же бабка повитуха говорила: "Думала он тут же и представится, без лишних мучений". Но малыш-то вовсе не хотел так быстро сдаваться, да и мог ли он себе такое позволить – одним словом: семья сразу же пополнилась на пару ртов, и отцу семейства уже приходилось вставать не в пять утра, а в четыре и ложиться на часок другой позже, чтобы сработать больше и окончательно не увязнуть в долговом болоте.
Дети хоть и были рождены в один и тот же час, но были полной противоположностью друг другу: Андрей – живой, озорной, всегда вызывал у окружающих интерес и располагал к себе всем сердцем, часто осознавая свою природную эмпатию, мальчик знал как ей можно воспользоваться, заставляя знакомых и родственников угождать и выполнять каждое его пожелание; Павел… – Павел был нем с рождения - этим и определялся весь его характер. Он носил с собой везде, сковывающую окружающих, неловкость, наверно, даже его родители, вели себя при нем как при постороннем и часто просто о нем забывали, будто был у них только один Андрей – любимый и единственный.
Время бежало, мальчики быстро подрастали, их маленькие хрупкие тела набирались сил и крепости. Преображались они не только физически; еще когда им стукнуло лет по пять они стали проявлять явные наклонности к живописи, скульптуре и конструированию, и если конструировать в родной деревне было решительно не из чего, то лепить из глины и вырезать из дерева можно было столько, сколько позволяло свободное время. Родители не могли не нарадоваться на такой золотой дуплет, краснея от удовольствия, они нахваливали таланты своих отпрысков, соседям, ожидая, что люди всегда разделят их радостную гордость. Можно отметить, что без особого дара тут, конечно же, не обошлось – братья действительно с юных лет мыслили как взрослые мастера своего дела; если и не хватало им сноровки, то дело скорее больше лежало в недостатке времени – очень уж много было работы: тяжелой, долгой, усидчивой. Со временем отец понял, что великих агрономов из Андрея и Павла не выйдет, сколько бы он над тем не бился; он больше времени старался выделять детям на работу в мастерской, которой служил бывший маленький сарайчик, наскоро пристроенный к дому, оборудованный для ребят, полностью забитый самодельными инструментами и материалами для творческой работы. Андрей и Павел в долгу не остались и выжимали из своих способностей все что могли, не давая отцу ни малейшей возможности усомниться в своем таланте.
Немногим раньше хозяин деревни - господин Радев организовал в областном центре школу искусств и, будучи большим почитателем прекрасного, сам часто выбирал одаренных детей и помогал им познать азы живописи, музыки и "скульптурного дела". Братья Разнесенко (такой фамилией наградили предки наших героев) нашли свое призвание именно в воссоздании образов в каменной и гипсовой форме. На ранних стадиях обучения они двигались приблизительно с одинаковым ускорением, а со временем, когда мастерство и индивидуальность каждого начали проявляться отчетливее, стало понятно: Андрей – отличный мастер, способный воссоздать из камня любой объект, с любыми параметрами; но вот Павел - просто «разговаривал со скульптурой» вдыхая в нее больше, чем просто форму, получая жизнь, остановившуюся на мгновение и случайно застывшую навсегда, глядя на эти шедевры не покидало ощущение того, что когда-нибудь все его произведения оживут и просто продолжат жить и неважно когда это произойдет – через год или через тысячелетие.
Андрей уже несколько дней не мог найти себе места в мастерской, он как будто начинал работу и каждый раз останавливался вначале пути, не в силах бороться с той "глупостью" и "нерешительностью" в своих замыслах, сводившей его с ума и доставлявшей долгие, терзающие душу размышления, пронизанные сомнением, помноженными обреченностью. Бросая взгляд в ту сторону, где без остановки стучал молоточек и летела белая пыль, он лишь с сожалением кусал губы и щурился от раздражения. Он сел на скамейку и стал пристально смотреть в окно, то ли в поисках новой идеи то ли ведя в голове бесцельные рассуждения. Через несколько минут он почувствовал как Павел стоит у него за спиной, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь обратить на себя внимание.
- Ты настолько не веришь в себя, насколько я в тебя не верю… Зачем мне на «это» смотреть?- Андрей с досадой оскалился и медленно повернулся к брату.
Ближе человека у Павла не было, и он доверял его мнению всего себя без остатка, натыкаясь повсеместно на насмешки и издевательства. Андрей знал, как больно ранит каждое его слово, но за последние годы зависть и разврат сделали его невосприимчивым к чужим страданиям, особенно страданиям брата, которого он в душе ненавидел более остальных.
- Поверь, я бы лучше взглянул на выгребную яму или как свиней на ферме забивают – зрелище сам пойми не из приятных, зато не так воротит как от твоих «шедевров».
Они подошли к свежей, уже во всех смыслах завершенной скульптуре. Мужская фигура, отточенная и отполированная до блеска, каждым сухожилием, веной на мускулатуре, не оставляла сомнения в своей безупречности; по пояс закованная в монолитную скалу, на вытянутых руках, в каждом миллиметре изгиба пальца и сустава, говоривших созерцателю о том невероятном душевном замысле своего создателя, приподнимала над собой женскую фигуру, вызывающую одновременно и возбуждение и чувство неприкосновенной непорочности, протягивающую ему в ответ свои невинные ручки, словно не желая под страхом смерти с ним разъединиться. Женское тело было высечено целиком за исключением кончиков пальцев ног слитых вместе с тем самым монолитом из которого появлялся мужской образ. Все было единогармонично, не могло существовать никак иначе, не могло существовать в другой форме и с другими мыслями. Одним словом – это как описывать цветок розы, можно собрать все глаголы, существительные, прилагательные, наречия, однако, получится все равно не так как выглядит цветок розы.
- Я не понимаю: ты уже доделал или нет? Где его ноги?!- Андрей рассматривал с презрением работу брата и не скрывал отвращения. - Почему руки, такие выразительные в отличии от всего остального. Ты просто время даром теряешь и материал портишь. Чем они так провинились, чтобы ты их так изуродовал?
Павел глядел в пол и виновато кивал, пока Андрей его добросовестно и методично отчитывал, не упуская ни единого пункта в своем списке. Перестал он только тогда, когда услышал постоянный, суетливый шум в коридоре возле двери мастерской. Он наспех вытер руки об полотенце, перекинутое у него через плечо, и нехотя подошел к двери:
- Я Вам скажу: им всего двадцать, но на возраст внимания обращать не нужно!- доносился голос господина Радева. Отдышка мешала ему договаривать слова до конца и дело было не в том, что он спешил побыстрее представить своих воспитанников новым высокопоставленным знакомым, просто он был человек широкой конституции и очень редко, когда мог себе позволить изъясняться понятно для окружающих.
- Опять прикатился колобок!- прошипел Андрей, прислонив ухо к двери.
Через пару мгновений в мастерскую вошел Рубен Радев в сопровождении трех мужчин, очень почтительной наружности, одетых в весьма дорогое, совсем не свойственное здешней публике одеяние. Как узнал потом Андрей, люди эти были из краевого министерства культуры и просвещения, занятые особо важной инспекцией по распределению государственных дотаций и составлению бюджета мелких региональных представительств. Радев эмоционально рассказывал гостям о том, как он нашел и раскрыл дарование братьев, то и дело вставляя неуместный хохот, вызывающий неловкую улыбку своих слушателей. Было, вообще, весьма странно видеть разодетых джентльменов в грязном помещении мастерской – кирпичные стены, увешенные толстыми черными нитями многолетней паутины, на полу не было ни единого свободного места – везде что-то лежало, стояло, валялось, будто здесь проводился капитальный ремонт с заменой всех фасадов и коммуникаций.
- Позвольте Вам представить моих лучших учеников - Андрей и Павел Разнесенко!- Радев пристально посмотрел на братьев ожидая от них соответствующего внимания. - Они у нас скромники, особенно Павел - он нем с рождения, имеет так сказать такую особенность, хо-хо-хо…- Радев снова разразился своим громогласным неуместным смехом.
- Очень приятно, господа. Мы много слышали… и вот решили сами посмотреть ваши работы и на Вас самих,- заинтересованным важным тоном проговорил один из мужчин в длинном черном пальто с плоскими рукавами и торчащим меховым широким воротом. – Не затруднит Вас показать нам свои работы, если мы Вам не помешали, конечно?
- Добрый день, да тут и показывать особо нечего...- начал наигранно запинаться Андрей.
- Ну, не скромничай мальчик мой,- похлопал его по плечу Радев.
- Пройдемте, - заискивающим радушием пригласил всех в мастерскую Разнесенко старший.
Гости прошли в большой зал, в котором сквозь пыльную завесу пробивались линии золотых солнечных лучей, скользивших по граням гипсовых изваяний, приоткрывая взору фрагменты красоты, остановленного времени.
- Батюшки, Вы только посмотрите! - воскликнул, удивленно один из приглашенных мужчин.
- Никогда такого не видел... ну нет, видел похожее, но точно не в провинции!- воскликнул другой.
- Это Ваши работы, Вы вдвоем все это сделали?
- Да, конечно, я… и брат,- оперся рукой на одну из своих скульптур Андрей.
- Я смотрю на них и не могу насытиться взглядом… словно пью и не могу напиться. Это определенно, что-то стоящее!
- Ну не все, конечно,- подметил гость, который уже видел что-то такое не в провинции.
- Да, но вот это… и это…- человек в пальто с воротником указал поочередно на две работы Павла, сдвинутые в угол зала.
Радев, видя такую реакцию гостей, с довольным видом приглаживал усы и бороду, смакую каждую фразу восхищения своими подопечными. Он испытывал странного вида удовольствие. По сути своей, будучи человеком не корыстным и не заносчивым, его радовал только свой вклад, своя работа, участие в прекрасном великом действии. Как маленький романтик-филантроп, он принимал успехи своих подопечных за свои личные, ставя себя на их место и искренне им сопереживая. Характер Господина Рубена Радева обитал на границе тщеславия и благородства – он всецело стремился помогать нуждающимся и недооцененным юным талантам, но с претензией на свою значимую роль в их судьбе, с особым упоминанием его скромного имени в их великой биографии.
- А вот эту, эту кто сделал?!- указал третий неизвестный господин в изящном тонком светло-коричневом пальто на скульптуру Павла.
- Я, Ваше благородие… - скромно отвечал Андрей. Его ответ был, как я уже сказал «скромным», однако, звучал он громко, внятно – безо всякого страха и конфуза. Конечно, Андрей знал, что немой брат не будет дико мычать, махать руками и всячески сигнализировать – «дескать, мое это творение – не верьте самозванцу!» Он так уже делал неоднократно, каждый раз наступая на шею своему самолюбию. То, что он пять минут назад низверг ниже выгребной ямы и мясо бойни произведения, которые теперь присваивал себе, беспрекословно роднило его с той самой выгребной ямой наиближайшими родственными узами, однако, повторюсь: разврат и зависть проросли в душе его настолько, что место для совести и стыда там уже просто найти было невозможно.
- А эту?- гости разом указали на мужчину из монолита, державшего хрупкую девушку в сильных выразительных руках.
- Тоже я, Ваше благородие,- чуть скривился Андрей.
- Великолепно!
- А Вы, какие Вы?- обратился один из гостей к Павлу.
- Он - нем, Ваше благородие, - поспешил напомнить Андрей. - Он сделал вот эти,- и с жалостью в глазах указал на свои произведения. Вот тут то ему стало по-настоящему тошно – присвоить себе чужое, для его натуры было куда проще, чем отдавать свое, хоть и никем не оцененное, хорошо выполненное, но обыденное и пресное.
- О, ну весьма недурно, тоже…- сдержанно похвалил мужчина в черном пальто, все таки, именно он среди троих был самым важным и высокопоставленным вельможей.
После скрупулезного и восхищенного осмотра всех произведений, гости пожелали удалиться, однако пообещали обязательно встретиться с братьями в скором времени. Радев не уставая поглаживать бороду, радушно проводил гостей к выходу, многозначительно подмигнув Андрею на прощание. Тот несколько секунд смотрел на затворившуюся дверь, будто не находя в себе уверенности посмотреть брату в глаза после имевшей место инсинуации. Затем, медленно перенеся взгляд на стену, нервно провел рукой по затылку и быстро, виновато затараторил:
- Даже не думай осуждать меня! Я всегда думал о тебе, всегда о тебе заботился!- прокричал Андрей, выставив вперед указательный палец. - Если богатым бездарям нравится твоя халтура - это их проблемы, но ты не проживешь и дня без меня в их мире. Они заклюют, используют тебя и выкинут на помойку. Помнишь, как говорил отец: "Надо держаться вместе". Ладно... хватит. Не могли мне нормального брата оставить - оставили "это", теперь приходится возиться и прикрывать повсеместно... заканчивай работу или что у тебя там и пошли полдничать, а то в животе все скрутило…
Павел также как и в тот раз виновато смотрел в пол и кивал. Что же все таки чувствовал он в ту минуту. Если у Вас сложилось твердое впечатление, что был он блаженным, не осознающим ничего ребенком, то Вы серьезнейшим образом заблуждаетесь. Помимо великого дара, обретенного им в создании вечной формы из камня, у него был еще один дар - не менее ценный - Павел совершенно не мог и не умел гневаться, расстраиваться и обижаться ни на кого либо. Поэтому все оскорбления, нравоучения, а иногда и физическое наказание брата, Павел переносил легко и непринужденно, вопреки логике и гордыне, свойственной любому представителю нашего вида. Понимал ли он, что его дар, его способности, его труд и мучения были присвоены другому человеку, не имевшему и маленькой доли того таланта, которым обладал Павел, человеку, тратившему на работу в два раза меньше времени - желчному, мелочному и гнусному прихлебателю - понимал, и глубоко в душе был возмущен и взбудоражен такой несправедливостью, но прощал и любил своего брата, ища в нем и его помыслах благо, для своей души и своего дара. Можно сказать, что он спасая себя спасал и всех вокруг находящихся.
Глава 3
7. Мученик.
Чувствуя, как усталость и боль наполняет его глазницы, Даниель начал осознавать: на сегодня хватит; он и так уже совсем не чувствовал времени. Откуда взялись все эти странные мысли и персонажи, из какого они времени и из какой страны – все было второстепенно, главное было впереди, и он сам не зная, о чем напишет в следующем предложении, жадно пытался подобраться к источнику и смыслу своего творения.
"Сколько я уже пишу?"- он сидел на диване за небольшим журнальным столиком и пытался поймать возвращающуюся к нему действительность. На часах было пол одиннадцатого, свет в квартире не горел и единственно, что могло указывать ему очертания предметов – был свет от экрана ноутбука. Камилы дома не было, несмотря на поздний час. Она часто задерживалась на работе, и Даниэль привык к ее поздним возвращениям; однако, начало одиннадцатого – это, правда, было уже слишком, Даниэль начал злиться на нее, а когда взял в руки телефон начал злиться на себя. Она никогда не звонила с работы, не предупреждала, что задержится – тут что-то другое, что-то случилось и она звонила. Вот ее голосовое сообщение:
«Даниэль, мне очень нужно с тобой поговорить, перезвони мне любимый!»
В ответ на бесконечные звонки Даниель слышал в трубке только длинные гудки, а после получаса и гудки прервались - связи больше не было. И вместе с тем у него в душе тоже что-то оборвалось, предчувствие какой-то перемены, поворота в его судьбе, беды, ударило ему в голову и он, пошатнувшись опрокинулся на диван. Лежа запрокинув голову, он еще долго проклинал себя за то, что не ответил на ее звонки и не спохватился раньше; теперь же нужно было что-то делать, а что делать он совершенно не знал.
После бессонной ночи, за которую он не сомкнул глаз, обзвонив все больницы, морги и отделения полиции, и на рассвете решив отправиться прямиком к началу рабочего дня в корпорацию "Государственный Интеллектуальный Ресурс", где, скорее всего, должен был узнать, как и во сколько Камила покинула свое рабочее место.
Он был словно под действием стимуляторов, помнил только как сел в автобус и долго, долго ехал… ему казалось прошла целая жизнь пока он не услышал название нужной остановки. Осознавал четко он только одно: "Надо найти Камилу! Пока он ее не увидит, ни о каком сне, еде и нормальной жизни речи не могло идти!". Он стоял у дверей корпорации ровно в девять утра. Все вокруг бежало и летело по делам. Люди в дорогих костюмах, с угрюмыми сосредоточенными лицами, занятые рутиной неумолимо съедавшей их бесценное время и сознание, заходили в огромные стеклянные двери, одетые в золотой каркас, имевший посередине широкую литую пластину с неудобной квадратной ручкой. Отсутствие автоматических дверей совсем не указывало на бедность или жадность тех, кто установил эти анахронизмы, именно в той самой неудобной ручке был запечатлен сканер отпечатков пальцев, способный определять помимо вездесущих камер личность и ДНК каждого человека входящего и выходящего из здания корпорации.
Он спросил у каждого проходящего мимо человека: знает ли кто-нибудь его жену? Они смотрели на него, бросали взгляд на фото в телефоне и тут же отворачивались. Некоторые даже не утрудили себя посмотреть на фотографию; возбужденный нервный молодой человек с растрепанными волосами и красными впалыми глазами вызывал у них отвращение и недоверие. Одна из проходящих мимо девушек рассказала, что работает ассистенткой вместе с Камилой, однако, вчера, когда она собиралась домой Камилы нигде не было. Так как охрана здания категорически отказалась пускать Даниэля внутрь, девушка вызвалась сама что-нибудь разузнать и пообещала перезвонить ему через некоторое время.
Через десять минут, которые тянулись еще длиннее, чем бесконечная автобусная поездка, она позвонила. Девушка рассказала о своей находке: Камилы естественно она не нашла, только вот ее вещи, в которых она вчера пришла на работу, аккуратно лежали в шкафчике в полном покое и сохранности с тех пор, как хозяйка сняла их вчера утром перед злополучной сменой. Даниэль понял: его жена никуда с работы не уходила и должна до сих пор находиться в этом здании. Выяснив у коллеги Камилы местоположение руководства, Даниэль решил действовать. Воспользовавшись небольшим столпотворением около входа, он ловко проскочил пост охраны, правда, вскоре был замечен другим охранником в здании, убежать от которого у него уже совсем не получилось – силы оставили его: ноги заплетались, разум помутился и он решил пойти напролом…
- Вадим Сергеевич, у нас какие-то проблемы на входе,- монотонным голосом доложила секретарша из, встроенного в дорогом столе, маленького серого динамика,- задержали человека, он пытался пробраться в здание, напал на охрану, говорит: здесь удерживают его жену и он пойдет в полицию писать заявление. Я решила Вам сообщить, хотя служба безопасности уже с ним работает.
- Наверное, его зовут Фрэнкс?- задумчиво пробормотал в пустоту Вадим Диливагин.
- Да, Даниэль Фрэнкс.
- Скажи, пускай его пригласят в мой кабинет... и еще скажи: пусть охрана будет за дверью, недалеко,- Вадим любил решать проблемы как можно быстрее, с практичной ювелирной точностью, не приняв Даниэля, он бы столкнулся с неизвестностью и неопределенностью, а вот этого как раз он больше всего не любил.
- Будет сделано!- прозвенело в динамике.
Когда Даниэль вошел, все было как тогда, в день собеседования Камилы, с одной лишь только разницей – стул позора стоял намного, намного ближе к столу хозяина кабинета, сдвинутый немного в край – так чтобы собеседники смотрели друг на друга, слегка повернув голову.
Взгляд выдавал испуг Даниэля, но скорее всего он боялся не за себя, он боялся навредить своими отчаянными действиями любимой Камиле и ее репутации в компании, хотя и понимал, чтобы докопаться до истины, по-другому действовать было нельзя.
- Здравствуйте, присаживайтесь,- приторно улыбался Вадим, источая из себя воплощение радушия и гостеприимства.
- Здравствуйте, меня зовут Даниэль Фрэнкс, моя жена работает у Вас ассистентом,- Даниэль начал сбивчиво выговаривать, заранее заготовленный, заученный им еще в автобусе текст, - вчера она не пришла домой и теперь я точно знаю: с работы она вечером не выходила…
- Хорошо, хорошо, погодите. Я знаю: она не выходила с работы вчера. Я был уверен: Вы в курсе дела?
- Видимо, нет!- впился в него Даниэль.
- Дело вот в чем: она вчера добровольно вызвалась помочь нашей корпорации в важнейшем для человечества эксперименте, в революционной разработке наших лучших умов...
- Подождите! Вы шутите: она ассистент, она не участвует в экспериментах!- громко проговорил, обескураженный Даниэль.
- Подождите, вы меня перебиваете!- повысил голос Вадим. - Я продолжу: Ваша супруга, попросила меня допустить ее до участия в проекте "Комета вечности". В ходе которого, она с тремя другими испытуемыми совершит путешествие приблизительно на полтора века в будущее. Ее решение было самостоятельное и добровольное, подтверждено подписью, в том числе и генетической, а также в присутствии свидетеля, - начальника отдела подготовки персонала Дмитрия Леденеева. Его я могу пригласить и Вы…
- Я ничего не понимаю,- Даниэль внимательно всматривался в Диливагина,- Камила решила отправиться в будущее? Вы, наверное, решили меня одурачить, это шутка такая, да?- усмехнулся Даниэль.
- Нет, это не шутка. Комета вечности, двигаясь со скоростью света, будет вращаться сто-пятьдесят лет по специально выстроенной траектории, неужели Вы телевизор не смотрите?
- Практически нет. То есть, хотите сказать, моя жена на самом деле попадет в будущее и она сознательно пошла на такой шаг, оставив все, что ей было дорого в этом мире, и, притом, даже, не посоветовалась об этом со мной.
- Ну, я не знаю, как у вас там, в семье все решается, может ее не все устраивало в жизни, вот и решила махнуть в вечность, - сложил на груди руки Диливагин.
- Какой-то бред, ее все устраивало!- прокричал Даниэль.
- Иногда мужья совершенно не знают своих жен, не знают об их несчастной доле и внутренних переживаниях - может быть в Вашем случае именно так и получилось?- Вадим водил глазами по кабинету, не желая встречаться взглядом с Даниэлем. Он уже несколько секунд аккуратно водил пальцем по своей экстренной кнопке, готовый в любой момент, спустить на гостя своих «верных цепных псов».
