Командировка в ад

Глава 1

1.

Ольга проснулась в седьмом часу утра, услышав плач в детской. Встревожилась: юный Драган с младенчества рос суровым и молчаливым, весь в своего отца Милоша. Вчера гулял с ним и старшим братом, встречали весну, устал, сердешный, должен был спать без задних ног… Что с ним?

Накинув халат, женщина сунула ноги в домашние опанци и устремилась к сыновьям.

Михо, старший сын, тоже проснулся и недовольно смотрел на возмутителя спокойствия.

- Милый! Что с тобой? – спросила Ольга, склонившись над младшим.

- Головка болит…

Ольга положила ему ладонь на лоб – четырехлетний малыш буквально горел огнем.

Внутри женщины что-то сжалось. Огорчаться, паниковать – не время… Их семейное правило – не терять присутствия духа и действовать. Волю чувствам можно дать потом.

Она растолкала мужа.

- Милош! У Драгана сильный жар. Бегом к телефону, звони в «скорую». Я попробую снять температуру, - Ольга с силой встряхнула супруга. – Скорее! И никаких «сейчас, только попью кофе», ма-арш!

Сунув сыну под мышку градусник, она дала ему глотнуть аспирин и положила холодную тряпицу на лоб. Одновременно прислушивалась к происходящему в коридоре, где Милош накручивал диск телефона и непрестанно ругался. Через несколько минут бесплодных попыток он бросил занятие и вошел в детскую с незажженной сигаретой в зубах.

- С ума сойти! Или занято, или вообще трубку не берут. Знаш… давай кафенисати. Все дети болеют, все и выздоравливают. Потом еще наберу.

Ольгу буквально передернуло. Эта вечная сербская неторопливость, размеренность, «давай сначала попьем кофе, потом решим», абсолютно не подходила к критической ситуации. Раз такое случилось с ребенком, она была готова растерзать любого, кто станет на пути к его спасению.

- Ах ты, курац! Звони в скупщину! Или сам беги в больницу! Вытряси бана из постели и спроси: какого … мы его избирали местным главой, если при его власти до «скорой» не дозвониться?! Действуй!

Сербские женщины традиционного воспитания никогда себе такого не позволяли, но Милош знал, на что шел, когда взял в жены черноокую красавицу-беженку из восточной части Славии, когда там началась война. Предлагал уезжать и Марине Мережко, ее овдовевшей двоюродной сестре, нашелся бы и той подходящий сбрский жених, да строптивица отказалась: работала в больнице Царьграда, не захотела бросать раненых.

Поэтому терпел псовку (ругань) Ольги, тем более, взрывалась славка редко, в основном – из-за детей. Откровенно говоря, по делу.

Милош быстро натянул бриджи, высокие гетры, свитер, накинул кожух и водрузил на голову шубару – круглую овечью шапку. Только на улице закурил и втиснулся в старый итальянский внедорожник: на новенький немецкий зарплаты учителя с двумя детьми никак не хватит.

Улицы городка Високи Планины на юге Сербии были еще пустынны. Навстречу промчалась буквально пара машин, разбрызгивая снег вперемешку с грязью. Показалась карета «Скорой помощи», такой же старый итальянский паркетник «турин», как у него, только с удлиненным кузовом. С включенной люстрой на крыше, он тоже куда-то быстро ехал. Но не к дому Милоша и Ольги.

Неподалеку от местной управы (скупщины) движение остановил полицейский. На удостоверение учителя, муниципального служащего, посмотрел косо, без малейшего уважения. С характерным хорватским говорком процедил: в городе вводится чрезвычайное положение, всем надо оставаться по домам.

Хоть жена и упрекала порой в тугодумстве, Милош сообразил – про ситуацию расспрашивать не время. Он напустил на себя важный вид и сообщил хорватскому полицаю: именно потому и едет в скупщину, его туда вызвали, подняв из постели. Заставник ничего не сказал, только отступил на шаг и отвернулся, позволив ехать дальше.

Городок Високи Планины, до прихода немцев насчитывавший около тридцати тысяч жителей, раскинулся, по европейским меркам, чрезвычайно широко. На каждый дом приходилось не менее полгектара земли, на нем – сад, теплицы, огороды, многие прямо здесь держали овец. Даже муниципальным служащим считалось пристойным работать на земле, оттого в провинции граница между городской и сельской жизнью представлялась весьма размытой.

Лишь в центре города плотно соседствовали высокие трех- и четырехэтажные дома: здание скупщины бановины, полицейский околоток, мировой суд, банк, больница, школа, пара училищ. Над всем этим возвышался православный храм. Дальше тянулась торговая улица, упиравшаяся в резиденцию лейтера с казармой его отряда, сейчас это были хорваты, наихудший вариант. Чехи и поляки тоже чужаки, но не ведут себя столь вызывающе, как эти «братья». Почти та же балканская славянская нация, но считающие себя выше, «европеистее», а сербов – унтерменшами, хоть с точки зрения кайзеровских властей сами хорваты ничем не лучше сербов или черногорцев, разве что более лояльны к власти Берлина.

Над управой ветер шевелил кайзеровский флаг. У входа кипела суета. Милош захлопнул дверцу машины и, не успев ступить даже пару шагов, догадался: никакого порядка, хваленого германского ордунга, здесь нет и в помине. Люди мечутся, не зная, что делать.

- Не подходи! – выставил вперед ладонь очередной полицейский, на этот раз местный и знакомый. – Милош Благоевич?

- Да, брате. Что стряслось?

- Эпидемия. У тебя в семье есть заболевшие?

- Сын четырехлетний. Высокая температура, и не могу вызвать «скорую»…

- Больница переполнена. Немедленно уходи! Закрой лицо, брате. Говорят, передается воздушно-капельным. Включи и слушай местное радио. Скажем, что делать. Двигай бре!

В это утро все им помыкали – и жена, и оба встреченных полицая… Закурив вторую сигаретку, не принесшую ожидаемого удовольствия от затяжки, Милош захлопнул дверцу своего «турина» и включил передачу. Проехал мимо аптеки с захлопнутыми ставнями и табличкой «затворено». Наверно, не откроют и днем, если боятся заражения: в первую очередь за лекарствами потянутся из семей, где уже есть инфицированные.

Но что сказать жене? Ждать инструкций по радио – это даже звучит смешно. Вроде тех наставлений – «задржи смиренность», то есть сохраняй спокойствие, повторявшихся рефреном, когда германская армия оккупировала страну. Сербские войники, разгромленные за три дня в пограничном сражении, ничего не могли противопоставить оккупантам.

Дома его встретила необычная тишина. Скинув кожух, шубару и опанки, Милош бросился в спальню к детям.

Кровать Михо пустовала. Ольга недвижно застыла соляным столбом около младшего. На щеке засохла дорожка слезы.

Мальчик лежал лицом вверх, не плакал. Казалось, мирно заснул. В уголке приоткрытого рта белела загустевшая пена.

Но он не дышал.

- Я услала Михо на чердак, изолировала, - деревянным голосом молвила женщина. – Это какая-то очень быстрая инфекция.

Милош выронил сигарету. Диким усилием воли подавил в себе порыв – бросится к сыну, трясти его, умолять очнуться в безумной надежде – начнет дышать, сердце начнет биться… Он еще наверняка теплый, практически как живой…

Глаза покрылись влагой.

Утерев предательские слезы, мужчина выдавил:

- Что делать? Ты же работала в больнице Царицино!

- В бухгалтерии. Открываем все окна. Я мою полы. Драгана придется завернуть в клеенку и вынести на улицу, на холод. Потом сколотишь ему гробик… Сможешь?

Милош кивнул и бросился прочь, чтоб только не видеть мертвенно-бледное личико своего дорогого дечко. Хоть чем-то себя занять.

Ольга, закончив уборку, посмотрела на настенные ходики. Восьмой час. В Царицино – уже девятый. Если Марина не на дежурстве, должна еще быть дома.

Впервые за много месяцев, пожалуй – даже год прошел, как между сестрами пробежала черная кошка, подошла к телефонному аппарату и заказала международный разговор по срочному тарифу, немедленно, назвав нововаряжский телефонный номер. Соединили их быстро.

– Алло? – прозвучал в наушнике родной голос.

- Марина! – закричала Ольга. – У нас беда. Эпидемия. Драган умер. Наша местная власть, смрадна курва, даже не чешется, только заставляет сидеть по домам. Прости, что так вышло в прошлый раз… Но надежда только на вас и, быть может, на Варягию. Если не вмешаетесь, мы – покойники.

Она зарыдала.

– Сделаю, что смогу, – пообещала Марина. – Держись, сестричка! Свяжемся.

В наушнике запипикало. Ольга положила на аппарат трубку, села и стала стирать слезы с лица. Несмотря на весь ужас происшедшего, на душе слегка полегчало. Марина поможет… Сестре повезло выйти замуж во второй раз и чрезвычайно удачно – за молодого князя, волхва, вхожего, как говорят, к самому государю-императору Варягии… Но даже если они согласятся вмешаться, их помощь может оказаться слишком запоздавшей.

Маленькому Драгану уже не помочь….

***

Марина отдернула от трубки телефона внезапно похолодевшие пальцы. Казалось, невинный кусок пластика с торчащей антенной таит внутри змею, готовую укусить. Да чего уж там – укусила. С тех пор, как Николай пошел на поправку после облучения, в их дом практически не докатывалось тревожных новостей. Дети росли. Жизнь наладилась, воспоминания о времени, когда всего в нескольких десятках километров проходила линия фронта, кипели бои, а в больницы Царицыно потоком везли раненых, ушли в прошлое как давно пережитый кошмар. Телевизор вещал, что и в воссоединенной с Варягией Славии все понемногу налаживается. Если кто и против новой власти, невозможно отрицать очевидный факт: мир лучше войны. Как минимум, намного комфортнее.

До выхода на работу буквально пара минут… Рискуя опоздать, Марина открыла ноутбук и бегло просмотрела заголовки новостей – местных, столичных, европейских. Об эпидемии в Сербском протекторате Германской империи – ни слова. Вообще.

Что делать?

Значит, не поступило никаких официальных сигналов. Не исключено, в Москве, в Царицыно и в Борисфене еще никто не в курсе случившегося.

А вдруг Ольга наврала? Конечно, она потрясена смертью сынишки, но эпидемия… Как ни горестно сознавать, но маленькие дети умирают и от обычных болезней, того же менингита. Он развивается быстро, с высокой температурой.