- Вы мне врете, нет никакой кометы, нет никакого будущего!- подскочил Даниэль со стула,- верни мне мою жену! Что ты с ней сделал!?
- Успокойся, Фрэнкс! Твоя жена жива, она, правда, села в комету, можешь сам посмотреть, мы вчера произвели запуск. Ее жизнь послужит не только корпорации, но и всей стране, всему миру! Она просто захотела прославиться, с каждым бывает!
- Вы должны остановить эксперимент, срочно, не подвергайте ее опасности!- снова прокричал исступленно Даниэль.
- Она в безопасности. Но остановить комету мы не сможем, мы еще не дошли до этого этапа в техническом аспекте, преждевременная остановка погубит весь проект и весь экипаж! Это невозможно!
- Это безумие!- Даниэль схватился руками за голову. -Камила не могла так поступить, это враньё, всё враньё!
- Пригласите охрану,- не выдержал Диливагин, нажав кнопку экстренной связи.
- Хорошо, Вадим Сергеевич,- ответил голос из динамика.
- Ах ты - мерзкая тварь! Ты все подстроил!- Даниэль подскочил к краю стола Диливагина, так что тот начал пятиться от него назад.- Я тебя «прославлю» на весь мир и твою корпорацию, чтоб она провалилась! А если не поможет, я сам до тебя доберусь!
Через несколько секунд охрана уже скрутила Даниэля и тащила его к дверям кабинета.
- Подождите, я ему скажу кое-что!- остановил их Диливагин.- Послушай, ты - нормальный парень, не связывайся со мной. Ради своего дела я пойду на всё. Если ты поднимешь шум или руку на меня и мою семью, твоя жена не доедет до своего пункта назначения, а ты не дойдешь до своего дома. Имена всех испытуемых держатся в секрете, и никто даже не вспомнит о твоем и ее существовании. Просто забудь о ней и живи дальше, вот тебе мой совет.
В голове у Даниэля творилось нечто неописуемое, он не понимал: то ли он спит, то ли сошел с ума. Ему казалось, будто он видит кошмарный сон, только никак не может проснуться и развеять ненавистную навь. Он шел бесцельно по улице, переполненной людьми, иногда, поднимая глаза на проходящих мимо женщин с какой-то странной надеждой увидеть среди них Камилу, и снова мысленно возвращал себя к словам Диливагина. Он забывал о том, что с ним произошло часом ранее, а потом снова вспоминал все до каждой минуты, ему казалось будто это чья-то история, роман, фильм, театральная постановка, чья -то другая жизнь, которую он еще не успел осознать своей собственной.
- Даниэль, Даниэль!- окликнул его бодрый звонкий, мужской голос. Настолько странно и противоестественно звучал этот голос, что Даниэлю хотелось вовсе не обращать на него внимания и просто убежать от него подальше. Это был его старый хороший знакомый, которого он не видел уже несколько лет.
- Как дела? Привет!- молодой мужчина протянул ему руку.
- Нормально…- ответил Даниэль еле сдерживая себя, чтобы не разрыдаться.
- Точно? Может помощь какая нужна?- участливо спросил собеседник, видя бесконечно подавленное состояние Даниэля.
- Нет, спасибо... Хотя, есть одно...- тихо прошептал Даниэль. - Ты слышал о комете времени или комете вечности?
- Шутишь, ты где вообще был? По всем новостям только и болтают - надоело… Вчера, наконец, запустили, теперь еще сто-пятьдесят лет будут говорить... Неужели ты не слышал?
- Значит, не обманул,- процедил сквозь зубы Даниэль, развернулся и молча побрел в направлении дома.
-Даниэль, что случилось?!- кричал ему в след старый знакомый, провожая взглядом его сгорбленную, измученную фигуру.
8. Воспоминания о будущем. Часть II.
- Детство... я сейчас все чаще его вспоминаю. Каждого человека в нем: родителей, друзей… думаю: куда все ушло; ведь теперь это лишь только часть моей памяти. И когда умру я, умрут и мои воспоминания… грустно становится, кошки на душе скребут, может поэтому старики и не хотят умирать и цепляются за жизнь - им просто жаль воспоминаний, жаль просто так сжигать множество томов своей жизни. Есть, конечно, и такие, которые все время болтают - рассказывают свои старые, никому не нужные истории… ну вот как я Вам сейчас рассказываю. Рассказывают и думают, все их запоминают, ведь мы теперь не люди, а просто истории - прошлое, которое пытается о себе напомнить, и которое никто не слышит.
- Я немного увлекся,- старик подпер голову руками под подбородок, так как это делаю маленькие дети и водил глазами по потолку комнаты,- просто в моей жизни помимо старины Фрэнкса было еще много чего интересного, и мне бы хотелось многое рассказать, но у Вас нет на то времени, конечно, ведь Вы еще молоды и живете настоящим и будущем так что не буду обманываться и просто продолжу:
После того случая, я с опаской посматривал в сторону того самого дома. На улице старался не попадаться старику на глаза. Среди друзей то я, безусловно, прослыл героем, я не мог сказать правду и поэтому рассказал им, как дрался с сумасшедшим стариком и убегал от него по квартире не один час. В детстве друзьям можно и не такое наплести… один приятель рассказывал как он нашел у себя в чулане инопланетянина и избил его так, что тот сразу пожелал улететь с нашей планеты… И после стольких лет, я до сих пор до конца не уверен, что он мне соврал.
Ну, а что же Фрэнкс. Среди жильцов нашего спокойного района продолжало нарастать недовольство чудаковатым стариком, занимающим большой многоквартирный дом и рассказывающим всем о своей несуществующей супруге. Знаете: есть все время такие соседи, которые постоянно кем-то недовольны, а если все вокруг благополучны и не вызывают подозрений, такой персонаж как старина Фрэнкс идеально годится на роль районного раздражителя. Я даже в своей семье часто слышал недовольное бурчание относительно такого нежелательного соседства, хотя никак не мог понять: чем же он им всем помешал.
В общем, все произошло как-то внезапно и нелепо: Фрэнкс как всегда утром в четверг отправился за покупками в местный супермаркет. На кассе он всегда стоял и рассчитывался один, все стальные посетители избегали даже приближаться к нему. Касса, к которой подошел Фрэнкс внезапно перестала работать и ему пришлось отправиться на другую, где его уже ждали "добрые" соседи. Когда подходила его очередь, старик внезапно засуетился и начал шарить по карманам, видимо забыл кошелек или забыл куда его положил, с кем собственно говоря не случается эдакой неприятности. Время шло, очередь недовольно гудела, пока одному острослову в толпе ожидающих не пришла на ум «потрясающая шутка»; ну он возьми и продекламируй ее всему собравшемуся обществу: "Да, наверно, кошелек он своей жене отдал, а та возьми да исчезни". Для Фрэнкса тема была уж очень щепетильной. Говорят, после того как старик знатно съездил парню ладонью по щеке, его (Фрэнкса) с негодованием выкинули из магазина, даже покупки не дали забрать. Надо полагать история сразу стала обрастать новыми, несуществующими подробностями и, разумеется, на этом не закончилась. Уже через пол часа группкой активистов был организован настоящий штурм квартиры старика - люди жаждали справедливости, крови и возмездия. Человек, ставя во главу угла свою идею и правоту, иногда просто не осознает что может сотворить, не в состоянии посмотреть на вещи со стороны и это, просто, губительно для его души, часто совсем не злой, не лукавой. Фрэнкс их не побоялся, или делал замечательно вид, что их не боится, вышел в подъезд, потом во двор и до последнего пытался им что-то объяснить, был очень рассудителен и просил прощение за то, что не сдержался в магазине. Все было тщетно: люди словно разбудили в себе самое гнусное и злобное, и уже не могли остановиться: в чем его только не обвиняли: требовали чтобы он покинул незамедлительно район, город, страну, наверное, мир – их мир в котором не может быть таких людей, как он. Одним словом выглядело все очень скверно и закончилось все довольно предсказуемо: Френксу стало плохо он схватился за сердце и присел на корточки. Естественно, все думали старик симулирует и пытается прикрываться своими диагнозами, однако, мало кто уже сомневался, видя бьющегося в конвульсиях, лежащего на земле, слабого беззащитного человека. У кого-то все-таки хватило сострадания вызывать скорую помощь и старика, наконец, увезли в районную больницу, находящуюся за час езды он нашего безупречного района.
Все уже подумывали: «домой его не привезут», однако, все обошлось и через десяток дней старик вернулся как новенький, даже немного посвежел и перемещался по улице немного быстрее и бодрее обычного. А что же соседи? - Они поутихли и совсем не потому, что чуть не свели в могилу, и так доживающего последние деньки, Фрэнкса. Через пару дней после вышеупомянутых событий в наш район повадились ездить странные черные машины, спецслужбы, власти или нечто в этом роде, это так и осталось для меня загадкой. Важные люди проводили задушевные беседы с некоторыми фигурантами произошедшего. Никто из них так и не сознался о чем были эти разговоры, но сумасшедший старик живший по соседству в многоквартирном доме, больше не вызывал ни у кого раздражения и лишних вопросов. С ним даже стали здороваться и иногда приглашать на районные праздники. Все улеглось и успокоилось, словно и не было ничего - интересное такое вот стечение обстоятельств. Загадка была загадана всем не посвященным, и это, опять таки, добавляло истории тайны, а личности Фрэнкса притягательного уважения.
9. Возвращение к жизни.
Сложно описать происходящее, с Даниэлем. Уже на протяжении нескольких дней он пребывал в состоянии, которое можно назвать: полной отрешенностью от реального мира. Он выследил у дверей корпорации Леденеева и попытался выяснить у него хоть какие-то подробности, но тот, узнав о теме разговора, ни сказав ни слова скрылся за широкой спиной охранника в вестибюле. Попытки поговорить с Диливагиным вновь не увенчались успехом; охрана Вадима оттесняла Даниэля, как только он приближался к объекту, ближе чем на десять метров. Поход в полицию был настоящим провалом, инспектор, конечно же, принял заявление, но заметил, что абсолютно не видит и намека на состав преступления: "Девушка поставила генетическую подпись и добровольно работала в составе экспериментальной группы - никаких шансов!" Даниэль ничего не ел, мало спал, не ходил на работу, целыми днями просиживая у фотографий Камилы, не в силах понять как настолько счастливый и жизнерадостный человек мог так легко отказаться от своей жизни. На пятый день исчезновения Камилы, Даниэль сидел прислонившись лицом к холодному окну, безучастно, наблюдая за происходящим на улице и одновременно размышляя о сложившейся - безвыходной для него ситуации. Все внутри него было сломлено, казалось, даже встать со стула для него была непосильная задача. Он только повторял про себя немые вопросы, каждый раз остающиеся без ответов. Внезапно в его взгляде кое-что изменилось.
Глава 4
Он понял: жалость к себе и обреченность не смогут помочь. Камила жива и ее нужно вернуть во чтобы то ни стало, нельзя ни перед чем останавливаться. Камила - всё. Если нужно рискнуть жизнью ради ее возвращения, то надо это сделать, потому что без нее жизни уже не будет.
Первым делом Даниэль заставил себя поесть. Это было очень непросто - еда совсем не хотела лезть в горло, он давился, испытывал сильные рвотные позывы, и все таки съел совсем немного, оставшегося задубевшего черного хлеба с маслом. Организм сильно отвык от пищи, и ему стало плохо - сознание помутилось, поднялась температура, но он решительно перестал обращать внимание на собственное недомогание. Надев старую серую куртку с тряпичным капюшоном, он, собрал последние деньги, во всех местах где они еще оставались, и впервые за три дня вышел на улицу. Он знал куда пойдет -за несколько кварталов от дома, где начинался "Партизанский район». Так называли те места в городе, в которые полиция если и приезжала то по очень большим «праздникам» или скорее по «панихидам».
За столько лет, что он здесь жил, никогда, ни единого раза не был он в том самом районе; и вот теперь он просто стоял посреди серых домов, подсвеченными одинокими фонарями, скромно склонивших свои светлые головы себе под ноги. Свет тут был дефицитом, словно островами жизни посреди сумеречной опасности. Каждый проходящий человек вызывал подозрение и повышенное внимание, и они также смотрели на Даниэля, будто все тут друг друга знали, а его нет – это как прийти на национальный праздник без костюма, не зная ни языка, ни заведенных порядков. Не смотря на свою обреченность и отчаянное бесстрашие, Даниэль чувствовал, как похолодели его ноги и чаще билось сердце, лишая его уверенности и здравомыслия.
Через дорогу Даниэль заметил двух парней, на лицах которых читался не один год, проведенный в местах заключения и исправительных центрах за разного рода преступные деяния. Ребята стояли посреди улицы и громко кричали друг на друга, периодически доставая из кармана, небольшие пакетики, наполненные белым и серым содержимым. Даниэль заметил, что хоть на вид они были самыми отъявленными преступниками, однако, убийцами они могли оказаться едва ли, и, скорее всего, могли помочь ему в осуществлении его дерзкого замысла. Оглянувшись несколько раз по сторонам, и, убедившись в полном отсутствии внимания к своей персоне, и к спорившим наркодилерам, он решил подойти.
- Эй, погоди!- окликнул один наркодилер другого, видя подходящего к ним Даниэля.
Оторвавшись от спора, собеседник с наигранной любезностью обратился к подошедшему:
- Добрый вечер, чем могу помочь?
- Добрый вечер,- несмотря на все старание, потеряв голос, пробормотал Даниэль.
- Какие вопросы, дружище?!- моментально переменил тон и манеру наркодилер.
- Надо кое-что купить,- собрался Даниэль.
- Хорошо!- широко улыбнулся беззубой улыбкой парень. - Могу "меню" показать?!
- Нет, мне нужен ствол!- нервно и неожиданно громко для самого себя произнес Даниэль, и ему показалось, что вся улица на него обернулась.
- С чего ты взял, что мы этим занимаемся?... Иди от сюда!
- Подожди!- вмешался в разговор другой дилер, почувствовав легкую добычу. - Деньги есть?
- Да.
- Стой, я сейчас кое-кому позвоню,- пробурчал тот и деловито набрал на своем старом кнопочном телефоне длинный, неудобный номер.
Даниэль стоял посреди улицы и смотрел как его новый «знакомый», отойдя на почтительное расстояние, что-то долго обсуждал по телефону, иногда посматривая на него отмеряющим взглядом. Разговор доносился отдельными обрывками слов, из которых решительно нельзя было вычислить точного смысла. Ничего хорошего такой сценарий не обещал, да и у Даниэля больше не было выбора, на этом поступке здравый смысл окончательно перестал его интересовать и больше не был для него приоритетом, мысли о возвращении своей прошлой жизни или мщении во что бы то ни стало, уже поглотили его разум без остатка.
- Слушай, как тебя зовут?- спросил, наконец, парень, оторвавшись от телефона.
- Даниэль.
- Даниэль, иди к сорок пятому дому, около станции техобслуживания. Там справа будет гореть свет, и стоять две машины. Спросишь Джимми, он тебе поможет… Понял куда идти?
- Да, понял,- уверенно ответил Даниэль, не имея и малейшего понятия, о чем говорит наркодилер.
- Иди тогда,- покосившись на своего подельника, рявкнул тот.
Тем временем уже совсем стемнело, и каждая последующая минута становилась опаснее предыдущей. Где-то совсем не далеко слышались звуки похожие на стрельбу; странные крики и вой собак; дополняла «ужасные декорации» района Партизан, кромешная тьма и разбитый вдребезги тротуар, усыпанный то ли мусором, то ли еще кто его знает чем; уж точно Даниэлю сейчас не хотелось разглядывать каждый сантиметр пустоты у себя под ногами. Расспрашивать у наркодилера дорогу Даниэль не стал как минимум по двум причинам: во-первых - каждое его слово выдавало его страх и нерешительность, и наркодилер, в конце концов, мог совершенно удостовериться в его слабости духа, во-вторых – он все равно бы ничего больше не запомнил. И вот она сверкала в дали - станция техобслуживания, тусклыми пятью-шестью лампочками, выжившими из более чем двух десятков их собратьев изначальной иллюминации рекламной вывески. Вот - две машины. Свет, горящий справа от станции, над потолком гаража или некого навеса, с полу прикрытыми стенами по бокам - все как говорил парень с телефоном; только свет этот светил для него как маяк для одинокого мотылька, который, скорее всего, найдет в том свете свою скоропостижную гибель. На секунду Даниэль остановился, и тут же, будто какая-то необдуманная сила столкнула его с места по направлению к гаражу с двумя машинами.
Около одной из них стояли в полумраке два человека. Один из них прислонившись спиной к дверце, медленными глотками потягивал пиво в стеклянной бутылке, другой стоял напротив, широко расставив ноги и держа руки на поясе. Как только они заметили Даниэля, сразу же затихли и стали всматриваться в его фигуру, окутанную мягкими отблесками, окрашенной в матовую желтую краску, одинокой лампочки, нервно шевелящейся от каждого дуновения ветра.
- Джимми здесь?!- как можно ниже, неестественным для себя голосом, спросил Даниэль.
- Здесь. Подходи!- ответил тот парень, что стоял около машины. Было плохо видно, но Даниэль успел немного разглядеть лицо мужчины: лет тридцати пяти - сорока, небритый, темноволосый, с вдавленным во внутрь черепа носом, видимо изрядно пострадавшим от бесконечных боксерских и уличных поединков.
- Что нужно, Даниэль?- спросил мужчина.
- Пистолет нужен.
- Один пистолет и все?... А для чего?- странно улыбнулся мужчина.
- Надо ли отвечать на этот вопрос... Продашь пистолет?- озадаченно продолжил Даниэль.
- Послушай, мой замечательный друг Даниэль,- мужчина достал из-за пояса спрятанный сзади черный пистолет,- Это – пистолет - огнестрельное оружие, он убивает людей, лишает жизни и приносит горе в семьи. Ты отличный парень и я думаю: такому парню пистолет не нужен. А чтобы ты не пошел к другому человеку, у которого нет таких высоких моральных принципов как у меня, и не купил у него другой пистолет, я, пожалуй, попрошу тебя отдать мне свои деньги и пойти спокойно домой живым и невредимым.
- Мы договаривались, что я куплю у тебя пистолет!- раздраженно произнес Даниэль.
- Подожди, "мы" ни о чем не договаривались. Не надо мне врать, я не люблю когда мне врут!- начал менять рассудительный тон на злобный мужчина со сломанным носом. Он умел вести подобные разговоры и знал как и когда надо показывать свою масть.
- Пора его кончить и деньги забрать!- неожиданно прибавил парень, облокотившийся на машину, абсолютно обыденной интонацией.
- А мой друг дело говорит, Даниэль! Доставай деньги и убирайся оттуда откуда пришел.
- Я не отдам тебе денег, мне нужен пистолет и я не уйду без него!- упрямился Даниэль.
- А если так!?- мужчина снял пистолет с предохранителя и направил его в лицо Даниэлю. - Деньги, быстро отдал!
- Стреляй, мне все равно…- прошептал Даниэль.
- А он меня удивляет!- не убирая ствола от лица Даниэля, мужчина со сломанным носом обернулся к своему приятелю.
- Какой-то придурок,- пробурчал тот ему в ответ.
- Тогда поступим так... - с этими словами мужчина быстрым движением убрал пистолет, и за мгновение, подлетев к Даниэлю, свободной рукой с чрезвычайной силой резко ударил его в челюсть.
Больше Даниэль из событий той ночи ничего уже не помнил; только огромная гематома и пустые карманы ожидали его, когда он проснулся на сером, перекопанном пустыре, в километре от места своих вчерашних приключений……….
Боль, пустота, безысходность и отчаяние теперь перерастали в нечто большее, чем раньше. Обида на мир, на жизнь, на свое существование, поглощала каждую клетку его разума. Стоило ли пробовать в жизни столько прекрасного, чтобы сейчас все отнимать в одно мгновение. Ради чего было всё – он, Камила, их маленький дом полный любви. Кто виноват? – Он, что не смог ее сберечь и вынудил идти на проклятую работу, она – которая смогла оставить все… а если, правда, смогла, если только ему было хорошо в той любви, о которой он сейчас вспоминает, как о далекой несуществующей фантазии. Где-то в его вселенной образовалась черная дыра, в которую внезапно затянуло все, что представляло для него необычайную ценность; все рухнуло в один момент без предупреждения, по щелчку пальцев судьбы. Но думал ли он об этом, ждал таких событий, сомневался в своей жизни и счастье сомневался в реальности? И…- она его наказала. Почему он просто не проживал свое счастье без лишних раздумий, почему считал дни и секунды, ведь то, чего боишься больше всего, обязательно с тобой произойдет; и тогда, во всем произошедшем виноват только он, и его самоистязаемая натура, параноидальное стремление от счастья к испытаниям…
Даниэль с трудом поднялся на ноги. Ощупал языком несколько нижних коренных зубов и обнаружил, что они шатались и доставляли сильную боль, которая, правда, сразу же исчезла, как только он вспомнил о том, что с ним произошло минувшим вечером.
Утреннее солнце било в глаза, трава под ногами ложилась как скользкий истоптанный резиновый коврик, ветер то накатывал на него холодным дыханием, то оставлял, заставляя кожу на лице и запекшуюся кровь мгновенно нагреваться.
Даниэль, не осматривая себя, побрел вперед, перебравшись с травы на протоптанную чавкающую тропинку серой грязи, перемешанной со строительными отходами. Спотыкаясь и подворачивая ноги, по пути он несколько раз останавливался совсем не от усталости, а от нежелания идти, нежелания бороться с жизнью, с обстоятельствами, с дорогой. Он вышел на тротуар, и теперь вокруг медленно проползали пожухлые хибары и разбитые, навечно прикованные к своей стоянке старые фургоны на колесах. Мимо проезжали безликие машины, проходили люди, похожие на тени, живших когда-то серых исполинов, такие же неустроенные и недовольные, как и вся реальность, безнадежно их подхватившая и закрутившая в своем водовороте.
Кто-то из прохожих жалел его, в душе радуясь тому, что сам не оказался на его месте, кто-то смотрел с презрением и ненавистью. Даниэль чувствовал, как за ним уже целую минуту идет странный человек, издавая непонятные звуки, то и дело выкрикивал ругательства ему в спину, рычал и скулил как подстреленная собака. Даниэль не обращал на него внимания, он видел только, поворачивая голову вправо, тень странного человека, зловеще растянувшуюся на тротуаре; в руке у него был предмет по форме похожий на длинный нож. Теперь уже все с ужасом смотрели на них, будто предвкушая роковой момент, однако, никто не осмелился предупредить Даниэля о грозившей опасности. Расстояние между ними неумолимо сокращалось. Бежать Даниэль не мог и не хотел, нож в спину он уже получил, теперь осталось только формально закрепить все происходящее. Наверное, если бы все так и продолжилось - еще мгновение и жизнь Даниэля закончилась бы здесь и сейчас – на тротуаре Партизанского квартала в луже крови с немыми вопросами в безмолвных смирившихся глазах, но внезапно, мимо него проехала большая черная, дорогая машина, не подходящая под пейзаж убитого заброшенного цивилизацией захолустья. Проехав мимо, около двадцати метров, машина резко дала задний ход и быстро поравнялась с Даниэлем. Из машины стрелой выскочил молодой человек, прихватив второпях черную блестящую бейсбольную биту в глянцевой оболочке, ту самую – не созданную для занятия спортом, легкую с усиленной начинкой. Странный человек, шедший все это время за Даниэлем, спешно спрятал нож и, развернувшись в обратную сторону, предпочел исчезнуть за ближайшим поворотом, растворившись в своем грязном, прогнившем бедностью и ненавистью районе.
- Ты, наверно, меня ждал?!- усмехнулся парень, закидывая биту на заднее сиденье.
- Как видишь…- после продолжительной паузы ответил Даниэль.
- Ты не из этого района. Может тебя подвезти?
- Подвести?...- Даниэль почувствовал в голосе искреннее намерение. – Я, пожалуй, сам,- он многозначительно обвел себя глазами.
- Может и сам, только не долго, как ты уже убедился!
Даниэль, на сколько у него оставалось сил, внимательно вгляделся в собеседника. Его настойчивость одновременно вызывала у него сомнение, и некое необъяснимое расположение.
- Что по твоему я смогу с тобой еще сделать? Тебе теперь осталось только помочь; денег у тебя, я думаю, нет, и выглядишь ты не очень…
- За последнюю неделю я сильно поменял мнение об окружающих меня людях, но мне уже все равно. Вот сиденье тебе придется потом долго чистить.
- Не проблема, после этого района все равно на мойку,- парень открыл до конца дверь пассажирского места, а сам проследовал за водительское.
Машина напоминала Даниэлю черную исполненную дикой и неуправляемой энергии касатку, стремящуюся как можно скорее сорваться со своего места. Дверь категорично смотрела на него, как портал в другое измерение или как пасть готовая проглотить его истощенное отчаявшееся существование.
- Поехали!- крикнул его новоявленный спаситель и они понеслись сквозь кварталы и улицы.
Молодой человек изредка поглядывал на Даниэля, не решавшись заговорить, и только когда машина выехала на главное шоссе, наконец, спросил:
- Как же с тобой такое приключилось, как забрел в такую глушь и главное зачем?
- Не твое дело,- сухо пробормотал Даниэль.
- Как скажешь. Только если ты не заметил: ты уже одной ногой в могиле стоял, когда я к тебе подъехал…
- И теперь, ты думаешь – я тебе что-то должен? Я может и хотел, чтобы все так получилось, а ты только все испортил!
- Не проблема, могу тебя назад отвезти… если хочешь?- словно обиделся собеседник.
- Вези куда хочешь, все равно уже…- отвернулся от него Даниэль.
- Хорошо, не мое так не мое. Адрес мне хотя бы скажи или может тебя в больницу или полицию?- заботливо произнес незнакомец.
- Домой. В полиции я уже был,- Даниэль продиктовал название улицы с другим номером дома (на всякий случай).
- Так тут не далеко, сейчас долетим,- весело проговорил незнакомец и посильнее придавил педаль газа.
Было действительно близко, правда, даже пятьдесят метров Партизанского квартала могли резко подорвать человеческое здоровье. Поэтому Даниэль почувствовал сожаление, не за грубость, не за испачканное сидение, а за то, что принял хозяина черной машины хрен знает за кого.
- У меня выдался день, не очень…
- Да – не очень!- улыбнулся незнакомец.
- Ты мне помог и я благодарен,- Даниэлю было тяжело говорить и подбирать слова и мысли.
- Ничего, проехали. Может все таки расскажешь свою историю?
- Долго рассказывать, притормози возле магазина, мне тут пару шагов,- Даниэль вышел из машины, тщетно пытаясь отряхнуть испачканное после него сидение.
- Да забудь, говорю же в химчистку еду,- улыбнулся парень. – Слушай: меня зовут Алан.
- Я – Даниэль. Спасибо еще раз, большое.
- Не за что… Даниэль, хотел тебе сказать,- Алан высунулся из машины, так чтобы никто из прохожих не смог его услышать. – Возьми...- он протянул маленькую красную визитку,- тут адрес моей одной квартиры и мой телефон. Мы там собираемся, разговариваем, отдыхаем, но больше разговариваем, конечно. Там много людей с проблемами, похожими на твои, не сомневаюсь. У нас нет запретных тем, каждый говорит, что хочет и как хочет. Приходи, увидишь…
- Хорошо, я подумаю,- Даниэль неуверенно взял протянутую ему визитку.
- Хорошо, до встречи. Береги себя!- прокричал Алан, и касатка унеслась в свой родной океан ветра и скорости.
10. Сказка Даниэля. Соревнование скульпторов.
Автор: Даниэль Фрэнкс часть 2я 2039г.
В труде время пролетало незаметно, и Павел чувствовал, как переходя от работе к работе, он обретает себя, подходит к тому состоянию себя истинного, приближается к своей завершенной единице; причем, с каждым днем он, созидая новые грани себя, подобно скульптуре, теряет драгоценное время, которое должно было служить некой цели, еще не сформировавшейся у него в сознании. Более пятидесяти работ насчитывала его с братом мастерская, автором большинства из которых был, конечно же, он. Андрей все меньше и меньше времени проводил в мастерской, он теперь больше занимался организацией выставок и приглашением богатых меценатов, щедро поощрявших "его" уникальные способности. Одним словом: нашедшим себя в новом деле - без пота и труда, зарывая свои драгоценности и откапывая новые «полезные» для жизни навыки.
Вода в графине закончилась, как водится в самый нужный момент наслаждения работой – тогда, когда все летит и спорится. Форма начинала проявлять себя, как разгадка на все вопросы бытия, увлекала, делала счастливым и несомненным; песнь, звучащая в душе, исцеляла и наполняла. Павел вытер руки задубевшим полотенцем, осыпавшимся серым пыльным облаком, снял фартук, и побрел к двери, тихо досадуя в душе на свою нетерпимость к жажде.
- Брат, познакомься с моим благодетелем, спасителем нашим - господином Станитским!- у Андрея была привычка появляться быстро и громко, выкрикивая свои бестолковые, переполненные ненужными словечками предложения,- выдающимся государственным деятелем нашего государства и гениальным ценителем искусства!- Протрубил Андрей с самого порога. Гость еще не показался на горизонте, но уже был представлен со всей помпезностью и лестной подобострастностью.
- Здравствуйте, вы, наверное, Павел?- уверенно, но без гонора проговорил мужчина, протиснувшийся в дверь возле прыгающего Андрея.
- О, не трудитесь услышать ответ, мой господин хороший, мой брат - нем. Хотя, это не мешает ему создавать прекрасные работы, потрясающие…
- Ну что ж, будем считать тогда - знакомство состоялось, - мужчина отряхнул рукава и начал весьма внимательно оглядывать мастерскую братьев Разнесенко.
- Господин, Станитский, может Вам принести чего-нибудь… чаю, кофея, еще?… Есть много – брат любит,- суетливо пробормотал Андрей.
- Нет, спасибо…
- И ещё, все работы в нашей мастерской продаются, очень не задорого, за гроши… Прошу обратить внимание на эту,- Андрей попытался неловко схватить гостя за руку и подвести к своей серой безвкусной статуе.
- Все просто замечательно, Андрей, просто замечательно…- задумчиво повторял мужчина,- Но я тут немного с другими целями. Хотел, чтобы ты участвовал в конкурсе скульптуры, который пройдет в столице через двенадцать дней. Разумеется, работы везти с собой не нужно, оцениваться будут только произведения, выполненные непосредственно на площадке мастерской конкурса.
- Очень интересное предложение… правда, боюсь мы не сможем принять его, мой господин!- Андрей сделал загадочный вид и зачем-то полез смотреть в горлышко графина с водой.
- Отчего же ты так… Я не сказал какой будет главный приз - возможность провести свою выставку в "Золотой палате Его Императорского Величества", со всеми вытекающими последствиями, в том числе и финансовыми.
- Даже не знаю, мой господин, даже не знаю,- лицо Андрея начинало преображаться задумчивой улыбкой.
- Ну что же ты, не скромничай, думаю: у тебя есть все шансы на победу! Взгляни вокруг – кто сможет превзойти это, а?!
- Вы никогда не ошибаетесь, мой господин. Однако, у меня с братом еще очень много работы и ее никак нельзя бросить, никак! Посмотрите: заказы… спасть, не спим… поесть некогда. Работаем!
- Какая еще работа, Андрей? Тут на карту поставлено дело всей твоей жизни и репутация губернии. Я бы очень хотел, чтобы ты принял участие в конкурсе и победил в нем. Я буду тебе содействовать… Двадцать тысяч дам только за участие, если победишь – получишь сто! А брат пока может остаться здесь и доделывать остальные Ваши неоконченные дела.
- То есть как?!- вспыхнул Андрей.- Павел не будет принимать участия в конкурсе?!
- Нет, не будет - только ты! Только ты! … Он же нас не слышит?
- Как же это так?- Андрей потупил взгляд.- Это точно невозможно, не получится, мой господин, не по-лу-чит-ся…
- Андрей, от таких предложений не отказываются, с Радевым я уже все решил, не заставляй меня просить его лично с тобой разговаривать!
- Извините, со мной Вы еще все не решили,- исподлобья взглянул на гостя Андрей. - Я не буду участвовать в конкурсе без брата, хоть ножом режьте, хоть колом бейте… Не стану! За любые деньги!
- Я уже сказал - нет!- Станитский зажал в правом кулаке левый рукав и начал его злобно душить.
- Это не обсуждается - или вместе, или никто,- деловито сложил на груди руки Андрей,- Вот мое предложение: по двадцать на каждого за участие и двести за победу, иначе будем стоять тут до вечера,- когда Андрей говорил о деньгах, слова в предложении выравнивались, мысли формулировались четко и разъяснительно.
- Что!? Да ты и, правда, перерабатываешь, дорогой мой! Это же?! Ты что не в себе?!
- Все Вы верно говорите, господин – все верно! Я и брат очень устали, а работы много, оставьте нас пожалуйста в покое, мы делами своими займемся…
- Хорошо, я посмотрю, что можно сделать,- мужчина злобно смотрел то на Андрея, то на Павла, который к тому времени уже забыл про своих гостей, и спокойно отправился полировать работу. – Зачем тебе сдался этот… Не понимаю?
Вопрос так и остался висеть без ответа, и Станитский вышел из мастерской в состоянии крайнего нервного переживания, чему, как могло показаться, несказанно порадовался ухмыляющийся Андрей.
В этот раз он изменил себе и не стал ничего говорить брату - дело то было в том, что он прекрасно знал о соревновании и о заинтересованности им господином Станитским. Андрей давно все рассчитал, но никого не посвящал в детали своего замысла, который и должен был стать его билетом в новую роскошную, покрытую удовольствием и развратом прекрасную жизнь.
Так братья отправились покорять столицу. Дело было оплачено и оговорено на всех условиях; взяв с собой только самые необходимые личные вещи и индивидуальные инструменты, они сели в тяжелый душный вагон и полетели навстречу неизведанному. Павел очень живо реагировал на изменяющийся вокруг него мир - от скромного провинциального пригорода до вычурной столичной изысканности. Андрей сильно беспокоился: не случится ли с братом чего, окажись он в необычных для себя условиях - вне домашней мастерской. Павлу как маленькому ребенку было предписано выполнять все команды, запрещалось отходить от брата больше чем на метр и вступать в любого рода общения с посторонними.
Беспокоило Андрея и то, что на работу давалось время; Павел умел работать быстро, без отдыха и расслабленности, но сроки перед ним никто никогда не ставил. В отличии от всех остальных скульпторов Павел работал в своей необычной манере - он никогда не создавал малую модель своей скульптуры, он словно отдавался своим рукам, доверял им, часто даже не осознавая как именно будет развиваться скульптура. Андрей не мог понять такой работы, как и любой «обученный мастер»; конечно, он догадывался в глубине души, что брату доступно намного больше, чем всем остальным людям - в его руках сосредоточен необычный дар, которого больше не пожаловали ни одному из известных ему творцов, однако, прислушиваясь к своему тщеславию, Андрей снова убеждал себя в невероятном везении брата и глубоком заблуждении вкусов современных ценителей. Проще говоря: как он всегда изъяснялся: «Дураки дурака любят!»
Время конкурса приближалось. Из многих губерний приезжали лучшие мастера, чьими работами восторгались. Каждый был по-своему уникален, и повсеместно признан, каждый видел победителем только себя и никого кроме. Для победы нужно было сотворить нечто, чего раньше никто никогда не делал, удивить и сломать все стереотипы, сотрясти основы понимания человеческого – чудо, и ни капелькой меньше.
А какая стояла атмосфера! Столько людей новых, ярких. Роскошные женщины, солидные мужчины, напомаженные антрепренеры – у Андрея дух захватывало, он чувствовал, что вот его мир - мир дела, мир денег. В огромных шатрах ставили перегородки из тесанных досок, завешивали белой чистой холщовой тканью и украшали цветными бумажными лентами. Дорожки к каждой мастерской выстилали желтенькими плетеными ковриками, по которым до сего дня не ступала ни одна грязная подошва. Окна в шатрах разрезали и клеили прозрачной пленкой, сделанной из тончайшей корки заморского дерева, светильники были ламповые, какие стояли только в домах богатых знатных покровителей. Кушанье приносили отборное – соленое, сладкое, пряное – сколько можешь, столько съешь, запивай все квасом, морсом на ягодах и фруктах сушенных. Если бы не ответственное дело, ожидавшее братьев, можно было бы просто отдаться празднику и вдыхать все это изящество и излишество без какой бы то ни было меры и огорчения. Однако, расслабляться было рано, хоть Андрей уже давно и посчитал куда и как употребит все двести тысяч от «своего» выигрыша.
И вот настал тот самый день. С самого утра суета приняла совсем иное обличие – все скрывали друг от друга каждый шаг и каждое слово. Велись последние приготовления будто бы в тайне и под покровом секретности. Павел очень настораживал Андрея своим поведением – сегодня он был особенно замкнут – отказался от завтрака и все время отводил глаза в сторону, не желая встретится взглядом с братом ни при каком положении. Андрей не знал - что будет делать Павел, скорее всего как и он сам, однако, вряд ли можно было говорить об авантюре. Андрей продумал каждый шаг, и старания в воплощении любого замысла ему было не занимать. А сделать то он хотел следующее: их павильоны находились, конечно же, по соседству (стараниями господина Станитского) и помимо прочего соприкасались друг с другом дальними стенками, тусклыми, приваленными кучей хлама и запасного материала. Павел как и Андрей выполнял работу на специальном постаменте, к которому Андрей старательно приспособил оси с небольшими чугунными колесами, легко монтируемыми и демонтируемыми. Перед последним днем, скульптуры должны были быть поменяны павильонами, если так можно выразиться, стараниями подкупленных антрепренеров и разным ищущим легкого заработка местными забулдыгами, не вникающими в суть производимого ими деяния. Андрей решил как можно быстрее закончить основную работу и продолжать шлифовку и гравировку до того времени, пока Павел не закончит свое произведение, чтобы в финальный момент представить оба готовых творения на суд претензионного жюри. План, как я уже говорил был практически идеален, в добавок ко всему прочему удача явно сопутствовала Андрею, подводя все неучтенные обстоятельства как нельзя лучше под его коварный замысел.
Перед конкурсом, место работы, осмотрело достопочтенное жюри во главе с самим главным архитектором и министром культуры империи, не найдя ничего противоречащего регламенту соревнования, было решено дать старт "великому празднику искусства", как его скромно величал господин Станитстский, пользовавшийся большим расположением архитектора.
Все мастерские были закрыты от посторонних глаз, и никто не мог попасть к другому участнику во время проведения соревнования. Можно было уйти в работу с головой, показать весь свой талант и не бояться быть скопированным конкурентами. Ночью статуи находились под охраной, но не такой уж бдительной и неподкупной, чем и собирался воспользоваться один из наших замечательных героев. Но, все таки, продолжу о первом дне и начале великой битвы человека с камнем и с самим собой.
Андрей повязал на лоб широкую белую повязку, убрал подальше фляжку и начал усердно высекать из мраморной формы свое произведение, по контурам далеко напоминавшую пластилиновую заготовку, стоящую на небольшом деревянном столике около пьедестала. Работа сегодня спорилась – как в те самые годы – пыль летела, как метель и мраморная крошка звучно осыпалась на пол, перемешиваясь с серой пыльной кашей под ногами. К концу дня у Андрея была готова треть всей намеченной работы. Он с удовлетворением старательно обтер руки полотенцем и направился в специально выделенные помещения для омовения, после чего проследовал в отведенные кельи мастеров скульпторов. Время рабочего дня было ограничено, и многие мастера вопреки своему желанию должны были завершать трудовую деятельность в самый разгар своего желания. Остальное время можно было проводить в любых доступных предприятиях, только, чтобы утром в семь снова приступить к своему конкурсному творению.
Андрей не уходил, не ложился спать, он сидел и ждал, пока брат, на известном только им двоим языке жестов и странных звуков, начнет таки ему хоть что-то рассказывать. Но было бесполезно – в глазах у Павла было пусто, он ввалился в келью и рухнул на нары. Сколько Андрей его не тряс ни одного жеста и звука он не добился – Павел был без сил, словно отдал не только старания, но и душу своей работе. На следующий день все повторилось, впрочем, как и в последующие. Андрей уже завершил работу и занимался только полировкой, в ожидании работы брата, однако, тот по всем признакам никак не хотел заканчивать.
Наконец, когда шел предпоследний день конкурса, Андрей дрогнул и притворившись братом проследовал в его мастерскую, не вызвав подозрения охраны, то ли сходство сыграло свою роль, толи окончание соревнования – ну кто же станет копировать работу другого в предпоследний день. Одним словом Андрей зашел туда и вот, какая картина предстала его любопытному испитому взгляду: Павел, погруженный в работу, не заметивший его бесшумного проникновения, пыльный пол усыпанный мрамором, глиной, гипсом такими пропорциями, что сложно было поставить ногу для дальнейшего продвижения, и, наконец, оно - перед ним стояла скульптура, если так можно было даже подумать. Это было нечто - мраморная глыба, похожая на большого истукана, будто бы высеченного древним человеком, без намека на художественность и красоту. В толстых неуклюжих отростках едва угадывались конечности то ли человека, то ли неизведанного омерзительного существа. Голова была похожа, на драконью пасть с очень-очень несуразными, необработанными гранями. И ко всему прочему все это состоящее из мрамора, было практически повсеместно замазано гипсовыми вставками, будто Павел пытался исправить изъян в форме, и скрывал его более податливым и хрупким материалом. Андрей с ужасом смотрел на это творение и медленно постигал смысл всего происходящего. Он готов был заорать и растерзать брата прямо в ту же секунду, но страх быть замеченным охраной сдерживал его. Он судорожно начал оглядываться по сторонам в поисках пути отступления; без шума и неуклюжего падения, выходя из мастерской брата, он уже не обращал внимания на охрану и просто бежал скорее к своей работе, пытаясь найти в ней то, чего еще не разглядел за пять дней конкурса.
Предпоследний день был окончен, завтра их ждали только два часа подготовки и прием работы высочайшей комиссией. Андрей и Павел молча лежали на своих скромных жестких нарах, устеленных козьими шкурами с черными, бурыми, белыми пятнами. Прошел час – Павел снова быстро уснул и издавал еле слышный умиротворенный храп, посвистывавший звонкими струнами где-то около его выпуклой морщинистой переносицы. Как же Андрей ненавидел этот звук, все время с момента его появления на свет и до этого дня, но сегодня, несомненно, он выбивался даже из той выдающейся ненависти. Андрей тихо потянулся рукой к полу, и пальцами нащупал рукоять чего-то твердого и тяжелого.
Криков не было. Когда Андрей со всего маху отбивал брату почки и селезенку своей осиновой дубиной с кривыми уродливыми углами, тот только мычал и стонал, тщетно пытаясь сползти с кровати в надежде хоть как-то укрыться смятой козьей шкурой от калечащего оружия. Андрей бил все сильнее и злее, он хотел видеть мучения, кровь, заставить его кричать, молить – может быть именно это могло его остановить тогда, но он слышал только стоны и мычание и они заставляли его бить дальше, бить сильнее. Павел уже лежал на полу не издавая ни звука, а он все бил, бил гулко, плотно; иногда под ударами раздавался хруст сломанных костей, и из под лопнувшей кожи выбегали тонкие красные дорожки. Андрей уже не помнил себя, когда остановился, он был одновременно раздражен и весел, опустошен и удовлетворен, пуст, но наполнен превосходством и властью. Он наклонился над телом, но не для того, чтобы убедиться: жива ли еще его жертва, он наклонился и с улыбкой омерзительного оскала прошептал:
- Захотел меня опозорить, перед всем миром, захотел выставить идиотом, справедливости захотел!? Так вот тебе твоя справедливость!- замотав дубинку в большой кусок грубой серой ткани, Андрей лег на кровать и заснул так, как не спал уже давно – ни храп, ни свист брата ему уже не мешали.