Доверия к сестре немного. Прошлой зимой встретились в Борисфене, думали посидеть, наведаться к старым знакомым, посетить могилы родителей… Но Ольге словно шлея под хвост попала. Она помнила город на Днепре в годы юности, когда ходила в свой экономический университет, была молодой, трава была зеленее, вода пожиже, открыты тысячи дорог и любые преграды кажутся пустяковыми. Теперь бывшая столица Славии, ныне – резиденция варяжского генерал-губернатора, пообветшала. За прошедшие после войны месяцы она получила кое-какие инвестиции, но правительство Варягии не спешило обрушить на некогда мятежный регион золотой дождь. Важно было установить порядок, свести безудержную коррупцию до умеренно-терпимого уровня (ни в одном государстве без этой беды не обходится) и только тогда давать деньги, чтоб не разворовали буквально на следующий день. Империя занималась инфраструктурой городов, ремонтировала то, на что бывшее руководство Славии не обращало внимания – электростанции, сети, дороги, мосты. Это не бросалось в глаза. А ночные клубы, рестораны, варьете и прочие развлечения, популярные прежде в Борисфене, варяжских чиновников не волновали. Заодно не стало богатых нуворишей – кто-то уехал за границу, а кто и присел на долгий срок. Заведения стали закрываться. Оттого жизнь в Борисфене показалась Ольге серой.

Ужас первых недель гражданской войны, когда погиб первый муж Марины, а Ольга, закончив заполнять бухгалтерские бумажки, бежала в процедурную помогать в обработке ран, был для младшей двоюродной недолгим. В числе пациентов волей случая оказался красавец-серб, высокий сероглазый мужчина с орлиным профилем и неотразимой улыбкой под коротко стрижеными усами. Он-то и увез Ольгу на Родину – через Варягию, дальше по морю до Румынии.

О расстрелах сербов, чем промышляли хорватские и мадьярские карательные отряды, закатывая в асфальт даже призрачные помыслы о сопротивлении, эмигрантка знала лишь со слов, а свидетельницей их не стала и не приняла близко к сердцу. К ее приезду ситуация устаканилась. Более того, немцы и их ставленники, устранив королевскую власть и государственную скупщину (парламент), позволили сохранить местное выборное самоуправление, в дела вмешивались нечасто и даже с определенной пользой. На смену сербскому анархическому шалтай-болтай, вроде: сначала «идемо да кафенишемо», и только после кофе под сигаретку решим: пора ли тушить пожар, пришел ордунг, оккупанты привили дисциплину. Пусть пока в зачаточном состоянии.

Немного угнетало, что она, имея квалификацию бухгалтера и экономиста, а также оклад в четыреста двадцать экю за должность в скупщине, вынуждена была вести хозяйство как обычная сельская баба. В городке Високи Планины, центре бановины, одноименного административного округа, ее Милош имел дом, оставшийся от родителей, и земельный надел соток в восемьдесят. Супруги возвращались с основной работы и трудились там как на ферме, по-сербски плавно и неторопливо, но упорно.

Привыкла. Вне скупщины, где старалась выглядеть как настоящая фрау в деловом костюме и в туфлях на высоких каблуках, дома набрасывала на себя широкую вязаную либаду, кожушок и шла бросать вилами навоз.

Навестить сестру с новым супругом смогла лишь зимой, в антракт сельскохозяйственного сезона, уговорившись с соседями по заеднице (общине), что в их отсутствие присмотрят за скотом. Марина хоть и двоюродная, но единственная ее сестра, других близких родственников у Ольги нет.

И вот встретились. В ресторане Борисфена на улице Житной, что у самого берега замерзшего Днепра сестры обнялись. Николай пожал Милошу руку. Кто муж Марины, Ольга даже не догадывалась. Вроде как медик в том же госпитале, а там платят не слишком щедро, так что выбор не самый завидный.

Варяжец на фоне ее статного серба смотрелся… никак. Гораздо ниже ростом, с жидкими усиками. Со странным красным следом от ожога на лице. Какой-то неправдоподобно молодой и худой, с грустной всепонимающей улыбкой. Когда разговор нечаянно коснулся его телосложения, прокомментировал:

- Так прозвище у меня было: Ледащий. Это на харчах Марины чуть разъелся. Она у меня молодец.

Старшая сестра, не только не постаревшая, но даже неуловимо помолодевшая за годы разлуки, благодарно кивнула супругу.

Заказали закусить-выпить, славская кухня сильно отличалась от сербской. Милош, больше привыкший к ракии, нежели к горилке, расслабился после трех рюмок и распустил павлиний хвост. И живут они в «цивилизованном» европейском государстве, и ферма у них своя, и большой кусок земли в живописном месте, с видом на реку и на горы, и достаток не тот, что, наверно, у пары докторов в провинциальной варяжской больничке…

- Так в чем дело? Давайте покажу, как живет эта больничка, - не моргнув глазом, предложил Николай, ничуть вроде бы не обидевшись на намек о бедности. – Завтра утром транспортный самолет повезет медикаменты с борисфеновского склада в Царицыно. Тем же бортом вернетесь сюда, если не пожелаете погостить.

И Ольга, не ожидая, что их ждет там, радостно заголосила: а давай!

Они же с Милошем в той больнице познакомились…

Марина потом кусала локти, что поддалась детскому искусу поддеть сестрицу, слишком уж кичившуюся своим балканским красавчиком, превратившим ее в сельскую труженицу. Огромный особняк с припаркованным у дома новеньким внедорожником «Иртыш-200» показался настоящим дворцом по сравнению с домом в Високи Планины. А уж когда выяснилось, что муж Марины – имперский князь, Рюрикович, а сама она, соответственно, княгиня… Дед Николая – вице-адмирал, советник императора, внук вхож к царю… Узнала Ольга, что сестра купается в деньгах. Муж, медицинский волхв и в прошлом подполковник, уйдя в запас после войны, работает в больнице, но заодно чарует воду с плазмой крови для государственных аптек Варягии. В день зарабатывает тысячу ефимков, имперских. Перевести в экю – побольше, чем у Ольги в месяц. Живет Марина, словно барыня. Есть няня для детей, кухарка, горничная…

Тогда-то сестры поругались. Ольга, понимая, что громоздит одну нелепость на другую, но повторила вслух несколько пропагандистких фраз, как молитва повторявшихся в каждой новостной телепередаче из Рейха и волей-неволей выученных наизусть, об агрессии империи в отношении свободных славов.

- А как же атомная бомба, заложенная немцами в Чернохове? – разозлилась Марина. – Могли погибнуть двести тысяч мирных жителей!

- Да это всего лишь провокация варягов, чтоб оправдать аннексию свободной Славии, – отмахнулась Ольга.

Мужчины обменялись взглядами. Оба прекрасно понимали: Ольга просто сорвалась с нарезки. Причина – зависть. Женщина неглупая и волевая, несмотря на сравнительно молодой возраст – около двадцати восьми, сочла себя обиженной от того, что старшая сестра не внесла ясность еще там, на берегу Днепра. Здесь, в этом шикарном доме, Ольга с Милошем попали в неловкое положение. Если мужья были готовы перевести дело в шутку, а приемная дочка Несвицких приняла Михо с Драганом как братиков, то младшая сестра Марины едва не разрыдалась.

- Драга моя, престати бре![1] - пытался урезонить ее серб, но ничто не помогло, и та решительно требовала, чтоб Несвицкий посадил их на ближайший самолет до Борисфена.

Шагая к больнице под резким мартовским ветром, Марина вспоминала глаза сестры при расставании, та словно умоляла: ты же старшая, сделай что-нибудь, чтобы исправить мою глупость…

Она всегда была такой. Рассудительной, собранной, ответственной, в то же время порой срывающейся на дикие, уму непостижимые выходки.

Но – сестра. И она в беде.

Смолчать и обождать, рассчитывая, что ситуация с эпидемией рассосется… Не выход. Если умрет Миха, а то и сама Ольга, Марина себе не простит.

Сняв шубку в своем кабинете, Марина бросила сестре: начало обхода чуть задержится, ждите. Сама же понеслась в процедурный, где Николай, ушедший из дома на полчаса раньше, готовил зачарованный раствор, пополняя больничные запасы.

- Коля?

- Да, дорогая. Уже закончил. Что-то стряслось?

- Возможно – да.

Она не ошиблась в супруге. Выслушав Марину, не размениваясь на вопросы в духе «а ты уверена?», князь опрометью кинулся в приемную главврача и, проигнорировав изумленный взгляд секретарши, принялся набирать междугородний номер. Другие аппараты казенного учреждения давали выход только в местную сеть – из экономии.

- Деду звонишь? – спросила увязавшаяся за ним Марина.

- Бери выше, – сказал муж. – Помнишь Светислава Младеновича? Телохранителя и секретаря императора? Верней, начальника его охраны, генерала. Уж если он не в курсе сербских дел, то даже не знаю… Ваше высокопревосходительство? – заговорил он в трубку. – Николай Михайлович Несвицкий, волхв из Царицино, беспокою по сверхсрочному и серьезному делу. Уделите мне одну минуту? Спасибо. Есть информация, что в бановине Високи Планины на юге Сербии началась эпидемия неизвестной болезни с высокой летальностью. Сообщение поступило от жителя, работника местной администрации. В СМИ нет никаких известий. Так точно, жду у аппарата, - он прикрыл трубку рукой и шепнул: - Генерал встревожился, попробует сам немедленно с кем-то связаться.

Прошло примерно пять минут. Никто не проронил ни слова. В хорошо отапливаемой приемной было тепло, но от слов Несвицкого об эпидемии отчетливо тянуло холодком. Пока далеким.

- Да, господин генерал. Есть! Нахожусь в Царицине и жду дальнейших указаний, - он положил трубку на аппарат, уже кнопочный, но с витым проводом. – Зоя! – посмотрел на секретаршу. – Официально предупреждаю: услышанное вами – государственная тайна. Даже главврач не имеет права знать. Тем более – ваши подруги. Никто! По крайней мере, в течение ближайших суток.

Секретарша испуганно кивнула.

- Что сказал Младенович? – шепнула Марина в коридоре.

- Он пробовал выйти на знакомых в Сербии, но не преуспел. Телефонная связь с бановиной и с соседними районами прервана. Немцы, наверное, сносятся с гауляйтером и полицией по армейским каналам. Боюсь, если бы Ольга решилась позвонить попозже, то вряд ли получилось бы поговорить. Хорошо, что переступила через себя.

- Ты на нее не сердишься?

- Нет, конечно, - Николай буквально летел по коридору, даром что не взмыл к потолку. Никакой необходимости спешить не было, генерал велел ждать и явно кинулся к императору с докладом, а что тот решит – никто не знает. У царя своя обида – почему его дальний родственник Каравладимирович в свое время заискивал перед немцами, не просил помощи у Варягии, а после первых военных неудач покорно снял корону, сдав Сербию новым хозяевам, о чем известно всем. – Тем более сейчас, когда жизнь Ольги и ее семьи в опасности, не время для обид. Под угрозой жизни тысячи людей. То, что немцы предпримут карантинные меры, не сомневаюсь. Организуют их хорошо, они это умеют. Но вот жизни оставшихся в зараженных районах их не интересуют. И сербов, и хорватских полицаев, и прочих недочеловеков. Фашисты!

Это слово в устах Коли, неизвестно откуда им принесенное, звучало как худшее ругательство. Примерно, как «курац» и «пичка»[2] у балканцев.