Утром Андрей обнаружил, что Павел еще дышит. Не спеша, поднявшись с постели, он оделся, умылся, высунулся в маленькое глубокое окошко кельи, оглядел летний двор с его шумными обитателями, поправил волосы, не спеша вышел из кельи и позвал лекаря, рассказав ему очень странную историю падения Павла с крутой башенной лестницы.
Но и на этом история злополучного соревнования еще не закончилась. Андрей глубоко верил, что его работа должна одержать верх над всеми этими выскочками и именно он получит главный приз и обещанные ему двести тысяч золотом, которые несомненно стоили всех тех мнимых и чуждых ему душевных мук и переживаний. Поэтому, не дождавшись врача, он немедля направился на конкурс, по дороге незаметно выкинув в речку свое вчерашнее окровавленное орудие возмездия.
Работы всех скульпторов вызывали неоднократное одобрение жюри. Они смотрели очень внимательно каждый выступ, долго оценивали замысел творца и совещались, подолгу споря о том или ином замечании, диспропорции, царапине на мраморе. Андрей должен был представить свою работу последним, что давало ему большое преимущество – возможность удивить всех финальным произведением. Но ничего подобного и близко не произошло – комиссия смотрела всего около минуты не проронив ни единого слова, а главный архитектор, будто нарочно начал зевать в самый главный момент любования. Станитский, шедший по правую руку от министра культуры империи и вовсе постеснялся даже слово проронить в защиту своего подопечного, настолько не хотелось ему хоть каким-либо образом марать свою персону знакомством с автором последнего осмотренного «шедевра». Комиссия в гробовой тишине покинула павильон и хотела было уже расходиться как вдруг, уснувший окончательно главный архитектор обратил всеобщее внимание на самый крайний павильончик:
- Отчего, же мы не идем оценивать еще одного мастера? Или тут нас совсем не ждут?
- Я прошу прощение достопочтенные господа,- вмешался, подскочивший Андрей. - Мой брат сломал ногу, упав с высокой башенной лестницы этой ночью. Однако, я могу показать Вам его работу, если Вы окажете мне такую любезность?- Идея раздавить и осмеять своего брата в довершение ко всему проделанному прошлой ночью пришла к нему спонтанно, после своего неожиданного и абсолютнейшего падения.
- Да, уж если Вас не затруднит, поторопитесь, сударь - ответил ему главный архитектор, уставший измученный пожилой мужчина в пенсне с короткими седыми прикрученными волосами и остренькой, отточенной бородкой. Ходил он смешной прихрамывающей походкой, опираясь на массивную черную деревянную трость с потрескавшимся, облупившемся позолоченным набалдашником.
Через мгновение они вошли в мастерскую, белое покрывало было скинуто и им открылось творение Павла во всем своем «великолепии».
- В жизни такого не видел!- с удивлениемзашептал кто-то в жюри.
- Это что, рука?- подхватил другой.
- Нет, я не знаю. Истукан такого странного содержания?- простонал третий.
- Мой брат, видимо немного перегорел от столичной жизни, прошу простить его,- не мог скрыть своей торжествующей улыбки Андрей.
- Кошмар! Стоило ли даже заходить сюда?! Какая мерзость!- выпалил Станитский, бесконечно униженный теперь и вторым своим подопечным.
- Я думаю, пора заканчивать с осмотром и приступать к прениям об оценках скульпторов!- министр культуры, деликатно попытался поменять тему, выходя из павильона.
- Стойте, господа… стойте! Погодите немного!- воскликнул вдруг главный архитектор. - Это очень странно звучит, но мне сегодня приснился сон. Несомненно, это именно то, что мне снилось.
Все остановились и удивленно смотрели на пожилого мужчину в пенсне.
- И я видел в нем это творение,- продолжил он.- Я знаю смысл его, знаю его суть!
- Господин архитектор, давайте не будем задерживаться, сегодня был не простой день и мы хотим поскорее закончить,- пролепетал министр культуры.
- Нет, Нет…посмотрите, ведь тут не все так просто! Вот это гипс, он должен рассыпаться и мы увидим совсем не то, что видим сейчас!
- Господин архитектор, и как же нам оценивать такое?- вопросил один из членов жюри.- Вернемся к результату через годы или века? (многие тихонько посмеялись)
- Нет. Я думаю: перед нами победитель! - провозгласил неожиданно и громогласно главный архитектор.
- Ну, знаете?! Я решительно протестую!- прокричал один из высокопоставленных деятелей культуры, лоббирующий в жюри интересы столичной губернии. – Я, конечно, знал, что все тут куплено, но чтобы так! – продолжал негодование мужчина.
- Ну и, правда, что еще за победитель?- удивился министр культуры. И сделалось в тот момент настоящее исступление: все стали кричать показывать пальцами на скульптуру – полный бардак и бесчестие!
- Тихо! Тихо!- закричал архитектор, и в дополнении к своим словам он звучно приложил набалдашником своей трости об пол. – Перестаньте, перестаньте!
- Смотрите, скульптура-то рушится, прямо сейчас кусок отвалился!- воскликнул кто-то из присутствующих.
- Халтура!- закричали остальные.
- Снова поднялся невероятный шум. И остановился только тогда, когда архитектор долго и методично начал стучать тростью об пол. Тук-тук-тук – стучала трость, тук- тук-тук – осыпался гипс со скульптуры.
- Что это? Кто это?- пронеслось по мастерской.
- Что со статуей, разве такое возможно?!- теперь перед всеми красовалась фигура человека, чудесных, идеальных пропорций, фигура мужчины – эталона – начала всего человечества.
- Это - Адам! Он был создан из глины, он - идеален!- воскликнул архитектор.
- Адам?
- Да, именно это я видел во сне. Глина - бесформенный истукан, превратилась в первого человека, подобие Бога, такого, как мы видим сейчас перед собой.
- А что же будет дальше?
- Из Адама получится Ева, а после останется только душа, воспаряющая, состоящая из одного вечного мрамора! Вот, что я видел во сне и Вы это увидели…
- Воистину, но как же… Мы же не знали… Как такое оценить?
- Я не знаю, достоин ли я оценивать... Человек не способен создать такое, господа!- воскликнул архитектор со слезами на глазах, хриплым сорвавшимся от рыдания голосом.- Как же я счастлив, господа, видеть его, и то, что Вы видите господа, я за Вас счастлив, безмерно! Безмерно!
Глава 5
11. Квартирник у Горанова.
Даниэль лежал на кровати, обхватив голову руками. День уходил, приходила ночь и потом снова день – а он все лежал в одном положении, иногда обводя взглядом ненавистное унылое помещение. Комната, в которой он столько лет был счастлив, превратилась в изощренную пыточную камеру – каждый предмет в ней представлял из себя некое приспособление для душевных истязаний. Ковер, с неровными узорами из красных цветков, с высохшими пятнышками кофе; который она всегда варила сама, и который он так любил с добавлением пряностей и крепкого алкоголя, вкус которого он точно представлял у себя во рту, словно расплавленный свинец, прожигающий насквозь его внутренности. Комод с резными ручками и скрипучими ящиками, все еще хранил в себе ее вещи и косметику, от запаха которой у Даниэля неистово давило глубоко в груди, будто на грудь ему поставили нечто неописуемой тяжести, лишающее его последнего дыхания. Картина висящая на стене, купленная ею на последние деньги у какого-то пропившегося художника, то ли из жалости, то ли и правда тронувшая ее маленькую нежную душу, своим незамысловатым сюжетом: мальчонка сидел на берегу озера и ловил рыбу, откладывая ее аккуратно в крохотное ведерко позади, а девочка с развеселыми косами тут же отпускала ее из ведра на волю – довольно таки красноречивый добродушный сюжетец, при взгляде на который хотелось вырвать прочь свои покрасневшие вечно скользкие от слез опустевшие глаза.
«А что же Камила, как она? Что сейчас с ней? Она сейчас только села в злополучную комету. Прошло всего несколько минут или секунд, в то время как я живу в кошмаре больше недели. Зачем же ты это сделала?"- Даниэль снова пришел к той же безысходности и тому же бессмысленному взгляду… правда, теперь у него уже не было денег и хоть, какого либо решения. Еды в доме не осталось, с работы его уволили, разрешив брать небольшую подработку раз в неделю. Но о какой работе можно было говорить. Наверно, он бы так и пролежал до голодной смерти, если бы не странное любопытство, кольнувшее его вдруг вместе с краешком визитки торчащей из заднего кармана его изношенных просаленных полосатых джинс. Красная, чуть багряная металлическая пластина с ровными большими тесненными буквами и цифрами, составляющими имя, фамилию и адрес владельца. Когда держишь такую в руках невольно появляется ощущение, что ты прикоснулся к чему-то запретному и скрытому, просто положить назад в карман ее уже никак не получится.
Алан Барташов - сын богатого и известного в городе предпринимателя. Единственный ребенок в семье, всю свою жизнь был пресыщен вниманием родителей и дорогими развлечениями. Отец Алана имел большое влияние в разных кругах - его хорошо знали как в криминальном мире, так и среди всласть имущих персон - первых лиц и их покровителей. Вечера в квартире Барташова младшего проходили в «особой обстановке». Кстати: квартирой скромно называлась жилплощадь, занимавшая два этажа и около трехсот квадратных метров элитного дома в одном из самых престижных районов города. Золотая молодежь - писатели, модели, иной раз даже известные музыканты и актеры попадали на богемные посиделки странной, обособленной от всего мира "квартиры".
У Даниэля, конечно, были свои опасения относительно того, куда он идет и с какой целью его там хотят видеть, но что-то в словах Алана его подцепило, он услышал и увидел в них свое будущее и больше не решался ему противиться. Когда он зашел, то сразу же с полу-вдоха почувствовал сильный запах марихуаны смешанный с фруктовым кальяном, закружившего его голодный истощенный разум, едва он сделал первый шаг в таинственное незнакомое помещение. Он ожидал увидеть два противоположных варианта интерьера квартиры Алана: первый - это либо серые, безликие стены и обшарпанную мебель помещения, взятого в аренду под какое либо странное, сомнительное предприятие; либо роскошные апартаменты, с мягкими уютными диванчиками, круглыми столиками, дорогущей мебелью из черного и красного дерева, витражными окнами и уложенными во всю стенку белоснежными каминами. Именно описание второго варианта максимально отображало окружающую его с первого взгляда действительность. Обстановка квартиры держала высоко заданную планку своего хозяина – наряду с черным автомобилем-касаткой и стальной полированной красной визиткой, которую Даниэль предусмотрительно приготовил в заднем кармане в качестве входного билетика в резиденцию Барташова младшего. Естественно на входе никому ничего показывать не пришлось, и его как давно ожидаемого гостя, встречали около самых дверей с широкой улыбкой и крепким дружеским рукопожатием.
Алан не мог скрыть своей радости от прихода Даниэля. Он с энтузиазмом показывал ему свой дом и на скорую руку знакомил с некоторыми из своих гостей-знаменитостей. Наконец, они поднялись на второй этаж, где за столом сидели несколько человек, которым хозяин квартиры особенно хотел представить своего, ошалевшего от бессилия и голода нового приятеля.
- Познакомься, Дэни (так Алан сразу решил его называть) - это Стасия, она - наша муза и вдохновение всех наших начинаний,- Алан, пошатываясь, протянул руку в сторону девушки сидящей ближе всех к Даниэлю.
- Очень приятно,- ответила девушка. Даниэль сразу заметил ее неординарную красоту. Стасия была хороша собой, и ко всему прочему в ее поведении было то, что отличало ее от остальных моделей, бесцельно проводивших время в компании богатых сынков; в наркотическом угаре, бегущих за своей низменной мечтой и безнадежно испортивших свою репутацию.
- А это мой большой друг, самый большой друг!- Алан деловито подмигнул Даниэлю и многозначительно выставил вверх указательный палец,- господин Горанов.
- Можно просто Го́ра, - молодой человек, не поленился встать из-за стола и протянул руку новому знакомому. Даниэль в тот момент почувствовал странное ощущение, которое лишь несколько раз испытывал до этого: будто интуиция подсказывала ему: этот молодой человек атлетического телосложения, высокого роста (почти на пол головы выше Даниэля), с лицом испанской кинозвезды, окажет какое-то особое влияние на дальнейшую судьбу его.
За столом сидели еще два человека, представленные Даниэлю безо всякого воображения - девушка не броской внешности, однако, одетая весьма вызывающе в короткую яркую юбку с белыми кружевными чулками с висящими цветными лентами; и, молодой мужчина лет тридцати пяти с острой бородой, тонкими аккуратными усами и экстравагантной прической. Торчащие во все стороны волосы которого, словно нарочно растрепанные и уложенные в самом наихудшим положении, должны были сообщать всем вокруг о неординарной личности их носителя.
- Это тот самый парень, о котором ты говорил?- обратилась приторным тоном к Алану, девушка в вызывающей юбке.
- Именно!- быстро ответил, уже весьма не трезвый Алан. - Дэни - потрясающий человек, вы все узнаете скоро…- было непонятно - зачем Алан раздает Даниэлю такие авансы - делал он это намеренно или просто был пьян и очень бурно реагировал на появление нового человека в своем окружении.
- Очень рад знакомству, но ты нас прервал, мой юный друг,- неожиданно вклинился в разговор молодой мужчина с растрепанными волосами. - Я рассказывал Стасии и Паулине суть своих последних тезисов.
- О, прошу прощения,- прошептал Алан, усмехнувшись издевательски прислонил указательный палец к своим тонким губам.
- В последней работе я написал о войне - Третьей Мировой Войне человечества. Люди, объединившись будут вести войну со своими правительствами. Война мирового правительства с Анти-мировым правительством, война, которая закончит историю, сотрет навсегда названия стран и народов и породит новую человеческую цивилизацию.
- Как ты собираешься сплотить людей разных стран, мой друг?- Спросил Горанов, перекладывая в пальцах небольшую рюмку, наполненную чем-то очень крепким и ароматным.
- Людям нужен лидер - эмоциональный, расчетливый, беспринципный! Люди ждут лидера, им нужно только его показать.
- Где показать… кого?- скривившись, то ли от услышанного, то ли от выпитого, снова спросил Горанов.
- Вы не понимаете, воздействуя на разум простых обывателей, внушив им, что мы такие же как они и хотим им помочь, мы сможем выкинуть на помойку не только власть в нашем захудалом государстве, но и власть во всем мире.
- Тебе уже не так мало лет, Каркасон, а ты говоришь, как мальчик из детской книжки,- спокойно произнес Горанов, чуть заметно подмигнув Барташову, - я будто слышу революционера с виселицы и только…
- Послушайте господа, я всего лишь излагаю суть - в моих тезисах все детально изложено. Вся моя программа, от образования, экономики и семейного уклада, до внешней политики и идеологии нового мира.
- Думаешь, ты придумал нечто новое? - неожиданно для всех проговорил Даниэль. – Тебя, наверное, можно судить за литературное воровство, если бы все кто это придумал уже не отошли в иной мир лет так сто двадцать назад. Все, как и тогда начиналось вот с таких разговоров, высоких помыслов, идеалов революции, а заканчивалось... Да вы сами знаете, чем заканчивалось…
- Алан, ты где достал это чудо? На какой такой помойке?- раздраженно прошипел молодой мужчина.
- О, я чувствую, беседа, наконец, становится интересной,- шепнула на ухо Паулине, Стасия.
- Может и с помойки… кстати, когда я оттуда уходил, то видел там твои тезисы,- не повышая голос произнес Даниэль.
- Послушайте, дорогие мои, не ссорьтесь!- деловито вмешалась в разговор Паулина.
- Ты знаешь кто я, мой юный друг?! Я - Степан Каркасон - писатель, редактор двух газет, а кто ты такой?
- Я простой копирайтер, человек, уставший от жизни, вранья… и от тебя, и таких как ты - псевдо реформаторов и бумажных революционеров, - безучастно произнес Даниэль.
- Копирайтер? Алан, как он сюда попал вообще? Выгони его к чертям!- закричал Каркасон.
- Алан, подожди,- вмешался рассудительным тоном Горанов. -Алан, ты очень хвалил парня и я вижу, делал это не зря. Каркасон, замолчи, ты уже весьма всем надоел, давай послушаем нового человека.
- Я не понимаю?! Алан?!- возмущенно обращался молодой мужчина к хозяину дома, не вызывая у него никакой реакции.- Тогда я уйду, и больше Вы меня тут не увидите. Оставайтесь со своими тупоголовыми шлюхами и копирайтерами - неудачниками. Паулина, идём!...
Девушка быстро соскочила с дивана и ни с кем не попрощавшись побежала за своим кавалером.
На лице Алана читалось непередаваемое выражение радости, то ли от унижения уважаемого писателя, то ли от похвалы Горанова.
- Даниэль, тут никто даже не предложил тебе выпить – это очень не красиво,- размеренно и вдумчиво произнес Горанов, как только нежеланные гости покинули комнату.
- Спасибо, я не хочу,- ответил Даниель.
- Может хочешь чего другого?- продолжал Горанов.
- Спасибо, я бы поел немного, если есть?- неуверенно спросил Даниэль.
- Нет, тут такого нет,- с улыбкой вмешалась в разговор Стасия,- Алан тебе не сказал: здесь одни вурдалаки и питаемся мы только человеческой кровью!
- Да ладно тебе, принеси человеку поесть с кухни,- с улыбкой скомандовал Горанов.
- На секунду я ей поверил, это бы многое объясняло,- усмехнулся бескровными губами Даниэль.
- Расскажи нам о себе. Судя по тому, что я услышал: ты очень недоволен сложившейся вокруг тебя ситуацией?- снова вдумчиво произнес Горанов. В каждом слове его таилась какая-то почти мистическая уверенность, обволакивающая и пленяющая слушателя, скорее всего дело было в его звучном размеренном голосе, настроенным определенными частотами, дарованными ему по праву рождения.
- Я – обычный человек. Я соврал… теперь я даже не копирайтер, меня уволили… На то были причины.
- Зачем ты пошел в тот район? За наркотой?- спросил, отошедший от эйфории, Барташов.
- Нет - мне нужен был пистолет,- сухо произнес Даниэль.
- О, а вот тут поподробнее…- заинтересовался Барташов, пересаживаясь поближе.
- Я ничего интересного не пропустила,- в комнату вошла Стасия с большой тарелкой заваленной пестрым разнообразием кулинарных шедевров.
- Ты была близка,- проговорил Горанов, - Даниэль на самом деле опасный человек.
- Сразу скажу – ничего не получилось, к большому сожалению,- Даниэль пододвинул поближе тарелку и начал внимательно ее рассматривать. – Дело в том, что моя жена работала на корпорацию, и все было замечательно, пока она не задержалась на работе. Как позже оказалось – она села в камету вечности – может слышали о такой…
- Конечно! Шутиш?!- одновременно громко произнесли Стасия и Барташов.
- Вот. Только не могла она так просто на такое подписаться. Явно дело не чисто. Да еще в самой корпорации ведут себя странно – скрывают от меня правду. Показывают ее ДНКА подпись и больше ничего. Ее обманули или принудили - сомнений нет, - Даниэль по какой-то причине стеснялся поднять глаза на своих собеседников.
- Ничего себе!- не выдержала Стасия. Ее лицо выражало искреннюю печаль и понимание всей той боли, выразительно явленной на лице Даниэля.
- Если ты пошел за пистолетом к Партизанам, значит она тебе очень дорога,- произнес Горанов, отодвинув в сторону рюмку. – Если так, то сомнения нет - забрали у тебя жену!- произнес он очень громко и внятно, видимо так у него выражалось состояние максимального раздражения.
- Ты хотел отомстить… уважаю Дэни!- совсем уже не трезвый Алан положил ему руку на плечо.
- У меня ничего нет. Даже злость и та кончилась, - проговорил, опустив голову, Даниэль.
- Даниэль, жизнь – дерьмо и она только бьет и бьет, но наступает момент когда она дает шанс все исправить,- Горанов, посмотрел на рюмку, отставленную на край стола, быстро схватил ее и моментально проглотил содержимое,- Ты пришел сюда не поесть, не унизить словоблуда - тут другой смысл, понимаешь о чем я? Приходи сюда когда захочешь – ты наш друг. А мы твои друзья!- он поднял глаза на Барташова и Стасию, напряженно смотревших на понурую голову Даниэля. Никто даже не думал перемигиваться и переглядываться, они восприняли его беду искренне, без притворства и снисхождения, что и почувствовал тогда наш отчаявшийся герой, цепляющийся за любую подаренную ему возможность.
Именно так в тот вечер Даниэль нашел своих новых друзей, с которыми он мог делиться всем своим океаном, бушующем в его необъятном, необузданном сознании. Он приходил на "квартиру" почти каждый день и никогда не ощущал себя лишним. Долгие диспуты, полемика его новых друзей, гостей, все доставляло ему некое неизвестное ранее удовольствие; и через некоторое время ему самому захотелось донести свои драгоценные мысли до всех присутствующих. Поначалу получалось сбивчиво и неуклюже, но вскоре поднатаскав себя в ораторском искусстве и, прочитав запоем несколько специальных книг, он уже прекрасно умел держать внимание аудитории и более аргументировано выступать в любом - самом безжалостном и безнадежном споре. Кроме того на "квартире" всегда была вкусная еда и много дорогой выпивки, которой Даниэль никогда сильно не злоупотреблял; о наркотиках вообще и речи не могло идти; сейчас у него появился новый наркотик - в сто крат разрушительнее и смертоноснее тех, что известны обычному обывателю.
Даниэль довольно быстро понял: его друзья не ограничиваются одними только разговорами и диспутами с полупьяными писаками - они работают в разных направлениях - мелкое хулиганство, саботаж городских праздников и мероприятий, пропаганда неповиновению властям. Все это ему очень нравилось, однако, он снисходительно смотрел на такого рода "детский терроризм". Он проникся ненавистью ко всему, что олицетворяли корпорации и государство, и понимал: как именно собирается бороться со своим угнетением. Скоро друзья предложили поучаствовать ему в одной маленькой шалости, попробовать так сказать: "Унизить тех, кто унижает всех остальных". Даниэль хоть и счел событие весьма глупым и недостойным, однако, все таки решил помочь своим новым братьям по убеждениям.
12. Воспоминания о будущем. Часть 3.
Старик пил чай, смотрел в черные стены и углы, будто видел в пустоте кого-то из своего далекого прошлого, лицо его, то озарялось необъяснимым весельем, то снова принимало свои обычные мрачные каменные черты.
- Кажется, Фрэнкс, становился другим человеком,- продолжил он, положа руки на старые, истертые подлокотники своего кресла.
- Его теперь любили, даже, наверное… и мы к нему относились по-другому. Больше никто никогда над ним не издевался. Все его разговоры о жене старались пропускать мимо ушей, ну «жена и жена, есть и есть … нам то что». Не понимаю, а почему нельзя было раньше все устроить таким образом? Почему нужно было травить его до инфаркта? …
Как то ясным апрельским днем случилось мне увидеть «настоящее чудо» - по нашим вычищенным, ладно уложенным дорожкам, промеж яркий домиков и двориков с изумрудными газончиками, двигался автомобиль необычной конструкции и происхождения. Помню каждую его линию, смогу вот прям тут, сейчас нарисовать, если дадите кусок бумаги с карандашом. Одним словом длинное авто, будто из начала двадцатого века, с блестящими никелированными деталями, натертыми и отполированными как полируют для выставки или салонной презентации. А под капотом у этого раритета было спрятано что-то странное, издававшее необычный шум или, точнее, еле уловимый гул, как микроволновая печь и ничуть не громче. Машина ехала очень быстро, совсем не притормаживая на поворотах, я до сих пор таких не видел хоть и прожил уже почти добрую сотню лет.
Я побежал с друзьями посмотреть кто там приехал, интересно все таки – для нашего городка настоящее событие тысячелетия, но нас даже на дух не подпустили; охранники в черных костюмах ласково улыбнулись и предложили отправиться поскорей домой, как бы случайно явив нашим взглядам краешек пристегнутого за пазухой черного пистолета - хочешь не хочешь, а делать было нечего. Гости или гость у Фрэнкса были около получаса, затем машина уехала, оставляя за собой только необычный шум двигателя и неудовлетворенное юношеское любопытство. Этот и следующий день я хорошо запомнил в малейших подробностях; странная все таки вещь - стариковская память - не помнишь завтракал ли ты сегодня или нет, зато досконально, почти во всех подробностях, можешь вспомнить какой-нибудь день восьмидесятилетней давности - чудо и только!
Ходили разные слухи: одни говорили, что к Фрэнксу приезжал его близкий родственник, богатый и знаменитый, не желающий разглашать их близкие родственные связи, другие утверждали, что точно знают эту машину и это без сомнения был некий могущественный государственный чин, желающий выселить бедолагу из большого многоквартирного жилища. Нашлись даже такие фантазеры, которые на полном серьезе клялись чем только можно, будто видели выходившую из дома пожилую женщину и, скорее всего, это и была жена, обезумевшего от одиночества старика.
Так или иначе, когда Фрэнкс на следующий день вышел на прогулку, никто так и не решился задавать ему вопросов, и история сама по себе перестала быть актуальной, особенно в свете предстоящих событий.
Старик расхаживал по улицам счастливо и непринужденно, словно ему снова стукнуло семнадцать и апрельский воздух наполнял его легкие силой и молодостью. Он был в состоянии некой… эйфории, заговаривал со всеми прохожими, интересовался делами совершенно незнакомых ему людей. Дойдя до баскетбольной площадки, на которую нас, кстати, пускали через раз, выразил желание попинать с нами мяч, и после парочки минут интенсивной игры, оперся изможденной рукой на парапет и неистово захрипел. Мы окружили его, деликатно предложив вызвать врача или кого-нибудь на помощь, на что старик с невозмутимостью улыбнулся, и, переведя дыхание, ответил, что с ним все хорошо и он счастлив как никогда за последние шестьдесят с лишним лет. Он присел на скамейку. Я и еще несколько человек присели рядом. Он заговорил со мной о семье, учебе, спорте, жизни, - болтал, в общем, без остановки всякую ерунду, только чтобы говорить и слышать ответы, на которые кивал, одобрительно, с восхищением, а когда было уместно с сочувствием. Я спросил его, почему он такой счастливый и не связано ли это часом какими-нибудь обстоятельствами с его женой. На что он пронзительно улыбнулся и заметил мою не по годам развитую проницательность. Ему ощутимо становилось лучше, и он совсем пришел в себя. Был опять весел и энергичен, к сожалению, нам нужно было идти по домам и Фрэнкс с неохотой отпускавший нас, на последок сказал странную фразу: «До встречи, мои дорогие. Мы скоро встретимся, а пока передавайте привет моей малышке, моей жене. Потому что вы увидите ее раньше, очень скоро.»
Мы уже привыкли не реагировать на подобные его откровения, так что спокойно собрались и пошли восвояси, однако, эта фраза все таки врезалась в мою память, глубоко, не грустная и не веселая, она не вызывала страх, скорее я почувствовал… одиночество, которое последнее время открываю в себе больше, и большим смыслом.
Говорят: его видели на той скамейке далеко за полночь. Фрэнкс сидел и улыбался, вытирая бегущие по щекам слезы. Это, наверно, были какие-то необыкновенные слезы – прожитой жизни, главные и …
Потом он отправился домой. Наверное, выпил чай, посмотрел фотографии и тихо умер. Я слышал: та самая улыбка так и не сошла с его лица и, надеюсь, не сойдет еще тысячи лет.
Глава 6
13. Сказка Даниэля. «Прощение».
Автор: Даниэль Фрэнкс часть 3я 2041г.
Конкурс был завершен безоговорочной победой последнего скульптора. Имя автора называлось часто, и долго обрастало разными легендами и домыслами, в то самое время как его носитель боролся за свою искалеченную жизнь в душной палате, кишевшей клопами, да тараканами.
Весь денежный приз, с возможностью организации собственной экспозиции, все то, что обещал и исполнил господин Станитсткий, оказалось отданным Андрею, на правах главного попечителя своего брата. Ему не только удалось заполучить призовые, деньги от продажи билетов на организованную выставку, но, также, он сумел перевести и продать, все работы победителя без исключения, до последней мраморной подставки.
После того как Андрей понял: большего ему уже ничего не получить от столичной публики, он, собрав внушительную сумму денег, уехал за границу, мечтая открыть большую галерею в крупнейшем городе мира, навсегда вписав свое имя в историю скульптуры, обретя уважение и благосостояние невиданное для его нищих соотечественников.
Ни разу за все время пребывания Павла на лечении, брат не посетил его и не написал хоть какого либо малословного письма; до отъезда он старательно избегал темы своего талантливого родственника в разговорах, всегда подчеркивая, как много сделал он для настоящего искусства, а позднее снова начал причислять все работы брата своему авторству. После выписки, талантливый скульптор оказался никому не нужен - он не мог даже купить еды и лекарств, просить помощи было не у кого, оставалось только влачить нищенское существование, ночуя в ночлежках и питаясь в благотворительных церковных приютах. Если бы не один добрый человек, лежавший с ним в одной палате и выписавшийся после, через две недели, обнаруживший нашего бедолагу в полумертвом виде на железнодорожной станции, так бы тем и закончилась – без суда и следствия. Выкормив и отмыв хорошенько, было решено забрать Павла в небольшой городок, откуда прибыл наш неназванный благодетель. Там уж открылась новая, свободная, самостоятельная перспектива, да кое какая работенка, не больно тяготившая, позволявшая заниматься искусством и ремеслами -"Без большой выгоды, но с постоянством и стабильностию в быте и питании".
Глядя на жизнь свою, Павел тяготился одним интересным для себя размышлением. Он будто бы являлся маленькой щепкой среди огромного Океана; безмолвно дрейфовал, тонул, бился о скалистые берега, и ни разу в жизни он не чувствовал в себе силы оттолкнуться и, задавшись какой-то необузданной целью, переплыть все эти бушующие волны. Да – он много работал, не бездельничал и одного часа в жизни, но он шел по пути, проложенному ему обстоятельствами, либо другими людьми и куда приведет его эта тропа, он не знал, хотя жаждал узнать больше всего на свете.
Прошло пять лет. Пять добрых, ладных, и оттого очень скорых лет его новой, обособленной жизни. В городе, который теперь стал ему совсем родным, у него была мастерская, дом и любимая жена. Все сложилось как-то само собой из работы, веры и добра, жившего в его сердце – неискоренимо основательного. То ли благодаря, то ли вопреки, но Павел смог добиться в городке особого почитания, отвечая добром на всё и вся, любому кто приходил с разными делами и намерениями. Его не считали за простака и безропотного инвалида. Может какой пронырливый сосед и забирался на шею, вновь прибывшему горожанину, воспользовавшись неприкрытою добродетелью, безвозмездно отдававшей и играючись расстающейся со своим непосильно нажитым, легко и непринужденно, будто имея такое основательное убеждение. Только в завтрашний день его тут же возьмут да и осудят всей молвой уличной, прикажут оставить новичка в покое, да еще какую претензию придумают: «Ишь, с немого, да юродивого веревки вить, может у ребенка игрушку заберешь?! Пойди-ка, свяжись с кузнецом да плотником – они тебя научат: как дела делать!» В таком то духе у Павла и задалось его ремесло. Народ еще немного погодя и мастера в нем разглядел незаурядного, стали заказы приходить с десяток в месяц. Городские улицы и скверы то и дело, украшались затейливыми скульптурами, кирпичные постройки обрастали стройными изящными колоннами, голые лесенки и площадки покрывались пестрыми балясинами; и много много чего искусные руки мастера наделяли своей индивидуальностью, принося в жизнь каждого горожанина что-то, чего и замечать особо не замечали, но оно было и оно делало мир вокруг лучше, а людей в нем добрее и счастливее.
И вот как мотылек на яркий свет стала приходить к нему она. Она забегала вечером, когда пекарня, где она трудилась, закрывалась, и, проверяя печи и столы, натертые до стеклянного блеска, из под полы доставался припрятанный калач, старательно завернутый в бумажную салфетку, с хрустящей корочкой и податливым упругим мякишем, подслащенным и подсоленным в идеальном сочетании, испеченный с особой душой и трепетом. Так и началось все с калачей да булочек, а переросло во что-то великое, единое и искреннее. Звали её – Мария. И не зря сравнил ее я с мотыльком – небольшого роста, живая и светлая, вечно летящая и мерцающая, стоявшая при том твердо на любви и морали, достойная нашего скромного гения и заслуженная им во всей своей красоте и гармонии. Наверное, все шло бы только к лучшему и большему, если бы не одно событие, которое должно было все в корне изменить.
Шёл мелкий дождик, навевающий ленивую зевоту, ломавшую суставы легким ознобом, нестерпимо отбивавшем охоту к работе; а упавшая желтая листва толпилась около ливневого стока и кромки тротуаров, вынуждавшая людей, изредка пробегавших по улице, прыгать через нее по лужам, поспешая в свое сухое убежище с теплыми домашними напитками. Павел трудился у себя в мастерской, отпустив своих учеников и подмастерьев, добраться домой по хорошей погоде. Света в помещении становилось все меньше и меньше, и он решил зажечь несколько лампадок, вероломно запрятанных по углам комнаты. Пробравшись через несколько столов и ящиков, он внезапно почувствовал, что в сенях, находившихся за перегородкой, кто-то есть. Павел очень плохо слышал, и оттого ему показалось странным, с какой настойчивостью пробежало у него в голове это убеждение о нежданном посетителе. Прислушавшись к себе, через мгновение он был полностью уверен, что не ошибся, более того он узнал своего промокшего вечернего гостя по одному только предчувствию и захватившему дух умозаключению.
Андрею некуда было больше идти – разгульная жизнь на широкую ногу с постоянными застольями и новыми любовницами, вошла в привычку и быстро посадила на мель незадачливого покорителя искусства. Родители ушли, перед смертью оставив ему только старенький домик, за несколько месяцев пропитый им до последнего кирпича, да отцовское отречение, за то, что бросил брата на голодную смерть в незнакомом городе. Друзья и покровители не преминули отвернуться от него при первой возможности, с жадностью и издевками наблюдая его полнейшее нравственное падение, усиленное низким характером его, выпрашивавшим одолжить еще хоть последнюю монеточку на стаканчик с бутылочкой.
Когда взаймы никто уже не давал, и пришло разочарование с временным просветлением, которое в душе Андрея носило особое математическое состояние. Вспомнив о брате, он искренне надеялся, что тот прогонит его, отвернется, припомнит старую обиду, осмеёт как сделал бы без малейшего сомнения он сам, но… бросившийся к нему изо всех сил с распростертыми объятиями Павел, лишил его такого удовольствия. А как Андрей впоследствии настоятельно оправдывал свои деяния – тогда он явно почувствовал, что потерял к брату последнее уважение. Теперь он только стоял в маленьких сенях в своем вымокшем то ли от дождя, то ли от слез, дорогом поношенном кожаном пальто, и неловко принимал прощение, дарованное ему против его собственной воли, единственным оставшимся на земле – родным своим человеком.
Началась новая жизнь братьев Разнесенко. С Андреем на первый взгляд творились чудесные метаморфозы, удивлявшие Павла, с содроганием сердца, наблюдавшего за тем как брат работает допоздна в мастерской, скрупулезно с огнем в глазах, высекая новые выдающиеся каменные формы. Наивный хозяин не мог или не хотел замечать тех неосторожных взглядов, которые Андрей то и дело допускал к супруге его. Возможно, именно ее присутствие становилось для него мотивацией. Какой-то древний инстинкт подгонял Андрея бороться за жену брата, оказывая ей внимание своим усердием, ценимое простодушной женщиной более всякого иной благодетели. Мария же принимала все усилия Андрея за чистую монету и, думая о том, что сообщал ей муж о брате, а показывал он ей его исключительно с прекрасной стороны, находила все происходящее великой наградой, подаренной Всевышним им за добрые деяния. Однако, продлилось усердие совсем не долго, и, вскоре, Андрей начал часто болеть всякими неподтвержденными непонятными болезнями, постепенно превращаясь из помощника семьи, в настоящую обузу, требующую пропитания, заботы, лечения, оказываемого ему в полном довольствии. Дни пролетали, а он почти не слазил с печи, изредка покидая дом Павла, уходя в разное время суток в неизвестном направлении. Тем временем, выдавливая из себя чахотку, с протяжными унылыми вздохами, Андрей не терял даром времени, он старательно, как самую искусную идеальную статую, воплощал один весьма хитроумный замысел, который и должен был расставить все точки над «и», положив конец истории его с братом незримого соперничества, засевшего глубоко в душе Андрея, и не дававшего ему спокойного сна уже долгие-долгие годы.
Подгадав подходящий момент Андрей перешел от мыслей к действиям. Павел до ночи проводил время в мастерской, без перерыва выстукивая, выпиливая и полируя, создавая неумолкаемый шум, похожий на разговор двух невиданных зверей, до потери голоса выяснявших какое-то неразрешенное между собой предприятие. Мария же занималась хозяйством, бегая по дому без отдыха, тихо поскрипывая половицами, дабы не побеспокоить болящего деверя. Свесивши ноги с печи, пристальным взглядом он словно старался ее загипнотизировать, пока, наконец, она сама его не заметила:
- Ты, что это поднялся?
Андрей потирая шею, будто только очнулся от глубокого сна, попытался слезть, суетливо ерзая грязными лаптями по белоснежной штукатурке.
- Да куда, же ты? Давай принесу… чего надо?- Мария смотрела на него, сдерживая себя из последних сил, так ей хотелось помочь неуклюжему бедолаге.
- Я вот хотел… ух!- Андрей глухо приземлился на пол, с трудом сохранив равновесие.- Надоело лежать, не могу… всё! Силы нет смотреть!
- Так не смотри, повороти голову, да спи себе!- усмехнулась она.
- Я тебе помочь хочу, полезным хочу быть. Подожди отмахиваться… Брат то не скоро придет, а я тебе все работу сделаю…
- А хандра твоя не усугубится, ты вчера еще весь вечер пролежал, стонал… За лекарем хотели слать. А теперь, работать просишься…
- Если бы ты знала, как все болит, огнем все палит, как адская гиена жжет… И оттого больше жжет, что вы тут без меня крутитесь, да за мной еще смотрите…
- Ну, полно тебе, чай не перекрутимся. День длинный все успеется: и хозяйство, и тебе поможем. Ляг ко ты лучше, я тебе отвар целебный снесу…
Смотрю на тебя с Пашей, и сердце сразу врачуется – никаких отваров не надо. Люблю вас с Пашей – вы мои единственные на свете, ведь если бы не вы…- тут голос его задрожал, он прикрыл глаза рукавом, повернув голову к стене.
- Да что же ты батюшка, что же делать то… Как тебе помочь? Тебе ещё больному тут эмоции допускать,- залепетала Мария.
- … Не отвергай меня…- Андрей убрал руку от лица и посмотрел на нее пронзительным сухим взглядом.
- Я и не… - Мария растерялась, не знала уже чего ожидать, ей показалось, что Андрей стал приближаться к ней и оттого, она совсем оробела.
- Не отвергай меня, Мария…- повторил он, - подойди ко мне…- повторял он перейдя шепот, завораживающий, гипнотизирующий, словно заговор.
- Тут работа кое-какая есть… Помощь бы не помешала!- остановила она его, наверное, в самый последний момент.
- Да, работа – это хорошо,- улыбнулся Андрей, словно не было ничего случившегося секундами ранее.- Показывай?
Было видно, что надежды Андреевы не исполнились, но духа он не терял, пытаясь быстро переключить внимание.
Они молча оделись и вышли из дому. Мария, указала рукой на огород; она уже не знала, стоит ли заговаривать с Андреем, ей просто хотелось оказаться от него как можно дальше – все обдумать, понять не привиделось ли чего лишнего в его действиях.
- Вот, возьми,- она указала на тяпку,- начни отсюда и покуда устанешь,- если бы Андрей начал поливать ровные бугорки земли уксусом, она бы ему сейчас и то простила, только бы отойти от него подальше.
- Знаешь, мы с Павликом всегда работали на износ, с утра до ночи. Он мне заснуть не давал, и я его подгонял тоже,- начал новый разговор Андрей, видя растерянный взгляд Марии. - Говорю, работали мы как кони, да вот здоровье подводить стало, стыдно мне очень…
- Так чего стыдиться, если тебе болезни посылаются, надо принимать, терпеть и благодарить,- пришлось ей отвечать первое, что приходило на ум.
- Ох, Мария, мне бы хоть каплю твоей мудрости и смирения.
- Ты терпи и береги себя, а люди помогут всегда,- она, наконец, начала успокаиваться.
- Все говоришь как на духу. Повезло Пашке с тобой, повезло. Да и он тоже молодец,- Андрей взял тяпку, лениво постукивая ей по темному бугорку.
- Пойду я до дому, работай тут коль работа тебе по силам станет?
- По силам Матушка, все по силам. Пашка говорю у нас - золотой, лучше брата и надумать.
- И брата и мужа,- добавила Мария.
- Да... Вот хоть вчера даже, в дом забегает, смотрю а в руках колечко золотое с красным камнем,- никак он не унимался,- красивое глаз не оторвать. Любит тебя больше жизни, Мария, и ты его люби тоже.
- Что еще за колечко?
- Вот я – болван то сказочный - то сюрприз был, а я все испортил!- Андрей со всего маху приложил себя ладонью по лбу.
- Подожди ка? Кольцо говоришь с красным камнем, большим?- насторожилась Мария.
- Ну да - оно! А что?
- Да... нет ничего. Ты тут пропалывай пока, а я пойду… Не перетрудися…- теперь она сбежала от него, наконец, но мысли ее были совсем не о странных намеках Андрея.
Утром от подруги Мария слышала, как у одной богатой мещанки два дня тому назад содрали на базаре кольцо. Да и так умело содрали, что никого и заподозрить не смогли. Единственно, что вспомнила Мария из всех подробностей - кольцо было из червонного золота с большущим рубином, по описанию весьма походившее на то, о котором говорил Андрей.
Надо было как можно скорее прояснить ситуацию, и хотя Мария доверяла мужу и была уверена в том, что к краже он никакого отношения не имеет, странное совпадение не давало ей покоя. Вечером, когда Павел вернулся домой она жестами спросила у него: нет ли у него от нее секретов, и не хочет ли он преподнести ей какой либо необычный подарок. На что Павел только пожал плечами, сделав весьма недоуменное выражение лица, и спокойно отправился спать, как обычно крепко поцеловав свою благоверную в щёку.
Утром следующего дня грянула настоящая гроза.
В дверь громко постучали, с криками:
- Откройте полиция!
Растрепанная Мария открыла дверь, еле успев накинуть на себя старенькое пальто, попавшееся под руку по дороге в сени.
- Павел Разнесенко здесь?! - сурово прокричал полицейский.
- Да, а по какому делу?- пролепетала Мария.
- Обвиняется в краже и попытке изнасилования!
- Вы чего? Не может быть такого!- завопила женщина.
- Вы кто ему?!- еще громче проорал полицейский.
- Как кто? - Жена.
- Советую позвать мужа и собрать вещи!
- Да подожди же ты! Какие вещи, ничего же еще не доказано! Не имеете права!- закричала женщина.
- Это его одежда?- полицейский внезапно перевел взгляд на вешалку, заваленную множеством курток, плащей и всякими рабочими халатами.
- Да, то есть не только его...- начала теряться женщина.
- Так, посмотрим,- полицейский без всякого разрешения быстро начал шарить по карманам каждой висящей на вешалке куртки. Он выкидывал из карманов вещи, пока вдруг в руке его не блеснуло то самое кольцо с рубином.
- Это его куртка?!- громко заорал полицейский.
У Марии просто не было слов. Она, потеряв дар речи, смотрела то на кольцо, то на отвратительное перекошенное от крика лицо полицейского. Больше всего сейчас ей хотелось провалиться под землю поглубже от безобразного, кошмарного утра. Наконец, в сени вошел Павел.
- Это ты Павел Разнесенко? Твоя куртка?!
На оба вопроса Павел утвердительно кивнул головой.
- Отвечай! Или вы тут все дар речи потеряли?!- продолжал орать полицейский.
- Он немой, он тебе не ответит!- вступилась за мужа Мария, после чего она присела на лавочку в сенях и закрыла лицо руками, будто спрятавшись от жестокой действительности.