Оба вернулись к работе, сгорая от нетерпения и напряжения, но никаких звонков от Младеновича не дождались. Зато в третьем часу пополудни внука навестил дед-адмирал, прибывший на самолете спецрейсом из Москвы.

Обнялись. Потом Несвицкий-старший с чувством, но аккуратно стиснул в объятиях невестку. Без предисловий начал:

- Если кратко, то ситуация «алярм». Берлин признает эпидемию, вечером будет во всех газетах. Царь позвонил кайзеру и предложил помощь, тот ответил: найн, эпидемиологическая ситуация под контролем, три бановины оцеплены полицией, посланы войска, комар не вылетит, не извольте волноваться.

- А тем, кто внутри – полный шиздец на букву «пи», - буркнул Николай.

- Похоже, так. Правда, никто точно не знает летальности заболевания. Неясна даже природа – вирусная или бактериальная хворь. Очевидно одно: никто не поможет попавшим в западню. Сомневаюсь, что туда переправляются какие-то медикаменты. Да и что передавать, если нет никаких сведений?

Следующие слова Марина услышать ожидала, и одновременно страшилась их. Но ничего поделать не могла.

- Что касаемо лекарств, то я зачарую им раствор здоровья, – сказал внук. – Но как добраться до зараженных районов… Если оцеплены, то группой волхвов, по воздуху. Ночью, скрытно.

Марина почувствовала, как задрожали пальцы. Конечно, муж обладает уникальными способностями и выпутался из кошмарных передряг, где любой другой бы неминуемо погиб. Но Коля не всесилен. От жесточайшего ионизирующего излучения получил ожоговую метку на лице, которую не в состоянии ни сам свести, ни с помощью раствора излечить. Говорит, что чувствует себя здоровым, да только можно ли этому верить? После ее вопросов немедленно тянет в спальню: мол, у кого проблемы после лучевой болезни, там совершенно не боец. Но тревога не отпускает. И Коля обещал больше не ввязываться в авантюры.

Словно перехватив ее взгляд, адмирал обернулся.

- Отпустишь его, невестушка?

- Ни за что!

- Пожалуй, сам не вызовусь добровольцем, - сказал Несвицкий-младший. – Не обижайся, деда. Мне приключений хватит. Ангел-хранитель подустал.

- И речи не идет, чтобы ты поехал в земли, подконтрольные Германии, – ответил адмирал. – Кайзеровская разведка прекрасно знает о твоей роли в развале всей их комбинации со Славией. И то, что тебя не трогали в Царицыно, не значит, что обиды прощены. В Сербии ты будешь, словно на ладони.

- Тогда зачем вы его уговариваете? – голос Марины дрогнул.

- Речь о другом. Нам нужен опытный советник. Как понял Николай, отправим в Сербию разведгруппу – врачей-эпидемиологов в сопровождении волхвов, способных летать и буксировать неодаренных, а также защитить их от хорватов или немцев. К сожалению, забросить самолетом невозможно: Германия закрывает воздушное пространство над Сербией, чтоб никто не вывез родственников или знакомых из карантина. Министр обороны приказал срочно готовить госпитальный корабль, он отплывет из Тавридского порта и доберется до устья Дуная часов за десять. С болгарами, румынами проблем не видим, а кайзеровскому МИДу заявим ультиматум: мы должны быть убеждены, что карантинные меры достаточны, зараза не перекинется на все Балканы и оттуда – в Славию. Чем добраться от Дуная на юг, командир группы решит на месте.

- Кто этот командир… Я его знаю? – спросил Несвицкий-младший.

- Князь Касаткин-Ростовский.

- Борис?

- Он. Учти, что времени на подготовку крайне мало. Там люди умирают. Поэтому садимся в самолет и отправляемся в Тавриду. Поможешь с отбором кандидатов и инструктажем. Через день вернешься.

- Я с вами! – безапелляционно заявила Марина. – И не смотри так, дорогой. Не забывай: я врач.

- Охотно взял бы, – пожал плечами муж. – Но дома – дети. Ты их оставишь?

Она задумалась.

– Я провожу корабль с командой Бори и вернусь, – добавил Николай.

На том и порешили. Уже в полете старый князь сказал о самом главном.

- Эпидемиологи утверждают: в прохладную погоду да в горах как-то крайне маловероятно, чтобы объявилась новая бактерия или вывелся новый штамм вируса. А это означает, что в Сербию его ввезли. Кто, для чего, откуда, нечаянно или с определенной целью – неизвестно.

- Если умышленно, то – биологическая война, – ответил внук. – Неужто немцы решили геноцидить сербов? Тогда парням не позавидуешь – неласково их примут.

- Есть подозрения, – подтвердил Несвицкий-старший. – Немцы продолжают опыты по созданию бактериологического оружия. Наша разведка об этом неоднократно сообщала, но без конкретики: кто, где, с какими штаммами работает. Вполне возможно, эта эпидемия стала результатом испытаний нового оружия. Для немцев сербы – унтерменши.

- С-суки… - Николай скрипнул зубами, потом добавил несколько ругательств. Отдышался и продолжил, пытаясь осмыслить информацию: – Самое скверное, коль зараза в самом деле рукотворная, нет никакой гарантии, что мой раствор сработает. Радиационный ожог им до конца не вылечил…

- Но все равно ты зачаруешь им раствора до отплытия. Ребята будут осторожны – возьмут защитные костюмы, респираторы. Есть информация: зараза распространяется воздушно-капельным путем.

Николай задумался. Да, вроде бы, задача для группы Касаткина-Ростовского выглядит выполнимой. Но гладко на бумаге, а на деле…

В любом случае он будет переживать за парней и кусать локти, что не смог к ним присоединиться.

__________

Примечание к гл. 1: современная медицина не рекомендует аспирин для приёма детьми и подростками.

[1] Дорогая моя, перестань немедленно!

[2] Неприличные слова, означающие половые органы.

Глава 2

2.

В кают-компанию военно-медицинского судна буквально ворвался радист.

- Господин адмирал! Срочная радиограмма из Главного штаба флота.

Несвицкий-старший просмотрел текст и нахмурился.

- Вот что, мичман. Настраивайся на их волну. Пробуй связаться, - он обернулся к внуку и участникам предстоящего рейда. – Радиостанция муниципальной школы в Високи Планины вышла в эфир на коротких волнах в любительском диапазоне. Каждые пять минут транслирует сигнал бедствия. В городе заражено до трети населения, десятки умерших. Бановина в блокаде, никакой помощи извне не поступает. Хорватская полиция и представитель оккупационной администрации самоизолировались и устранились от решения проблем. Зараженные районы блокированы извне, покинуть их невозможно, как и связаться с внешним миром. Телефонная и телеграфная связь сохранилась только с Беле Планине, но там то же самое. Без внешней поддержки весь округ обречен. Николай, ты говорил, что муж Ольги в этой школе преподает?

Младший Несвицкий вскочил.

- Так точно. Разрешите пройти в радиорубку?

- Штатскому на военном судне? Нарушение правил! Разрешаю.

Отпустив внука, адмирал обвел глазами присутствующих.

Князь Касаткин-Ростовский распределил отобранных кандидатов в рейд по принципу «трижды три», по одному медикусу и два летающих спецназовца в группе. Как бы ни были дефицитны боевые волхвы, а часть из них ушла в запас после войны, Младенович, лично курировавший операцию от имени царя, обеспечил явку в Тавридский порт самых лучших летающих бойцов, благо было из кого выбрать, и адмирал состав команды одобрил.

Николай вернулся буквально минуты через три.

- Школа ответила. Милош Благоевич тяжело болен. Жена и сын тоже, младший умер, впрочем, про смерть Драгана мы и так знаем. Власти проводят политику «спасение утопающих – дело рук самих утопающих», свои руки боятся приложить. Заперли всех в карантине и успокоились.

- Вот если бы ты с нами, Коля… - начал было Касаткин-Ростовский, но его оборвал адмирал:

- Исключено! Земли под германским контролем – ловушка для Николая. Ему припомнят и Славию, и срыв покушения на цесаревну.

- Целью экспедиции является местность, вышедшая из-под контроля Берлина, Николай Иванович, – покачал головой внук. – Но, признаться, я не смогу полноценно зачаровывать раствор сегодня. Утром работал в Царицино, мне бы отдохнуть до завтра.

- Максимум, на что я могу согласиться, это позволить тебе плыть на корабле до высадки команды на сушу, чтобы поработать с раствором, - неохотно кивнул адмирал. – С тем же бортом вернешься в Тавриду. Надеюсь, Марина не оборвет мне усы за разрешение отсутствовать на два дня больше. Но только на два! Не вздумай сам лезть в петлю.

Николай пожал плечами: в конце концов, вся операция рассчитывалась не более чем на десять дней пребывания на территории противника.

Далеко после полуночи судно отшвартовалось и взяло курс в открытое море, навстречу Дунаю и неизвестности.

Перед тем, как разошлись спать, Касаткин-Ростовский осторожно спросил у друга:

- Николай! Стоило бы изменить приказ. Ты – гораздо опытнее в подобных делах. И возглавил бы нашу команду намного эффективнее.

- Зачем? – Несвицкий улыбнулся и пригладил усы. Он отпустил их, чтобы хоть отчасти скрывали след от ожога. – Ты – достаточно опытный офицер, с большой практикой боевых операций. Я не объективен и вынужден буду заботиться о свояках в Сербии.

Несвицкий ухватился двумя руками за леер, глядя в студеные морские волны, мерцающие в слабом ночном свете. Пусть диалог носил приватный характер, приходилось повышать голос, перекрывая ветер.

- В чем-то ты прав, – неохотно согласился Борис. – Двое детей в семье меняют взгляды на жизнь. По себе знаю, хотя у меня единственный сын. Ты достаточно воевал, моя очередь. Понимаю, что плыву защищать и твоих, и своего малыша. Если эпидемия накроет планету, а раствор не поможет… Кто, если не мы, брат?

Они обнялись. Несвицкий пообещал поддерживать связь с Младеновичем и не терять группу смельчаков из виду. Затем отправился в каюту отсыпаться, чтоб завтра зачаровать как можно больше раствора, главное – высокой концентрации. Его же нести по воздуху в самую охраняемую зону Сербского протектората!

Военная неудача в Славии руководством Германии была списана на «рыцарей плаща и кинжала». Недооценили противника, не добыли данные о новой технике и способностях волхвов. Переоценили боевые возможности союзника. По крайней мере, так решила специальная комиссия Рейхстага. Ни кайзер, ни, тем более, министр обороны даже не пытались заступиться. Приговор комиссии прозвучал похоронным маршем для всего командования Гехайдминст-реферата Генерального штаба. Как следствие, генералитет разведки строем отправился на пенсию или в преждевременную отставку. Возглавивший реферат бригадный генерал Вальтер Шваркопф, получивший это звание только при назначении, готов был буквально землю грызть. Его продвижение стало результатом политической борьбы в большей степени, чем заслуги на служебном поприще, достаточно скромные. Обычный клерк, которому повезло, что в самое горячее время не имел отношения к провальному восточному направлению.

Прочитав утреннюю сводку, помеченную грифом streng geheim (совершенно секретно), Шварцкопф вызвал командира особого отряда спецопераций Хельмута Виттенштейна и главу аналитиков Карла Шварценберга.

Оба практически одновременно вошли в кабинет, украшенный самым большим портретом кайзера в реферате, и щелкнули каблуками.

- Господа офицеры, присаживайтесь, – кивнул генерал. – Карл, доложите подробности по сербскому инциденту.

Ставленник политиков, он всегда говорил обтекаемо. Не катастрофа, а инцидент. Не война, а конфликт. И так далее.

Шварценберг, скорее похожий на библиотекаря, по недоразумению натянувшего форму оберст-лейтенанта, достал из папки стопку распечаток.

- На границе административных округов Високи Планины и Беле Планине, в гористой местности, находится лаборатория фармацевтической компании БиоМед Гмбх. При первых сообщениях о начале эпидемии личному персоналу предписано не покидать пределов лаборатории. Продуктами питания и другим необходимым немецкие граждане будут обеспечены вертолетами. К сожалению, иные жители протектората будут вынуждены обходиться своими ресурсами.

Если бы на голове оберст-лейтенанта сидела фуражка, было самое время ее снять – в знак скорби о десятках тысяч сербов и хорватов, обреченных на смерть. Но ни фуражки, ни скорби у офицера в этот момент не наблюдалось.

- Среди германских ученых есть заболевшие? – предположил генерал.

- Да! – подтвердил Шварценберг. – Более десятка. Двое умерли. Из чего напрашивается вероятность, что именно их лаборатория стала рассадником. Оказывается, около двадцати лет назад компания уже выполняла армейский контракт по исследованию эффективности воздействия вирусов на человеческий организм. Тогда, до подписания Московской конвенции о биологическом и химическом оружии, опасались, что возможный противник его применит, - офицер собрался с духом и выпалил самую крамольную часть спича. – Подозреваю, что в Сербии БиоМед Гмбх проводил очередные опыты на свой страх и риск, рассчитывая продать результат Бундесверу.

- Но что-то пошло не по плану… Шайзе! – Шварцкопф на минуту задумался. Услышанное могло означать надвигающуюся катастрофу. Но также предоставляло неожиданный шанс заметно отличиться в самом начале карьеры. – Прижать фирмачей прямо здесь мы не вправе.

- Так точно, герр генерал. Руководство компании прикроется правом на коммерческую тайну. Полицейское расследование, если его начать, привлечет внимание и вызовет шум в СМИ. Особенно судебный ордер на обыски. Журналисты сложат один и один и догадаются о связи БиоМеда с инцидентом в Високи Планины. Если эпидемия распространится, последствия непредсказуемы.

- Вы же аналитик, Карл! И последствия должны предчувствовать не хуже меня. Осенью выборы в Рейхстаг. Понимаете цену скандала?

- Разрешите, господин генерал? – вмешался командир отряда спецопераций. – Год назад мы подавили выступление в Польше. В Богемии справилась местная полиция. Но что касается волнений на Балканах, проще их предупредить, чем гасить. Нужно уничтожить повод в зародыше.

- Верно, Хельмут, – подумав, согласился Шварцкопф. – Поскольку легально действовать мы не имеем права, вам придется провернуть операцию негласно. Сначала поручаю разобраться с руководством компании и вытряхнуть наружу их грязное белье, но чтобы ни одна ниточка не тянулась к Министерству обороны. Потом решим, что предпринять с лабораторией. Свободны!

Виттенштейн действовал с армейской прямолинейностью, решив забыть, что находится на территории обожаемого Рейха, чьих граждан армия обязана защищать, а не ущемлять. Он ввалился к генерал-директору БиоМеда сам, размахивая фальшивым удостоверением комиссара полиции, и бросил ему на стол несколько фотографий, цветных и еще теплых после глянцевателя.

- Школа ваших детей. Авто вашей супруги. Ровно в пятнадцать-тридцать она будет ждать их у школы, чтобы забрать их домой. Осталось двадцать девять минут. Если до этого времени я не получу от вас исчерпывающую информацию о биологических экспериментах в сербской бановине Високи Планины, в момент включения зажигания произойдет взрыв.

- Вы не из полиции! – взвизгнул бизнесмен. – Это не их методы!

- Рад, что между нами возникло взаимопонимание. Конечно – никакая не полиция. Разумеется, я буду вынужден ликвидировать и вас, чтоб подробности нашей беседы вы не прокомментировали прессе. Для полиции уже заготовлена версия о вымогательстве и вашей неуступчивости. Как вы полагаете, члены совета директоров будут сговорчивее после первых похорон?

Оберст распахнул осеннюю куртку, продемонстрировав массивный пистолет в подмышечной кобуре. Но гораздо больше, чем вороненая сталь, генерал-директора пугал взгляд незваного гостя – спокойный и холодный. Этот тип нажмет на спуск без тени сомнения и жалости – просто работа такая. Фирмач, одетый легче, моментально вспотел и протер платком редкие волосики надо лбом.

- Двадцать восемь минут, герр директор, – напомнил страшный посетитель.

- Я все скажу! Да, там разрабатывается биологическое оружие! И произошла немыслимая, невероятная утечка. Но не стоит волноваться, скоро все закончится… Только позвоните об отмене взрыва.

Кивнув, Виттенштейн притянул к себе телефонный аппарат и набрал номер, написанный на его корпусе. Естественно, в трубке запиликали короткие гудки.

- Занято пока. Но вы продолжайте.

- Вирусы должны распространяться насекомыми с коротким сроком жизни… Наберите еще раз, Богом прошу!

- Ладно. Только вы еще слишком мало рассказали.

На самом деле, оберст не отдавал команду минировать автомобиль. Изучив личное дело руководителя фирмы, а такие досье велись на всех генеральных директоров предприятий, имевших оборонное значение, пришел к выводу: расколется. Умный, хитрый, изворотливый, но не орел. Воробушек…

В шестнадцать Виттенштейн уже докладывал Шварцкопфу результаты наезда на БиоФарм.

- Они создали сразу две технологии. Первая – неизвестный ранее вирус, вызывающий острое респираторное заболевание с высокой температурой, отеком легких и высокой летальностью. Не умершие в первые дни долго не могут восстановить здоровье после инфицирования, какая-то часть их умрет впоследствии от общего ослабления организма, не способного бороться с иными болезнями. Что важно, инфекция не передается воздушно-капельным путем. Только через кровь.

- Не верю… – покачал головой начальник. – Я не профессионал в медицине, Хельмут, но все простудные болезни передаются по воздуху. Достаточно мельчайшим капелькам от больного попасть в глаза или на слизистую оболочку другого человека, и вирус начинает внедряться.

- Я тоже усомнился. Но генерал-директор клянется: они многократно проверяли на раковых больных и на туземцах Полинезии. Имеется, правда, вероятность передачи при половом контакте между мужчинами, если в анусе пассивного партнера вирус обнаружит кровящие трещинки. Через сперму и непосредственно в кровь тоже может передаться.

- Голубых мне ничуть не жаль. Человечество только очистится естественным отбором. Но как они собирались предложить армии распространять вирус?

- Второе изобретение еще удивительнее. Они научились внедрять вирус комарам, и он не передается по наследству насекомым. Самка, выпущенная на территории противника, проживет, при наличии доступа к крови жертв, до шестидесяти-семидесяти суток. Потом умрет, отложив яйца, но уже не инфицированные. Представьте, герр генерал, несколько десятков тысяч комаров, распространившихся в Царицыно до наступления. Через семьдесят дней можно начинать атаку, не укрывая наших солдат защитными костюмами, комарихи сдохли. Личный состав их армии сократился на две трети, остальные кашляют, шмыгают носом и не способны сражаться в полную силу.

- Шварценберг поправил бы тебя, – хмыкнул Шваркорпф. – На присоединяемых территориях главный ресурс – люди. К сожалению, главная нация Рейха быстро теряет численность. Присоединили Польшу, Сербию, Богемию, но к сегодняшнему дню в империи не больше населения, чем до польской компании. Пока наши бабы увлечены проклятым англо-саксонским «чайлд фри», а едва ли не каждый десятый мужик предпочитает резвиться в постели с таким же извращенцем, мы рискуем стать в Германии национальным меньшинством. Так лучше уж славяне, чем арабы и чернокожие. Но… Не расстраивайтесь. Уверен, у царя Варягии много советников, подстрекающих на нас напасть, убеждающих: Рейх – колосс на глиняных ногах. Как оборонительное оружие эти чудо-комары – находка. Необходимо только изъять у БиоМеда документацию и образцы, передав их армии, и зачистить всех, от кого возможна утечка информации.

Оберст терпеливо ждал окончания длинного спича. Очевидно, глава реферата репетировал выступление перед министром обороны.

Он не угадал. Министр отвел главу реферата непосредственно к канцлеру – уже к вечеру этого дня.

Тот, воплощение чистоты арийской крови десятков поколений предков, носивших приставку «фон» перед фамилией, худой, седой, благообразный, с проницательным очень добрым взглядом, оттого вызывающий доверие у избирателей, предложил немедленно забросить роту спецназа в Сербию и вырезать всех выживших обитателей лаборатории под ноль.

- Так точно, герр канцлер! – поддакнул министр. – Единственно, эту операцию необходимо организовать тщательно. Кроме того, так будет проще скрыть следы нашего вмешательства. Сотрудники лаборатории в большинстве сами вымрут от инфекции. Не потребуется уничтожать тела с пулевыми ранами.

- Противник не опередит нас?

- Никак нет, герр канцлер, - доложил Шварцкопф. – Французы и англичане пока только выражают беспокойство. Варягия отправила медицинское судно по Дунаю – якобы для инспекции соблюдения карантинных правил. Их развернули на границе. Главное, пока ни у кого нет оснований подозревать причастность германской кампании.

Канцлер шагнул к бригадному генералу и положил ему руку на плечо.

- Вижу, мы не ошиблись, рекомендовав вас к назначению шефом разведки. Благодарю за быстрое разоблачение свиней из БиоМеда. Но не теряйте бдительности. Герр министр! Под вашу личную ответственность – чтоб ни одна варяжская сволочь не проникла в Сербию. Даже если туда устремится сам царь Александр.

- Они предложили гуманитарную помощь…

- Завтра же самолеты Люфтваффе начнут сбрасывать продукты и медикаменты в зараженных районах. Фотографии нашей гуманитарной бомбардировки разместим в газетах. Сербы умирают? Мертвым много продуктов не надо.

И он улыбнулся добрыми глазами.

Покидая правительственную резиденцию, бригадный генерал вдруг подумал, что ровно с той же отеческой улыбкой канцлер отправит в расход самого Шварцкопфа, если операция провалится.