Павел не стал собираться, а просто вышел вместе с полицейским под руку. Он не сопротивлялся, не пытался жестами выяснить: за какую такую провинность его задержали, он просто шел и смотрел себе под ноги, будто и, правда, был виновен во всех преступлениях.
Все было устроено Андреем как нельзя лучше: главная улика была найдена в кармане подозреваемого. За небольшое вознаграждение, живущая в двух кварталах от Павла и Марии, девка Глаша, пришла с заявлением в полицию о домогательствах странного немого мужика, «хватавшего ее и склонявшего к прелюбодеянию», предлагавшего взамен кольцо с большим красным камнем. Жена должна была отвернуться от такого нерадивого мужа – вора и блудника, обличенного и доказанного по всем правилам.
О чем думал Павел, сидя в крохотной маленькой камере, на холодной скамейке, все также смотря в пол не поднимая глаз с того момента как был задержан полицейским на крыльце собственного дома. Наверно, он знал: все именно так и кончится, с того самого момента как увидел Андрея в маленьком забытом городке, где он был любим и счастлив. Павлу было страшно, он знал, что потерял все; дальше его ждет только каторга и смерть где-то на забытых рудниках или лесопилках; он никогда не увидит Марии, не прикоснется к ее рукам и не попробует ее хлеб, который всегда согревал его после тяжелого рабочего дня. Брат – это его наказание, судьба, которая наполняет жизнь страданием и унижением, уйти от которого было не дано.
Продержав Павла неделю на хлебе и воде в местном участке, его должны были отправить в районный центр, где уже поездом вывозили каторжников в самые далекие части страны, из которых никто никогда уже домой не возвращался. Перед дорогой каторжника всегда следовало наказать по особенному, внушить ему ужас, восстановив народное правосудие. Его вели через весь город со связанными руками, на толстой цепи, закрепленной одним концом к кандалам на запястье его рук, другим к лошади одного из трех охранников, производивших доставку заключенного. Обычно такое шествие сопровождалось оскорблениями толпы, кто-то забрасывал заключенного гнилыми яблоками, кто-то норовил подбежать и пнуть побольнее ненавистного преступника, оказав любезность собравшимся честным людям. В этот раз ничего подобного не было. Толпа удрученно смотрела на происходившее, иногда перешептываясь, крестясь, покачивая головами, так - будто не преступник шел вовсе, а родственник их плененный. Пройдя центральную площадь, один из охранников, а точнее тот, к которому был прицеплен Павел, внезапно остановился. Выругавшись на арестованного бес причины, он сообщил своим подопечным, что забыл бумаги, удостоверяющие личность осужденного, все путешествие не имело никакого смысла с отсутствием столь важного документа. Охранник, отцепил Павла от лошади и велел остальным доглядывать его пока он не вернется назад со всем необходимым.
- Так куда же мне тебя прицепить, скотина,- размышлял вслух охранник, то и дело дергая за цепь, отчего все сильнее у Павла открывалось кровотечение.
- Смотри какая статуя? Давай к ней пристегнем!?- посоветовал второй охранник, оставшийся следить за заключенным.
- Что вы делаете? К статуе хотите прицепить?- загудел кто-то недовольный в толпе.
- Не твое дело!- рявкнул охранник, - Цепляю, чтоб не убежал!
- Эту статую он сам изваял и городу подарил!- донеслось опять из толпы.
- Так вот пусть теперь ее и украшает своим присутствием!- захохотал истерическим смехом охранник.- Вы, вообще, лучше помалкиваете, а то начинаете преступнику способствовать.
- Нравится тебе!?- издевательски поинтересовался другой охранник, приматывая Павла цепью к статуе так, что тот взвыл от боли.
- Ему же больно, у него кровь идет!- кричали из толпы со слезами женщины.
- Ничего до свадьбы все заживет!- успокаивал толпу охранник.
- Если вы сейчас не успокоитесь, я ему всыплю хорошенечко!- пригрозил надсмотрщик.
- Давай, бей, они не понимают!- поддержал второй.
- Хорошо!- охранник размахнулся и со всей силы ударил Павла дубиной по ребрам, затем повторил еще несколько раз. Среди людей нарастало неодобрительное мычание, то и дело раздавался женский плач, вперемешку с отчаянной руганью.
- Успокойтесь, так он совсем до каторги не дойдёт!- пытались конвойные успокоить разбушевавшийся народ.
- Да что ж вы делаете, дети нечеловеческие! Что ж вы душу невинную губите!- из толпы вышел мужчина лет сорока, плотного телосложения с густой черной бородой. Вид производил он самый благородный и от того очень устрашающий.
- Стой, где стоишь, гражданин, а то окажешься на его месте!- заревел охранник.
- И окажусь, если надо! Я с ним в сговоре был, забирай меня тоже!- прокричал громко мужик, так чтобы каждый присутствовавший услышал его увесистый баритон. По толпе прокатилось молчание, сменившееся тихим шепотом.
- Ты сдурел, совсем! Он человека ограбил, изнасиловать хотел, а ты за него… - удивился охранник.
- Никого он не грабил, все это наговор, его там близко не было! Врёте вы всё! Забирай меня тоже! Повинен также как и он!- прокричал другой мужичонка, в рваном полушубке с седой головой и торчащими усами…
Так продолжалось еще долго: кузнецы, торговцы, писари, бродяги, кухарки, отставные солдаты на пенсионе – все были в сговоре с Павлом – все ему были сообщниками, все виноваты и должны были понести его кару.
Через полчаса в кабинет городничего вбежал начальник полиции со срочным донесением: "Люди на улице массово сознались в пособничестве опасному преступнику и требуют заключить себя под стражу вместе с ним, всего около двухсот человек". Городничий – циничный, мерзкий чиновник, поступка такого не оценил, однако бунта не хотел и настроения в городе такие ему были не нужны совершеннейшим образом. В обход закона своей высочайшей росписью, отдал он распоряжение отпустить каторжника в другой город, без уголовного преследования и наказания, а имущество, активы и предприятие передать ближайшим его родственникам. Так появился в доме Павла новый управитель – ненавидимый округой – презираемый со всем людским негодованием. Но народ то все забывает - и плохое, и хорошее, а Павел остался ни с чем как уже бывало когда-то. Вот только поняли все в тот день, что они не просто кузнецы, да кухарки, что они спасти способны чужую душу и свою одной лишь жертвой единою.
Глава 7
14. Робеспьер, Дантон, Марат.
Деньги и связи давали Алану Барташову силу, безнаказанность, свободу делать все о чем только можно подумать, единственно чего у него не было - это стержня, присущего настоящему лидеру, характера, которому верят и за которым пойдут куда угодно и настолько далеко насколько потребуется.
Горанов, несмотря на свой весьма непреклонный возраст, сполна обладал всеми перечисленными качествами, особенно Даниэля поражало его хладнокровие, бесстрашие и знание человеческой натуры. Каждый, кто вступал с ним в диалог, даже на самые бытовые темы, через минуту оказывался в положении жертвы. Кем бы ты не был, как бы ты себя не ставил, в разговоре с Горановым ты превращался в кролика, а он был удавом, медленно проглатывающим свою жертву. Ни у кого из его окружения никогда не возникало мыслей о том, что он сможет потерпеть неудачу: он сломает любую стену и может осуществить самое невыполнимое предприятие.
И это предприятие не заставило себя долго ждать. Как часто повторяла тогда Стасия: "После этого о нас узнают все!".
В городской ратуше раз в год собиралось великое столпотворение. Проводился большой семинар, посвященный разносторонним успехам достигнутым правительством в уходящем году. Много скучных, ненужных тем для дискуссии; сменяющие себя ораторы, читающие написанные для них дешевые популистские тексты и все это в огромном зале с традиционным богатым пиршеством, спланированном после, ожидаемом многими из присутствующих с великим нетерпением. Но в этот раз должен был произойти спектакль после которого кусок в горло им не полезет.
Даниэль в тот день увидел мир, который мог наблюдать только с экрана телевизора. Шикарно одетые политики, бизнесмены; за последний месяц он проникался великой злобой ко всему, что связанно с этой, покрытой дорогой искрящейся упаковкой, человеческой сущностью, утопленной в своих пороках и бездонной алчности. Стасия шла с ним рядом в строгом платье, с аккуратно уложенными в балетный пучок волосами. Ее яркая модельная внешность не должна была бросаться никому в глаза, однако, в попытке скрыть красоту, ещё сильнее взгляду бросались её очаровательные черты лица и бездонных глубин завораживающие зелёные глаза, о которых Даниэль задумывался последнюю неделю всё чаще и чаще положенного.
Вот, наконец, они в большом зале пристально смотрят на сцену, по которой гордой самоуверенной походкой проходит заместитель губернатора, готовый приступить к годовому докладу, интересному и необычному, как никогда, для всех присутствующих.
Горанов, Барташов, Даниэль и Стасия попали сюда не случайно. Приглашения, выданные для одной из иностранных делегаций, были заранее куплены через нужных посредников, назвавшихся, разумеется, несуществующими сложно-произносимыми именами. Во время речи в самый её кульминационный момент с оратором должно было произойти пренеприятнейшее событие, оставившее след не только на его костюме, но также на его безукоризненной репутации.
Все было готово - ставки сделаны, фигуры расставлены. Вице-губернатор занял на сцене своё место за полированной, украшенной позолоченными вставками трибуной, на которой возвышался крупных размеров микрофон, в самом наилучшем качестве передававший каждое слово выступавшего. Речь была заранее приготовлена, крупным шрифтом отпечатана на разложенных пронумерованных страницах за той самой непроницаемой ширмой впечатляющей трибуны.
Докладчик уже ознакомленный с текстом выражал непоколебимую уверенность в каждом сказанном своем слове. Вчера после банкета по случаю открытия семинара, он уже ознакомился с речью. В пьяном угаре, перебирая страницы он находил речь идеальной, отражающей его собственные мысли как нельзя кстати, поэтому сегодня ему оставалось только прочесть всё еще раз, открыв миру «своё» драгоценное мировоззрение. Оглядев "Гранд Холл" и остановив взгляд на наиболее дорогих ему привилегированных гостях, вице-губернатор начал декламировать. Речь получилась как раз для подобных случаев - пафосная, монотонная и весьма предсказуемая.
Даниэль и Стасия молча переглядывались, еле заметно улыбаясь и подмигивая друг другу. Где-то на седьмой минуте выступления вице-губернатор запнулся, потом еще, и еще несколько раз. Дело было в том, что текст отличался от прочитанного им ранее; он был не хуже и не лучше, он просто был другой, или просто вице-губернатор совершенно позабыл о чем его доклад. Прочтя несколько предложений и убедившись в их правильности и соответствии, всему остальному посланию вице-губернатор продолжил на автомате, не вчитываясь в слова и предложения перед тем как нужно было их произнести.
Публика слушала или делала вид что слушала, старательно напрягая глаза и, стараясь не зевать слишком широко открывая рта.
Речь, точнее, ее измененный вариант, была произведением руки молодого, никому не известного писателя Даниэля Фрэнкса, сидящего в крайнем ряду и теперь нервно покусывающим губы, в предвкушении чего-то поистине неординарного.Текст настолько захватил оратора, что он читал все более вдохновенно, не в силах остановиться, все более и более усиливая интонацию по мере приближения речи к кульминации:
"...Собравшись сегодня в зале, где каждый человек не понаслышке знает о бедах и переживаниях горожан, о проблемах, которые должны быть решены в самое ближайшее время, мы сможем показать миру, как победить преступность, бедность и болезни, возникающие в глубине нашего общества. Народ - это жизнь нашего государства - его плоть и кровь, кровь которую мы с удовольствием пьем уже не одно десятилетие!"- в зале кто-то тихонечко засмеялся. Оратор остановил чтение и с ужасом посмотрел в текст, пребывая в полнейшем недоумении.
В следующую секунду, раздался хлопок, отозвавшийся звонким эхом в микрофоне, который начал невыносимо фонить, так что все присутствующие принялись поскорей затыкать себе уши. Господин вице-губернатор стоял по пояс облитый красной краской, разлетевшейся из взорвавшегося микрофона, детонировавшего от радио-пульта в кармане Горанова. Подделанная речь, взрыв микрофона, красная краска на лице и руках, да еще появившееся жжение, которое нестерпимо обжигало кожный покров – всё это было будто нереальным ночным кошмаром, материализовавшимся в действительности для бедного не обделенного властью человека. Публика "Гранд Холла" стала свидетелем того как за несколько секунд господин вице-губернатор умирал мучительной смертью от неизвестного вещества прожигавшего его одежду и съедавшего плоть до самых костей. Издавая ужасные хрипящие звуки в агонии ужасной гибели, тело вице-губернатора наполовину представлявшее из себя изуродованный кусок мяса, рухнуло не сцену, дымясь и источая невыносимый запах, доносившийся до зрителей сидящих на первых десяти рядах "Гранд Холла".
Тогда Даниэль понял: почему его друзья, часто оставались без него "дорабатывать технические детали", таинственно перешептывались и переглядывались в его присутствии. Это был трюк, который Горанов и компания ловко воплотили, обвели вокруг пальца не только власти, но и одного из своих пособников. Даниэль написал речь, участвовал во всём предприятии до самого конца, и его подставили, связали кровью с бандой революционеров и скорее всего сделают его главным козлом отпущения. Даниэль встал и быстро скользнул в коридоры Гранд Холла, пока полиция не стала перекрывать пути к отступлению.
Даниэль вышел на вечерний проспект. Свежий прохладный воздух наполнил его грудь отрезвляющим чистым дыханием. Мысли закрутились в его голове, он быстро сообразил -возвращаться домой нельзя, скорее всего его там уже ждут. Оставаться в центре города - также не сулило ничего хорошего. Его новые друзья, скорее всего, ждали, что он вернётся на квартиру, где теперь могли полностью распоряжаться его судьбой безо всяких ограничений. Пусть так и будет, пусть посмотрят ему в глаза, если у них на то хватит совести. Больше всего сейчас Даниэль боялся остаться один, его бегство само по себе было предсказуемым, однако, выгоды для него никакой не несло.
Через час он уже сидел в перламутровой гостиной на квартире Барташова, и проглатывал одну рюмку за другой, наполняемых из самых ярких дорогих бутылок, настежь распахнутого, словно обесчещенная фламандская королева, бездонного бара богатого молодого террориста. Хозяина и его друзей еще не было, но Даниэля впускали в квартиру свободно, как давно примелькавшегося закадычного приятеля.
- Дэни, черт возьми, ты здесь!- воскликнул радостно Барташов, скидывая на диван строгий приталенный пиджачок. - Зачем ты так рано убежал, пропустил самое интересное!
Даниэль презрительно посмотрел на Алана.
- Всех начали осматривать, Стасию даже допросили. Но она у нас актриса, рыдала сильнее чем на похоронах любимой бабушки, скажи Стаси!
- Даниэль зачем ты ушел?- спросила Стасия вошедшая вслед за Барташовым, - мы же так не договаривались.
- А мы, вообще, о чём договаривались?!- заорал раздраженно Даниэль.
- Дэни, послушай, ты же сам говорил...- начал неуверенно убеждать Барташов.
- Заткнись, урод! Все заткнитесь! Я вам верил, помогал! Я знал - это все дерьмо! Слить меня захотели?!
- Даниэль, успокойся хотя бы на минуту!- Стасия тоже переходила на крик.
- Может перестанете оба орать!- громко и вдохновенно произнес, вошедший в гостиную, Горанов.
- Я не понимаю, почему нельзя было мне сказать?!- Даниэль нервно тыкал пальцами в пустоту и стучал кулаком по столу.
Стасия, покажи Даниэлю видео,- скомандовал Горанов, наклоняясь к бару в поисках чистого стакана. Девушка достала широкий смартфон и протянула его Даниэлю.
Там была запись последнего выпуска новостей одного из центральных телеканалов:
"Полиция уже ищет тех, кто мог совершить это ужасное преступление. Сейчас в интересах следствия информация не разглашается. Единственно, что удалось узнать, первым покинул зал этот молодой человек (крупным планом камера выхватила уходящего из "Гранд Холла Даниэля). Полиция проверяет личность подозреваемого, по предварительной информации - он является одним из координаторов и вдохновителей нового террористического общества нашего города. Всем кто увидит этого человека просьба незамедлительно обратиться в полицию или по телефону указанному ниже."
У Даниэля навзничь перехватило дыхание.
- Теперь, ты, живешь тут - на квартире,- Горанов медленно наполнил стакан.- Алан, выдели нашему "идейному вдохновителю" достойные апартаменты. Посидишь здесь тихо пока все не уляжется, а там будет видно…
Никто из присутствующих не смел возражать и вскоре все разбрелись по своим углам.
Через двадцать минут Даниэль и Горанов сидели на кухне и никак не могли начать разговор.
- Даниэль, может хватит изображать обиду и пора уже принять свершившуюся реальность?- недовольно произнес Горанов.
- Предательство бывает сложно принять,- Даниэль пробормотал, повернув голову к стене.
- Не ты ли все время говорил: нам пора начать действовать и хватит устраивать "игрушечные революции".
- Я не хотел такой мерзости, и я хотел быть посвященным во все детали. Согласись - это не так уж и много. Чего ты боялся? - Даниэль смело посмотрел Горанову прямо в глаза,- и не говори мне, что это Алан все спланировал, только ты принимал решения и ты решил подставить меня.
- Наверное, мне следовало ожидать от тебя такой реакции. Ты говоришь о подставе, какая тут подстава? Да, я не был уверен: пойдешь ли ты на дело, зная, такие его подробности и думаю я не зря сомневался. Знаешь, Даниэль, толпа в центре города громит здания и крушит полицию по всем фронтам, семинар сорван, власть поджала хвост и боится нас как огня очищения. А ты - ты из копирайтера, никому не нужного забытого человека - последнего в городе бродяги, превратился в лидера революции. Знаешь, чье имя скандируют протестующие, знаешь, что твоя речь разойдется на цитаты. А ты говоришь мерзость? Да - в революции не обойтись без мерзости, но ты чего хотел?
- Я просто хотел вернуть свою жизнь, вот и все!
- Я тебе обещаю, мы вернем твою жизнь, но для этого тебе надо помочь всем нам, всем кто страдает от несправедливости и угнетения. Я и ты - мы настоящая рука народа. Кто такой Барташов - зажравшийся богатенький сынок, который попробовал все о чем только можно мечтать; в свои двадцать девять лет, ему все надоело, революция для него игра, аттракцион. Ему нет дела до простых людей - до нас с тобой. Мы сможем все изменить, сможем уничтожить власть с его помощью и помощью таких как он, и управлять своей жизнью так как и должно быть. Отдохни немного, ты теперь не просто Даниэль Фрэнкс - ты наш Робеспьер, Ленин, Че Геварра и теперь у тебя много работы.
Глава 8
15. Узник революции.
На улице шёл проливной дождь - идеальная погода для прогулки под черным капюшоном в промокших ботинках, прилипающих изнутри к озябшим, обескровленным пальцам на ногах. Так проходил будничный променад одного из лидеров самой опасной в стране террористической революционной ячейки. Даниэль чувствовал, резь в носу и горле после своего ритуального заплыва по вечерним городским улицам, однако, все же он был очень рад тому, что смог выбраться на свежий воздух, очищающий разум от постоянной примеси ядовитого фруктового кальяна.
Он принял душ, переоделся в комнате, которая теперь была для него и кабинетом и спальней и гостиной, и отправился на кухню выпить специально сваренный Стасией к его приходу аутентичный бразильский кофе из неиссякаемой кладовой хозяина дома. В квартиру в обычном порядке также продолжали приходить модели, интересные творческие личности и богатые друзья Барташова. Даниэля совершенно не смущало и не пугало их постоянное присутствие, ведь каждому из них не было никакого дела до окружающих, наверно, будь среди посетителей сам демон во плоти, ему бы просто налили чего по крепче и посоветовали вести себя не в ущерб окружающим.
Даниэль теперь не вступал в философские диспуты, а просто ходил, слушал, в основном, думая о деле, поглотившим его сознание до полного отчуждения, часто, просто искал место где мог бы тихо засесть наедине с ноутбуком, провалившись в бездонную яму своего разума.
Барташов и Горанов развернули широкомасштабную деятельность по дестабилизации обстановки в городе, они привлекали множество наемных исполнителей, проводили тайные встречи как на квартире, так и в других уголках города, куда полиция никогда бы не сунулась, имея даже стопроцентную наводку и железобетонные доказательства. Революция приобретала форму; планы, схемы и графики оживали в реальной жизни, заражая и вовлекая в безумное действие население города с невероятной скоростью. Кроме того, Горанов сумел наладить печать революционной газеты, которая распространялась как в сети, так и на улицах города, главным тайным редактором которой был назначен Даниэль, он же был ее основным автором. Весь материал - статьи, тезисы и постулаты новой народной власти, незамедлительно выходили в печать и становились настоящими молниями, разбираясь на крылемы и улетали в бесконечные репосты.
Стасия практически все время находилась с Даниэлем, она не только варила ему кофе, помогала с готовкой и гардеробом, она также перечитывала весь написанный им материал, иногда очень строго редактируя мысли главного редактора, вызывая у Даниэля смешанное чувство разочарованной благодарности. Из всех обитателей квартиры Барташёва, она одна заслужила доверие Даниэля; задушевные посиделки с взаимными подтруниваниями становились их любимым занятием, невольно ожидаемым с первых минут наступления нового квартирного трудового дня. Испытывал ли он угрызения совести или, скорее, старался больше думать о деле, не вникая в то, что происходит в его душе. Он понимал: такая девушка как она не могла оставить равнодушным около себя ни одного мужчину даже самого хладнокровного и искушенного; он начал ловить себя на мысли, что без нее ему становится не по себе, а после того как она убегала, накинув на свои тонкие скандинавские плечи блестящий жакет, он терзаемый угрызением совести вспоминал каждое ее слово, поворот головы, движение и расположение тела, в котором, несомненно, крылось что-то таинственно соблазнительное. Временами ему казалось, что она смотрит на него с пренебрежением, готовая рассмеяться ему в лицо с высоты своего недосягаемого королевского пьедестала, иногда он видел, как её глаза бросались на каждое его слово и он словно, наделённый властью над всем мирозданием может владеть ею в полноте своего безграничного могущества. Их отношения заходили слишком далеко, в реальности не переступая ни одной запретной черты; от этого в душе и мыслях Даниэля, словно огромное дерево, которое никто не поливал и никто не культивировал, выросло огромное чувство, уже не контролируемое и не дававшее думать, о чем либо, отвлечённом от предмета своего обожания. Всё это должно было прекратиться, Даниэль ясно представлял, что ходит на грани помешательства и готов сорваться с этой грани в любую секунду. Так бы, наверное, и произошло, если бы не одно событие, произошедшее в тот самый дождливый сентябрьский вечер, в той самой гостиной, когда в квартире остался только он и она.