Ставки взлетели до небес. Или опустились до адской преисподней, что еще хуже.

В дунайском порту с неоригинальным названием Дунаице, где великая река служит границей между двумя государствами, члены команды князя Касаткина-Ростовского сошли на южном берегу – болгарском.

Обошлось без досмотра, точнее, он был весьма поверхностный. Иначе на дне кофров с исследовательским и медицинским оборудованием обнаружились бы инструменты, призванные не сохранять, а прерывать жизнь, причем, с хорошим запасом боеприпасов. Все – исключительно германского образца, чтобы меньше ниточек тянулось к Варягии и Нововарягии. Правда, если членов команды не схватят и не установят их национальную принадлежность.

Безвизовый режим дал возможность проникнуть в страну без проблем, но, чтобы незамеченными – вряд ли. Судя по «теплой» встрече с пограничным германским катером на сербской границе, завернувшим судно обратно, медицинская бригада из Варягии привлекла к себе внимание. А поскольку противника недооценивать опасно, оба князя сошлись во мнении: лучше разделиться и встретиться в городке Бяла Горица, откуда до протектората – меньше десятка километров. Один ночной перелет. К сожалению, зона карантина находится в предгорьях, это еще две сотни километров по территории под германской юрисдикцией. Но там они надеялись проехать легально под видом санитарной инспекции. Не вышло…

Касаткин-Ростовский едва от радости не прыгал, когда Несвицкий, предъявив паспорт, изъятый у старпома, сошел на берег вместе с ними.

- Ты точно уверен? Адмирал категорически запретил!

- Победителей не судят, Борис. А если мы проиграем, гнев старого князя и разнос от жены – мелочи, которые нас не будут волновать.

Решение не было спонтанным. Пока поднимались по Дунаю, оставляя румынский берег по правому борту, а болгарский по левому, Борис еще раз побеседовал с каждым членом команды и с ужасом убедился: один из молодых волхвов, желая блеснуть героизмом на опасном задании, сильно преувеличил свои силы, о чем признался лишь сейчас.

- Я не буду обузой, господин подполковник! – клялся тот. – Пролететь десяток километров с шестью-семью килограммами груза мне вполне доступно.

- Смеешься? А буксировать медика? – возмутился Николай. – А, восстановившись, снова зачаровывать их жилеты на следующий перелет? Да и груза на каждого придется поболее! Ты же просто убьешь напарника и порученного вам двоим врача.

То есть, в сухом остатке, минус этот мальчишка, минус один врач… Группа сокращается до семи человек, меньше и масса перевозимого по воздуху груза. Конечно, если зону охраняют не сплошняком, и там есть дыры, всегда имеет смысл пробовать проникнуть по земле. Но Касаткин-Ростовский не особо на это рассчитывал.

Когда Несвицкий, преодолев внутренние терзания, заявил: я – в деле, молодой поручик еще раз попросил взять его с собой, вне тройки. Хоть поваром, хоть мальчиком на побегушках. Но тут уж уперся Николай: раз солгавший по весьма существенному поводу больше не заслуживает доверия. Тем более, накануне столь щекотливой и ответственной миссии, которая усложнилась, поскольку волхвы и врачи сошли с корабля гораздо дальше расчетного места. Вдобавок им предстояло пересечь еще одну границу – сербско-болгарскую.

- Борис, когда дадут ответ по аусвайсам? – спросил Несвицкий, провожая взглядом уходящий варяжский корабль.

Над его палубой, над волнами Дуная и над побережьем носились чайки, оглашая пространство пронзительными криками. Почему-то именно эти птицы придавали ландшафту обманчиво мирный вид. Ни птичий грипп, ни иные смертельные заразы им были неведомы.

- В любом случае, за ними придется ехать в Софию. Там, в нашем посольстве, есть чистые немецкие бланки, неотличимые от настоящих, – сообщил Борис.

- Вот так совпадение!

- Никакого совпадения, – хмыкнул Касаткин-Ростовский. – Германия – наш постоянный враг. Поэтому команда военного атташе держит за пазухой много чего интересного на самые разнообразные случаи.

Душан Малкович, единственный серб-волхв в команде, смотрел на затею с липовыми немецкими корочками со скепсисом.

- Господа! Допустим, я объяснюсь по-србски, найму водителя с автобусом от границы протектората на девять пассажиров, как раз в малый бус из списанных маршруток поместимся, и он высадит нас, не доезжая до Високи Планины километров тридцать-сорок. Но дальше начнутся кордоны, идти придется по лесистым холмам и предгорьям. С возачем я договорюсь и без всяких документов, двадцать-тридцать экю гораздо убедительнее любых аусвайсов. Но если нарвемся на блок-пост, фальшивки нам не помогут, скорее утопят. Я-то сойду за местного, но даже Милицу раскусят, ее вывезли в Варягию лет в четырнадцать, она говорит по-сербски с акцентом. Останемся варяжцами – в случае ареста попробуем добиться встречи с послом, наши государства пока не в состоянии войны. Или прорвемся с боем, перейдя на нелегальное положение.

Малкович чем-то напоминал Николаю Милоша, мужа Ольги. Такой же высокий, плечистый, статный. Ветерок, долетавший с Дуная, шевелил его длинноватые темные волосы с легкой проседью.

Но если школьный учитель выглядел воплощением добродушной силы, с некоторой ленцой, то Душан был замкнут, по его лицу ничего не читалось. А если хоть на миг начинал раскрываться, то… Словом, таких лучше иметь на своей стороне. Капитан из разведки Генштаба, он неоднократно выполнял миссии за границей. В том числе – на Балканах. Какие именно, досье умалчивало. Достаточно было знать, что он волхв четвертого разряда со способностью к полету и видению в темноте.

«Характер нордический, твердый, беспощаден к врагам Рейха», - мелькнуло у Николая в голове полузабытое воспоминание о каком-то старом советском фильме, где именно так описывали сотрудников спецслужб.

Точку в препирательствах поставил Борис.

- Получение документов в посольстве на всю команду считаю не рекомендацией, а прямым приказом Генштаба, полученным после доклада, что немцы нас развернули. Николай, хоть ты формально гражданский и примкнул к нам вопреки приказу, также подчиняешься общей дисциплине, Душана это касается в не меньшей степени. Да, теряем сутки, но, возможно, потеряем куда больше, если нас арестуют без аусвайсов. Примитивную проверку корочки выдержат.

Правда, по пути в Софию под стук железнодорожных колес сербский разведчик придумал вполне рабочую легенду.

- Вы – восемь беженцев из Славии, убоявшихся расправы со стороны варяжских оккупантов за сотрудничество с немцами, а я нанял вас для сельхозработ на сезон, он как раз начинается в конце марта. Хорватские полицаи славского не знают и варяжца от слава не отличат. Впишем в аусвайсы славские фамилии. Вам, князь, придется отзываться на Мыколу и научиться на любой вопрос отвечать: «А шо це таке?», – Душан усмехнулся.

Николай только плечами пожал – славский он и без того знает, выучил за время жизни в Царицыно. Но легенда слеплена на живую нитку, причем, белую и толстую. Но что делать, если не было времени ее подготовить должным образом? В Сербии люди умирают…

В посольство прибыли к вечеру и узнали тревожную новость: школьную радиостанцию заглушили помехами, а когда эфир очистился, она уже молчала. Перед обрывом связи учитель физики успел сообщить: неизвестной хворью заражено большинство жителей городка…

***

– Опять?! – Марина с горечью смотрела на деда мужа, принесшего ей неприятную весть. – Вы же обещали!

– И слово сдержал, – буркнул адмирал. – Я запретил внуку участвовать в операции, но он не послушался. Меня не было на судне, – он вздохнул. – Когда выяснилось, один из волхвов не годится для задачи, Николай решил его заменить.

– Когда же это кончится?! – Марина всхлипнула и опустилась в кресло. – В который раз!

– Не расстраивайся, – адмирал подошел и положил руку на плечо невестки. – Коля – лучший диверсант в империи. Опытный, умелый, знающий. Он справится. К тому ж не на войну поехал. Там всего лишь эпидемия.

– Да, всего лишь! – Марина дернула плечом, стряхивая руку деда мужа. – От нее, как вам известно, умирают. Ваш защитный кокон вирусам с бактериями не преграда.

– В экспедиции врачи, – адмирал пожал плечами и сел в другое кресло. – Да и Коля – медик с государственным дипломом. Уж они-то знают, как не заразиться.

– Он всего лишь фельдшер, – со слезами в голосе ответила Марина. – И диплом недавно получил.

– Все равно квалифицированный специалист, – возразил ей адмирал. – Ты подумай о другом. Кто спасет твою сестру с племянником, если не мой внук? Он найдет их первым делом. Остальные будут заняты другими. Если хочешь знать, то я отчасти рад поступку Николая. Как бы ни были готовы к операции другие волхвы, внук их превосходит на две головы. Умный, знающий, решительный. Он не растеряется, найдет выход в трудной ситуации, как уже не раз бывало.

– Вследствие чего окажется в больнице – и уже в который раз. Мало я переживала? Господи, за что мне это все?! – Марина зарыдала. – Постоянная беда.

– Ты неправильно поставила вопрос, – нахмурился князь. – Не беда, а счастье. Мне напомнить, за кого ты вышла замуж? Николай не просто волхв, он герой и умница, каких в империи немного наберется. Самый привлекательный жених Варягии когда-то был. Цесаревна им весьма интересовалась, только внук ее отверг ради тебя.

– Это правда? Про великую княжну? – Марина перестала плакать.

– Правда, – адмирал кивнул. – И не спрашивай, откуда знаю. Сведения достоверные. Николай мог стать мужем цесаревны, но он выбрал женщину-врача в захолустном городе империи. Разве ты не знаешь, как он вас любит? Как заботится о своей семье?

– Я… – Марина растерялась. – Люблю его не меньше, потому переживаю.

– Это доля жен всех замечательных людей – настоящих, честных и отважных. Ждать их, беспокоиться, тревожиться. Но взамен Господь им дал большое счастье – стать подругой нерядового человека. Внуком я горжусь…

Адмирал не договорил – распахнулась дверь, и в холл вбежали девочка и мальчик – дети Николая и Марины. Следом появилась Антонина Серафимовна, няня и биологическая мать Несвицкого, которая и привела детей из садика.

– Мама! Мамоська! – маленький Миша взобрался Марине на колени. – Ты пачешь? Посему? Не надо.

– Не буду, – Марина улыбнулась, обняла его одной рукой, а другой – подошедшую к ней Машу. – Так, расстроилась немного.

– А где папа? – спросил ее бутуз, стирая ручкой слезы со щеки Марины.

– Он в командировке.

– А когда приедет?

– Скоро, – сообщил им адмирал, подойдя поближе. – Ты обнимешь дедушку? – спросил у малыша.

– Да, – ответил тот, подумав. – Ты принес конфетку?

– Конечно, – улыбнулся Николай Иванович и подхватил на руки правнука…

Глава 3

3.

Румынский бус «тудор», натужно гудя дизелем на подъемах и разгоняясь до опасной скорости на спусках, уверенно катил на юго-запад, к возвышенностям Динарских Альп, туда, где свирепствовала эпидемия неизвестного вируса. По крайней мере, о вирусной природе заболевания сообщили германские власти протектората. Эта весть застала группу в пути.

Эпидемия и карантин на юге страны, а также масса связанных с ними ограничений, служили основной темой новостей, о чем бубнил дикторский голос из радиоприемника. Лишь двое из десяти членов команды знали сербский язык свободно, остальные вслушивались в звуки, стараясь интуитивно понять слова со знакомыми славянскими корнями. Почему-то здешний народ экономил на гласных звуках, «Сербия» звучала как «Србия», «знаешь» – «знаш» и так далее. Чаще, чем непечатные выражения «для связки слов», здесь вставляли «брэ», призванное усилить сказанное. Например, команда «иди ко мне» в сопровождении «брэ» означала призыв нестись бегом, теряя подметки. К сожалению, схожие с варяжскими слова зачастую обозначали совершенно иное. Так, позориште – это совсем не обязательно позор, а всего лишь театр, хотя к некоторым провинциальным труппам Славии сербское наименование подошло бы как нельзя кстати. Заедница или жупа ничего общего не имеют с задницей и жопой, это всего лишь община или небольшая территориальная единица, а пятую точку именуют гузицей. Грубо – чмар. Или несколько других вариантов на выбор. Пук – не газоизвержение из упомянутой выше части организма, а полк (воинская часть), соответственно ее командир – пуковник.

Мелькавшие за окном дорожные указатели были на сербской кириллице, содержащей, правда, непривычные знаки, и на главном государственном – немецком.

Душан Малкович мог бы объяснить спутникам особенности местного языка, но пассажиры автобуса предпочитали молчать и не будить догадки у водителя о том, что они – отнюдь не славские беженцы. Тем более, обремененные баулами и кофрами очень крепкого вида.

Именно объемная ручная кладь стала основным препятствием при переходе болгарско-сербской границы, с востока почти не охраняемой. Ее пересекли пешком и достаточно благополучно, Николай и Борис летели вперед, выясняя, где находятся патрули и секреты «стражи граничной». В черных костюмах на фоне ночного неба, затянутого облаками, они были невидимы невооруженным глазом, только раз залаяла собака, учуявшая проносившегося в небе волхва, но тревогу не подняла. Мало ли чего собака лает?

Это все потребовало времени. Шли четвертые сутки с момента тревожного звонка Ольги в Царицыно. Тревожные думы о предстоящем мешали членам группы наслаждаться пейзажами, хотя посмотреть на что имелось. Дорога то взбиралась на живописные холмы, то ныряла в долины. Лесистые склоны чередовались с выступами скальных пород. Команда находилась гораздо южнее Царицыно и, тем более, Центральной Варягии, здесь в конце марта уже во всю чувствовалась весна. Солнце во второй половине дня шпарило как летом, и хотелось включить кондиционер, в «тудоре» не предусмотренный. Оттого ехали с открытым люком в крыше, и свежий ветер поднимал пыль в салоне.

Села и небольшие городки отличались непривычной планировкой с крайне низкой плотностью домов. Выглядели ухоженными. Хозяева этой земли явно не ленились придать ей надлежащий вид даже в условиях оккупации.

Выйти в населенных пунктах члены группы не решались, остановки по нужде происходили вдали от жилищ, а за продуктами, пока заправлялся автобус, ходил Душан. Будучи в гражданском, члены команды смотрелись одинаково – в черных брюках и куртках, удобных для ночных дел, но однообразно-мрачных. Лишь Милица Докиш повязала на шею ярко-голубой платок, а на голову нацепила кепи изображением гор и надписью: «Србия». Разумеется, эти аксессуары несложно снять и спрятать, укрыв лицо черной маской, тем самым превратившись в европейский вариант ниндзя.

Иногда попадались отдельные патрульные полицейские машины. Серый «тудор» их внимания не привлекал. Лишь на выезде из городка Вочняк Ябука, километров за семьдесят до карантинной зоны, их остановили на наспех сооруженном блокпосту. Дорогу перегородил шлагбаум.

Возач вышел из буса и отправился к полицейским, но быстро вернулся.

- Говорят, надо предъявить документы. Там, ближе к бановине Високи Планины, собираются желающие прорваться в зону эпидемии и помочь родне. Вот и отсекают их заранее.

Душан собрал аусвайсы и с ними двинул к паре куривших сербов. Вдалеке, за ограждением из мешков с песком, скучали хорваты с винтовками за спиной.

- Скажут выходить – выходим, разоружаем сербских полицаев. Хорватов постараемся не мочить, но, если нет другого выхода… - предложил Николай. Борис согласно кивнул и коротко проинструктировал остальных бойцов, определив цели каждому, врачам же наказал не высовываться.

Под куртками у волхвов – только пистолеты. Пистолеты-пулеметы, противобактериальные защитные костюмы и прочее разоблачающее владельцев снаряжение упаковано на дне кофров. Зато на стороне волхвов численное преимущество. Шесть опытных офицеров против пятерых полицейских, да эффект неожиданности – все это должно принести успех… в теории. Которую, слава Богу, не пришлось проверять практикой.

- Ваш кофе, господин наредник!

Очень вовремя подошел этот малец лет четырнадцати и протянул старшему полицейскому и его напарнику по дымящейся кружке. Прохладным вечером, после того как спала дневная жара, кофе оказался кстати. Наредник лишь мельком глянул на фальшивые аусвайсы и вернул их Душану:

- Иди, брате! – и вполголоса предупредил быть осторожными, потому что хорваты лютуют.

Но здесь они безучастно смотрели на суету около буса и не вмешались, когда рядовой полицейский чин поднял шлагбаум. Сзади ждали проверки еще несколько машин. Их пропустили скопом, даже не потребовав аусвайсы: кофе стынет.

Николай шепнул Душану:

- А ты не хотел ехать в Софию за документами! Пришлось бы положить всех пятерых, высадить водителя и ломиться напролом… А у этих полицаев тоже жены, дети. И ничего плохого они нам не сделали.

Серб только развел руками, признавая правоту князя, и занял привычное место впереди – около водителя. Тот выключил изрядно надоевшее радио. Между ними завязался разговор.

Сербский язык если и отличался от запомнившегося по Югославии нулевых годов, куда Николай в прошлой жизни попал сразу после НАТОвских бомбардировок, то незначительно. Хоть прошло много лет – и в той, и в этой жизни, князь гораздо быстрее начинал понимать местных, чем большинство спутников. Для русского этот язык несложен.

- Только не говори мне, что я везу славских крестьян, брате, – сказал водитель подсевшему Душану. – Они такие же крестьяне, как моя бабушка – раввин из Вочняк Ябуки. Уверен, вы собрались на зараженные земли.

- Это ты сам себе напридумывал, - попробовал отбиваться Душан. – Перестань нести чушь брэ!

- Сердишься, брате? Значит, умный Иосиф попал в точку.

Возач, оказавшийся не совсем сербом, точнее – совершенно не сербом, откровенно рассказал об ужасе, накрывшем юг страны. Местные власти твердят «сохраняйте спокойствие и благоразумие», а как их хранить, если у каждого второго в зоне – или родня, или знакомые? При королевской власти было не сахар, но чтоб вот так – просто запереть людей на нескольких сотнях квадратных километров и бросить их без помощи… Немцы – конкретные уроды!

По мере проклятий еврея в адрес оккупантов у Несвицкого чуть отлегло на душе. Главное правило разведгрупп на чужой территории – не оставлять за спиной свидетелей, способных навести преследователей. И с хозяином «тудора» пришлось бы что-то делать, причем на глазах Милицы и двух других врачей, а им лучше не видеть эту сторону работы разведчиков. Но теперь он был уверен: Иосиф не предаст. Евреи и немцы стабильно не любили друг дружку в обоих мирах.

- У тебя кто-то есть в Високи Планины? – спросил Милош.

- Ой вей, да! – завздыхал Иосиф. – Двоюродная сестра с детьми. Гостила у нас. Всего лишь неделю как вернулась домой. Поссорилась с моей Сарочкой, ты же знашь, что будет, когда соберутся две еврейки под одной крышей…

Николай пересел вперед, где, мешая сербские слова со славскими и варяжскими, спросил: коль народ нервничает, что будет, как станет известно о тысячах смертей? Немцы не боятся массового возмущения?

- Немцы чувствуют себя хозяевами, – сморщился водитель. – Думают, что в любой миг спустят на нас своих цепных собак хрватов, и србы успокоятся. Кто останется жив, конечно.

Князь вернулся на место около Касаткина-Ростовского. Тот тоже в общих чертах уловил смысл беседы.

- Что думаешь, Коля?

- Один умный серб, Александр Баляк, однажды сказал: «Народу уже тысячу раз объяснили, что он счастлив, но все бесполезно!». Это очень подходит к описанию германской внутренней политики – только объяснять, но ни черта не делать. В Славии они прокололись, не без нашего участия, разумеется. Посмотрим, что здесь…

Борис иронично приподнял бровь.

- Ты хочешь начать революцию в Сербии?! Нас дома ждут дети, жены.

- Что-то ты слишком легко сбежал добровольцем от семейного очага, верно? – хмыкнул Николай. – Не тот еще возраст, чтобы чинно просиживать задницу у камина и ходить на службу подобно банковскому клерку. Душа просит адреналина…

- Не без того, - вздохнул Борис.

- А если сербы начнут, то справятся и без нас. Либо вообще потерпят провал. Мы – чисто медицинская миссия. Краткосрочная. Выясним, поставим инъекции с зачарованным раствором и назад.

- Конечно. А кто предлагал другое? – ирония в голосе командира отряда брызнула как сок из выжимаемого лимона. Уж кто-то, а он знал лучше других неугомонную натуру товарища.

Так под разговоры, не слишком таясь от Иосифа, и скоротали остаток пути, пока «тудор» не миновал огромное село Брзы Поток, и выхватил фарами в опустившейся ночной тьме вереницу машин и множество людей. Они заняли место в хвосте длинной очереди. Сгонявший на разведку Душан вернулся с неутешительной вестью: уперлись во внешнее кольцо оцепления. До границы бановины – еще десяток километров. Пропускают только жителей сел, расположенных близ карантинной зоны.

- Сто экю – нормальный пропуск для проезда? – спросил Касаткин-Ростовский.

- Даже двести не помогут, лишь усилят подозрения, - заверил капитан. – Командует немец, с ним хорваты. Сербы, даже если и захотели бы помочь, не сумеют. Тех, кто пытается прорваться, отгоняют выстрелами в воздух – так мне рассказали. С них станется открыть огонь на поражение.

- Николай, твое мнение? – начал Касаткин-Ростовский. – Повторяем как на болгарской границе?