Даниэль сидел за столом, нервно прихлебывая из гранённого керамического стакана, и с любопытством смотрел на Стасию, просматривающую его последнюю статью для следующего выпуска революционного журнала. Она несколько минут читала, затем взяла карандаш и начала редактировать. Даниэль глядя на нее, почему-то подумал о том, что такого милого и чуткого редактора у него еще никогда не было. Стасия сидела напротив него в белоснежном халатике закинув ногу на ногу, ненавязчиво демонстрируя ему свои идеальные стройные ножки, обутые в милые тапочки, украшенные яркими цветными стразами. Её лицо - с тонким немножко вздернутым носиком, блестящими чувственными губками и невообразимой красоты зелеными глазами, выражало полное сосредоточение, концентрацию и понимание всего написанного, что делало ее образ в эту минуту еще более притягательным и обольстительным. Ее белоснежные волосы сегодня были заботливо уложены в длинный кокетливый хвостик, однако ее прическа была легкой и воздушной, что невольно напоминало Даниэлю сладкий крем поверх нежного таящего во рту сливочного пирожного. Наконец, Стасия дописала, отложила ручку в сторону и протянула листы Даниэлю, еле заметно виновато ему улыбнувшись. Отодвинув подальше кружку с кофе Даниэль взял страницы, и начал посматривать рукопись.
Текст оказался в том же виде в котором был написан изначально, и это сразу взволновало Даниэля, так как в остальных случаях правки всегда располагались поверх, либо вместо перечеркнутых строк. Однако, под текстом Стасия написала несколько предложений, которые он с жадностью принялся читать:
"Дорогой Даниэль, статья безупречна как и ее автор. Твоя душа и мысли так прекрасны, что не восхищаться тобой я не могу. Мы очень сблизились с тобой за последний месяц, ты стал мне по-настоящему дорогим человеком, с тобой я смогла понять и увидеть скрытое от меня раньше, и я думаю, что без шансов влюблена в тебя. Влюблена настолько, что …".
Даниэль поднял глаза на Стасию; она стояла перед ним склонив голову, ее рука незаметно скользнула по поясу и белоснежный халатик с легкостью соскользнул с ее нежного идеального тела. Даниэль молча смотрел на нее даже не пытаясь что-либо произнести. Он только почувствовал как не владея собой медленно встал и вышел из-за стола ей навстречу. Обнаженная Стасия подошла к нему, дрожащими тоненькими пальцами прикоснулась к его шее и медленно раздвинула халат Даниэля. Теперь они оба полностью обнаженные, стояли посреди гостиной, как завороженные глядя друг на друга. Стасия провела рукой по его груди, затем прикоснулась к плечам, она будто боялась чего-то и ждала действий от него. Он же смотрел на нее, словно не мог насытиться взглядом, ее грудь, талия, ноги, все то, о чем он часто думал, о чем так часто мечтал, представляя себя и ее, их поцелуй, моменты страсти и близости - все это было перед ним здесь и сейчас; оставалось только протянуть руку и взять ее, сорвать как спелый плод налитый лакомым нектаром. Сердце Даниэля начало биться как барабанная дробь, Стасия, немного осмелев, приблизилась к нему, и теперь он уже чувствовал тепло и опьяняющий запах её тела. Она нежно прикоснулась к нему, положив свою ручку чуть ниже его спины, готовая унести с собой безвозвратно во вселенную мечты и наслаждения. Вдруг он закрыл глаза, сделал глубокий размеренный вдох и резко отступил.
Стасия растерянно посмотрела на него. Не в силах отойти от произошедшего, словно на неё вылили ведро ледяной воды, она присела, подобрала скинутый халатик, и быстро накинула его на дрожащие плечи. Даниэль тоже поспешил прикрыть наготу.
- Почему?- с пустотой в голосе и в глазах, произнесла она.
- Я думаю - это неправильно. Прости ...- позже Даниэль понимал, что должен был сказать совсем не то и совсем не так. Он ведь был без ума от нее и, наверно, стоило хотя бы словами смягчить столь шокирующий, неприятный момент, но почему-то они - слова разом его покинули, будто не в силах простить ему предательства своих сокровенных желаний.
Стасия была умна и должна была получить желаемое, поэтому все было сделано с душой и изобретательностью как умеют умные, красивые влюблённые девушки; однако, Даниэль полностью не вписывался в ее представление, в «парадигму мужского поведения» как она его снисходительно называла.
Вспоминая случившееся, почти всегда с неловкостью, стыдом и душевным самобичеванием, Даниэль испытывал при этом эмоциональное возбуждение; не только от завораживающего портрета, открывшегося его взгляду, но и от невинного сюжета: чувственного, романтичного, эротичного без плоской вульгарности, спутницы бытовой безвкусицы, которую презирал всегда ещё сызмальства. Жалел ли он о том, как поступил тогда - никогда, ни через минуту, ни через неделю, ни через десятилетия. Изменить Камиле, означало больше чем умереть; если бы он поддался слабости, то он бы потерял себя окончательно, его цель и борьба были бессмысленны, а без этого оставалось только забвение и смерть.
С того момента с Даниэлем начали происходить странные метаморфозы. Добровольно отказавшись от предмета своего обожания, он стал многое переосмысливать из того, что произошло с ним за последний месяц. Революционные постулаты казались теперь не такими уж безобидными - за каждым словом читалась трагедия, поломанная жизнь, унижение, свершившейся мести над ни в чём неповинными людьми. Всё ярче сквозь страницы проступали кровавые пятна, бездонного океана, который был готов со дня на день хлынуть на улицы города, запахи раздавленных пепелищ новой жизни, уже не благоухали таким очищающим ароматом, как это было ёще совсем недавно. Работы Даниэля потеряли свою остроту. До поры до времени никто не обратил на это внимание - Стасия уже не редактировала его, Горанов был занят делами «поважнее». Единственный, кто осмелился высказать своё недовольство был Алан. Прейдя в середине дня в комнату работающего Даниэля, он начал с мелочей: говорил о том, как тут грязно и давно не убирались, говорил, что недоволен тем, что теперь они не работают вместе со Стасией и, в конце, прибавил, что «слог Даниэля потерял свою актуальность». Посмотрев на него через монитор ноутбука, Даниэль прокричал ему нецензурное ругательство и велел убираться из комнаты, позже удивляясь тому, как послушно поджав хвост, Барташов удалился, будучи полноправным владельцем каждого квадратного сантиметра на котором уютно расположился его незадачливый пособник революции.
Через пару недель Даниэль ступил на новую ступень своего неповиновения. Его понимание того, как глубоко он зашёл и как низко пали его недавние соратники, с наслаждением купавшиеся в крови безвинных «противников революции», заставило его писать статьи разоблачающие самого себя и всех кто был с ним заодно. Такое «предательство» уже совсем не могло пройти незамеченным, в дело должен был вмешаться кто-то помогущественнее Барташова.
Горанов вошёл, когда Даниэль спал. Он бесцеремонно начал толкать его в бок, пока не услышал невнятное ворчание.
- Даниэль, помнишь я как-то обещал вернуть тебе твою жизнь?!- громко спросил Горанов.
- Что ты от меня хочешь?- Даниэль попытался как можно быстрее проснуться и понять в чем дело.
- Одевайся быстрее, если хочешь получить обещанное!
Ничего хорошего для Даниэля эта поездка не сулила, он прекрасно понимал: скорее всего в "богемную квартиру" он уже не вернется.
Через несколько минут они уже неслись по улицам города на ревущей, как десять тысяч зверей, машине Горанова. Даниэль заметил одну интересную особенность в стиле его вождения - Горанов нарушал все правила, которые только можно было нарушить - практически всё время они ехали то по встречной, то по выделенной полосе, изредка возвращаясь в свою только для того, чтобы объехать несущиеся на них, разрывающиеся от сигнала клаксона, очумевшие машины. У Даниэля пронеслась мысль о том, как вероломно Горанов хотел покончить с ним - разбившись вместе в лепешку на своей машине или просто подождать, когда у его пассажира случится остановка сердца. Возможно так бы и произошло, если бы не дорожный полицейский, который самоотверженно выскочивший из кустов и указал нарушителю место где следует остановить необузданную машину. Горанов не сразу нажал на тормоз, он или не хотел останавливаться или сделал это специально, чтобы блюститель порядка подольше ковылял к его машине.
- Как настроение?- почему-то с ухмылкой спросил Горанов у Даниэля, дожидаясь своего неизбежного наказания. Ответа не последовало.
Полицейский, наконец, дошел до них, задыхаясь от быстрой ходьбы, представился и попросил права у водителя. Горанов долго, наверное, около минуты, без суеты осматривал все укромные места в машине, затем достал странного вида карточку, аккуратно вставил ее себе между пальцев правой руки, и показал полицейскому. Даниэль так и не разглядел странный документ, он только понял, что смотря на него полицейский видел нарочито выставленный средний палец Горанова поверх карточки - жест, значение, которого никому не нужно было переводить.
- Вы свободны,- разочарованно униженно процедил полицейский.
- Вот и замечательно!- нагло улыбнулся ему Горанов, со всей силы выжимая педаль газа.
Через минуту, не сбавляя скорости Горанов решил заговорить:
- Я глубоко не уважаю таких людей - всех собак, что лижут ботинки своим хозяевам,- впервые Даниэль слышал, эмоциональные ноты в его монотонном голосе.- Они пришли служить власти, чтобы урвать ее кусочек себе. Они несамостоятельные, зависимые рабы, готовые растоптать тех, кто не может им противостоять и в тоже время, сами - пугливые и слабые, прячущиеся за своим положением, как тараканы прячутся в куче дерьма. В новом обществе не будет этой мрази, вот увидишь - недолго осталось!
- А ты не думал, что не все они такие, не думал, что даже и такие люди тоже нужны новому государству?!- не выдержал Даниэль.
- Нет, Даниэль - не нужны!
- Может, ты просто себе находишь оправдание, Гора?
- Даниэль, ты так ничего и не понял, мне не нужны оправдания: ни твои, ни чьи либо ещё, - он резко затормозил, пристально всматриваясь в зеркало заднего вида, - выходи, приехали!
Последнее время Даниэль часто думал о том, чем он сейчас занимается. Его рассуждения приводили его к странным умозаключениям: как можно было назвать таким прекрасным словом, такое странное и отвратительное явление. Война - старшая сестра революции никогда не вызывала у человечества (без учета мнения отдельных страннодумцев) положительных эмоций, романтических настроений и прочей веселой атрибутики. Война - смерть, голод, лишения, потеря; а революция – дословно - это преобразование жизни, мгновенное и качественное, скачок любого рода человеческой деятельности, переход от червяка к млекопитающему, от колеса к сверхзвуковым поездам. Кто наделил кровавых безумцев, не реализовавших себя в этой жизни, правом называться революционерами и быть идолами нового порядка. А он - Даниэль Фрэнкс - стремясь вернуть свою любовь, свет, который светил ему в темноте мрачного мира, был одним из тех безумцев… нет - он был хуже их всех вместе взятых. Страна, лишенная сильной власти, продавшая за гроши то, что ни в коем случае нельзя было продавать - сгорала в огне, и сгорала с чудовищной скоростью, на радость всем врагам её и внутренним и внешним; и это было то самое "качественное" преобразование? Даниэль не боялся умереть, но он чувствовал: после смерти для него приготовили особую расплату, в миллиарды раз хуже чем, ожидавшую его друзей палачей-революционеров.
Они зашли в обшарпанную железную дверь одного из потрёпаных зданий, промышленного района старого города; долго шли по коридору плохо освещенному и мерзко пахнущему сыростью и старой мебелью, то и дело попадавшейся им на пути вдоль, исписанных грязными узорами плесени, обезображенных стен. Воздух здесь был холодный, будто где-то недалеко стояли мощные морозильные камеры, защищавшие это место от любо проникновения тепла и уюта.
Наконец, откуда-то из глубины стали слышаться голоса людей и прорывающиеся за ними крики, переходящие в протяжные стоны. Так обычно стонет человек истязаемый перед смертью – он уже не чувствует толком, что с ним делают, он только осознаёт близость конца и от этого предаётся необузданному жертвенному страху, издавая однообразные звуки обречённого ужаса. По мере того как они шли по коридору, крики стали стихать, словно люди ждали их и готовились к их приходу. Горанов подошел к нужной двери, огляделся внимательно по сторонам, и резко дернул за ручку. Они вошли в помещение – мрачную широкую комнату, с низким потолком, еле вмещающим в себя среднего человека в полный рост; здесь запах был совсем другим, нежели в коридоре, позже Даниэль вспомнил, что такой запах он уже раньше обаял в мясной лавке каждое воскресенье, когда ходил с Камилой за продуктами. На серых бетонных необработанных стенах висели плакаты с различной революционной символикой разных лет, воодушевляющих обитателей этого темного помещения на их "светлые подвиги во имя новой жизни". В дальнем углу сидел кто-то, накрытый большим белым покрывалом, изредка шевелящийся и слегка подвывающий, приглушенным утробным гулом, от которого у Даниэля кровь стыла в жилах. В середине комнаты около маленького круглого столика с четырьмя стульями стояли Барташов и Стасия, внимательно осматривающие прибывших гостей.
- Гора, привет! Что так долго, на автобусе ехали?- с ухмылкой спросил Барташов.
- Заткнись,- лаконично ответил Горанов.
- Привет,- нехотя и загадочно Стасия поздоровалась с Даниэлем.
Даниэль в ответ кивнул им обоим головой.
- Давайте присядем!- громко предложил Барташов, подвигая стул навстречу Даниэлю.
После того как все заняли "свои" места, говорить начал Горанов:
- Даниэль, за последнее время мы стали большой силой. Ты себе даже представить не можешь насколько - мы теперь можем многое, если не все в этом городе.
- Могли бы тогда снять себе офис где-нибудь в центре,- проговорил с грустной иронией Даниэль.
- Все будет, обязательно будет!- вмешался Барташов.
- Даниэль, я с ребятами решил сделать тебе подарок, отблагодарить тебя за все, что ты для нас сделал,- вдумчиво, с расстановкой произнес Горанов. Даниэль никак не мог уловить его настроение.
- Мы остановим "комету вечности" и освободим твою жену из заточения - вернем тебе твою жизнь!
- Я не понимаю?- пробормотал Даниэль в изумлении.
- Все очень просто, Алан тебе расскажет. Мы всё сделаем сами, друг мой. Мы разработали операцию без тебя - ты уж на нас не сердись,- улыбнулся Горанов. - Вот ее детали,- он повелительно кивнул Барташову.
Даниэль сидел молча, обескураженный неожиданным предложением.
- Так, так...- начал просматривать свой планшет Барташов,- стадия первая - два наших человека - назовем их - номер один и номер два - в понедельник утром проникают в здание корпорации. Ты спросишь: как они это делают? - я отвечу: у них будет пропуск от службы охраны, который я любезно изготовил у моих замечательных знакомых. Далее - стадия два, нужно будет попасть в технический отдел, переодеться в костюм инженера технолога и заменить сотрудника научного центра. Ты спросишь - как это сделать? - и я тебе отвечу! – Наши ребята уже знают, кто должен заступить на смену в назначенной время, и осуществить подмену не составит большого труда. Номер два, является подготовленным бойцом и сможет обезвредить инженера и охранников, если вдруг это потребуется, скрыть следы операции будет не сложно – в здании есть несколько преданных нам людей.
- Это какая-то ерунда, они же ничего не знают о здании и технических данных кометы, системе ее защиты! Это просто авантюра!- прокричал Даниэль.
- Подожди, не надо спешить,- рассудительно вмешался Горанов.
- Я забыл сказать: номер один бывший ученый Государственной корпорации, примкнувший к делу революции и хорошо проверенный, надежный человек. А насчет системы защиты? - У нас есть ключи от всех дверей, план перемещения персонала и охранной службы. И ты спросишь меня снова: откуда?- с улыбкой произнес Барташов. И я тебе отвечу: у нас сын начальника службы безопасности корпорации, и он - начальник службы безопасности, снабдил нас всем, что может нам потребоваться для выполнения операции, более того...- тут в дверь неожиданно постучали.
- Можно?- спросили неуверенным голосом.
- Заходи!- проорал в ответ Горанов.
-...Кроме того начальник будет во всем нам содействовать так как лично заинтересован в нашем успехе, -договорил Барташов, поглядывая на фигуру под белым покрывалом.
Даниэль с ужасом посмотрел на замотанного в тряпку связанного человека, вероятно под ней был несчастный ребенок, взятый в заложники во имя помощи Даниэлю.
В то самое время пока Барташов продолжал говорить, в дверь вошли двое рослых мужчин. Они оглядели комнату, увидели сидящего в тряпке связанного человека, снова вышли из комнаты и вернулись уже волоча за собой странное приспособление, замотанное в непрозрачную пленку. Даниэлю было весьма не по себе от этих покрытых тряпками и защитными пленками ужасных тайн его «родного» революционного общества. Мужчины подтащили приспособление поближе к связанному человеку и, молча, остановились напротив, сложив руки за спинами.
- Номер один и должен будет остановить «комету вечности», введя самый секретный на земле код, который знает только лишь один человек,- продолжал упиваться своей историей Барташов. - И еще помимо кода, и прочих мелочей, о которых я даже упоминать не буду, нам потребуется полное сканирование лица одного из двух президентов корпорации. Как же это сделать спросишь ты меня, наверное? - И я отвечу тебе снова и в последний раз, мой друг!
- Я отвечу, Алан!- неожиданно вмешался Горанов.- Ты думаешь: там под тряпкой и с кляпом во рту сидит сын начальника службы безопасности? - Нет – ты ошибаешься. Как и любая собака на службе, пропитанной ложью и алчностью, власти, эта мразь плодиться не должна. Мы убили его сына и утилизировали его, потому что я с ними не договариваюсь, и потому, что революция не терпит слабости и сострадания. Уберите покрывало!- скомандовал Горанов.
- То есть ты убил мальчика, а его отца продолжаешь шантажировать?!- изумленно смотрел на него Даниэль.
- Нет, я убил не мальчика, а сына врага революции,- безучастно произнес Горанов.
Даниэль потупил взгляд в пол, потом перевел его на Стасию, которая пристально, как можно дальше, отводила от него свой взгляд.
- Как сказал Алан: нам нужна голова одного из президентов корпорации, и она у нас есть!- покрывало было снято, и Даниэль увидел сидящего, примотанного к стулу, с кляпом во рту, своего старого знакомого - Вадима Сергеевича Диливагина.
- Мы специально не били его по лицу, однако, немножко прошлись по ребрам и органам брюшной полости,- вежливо подметил Барташов.
- Отсюда вытекает последняя часть нашей операции,– продолжил Горанов,- мы отрезаем ему голову, при помощи этой чудной «машины», - он указал на небольшого размера гильотину, скрываемую до этого под непрозрачной пленкой. - Предъявляем ее сканеру и всё… - комета остановлена, твоя жена свободна, а «революция» разрушила самый знаковый проект, самой главной в стране государственной корпорации – все остаются при своём! Код мы уже из него выбили; остаётся только пустить ему пулю сердце, в голову по понятным причинам стрелять нельзя,- Горанов потирал руки в торжественном предвкушении.
- Я должен его убить?- с полным затмением в голосе спросил Даниэль.
- Да, Дэни, верни все, что он у тебя забрал!- пытался нелепо настроить его Барташов. - Гора, дай ему пистолет!
Даниэль с ужасом посмотрел на Барташова, затем на Горанова, протягивающего ему чёрный металлический ствол.
- Алан, помолчи,- не выдержала, наконец, Стасия.
Даниэль взял пистолет, поданный ему рукояткой вперёд, несколько секунд осматривал его, перекладывая то в одну, то в другую руку.
- Делай, что говорит тебе твое сердце,- вкрадчиво произнес Горанов.
Даниэль посмотрел на него, словно он нашёл решение этой задачи, и готов немедля поведать о нем всему свету. Он поднял оружие, снял с предохранителя, наставил его на Диливагина и несколько раз со всей припасенной злобой и энергией нажал на курок. Он продолжал нажимать, но выстрелов никто не услышал. Можно было только наблюдать, как быстро седеют волосы на бороде заместителя председателя правления корпорации.
- Даниэль перестань!- закричала на него Стасия.
- Гора, какого черта?! Где патроны?!- оторопел от увиденного Барташов.
На лице Горанова можно было заметить оттенок разочарования:
- Видимо забыл зарядить… - недовольно произнес он.
- Ну не знаю, мы же тут не в игры играем,- постепенно утихал Барташов.
- Даниэль доказал всё, что должен был… Алан, теперь твоя очередь - ты убьешь его!- скомандовал Горанов.
- Я!? - отскочил от него на метр побелевший Барташов.
- Да, вот пистолет,- Горанов достал другой пистолет из-за пояса, и навязчиво протянул Барташову. Было видно, как боялись трясущиеся тонкие пальцы Алана, принять такой дар, однако, не исполнить приказ своего господина он не мог.
- Подожди! Дай мне убить!- прокричал Даниэль.- Дай отомстить… мне.
- Пожалуй, ты вправе потребовать мести, - голос Горанова звучал с сомнением и притворством. - Я поступил бы также, Даниэль... Во имя революции и нашего братства стреляй в самое сердце, не пачкай помещение его мерзкой, пропитанной страданием простого народа, кровью,- он убрал пистолет от Барташова и протянул его Даниэлю.