- Если получится. Но не прямо здесь, надо отъехать на пару километров.

Высадивший их у леса Иосиф с удовольствием принял мятые немецкие купюры и по местному обычаю потер ими подбородок.

- Удачи, другови. И навестите мою сестру в Високи Планины. Ее Циля зовут. Циля Груберман.

Члены отряда шагнули в сырой весенний лес, навьюченные как верблюды. Но, как только красные фонари «Тудора» погасли вдали, Касаткин-Ростовский приказал всем углубиться в заросли на противоположной стороне. Даже водителю не нужно знать, куда отправились его необычные пассажиры.

- Разведаем? – предложил Борис.

- Полетели, – согласился Николай.

Примерно через четверть часа оба князя вернулись с плохими вестями. Насколько удалось рассмотреть, все проходимые места замотаны колючей проволокой. Далее – посты с собаками. Выставлен даже пулеметный расчет. И это только внешнее кольцо оцепления.

При свете фонарика рассмотрели карту. Конечно, всюду так блокировать зону власти не смогут. Наверняка крепко ощетинились лишь вдоль основных дорог. Но двигаться в обход, да еще по гористой местности – это потерять минимум пару дней с неизбежным риском попасть под взор недружественных глаз.

- Слушаю ваши предложения, господа! – командир испытующе посмотрел на Несвицкого и Малковича, самых опытных.

Прозвучало единогласное «летим».

- Только придется расстаться с частью багажа. Зачарованные бронежилеты, запасы пищи и не самое необходимое оборудование нужно закопать, - с огорчением констатировал Николай.

- Оборудования много не возьмем, - неожиданно заявил профессор Дворжецкий, от которого ожидали, что он будет сражаться за каждую пробирку. – Миниатюрных электронных микроскопов не изобрели, а без такой техники мы можем судить о свойствах вируса только по косвенным признакам. Хочу набрать как можно больше образцов и скорее доставить в Москву на исследование.

- Основная часть медикаментов у нас противобактериальная, - добавила Милица. – О вирусной природе возбудителя инфекции мы узнали лишь в пути. Очень надеюсь, зачарованный раствор Николая Михайловича имеет больше шансов оказать воздействие. Предлагаю взять лишь перевязочные материалы, противовоспалительные и дезинфицирующие средства, для инъекций и еще какую-то мелочь. Дайте мне четверть часа, отсортирую.

Вот только оружие не решились оставлять. Понимая, что опасность столкновения растет с каждым днем, боевые волхвы чувствовали себя куда увереннее со стволами в руках. Особенно капитан Василий Негожин, доставший из кофра снайперскую винтовку и пачку магазинов к ней, снаряженных зачарованными пулями, хотя никто не предполагал, что столь дальнобойная штука им пригодится. Весила она втрое больше, чем пистолет-пулемет, а значит – волхв унесет на себе меньше иного груза.

Поручик Володя Черненко, ответственный за радиосвязь, с сожалением отложил запасные батареи к уоки-токи. Теперь, если в карантинной зоне не будет электричества, зарядить радиостанции станет невозможно. Большой коротковолновый передатчик достаточной мощности оставили: и тяжелый, и, главное, неожиданная трансляция из эпицентра заражения непременно всполошит германцев.

Проверяя, как медики надели антигравитационные жилеты, Борис осветил Милицу и обнаружил, что девушка натурально дрожит.

- Ты что, боишься летать?

- Да… Первый раз в жизни села в самолет – до Тавриды. Чуть не умерла от страха, - она стянула с шеи шарфик и вытерла лицо. Даже без косметики оно выглядело миловидным. Сербка недавно закончила медицинский университет, и ее взяли как врача-инфекциониста, владеющего языком. Про боязнь перелетов, видимо, не успели спросить. – Но в самолете вокруг – металл. Здесь же, под ногами и под животом – пустота…

Из-за секретности при отборе и подготовке девушке никто заранее не сказал, что, возможно, границы придется преодолевать в строю с летающими волхвами, эту «ужасную» подробность она узнала лишь на корабле, когда отступать стало поздно.

- Почему ты не отказалась еще до высадки в Дунаице?! – едва не взвыл в голос Касаткин-Ростовский. – Ведь там все стало ясно. К нам же присоединился Несвицкий, самый мощный волхв-лекарь во всей Нововарягии!

- Волхв, но не врач. И не серб. Поймите, я покинула Родину совсем юной, но все равно ее люблю. Не могу сидеть в Москве, зная, что немцы с хорватами творят в Сербии ужасные вещи, а я откажусь помочь.

- Как же ты полетишь? Эх, знал бы, попросил бы Иосифа отвезти обратно в Ябуки! – князь коротко ругнулся, не стесняясь присутствия молодой дамы.

- Ябуки – это всего лишь яблоки, а не то, что вы подумали. Борис Иванович, я не стану обузой. Просто крепко зажмурюсь и перетерплю. Мы же не высоко полетим?

- Какое там высоко… Едва не цепляя пузом за ветки. У нас металл в поклаже, нельзя светиться на радарах. Вот что, бедовая. Завяжу-ка тебе глаза. Возьму за руку, когда поднимемся в воздух. Доверяешь мне?

- Да, - ответила она, ничуть не подозревая, насколько вероломен командир отряда.

На самом деле, подняться предстояло на сотни метров – чтоб не заметили люди, не учуяли собаки. Конечно, у местных могут быть тепловизоры, а группа из одиннадцати медленно плывущих на экране крупных объектов никак не прокатит за летящих гусей. Но все опасности не предусмотришь и заранее не предотвратишь. Иногда стоит надеяться на проверенное варяжское «авось».

Каждый взял по закупоренному флакону с концентрированной зачарованной жидкостью – на несколько инъекций. Стерильный физиологический раствор, обработанный Несвицким еще на корабле. Там его и разлили на заранее подготовленным флаконам. Остальной раствор везли в канистре. Бесценную жидкость с сожалением вылили. Литр весит –килограмм. А если их десять? Лучше взять калорийных продуктов такого же веса, поскольку после перелета у волхвов прорежется волчий аппетит, и еда нужна для восстановления сил.

Около часа ночи обвязались ремнями по трое. Несвицкий, вызвавшийся лететь разведчиком, закрепил на ноге светодиодный фонарик, делавший его видимым для тянущихся сзади. Милицу Борис взялся вести сам.

Проверили гарнитуры радиостанций.

- Держим их включенными на прием и сохраняем радиомолчание, - напомнил Черненко. – Сигналы передаем, цокая языком. Все помним значение сигналов?

Борис шагнул к Милице ближе и натянул ее черную десантную шапочку низко-низко, до самой маски. При скудном ночном освещении белел только нос.

- Можешь снять перчатку?

Он тоже стянул свою и ухватил тонкие теплые девичьи пальцы крепкой пятерней, внутренне усмехнувшись: если бы жена узрела сей сюжет, сложно было бы объяснить, что он всего лишь заботится о безопасности личного состава.

Старт!

Сбоку проплыли, проваливаясь вниз, огоньки стихийного лагеря у полицейского кордона. Над головой сияли звезды на предательски ясном небе, заставляя подниматься как можно выше. Тогда черные тени, заслоняющие звездный узор, кажутся меньше или вообще неразличимы с земли. Несвицкий, задавая темп эскадре, стремился выбрать оптимальный стиль полета. Чем выше скорость, тем больше расход сил, далеко не безграничных, но и медленный темп ведет к их истощению, вынуждая дольше держаться в воздухе. Кроме того, высота уменьшает вероятность быть замеченными снизу, а если даже засекут, то попасть из винтовки или автомата издали гораздо сложнее, чем в крадущуюся цель на бреющем полете. Но с каждым десятком метров вверх усиливается ветер, а он по закону подлости крайне редко дует в попутном направлении. Сегодня, например, норовил унести группу в сторону.

Ориентироваться нелегко. Здесь не прогремела Вторая мировая, давшая толчок к созданию баллистических ракет, это в той реальности первая жидкостная еще в 1942 году достигла стокилометровой условной границы между атмосферой и космосом, а в 1944-м ее сестра ушла еще выше. В 1946 году получен первый снимок Земли из космоса, а через несколько десятилетий созданы группировки GPS и ГЛОНАСС. Здесь только запущены первые спутники связи, аппаратура громоздкая, и в скупщине бановины, а это меньше чем уезд по меркам Варягии, точно не найдется оборудования для передачи сигналов через космос. Хоть бы уцелел школьный передатчик…

Внизу слабо мерцала извилистая нитка речки, крутившейся между холмов. Они точно перемахнули через заслоны полиции. Несвицкий тиснул тангенту и четырежды щелкнул языком: раз-раз, пауза, раз-раз. Затем повторил сообщение и приступил к плавному снижению. Он помнил, что вдоль речки имеются полянки, подходящие для отдыха и на километр-два отдаленные от ближайшего жилья и дорог. Коснувшись ногами грунта, зажег фонарик, направив луч вверх как маяк для остальных.

Полянка наполнилась приглушенным шумом и тихими голосами. Борис двумя руками поймал Милицу и первым делом поднял ей шапочку на лоб.

- Страшно было?

- С вами – нет.

- Отдыхай. Черненко! Негожин! Малкович! Заготовить еловых веток!

Было два часа ночи, требовалось хорошо отдохнуть до перехода к последнему оцеплению и еще одному полету, но палатки команда не брала – лишняя масса. Поэтому ночевали прямо так, на импровизированных матрацах из лапника и в почти невесомых спальниках, утепленных гагачьим пухом. Часовые, несшие вахту до утра, не имели права развести костер.

Милица впервые в жизни спала с двумя мужчинами сразу – с профессором Дворжецким и его ассистентом Вадиком Осмоловским. Зажатой среди них было гораздо теплее, тем более что мартовская ночь выдалась холодной, невзирая на дневную теплынь. Правда, под утро Осмоловский, не прекращая сонно сопеть, перевернулся, выпростал руку из спальника и обхватил девушку, отчего та до рассвета мучилась с выбором – возмущенно оттолкнуть нахала или все же терпеть, товарищи же…

Утро встретило их пением птиц, пока еще скудным, это ближе к маю пернатые заголосят на все децибелы. Малкович развел костерок из очень сухих хвойных веточек, почти не дающих дыма. Несвицкий наполнил котелок водой из речки, она здесь чистая и после кипячения наверняка безвредная. Горячей едой они не могли себя побаловать, но хотя бы кофе…

- Вот су-ука! – Василий едва не расплескал напиток, звонко шлепнув себя по физиономии, прибив комара. – Еще даже апрель не начался, а кусаются, демоны летучие.

- Ты тоже – летучий демон. А твоя винтовка пострашнее комариных укусов, - хмыкнул Черненко. – Что гонишь на своих?

- Какие «свои»… Я же кровь не пью! Только пиво. И не на задании.