Как только пистолет оказался в руке Даниэля, он в ту же секунду поднял его и без раздумья спустил курок. Выстрел так сильно всех оглушил, что никто сразу не понял что произошло. Пуля влетела в голову Горанова с силой, которая заставила его несокрушимое мускулистое тело с грохотом упасть на пол, подняв в воздух, густой ураган пыли. С широко раскинутыми в стороны руками и ногами, он лежал в безмолвном забвении - только бездыханное тело и испачканная позади, окровавленная стена – все, что теперь осталось от силы, способной на многое, если не на все в этом городе.
Горанов был настоящей стихией - хаосом в человеческом обличие, без усталости, без жалости, без эмоций, но, при этом, с интеллектом и точным расчетом - убийственное сочетание, результат которого история уже не один раз демонстрировала человечеству.
А кем всё таки был Даниэль - простым копирайтером – одним из последних людей, кто мог хоть на что-нибудь повлиять в этом мире? За что он заслужил такую честь и такое проклятие? Наверное, только он – имевший и потерявший, преступивший и покаявшийся, отрёкшийся, но поверивший – только он во всём мире мог сотворить подобное, только он это и сотворил…
16. Воспоминания о будущем. Часть четвёртая. Разгадка старика Фрэнкса.
Видно было, как сильно устал говорить старик. Стакан опустел, но он настаивал, что больше не хочет пить, хотя губы его пересохли и глоток влаги был бы для них весьма кстати. Он делал паузы между словами всё длиннее и длиннее, отчего его рассказ становился похож на печальное загробное пение:
- Говорят, на похороны никто не пришел: ни соседи, ни его высокопоставленные друзья; я, разумеется, никого из них не виню; думаю: и Фрэнксу тоже было наплевать на них – сильно он не расстроился; редко встретишь такое восприятие мира как у него, в сочетании со здравым рассудком, которым, как оказалось он всё таки обладал. В общем, Фрэнкса не стало, а квартира его осталась без присмотра, и этим незамедлительно решили воспользоваться я и мой друг, тот самым, с которым мы наведывались туда в первый раз. Не приятно вспоминать, что я тогда решился на такое, однако, увидев всё своими глазами, я многое понял - это произвело сильное впечатление, которое на многое повлияло в моей жизни в дальнейшем, да ещё и Вам теперь будет, что рассказать.
Сняв ленту, опечатывающую старую, бесполезную дверь, открывшуюся от небольшого толчка плечом, мы легко проникли внутрь квартиры. Мой друг снова заглянул в шкаф, тот в котором мы тогда оставили изрезанную одежду старика, и достал оттуда несколько рубашек и свитеров, старательно, но весьма неумело заштопанных и переделанных. Та же самая комната, что и два года назад: все такая же унылая и грустная как жизнь недавно почившего Фрэнкса. Этот комод с фотографиями, смеющиеся лица и счастье бесконечно влюбленных друг в друга людей; даже тогда, на глазах глупого подростка наворачивались слезы, показывать которые ни за что нельзя было (рассказчик неловко рассмеялся, быстро пронеся рукой по щеке). Все было неизменным, как я уже сказал, но одна деталь поменялась: в углу стояла камера - современная, по сравнению со всей той стариной, что доживала не один век, очень даже новая камера. Там была всего одна запись. Камеру, конечно, найти уже не получится - мой дружок забрал её себе, и кто знает, сколько лет назад она сломалась, главное уцелело другое. В том самом комоде с резными капителями лежало настоящее сокровище: Фрэнкс не зря говорил о своей жене как о живой, ведь она и правда жила всё это время вместе с ним. Всё время: пока Фрэнкс каждый день снимал свою жизнь на видеокамеру, проживая утро, вечер и ночь вместе со своей женой, постоянно разговаривал с ней, готовил ей кофе, обед, пел ей песни, говорил комплименты, и как он её любит - каждый день, много десятков лет! Скажите: он был сумасшедший - нет... Он - не сумасшедший. Видя перед собой стеллажи с дисками, расписанные по годам его жизни, я не понимал тогда, для чего они нужны, я и сейчас не понимаю, знаю только: он не сумасшедший. Он будто бы хотел, чтобы она когда-нибудь в другой жизни, неверно, все посмотрела, каждый его день, и, тогда, их судьбы, несмотря на время, соединятся, и всё станет на свои места. Рассчитывал ли он, что она обязательно посмотрит, скорее всего, он просто делал так, как велело ему его сердце.
Вот такая вот история, думаю больше мне рассказать нечего. Я старый, слепой и память, конечно, уже не та. Если уж о чем не упомянул, извините, старался как мог… Я совсем забыл спросить, а кем вы приходитесь ему - дальней родственницей или просто пишете о интересных людях? – старик спросил, старательно всматриваясь полунезрячим взглядом в сидящую напротив него девушку.
- Я, пишу материал...- пролепетала утопающая в слезах Камила.
- Ах, история старины Фрэнкса Вас растрогала? Я не хотел портить Вам настроение,- поморщился старик.
- Нет, Вы здесь не причем,- девушка быстро встала, внимательно посмотрела на сконфуженного старика, сморщенного, худого и беззащитного,- прощайте,- прошептала Камила, единственному человеку, который помнил её Даниэля. Старик и его рассказ, словно чудесный мост, протянувшийся сквозь полтора столетия и, вновь их соединивший. Он (старик) застал его мальчиком, а она видит его на пороге смерти, хотя целовала своего мужа едва ли неделю назад -это сложно понять, а поверить в такое невозможно…
Старик еще несколько часов сидел на стуле, вспоминая свое детство и юность то и дело приговаривая то вслух, то про себя:"Да уж... было время...." Жизнь его пронеслась как одно мгновение, неосознанно, став свидетелем чего-то необычайного.
Последняя запись Даниэля Фрэнкса.
Камера была установлена в углу комнаты, так чтобы можно было разглядеть каждое действие в любой её части. Несколько часов Фрэнкс просто занимался домашними делами: готовил завтрак, читал газету, протирал пыль; время от времени он что-то спрашивал у камеры, говорил эмоционально, пытаясь рассмешить свою воображаемую собеседницу. Очень неинтересное кино, особенно для "непосвященных". Это был именно тот самый апрель – предпоследний день его жизни. Первые два часа съёмки, свет, словно девятый вал, врывался в не зашторенное окно, так что сложно было различить даже силуэты, снятые недорогой, но надёжной камерой старика. После полудня картинка начинала приобретать резкость, и у звуковой дорожки стало появляться визуальное сопровождение. Именно так было каждый день, в течение последних почти пятидесяти лет, странных, грустных, недоступных чужому пониманию.
Наконец, привычный порядок десятилетий нарушился – Фрэнкс отложил своё ворчание, прислушиваясь к чему-то гудящему в коридоре, он встал и вышел из комнаты. Было слышно, как открывается входная дверь, в квартиру кто-то вошёл; Фрэнкс поздоровался и пустил гостя вперёд себя. В комнату перед Даниэлем вошел мужчина, весьма преклонного возраста с блестящей лысиной в дорогом костюме и изысканных очках в золотой оправе, выполненной по индивидуальному оригинальному эскизу.
- Располагайся в кресле,- гостеприимно предложил Фрэнкс.
- Твоя комната, твоей квартиры, твоего дома,- улыбнулся снисходительно Вадим Сергеевич. - Это камера в углу? Она включена?
- Да, работает. Могу убрать…
- Нет, не стоит,- он давно не видел Даниэля, ему казалось, что старик впустивший его на порог и усадивший в своё кресло просто выдаёт себя за того молодого мужчину, которого он запомнил в те далёкие неспокойные годы.
- Хорошо, оставлю включённой,- опустил глаза Фрэнкс.
Диливагин не спешил переходить к делу, он будто ждал вопроса от Даниэля, а тот как раз, потупив взгляд в пустоту своей квартиры, безумно боялся ответов на эти вопросы, поэтому просто сидел напротив, храня волевое молчание.
- Как у тебя дела? С соседями нет проблем?- спросил Вадим, с любопытством оглядывая комнату, радуясь неожиданно пришедшей на ум теме для разговора.
- Тут так скверно, даже дома опаснее, чем во дворе. Совсем район испортили - ни одного преступления за десять лет.
- Да уж, это мы умеем… Хотел с тобой поделиться одной своей проблемой,- неожиданно даже для себя самого сменил тему Вадим, расположившись в кресле поудобнее, - только не думай, что я настолько суеверен и притащился к тебе только за этим... Одним словом, мне снится много лет один и тот же сон. Он меня пугает… хотя, по природе своей совсем не страшен: будто я в какой-то мрачной мастерской и со мной бесконечно разговаривают белоснежные скульптуры. Одни из них ругают меня на чём свет стоит, другие хвалят, а некоторые просто смотрят и смотрят своими белыми пустыми... ух, врагу не пожелаешь. Так, почти каждую ночь…
- Интересно…- прищурился Фрэнкс. - Может чай?
- Знаешь, не откажусь,- приободрился Диливагин.- Раз о снах ты ничего не знаешь, давай приступим к делу.
- Давай,- поддержал Фрэнкс, удаляясь на кухню за чайником.
- Я вижу ты еще помнишь о ней,- другим тоном произнес Диливагин, когда Фрэнкс вернулся с кухни, с чашкой чая в руке.
- Ты не ошибся. Знаешь, когда я женился на ней, то сказал, что буду любить её, пока смерть не разлучит нас. Для кого-то это просто слова, может быть… О чем ты хотел поговорить?- с дрожью в голосе спросил Фрэнкс.
- Догадываюсь, о чём ты подумал. Сразу спешу тебя успокоить – с ней всё в порядке, ничего не изменилось с первого дня, даже пульс не повышался. Наверно, она ещё даже не догадалась, куда приедет в конце своего путешествия. Я просто хотел сказать тебе - теперь мы точно знаем, как без вреда остановить "комету вечности" и освободить её.
- Но ведь комета должна пройти еще половину своего пути?- Фрэнкс взглянул на Вадима исподлобья.
- Должна, но… Я, принял решение. Пассажиры теперь в безопасности, и я... виноват перед тобой, вижу теперь - виноват еще сильнее, чем полагал. Ничего - потеряем несколько десятков триллионов прибыли, зато верну тебе долг, хотя бы часть долга. В общем, именно за этим я и пришел, Даниэль - сообщить тебе такую вот новость.
- Постой, ты хочешь сказать: Камила может вернуться не чрез восемьдесят лет, а уже сейчас?
- Именно так!
- Знаешь, сколько дней я мечтал услышать эти слова, нет... сколько раз каждый день я мечтал их услышать? - Фрэнкс начал задыхаться от волнения.
- Подожди, подожди, Даниэль... успокойся, дыши глубоко!- Вадим усадил Фрэнкса в кресло, и дал ему отхлебнуть из своей кружки.
- Все нормально,- отмахивался от него Даниэль, переводя дыхание. - Нет, я думаю, это уже ничего не изменит для нас. Если она увидит меня таким... Сколько мне осталось - день, месяц, максимум год.
- Я не понимаю, ты о чём? Ты не хочешь?- прищурился Диливагин.
- Какая разница чего хочу я,- потупил взгляд Фрэнкс. – Ей будет невыносимо видеть меня таким, стоять и смотреть как тело её дряхлого мужа ложится в сырую землю… Я так хочу ещё раз её увидеть, но не могу позволить случиться всей этой нелепости, способной сломать мою девочку, причинить ей боль… Пообещай мне только одно, Вадим, пообещай: она выйдет от туда живой и здоровой, и не важно завтра или через восемьдесят лет.
- Я обещаю, Даниэль. Даю слово, чего бы мне это не стоило.
- Спасибо,- Фрэнкс расцвел широкой смущённой улыбкой, собирающей все падающие с глаз тонкие струйки воды. - Может еще чаю?- неуверенно спросил он после того как через некоторое время пришёл в себя.
- Спасибо, не стоит,- посмотрел на него Диливагин, не желая сильно его утруждать. - Я иногда вспоминаю тот день, Даниэль. Знаешь, даже наша корпорация спонсировала твоего друга Горанова, у него было много покровителей, которые всерьез делали на него ставки. Не жалеешь, что выбрал меня, а не его?
- Гора, был интересный человек,- нахмурился Фрэнкс.- Всё получилось, как получилось – нет смысла жалеть о чём либо.
- Понятно. Я вот только все не возьму в толк, почему ты тогда был уверен, что пистолет не заряжен?
- Я не был уверен...- загадочно отвёл глаза Фрэнкс.
- То есть ты мог меня тогда убить?!
- Я мог тогда много если не всё, наверное,- улыбнулся глазами Фрэнкс, - надеюсь, ты рад моему решению?
- Эх, Даниэль, мне тебя не понять. Я, пожалуй, поеду; порадую совет директоров. Спасибо тебе за чай!
- Не за что… прощай, Вадим,- Фрэнкс поднялся чтобы проводить гостя.- Совсем забыл: твой пугающий сон, думаю: ты его больше не увидишь.
Диливагин усмехнулся, кивнул Фрэнксу на прощание, и быстро вышел из квартиры.
17. Сказка Даниэля. Эпилог.
Автор: Даниэль Фрэнкс часть 4я 2044г.
Почти с десяток лет прошло с момента изгнания Павла из облюбованного им тихого городка. Андрей занял его жилище в одиночестве. Мария вопреки всем уговорам не оставила мужа, и последовала за ним куда глаза глядят. Выходило, что план Андрея свершился всего лишь наполовину, но от того он долго не грустил, через полгодика обзавёлся молодой женой, а через два ещё и красавицей малюткой дочерью, в которой теперь находился центр его любви и заботы не растраченный за предыдущие годы забвения.
Хозяйство Андрей держал уверенно, все было расписано до кривой монетки; такая экономия не могла не приносить дивидендов, сделав из бывшего неудачного скульптора ворчливого успевающего ростовщика-процентщика. Народ в округе приладил ему несколько красноречивых прозвищ, однако, дальше этого никто не пошёл, и вскоре, всё забылось и рассеялось. От Павла остались только скульптуры, за которыми изредка следил какой-нибудь вызвавшийся из немолодых энтузиаст, да воспоминания в разговорах у околицы с протиранием лавочек, да укушенных комарами покрасневших лодыжек. Андрей, конечно, таких разговоров избегал, а в доме своём так и вовсе поставил на этой теме твёрдый запрет, об который один раз больно ушиблась молодая супруга, устроившая праздные расспросы своему благоверному. Но, подобно тому как когда-то он застиг мирное житие Павла, так и в его дом пришёл нежданный поворот, стряхнувший гипсовую пыль, и явивший того Андрея Разнесенко, каким он был десятилетие назад.
Стук, принятый поначалу за удары сухих осенних веток по двери, всё нарастал, принимая неестественную навязчивую форму, ритмично отбивающую по три-четыре удара через каждый раз. Жена Андрея открыла дверь интересному незнакомцу в серой шляпе с полями, в тугом горчичном плаще. В руках у незваного гостя был средних размеров кожаный саквояж с плетённой ручкой и оттопыренными износившимися боками.
- Кто там пришёл?!- проорал Андрей со ступенек, выбежав в коридор второго этажа.
Слышно было, как мужчина некоторое время что-то объяснял, доставая из кармана хрустящие бумаги, объясняющие цель его прихода в обитель уважаемых горожан.
- Андрей Владимирович, к Вам пришли,- неловко прикрикнула жена. – Говорят: журналист, статью пишут!
- Кто пришел? Зачем?- затараторил, не расслышав, Андрей.
- Журналист из газеты, хочет статью про Разнесенко писать!
Наверху воцарилась недолгая тишина. Андрей в спешке пытался что-то надеть, путая рукава со штанинами, треща всеми швами своего гардероба, проклиная то портного, то свою несуразную конституцию.
- Выйду через минуту. Чаю предложи!- возвышенным тоном, скомандовал Андрей.
В наспех накинутой чистой рубахе с не застегнутыми на животе пуговицами, в лиловых просаленных домашних штанах, он спустился вниз к ожидавшему его гостю. Лицо Андрея растекалось в загадочной улыбке; теперь оно, представляло из себя лишь отголоски былой красоты, порядочно заплывшее неровным жиром, оставляло совсем немного места маленьким бегающим глазкам, восседающих на выдающихся, словно переспевшая слива, растянутых болезненных мешках. Короткая щетина, обильно покрывала щёки, к шее удлинялась настолько, что начинала неприлично завиваться и скатываться в маленькие чёрные узелки, говорившие о том, как «старательно» её хозяин обходился со своим туалетом.
- Чем обязан?!- прокричал Андрей, внимательно рассматривая своего гостя.
- Андрей Владимирович?- спросил с надеждой мужчина.
- Я! Добрый день. Не вставайте, уважаемый, сидите-сидите,- подошел к нему Андрей и быстро протянул руку.
- Добрый. Меня зовут (...) я пишу для газеты "Культурный обиход". Хотел задать Вам пару вопросов.
- С удовольствием Вам отвечу. С превеликим!- обмяк, и растянулся вальяжно в кресле хозяин дома, показав гостю, куда можно присесть для разговора.
- Речь пойдет о Вашем брате, Павле...
- Подождите, причем тут брат,- перебил Андрей.- Если Вы пишете статью о Павле, то Вы зашли не в тот дом, уважаемый,- начинал быстро выходить из себя Андрей.
- Я просто хотел задать несколько вопросов, не думал, что Вы так будете реагировать?
- Я нормально реагирую,- попытался держать самообладание Андрей.- Я просто с ним не поддерживаю отношения. И мне его фигура не интересна совершенно.
- Конечно, не поддерживаете: он ведь умер три года назад.
- Умер?- на секунду остановился Андрей,- Ну, очень жаль, конечно, я не знал,- без интонации прогудел Андрей; видно было, что эта новость его огорошила, и та буря смешенных чувств не могла проявить себя в одной единственной эмоции – радости, грусти, печали, ликовании.
- Дело в том, что Мария - супруга Павла - открыла выставку его работ в нашем музее. Я думал: Вы в курсе дела... Хотел расспросить Вас о брате, его жизни, характере. Каким он был в молодости?
- Выставку? Где это выставку?- поднял глаза на журналиста Андрей.
- В центральном доме искусств, на месяц.
- В центральном! На месяц! Ну, это вообще не в какие ворота, уважаемый!- прокричал, не удержавшись, Андрей.
- Я прошу прощение за доставленные неудобства. Видимо, мы просто теряем время…
- Подождите, подождите Вы пришли вопросы задавать? – Задавайте!.. Или я сам Вам всё расскажу, как на духу, всё расскажу как есть! Любите, наверное, сенсации, дорогой мой? Записывайте - материал получится - просто бомба!- подпрыгнул от возбуждения Андрей и снова приземлился в измученное кресло.
- Спасибо, я уже знаю о чем писать,- журналист спрятал карандаш и начал сворачивать блокнот. -Ответьте лучше: Каково быть таким ничтожеством? Узнать о смерти брата и в ту же минуту начать клеветать на него? Как Вы по ночам засыпаете, уважаемый?!
- Пошел вон! Пошел вон пока я тебя собаками не погнал!- закричал в неистовстве на гостя Андрей. - Я ему помогал человеком стать, а он меня предал! Пошел говорю, пока не убил!- рычал он как раненый обезумевший кабан.
Через десять минут Андрей, замотанный в свое самое дорогое пальто, сидел в пойманном по пути экипаже, нервно постукивая тростью в пол и приговаривая полушепотом бранные слова, перемешанные с тихим протяжным стоном.
Вот и здание, центрального дома искусств; афиши, разноцветные ленты, нарядные посетители - как будто вокруг происходил некий праздник, в котором Андрей когда-то жил, и на который теперь его никто не удосужился пригласить. От этого антуража в нём только возрастал гнев и недоумение.
О чем он думал, когда забегал в фае и покупал билет на эту "ужасную" выставку – не передать словами. Что он хотел сделать? - разбить все, что там было, хотел уничтожить каждую статую - стерев ее в порошок и растоптать грязными подошвами; хотел рассказать всем: «кто такой этот Ваш чудо скульптор - вор и насильник, недостойный, оказанных ему почестей»; хотел задушить собственными руками маленькую Марию, сумевшую на последние деньги организовать выставку, своего любимого мужа.
Он забежал в первый - центральный и самый светлый - зал экспозиции, и увидел нечто, чего совсем не ожидал и от чего пришёл в оцепенение, сравнимое с теми мраморными фигурами, что с таким умиротворением смотрели на него в тот самый миг. Прекрасные скульптуры, в разных образах и одеждах, в разных сюжетах и моментах действия, с безупречными, наполненными светом и жизнью лицами, все как один похожими друг на друга. Это было его лицо, сомнений не оставалось – лицо Андрея - молодого юноши, воспетого в камне своим несуразным, отвергнутым, измученным братом.
Больше у Андрея не было сил ненавидеть: он упал посреди зала и начал громко в голос рыдать, не обращая никакого внимания на людей, с недоумевающими взглядами, проходившими рядом.
Под сладкую музыку голосов церковного хора, доносящуюся откуда-то из глубины храма, во дворе стоял одинокий мужчина. Любая погода: снег, дождь, мороз, ветер, испепеляющий зной не могли заставить его покинуть свой пост. Сколько лет уже минуло с той минуты раскаяния, никто и не считал; только каждый нечетный день недели Андрей приходил и приходил, не решаясь зайти внутрь, каждый нечетный день недели, он становился другим человеком, страдавшим физически, но исцелявшимся духовно, каждый день своей новой жизни, понимая ее настоящий смысл.
P.S.
Камила бережно положила книгу на тумбочку - она перечитывала ее уже много-много раз, всегда вспоминая счастливое лицо Даниэля, когда он, дописав последние строки, откинулся в своем стареньком кресле, повернулся к ней и произнес:
"Если ты прочтешь это когда-нибудь, независимо от того когда это случится, знай: где-то есть одна маленькая душа, счастье которой не измерить самой большой мерой во вселенной"...
Камила первая прочла книгу, как и было ей когда-то обещано. Она прожила долгую прекрасную жизнь вместе с Даниэлем, каждый вечер, общаясь с ним через экран, соединивший их через полтора столетия, угадывая каждое его следующее слово и движение. Когда пришло её время, она была счастлива и хотела только одного: в следующей жизни оказаться в их маленькой квартирке и никогда "не отпускать его из своих нежных объятий".
Спасибо за чтение
Вернуться к книге