- Кстати, господин снайпер верно обратил внимание: для кровососущего гнуса слишком ранняя пора, - заметил Дворжецкий. Он пил кофе, стоя в такой позе, будто у него за спиной виднелась грифельная доска в два человеческих роста, а его речам внимала сотня студентов. Львиную седоватую гриву он отказался стричь на корабле, хоть ему предлагали: и в походе легче, и экономия каких-то там граммов веса. – Предполагаю, что виной тому аномально ранняя весна, теплая даже по меркам этого южного региона.

- Профессор, а инсекты передают вирусные инфекции? – поинтересовался Несвицкий.

- И вирусные, и бактериальные, князь. Но научно подтвержденные факты заражения относятся только к тропическим широтам. Так что, уважаемый, это не наш случай. Пока мы не в контакте с больными, нам ничего не грозит. Далее помогут маски и респираторы.

После завтрака уничтожили следы своего пребывания и двинулись вперед на юго-запад, где по пути, если верить карте, находился достаточно уединенный хутор.

Настоящие партизанские леса, думал Николай, преодолевая очередной подъем, продираясь через кусты или обходя по длинной дуге непроходимую без альпийских кошек скальную стену. Именно в такой местности воевали сербские партизаны Иосипа Броз Тито, кстати – хорвата по происхождению, удерживали свободной от немцев и хорватских усташей огромную Ужицкую республику. Почему здешние столь пассивны? Из-за того, что нет надежды на Большого Друга – Советский Союз? Но народное восстание королевских четников и югославских коммунистов началось до 22 июня 1941 года, то есть до нападения Германии на СССР. Что-то здесь пошло не так…

- Вот он, хутор! – остановил отряд Касаткин-Ростовский.

Он передал бинокль Несвицкому. Слабенький, зато легкий, тот отчетливо приблизил усадебный дом, россыпь строений, сад, трактор без кабины и прочие детали сельского быта. Печная труба слабо дымилась, выдавая присутствие людей.

- Нужно разведать, – сказал Николай, опустив бинокль. – По возможности купить продуктов. Мне, Борис, плохо чаруется на пустой желудок.

И правда, завтрак у всех летунов словно провалился в бездонную бочку. Летели недолго, но несли много, боролись с ветром и буксировали пассажиров. Соответственно – поистратили «нажитое непосильным трудом».

- Николай, остаешься за старшего, – стал командовать Касаткин-Ростовский. – Докиш! Малкович! За мной. Милица, надень только кепку и шарфик вместо черной шапки, а то слишком на солдата похожа.

Душан тоже попытался преобразиться, нацепив на голову серую шайкачу, шерстяную пилотку совершенно невоенного вида, весьма распространенную в Сербии.

За полчаса их троица добралась до хутора. Их приветствовал громкий лай цепного пса. Но навстречу им никто не вышел. Странно…

Борис поднялся на крыльцо и стукнул в дверь. Ее открыла довольно молодая женщина, но странно изможденная. Тотчас закашлялась, отступив на шаг и прикрываясь полотенцем. Победив приступ кашля, немедленно затянулась папиросой и снова закхекала, как готовая модель для социальной рекламы «курение убивает».

- Респираторы! – скомандовал князь и первым натянул его на себя, продолжив по-немецки: - Фрау! Гутен таг! Мы – команда врачей из Берлинского госпиталя. Проверяем карантинный режим около зоны. Есть заболевшие?

Малкович повторил тот же текст по-сербски.

- Все болеем… Муж, оба сына, младший – совсем плох… Никакой помощи не дозваться! Этот сербский грипп всех нас уложит в могилу!

Хворь, как и ожидалось, получила свое имя.

- Фрау! Позвольте нам взглянуть.

Они беспрепятственно ступили внутрь и прошли в спальню. Милица бросилась к кровати паренька лет шести-семи.

- Потеря сознания. Высокая температура. Зрачковая реакция… а, плевать на подробности!

Она быстрыми движениями достала шприц и флакон с зачарованным раствором, набрала три кубика и, протерев сгиб локтя спиртом, не без труда нащупала иглой синюю жилку вены.

Глядя на ее манипуляции, князь вдруг почувствовал такой прилив гнева, что аж покраснело перед глазами. Ведь у кайзеровцев есть свои вариации волшебного раствора! Николай – мощный волхв, но, конечно же, не чемпион мира. Дело в другом. Раствор дорог и через какое-то время теряет лечебные свойства. Несвицкому предлагали несметные тысячи экю за склянку при условии продажи за границу, тамошние дельцы наверняка надеялись перепродать вдвое или втрое дороже… Хоть сербские крестьяне – производительный актив в экономике Рейха, дать им сдохнуть, выходит, рентабельнее, чем переводить на них раствор. Недаром Коля зовет немцев странным словом «фашисты». Пусть непонятным, но он столько гнева и горечи в него вкладывает…

- Если лекарство подходящее, то вашему дечко станет лучше примерно через полчаса, - заверила Милица. – Если нет… его срочно нужно вести в больницу.

- Муж не сможет сесть за руль, - всхлипнула хуторянка. – Да и через пост не пустят. Я пробовала вызвать врача по телефону. «Ждите». Через день снова звоню. Больничарка с раздражением крикнула: «Жди, залупача!»[1], и бросила трубку.

- Мы так не поступим, - мягко возразил Душан. – Позвольте осмотреть остальных больных.

Касаткин-Ростовский, не привлекая внимания, скользнул в коридор и поднял трубку телефона. В наушнике тишина – линию отключили. Стало быть, границу карантинной зоны расширили, и хутор внутри нее. Германские власти уведомлены, что здесь тоже обнаружились очаги заболевания.

Милица тем временем извела под ноль все запасы чудодейственного раствора, розданные им перед вылетом. Последнюю инъекцию сделала хозяйке хутора, а сама пошла навестить ее младшего. Мальчишка открыл глаза и, увидев незнакомку, до глаз укрытую респиратором, выше – прозрачная маска, слегка испугался.

- Кто ты, тетка?

Мать с криком радости кинулась к малышу. Пришел в сознание! Ее самочувствие моментально улучшилось, даже до того, как заработало чудо-лекарство Несвицкого. А вяряги переглянулись: и без слов ясно, что раствор действует. Значит, не все потеряно. Надо лишь быстрее добраться до эпицентра, там дело упрется лишь в «производительность труда» волхва.

Стоило только заикнуться о продуктах, как хуторянка мигом собрала им корзину с мамалыгой, копченым мясом, булочками кифла, овощами и фруктами, налила целый бидон кофе, извиняясь, что он – плохой, практически «сиктеруша»[2], а ждать, пока сварится свежий, троица отказалась, как и женщина от денег, которые ей предлагали. Жизнь и здоровье всей семьи – дороже целого мешка экю.

Приподнятое настроение развеялось как дым, когда Касаткин-Ростовский в сопровождении двух сербов вернулся на опушку. Василий лежал на земле, кашлял, лицо малиновое, изо рта валила пена. Оставшиеся уже были в респираторах. Осмоловский, опустившись на колени, ввел больному четыре кубика раствора.

- Боюсь, эти игрушки можно выбросить, - Несвицкий провел рукой по респиратору. - У Василия ни с кем не было никаких контактов сутки, не считая Иосифа, но тот выглядел здоровым как царь Соломон. Да и мы ехали в том же автобусе, но никто не подхватил заразу. И вот – у нашего товарища все те же симптомы, что передавали по радио. Значит, заразился не воздушно-капельным путем.

Борис вспомнил проклятия снайпера, укушенного ранним комаром, но поостерегся озвучивать гипотезу, глядя на непреклонное выражение профессорского лица.

[1] Глупая женщина.

[2] Такой в Сербии наливают засидевшимся гостям с намеком – пора и честь знать.

Глава 4

4.

Пока к Василию возвращалась способность передвигаться самостоятельно, наступил вечер. Даже зачарованный раствор и плотный обед из принесенных с фермы продуктов не восстановили физическую форму волхва сразу.

Поклажу снайпера распределили между всеми. Самый крупный мужчина в группе, поручик Олег Сушинский, позволил пострадавшему опереться на него.

- Обними меня, будто мы – нежная парочка, – предложил с ухмылкой.

Остальные члены маленького отряда, в котором собрались исключительно люди традиционной ориентации, заулыбались.

Но как только выступили в поход, покинув спасительный покров леса, стало не до шуток. На небольшой высоте проскочила пара военно-транспортных двухмоторных самолетов с крестами Люфтваффе. Вряд ли они целенаправленно искали нарушителей карантина, но пилоты запросто могли засечь девятку людей, мало похожих на сельчан, занятых весенне-полевыми работами.

- Ложись! – рявкнул Касаткин-Ростовский, когда гул моторов только приближался, и все бросились на землю. Кто успел – под ближайшие кусты.

- Торчим здесь как три тополя на Плющихе, - пробормотал Несвицкий непонятные другим слова. – Борис, давай разделяться. Вон, в двухстах метрах какой-то амбар. Порознь добежим и ждем темноты.

Времени хватило, чтобы домчаться и нырнуть внутрь, где пахло навозом и подопревшим прошлогодним сеном. Снова издалека донесся звук авиадвигателей, усилившийся и через несколько десятков секунд пропавший на севере.

- Странные ребята, - сказал Душан, высунувшись наружу и глядя вслед улетающей паре. – Где-то приземлиться они бы вряд ли успели. Что-то разнюхивали? Но почему парой и не вертолеты?

Несвицкий в который раз развернул карту района.

- Посадочных площадок не вижу. Правда, есть ровные пятаки, небольшой самолет сядет – при острой необходимости. Вроде этих, - его палец ткнулся в центр бановины и заскользил вниз, к югу. – Интересно, здесь какая-то огороженная группа зданий, без наименования. Что это может быть?

- Не знаю, князь, - пожал плечами Душан, лучше других ориентирующийся на сербской земле. – Второпях собирались. Не все выяснили. Военных баз и прочих объектов там быть не должно, кроме казарм военно-полицейской роты в самом городке.

- Разберемся! – отрезал Касаткин-Ростовский. – Василий, к ночи оклемаешься полностью? Лететь сможешь?

- Куда денусь, - вздохнул снайпер. – А то бросите меня одного – на съедение вирусам и хорватам.

Конечно, это была шутка, но только отчасти. Больной или раненый боец – обуза для маленькой команды. По причине отсутствия запасного жилета он сам поднялся в воздух, когда пришло время лететь, его страховал командир группы, а Несвицкий тянул Милицу, несколько поуспокоившуюся после первого перелета.

Когда ступили, наконец, на твердую землю, Николай первым делом спросил у Бориса:

- Рассмотрел их блок-пост? Заметил странность по сравнению с прежним?

Кордон был щедро освещен в ночи и неплохо просматривался с высоты.

- Еще бы. Даже бронетранспортер стоит, а пушка обращена внутрь зоны. То есть внутреннее кольцо рассчитано на удержание пытающихся вырваться из той задницы, а не желающих проникнуть в нее.

- Именно! Раз кто-то пробовал, значит – есть еще здесь активные люди. Поищем их в ближайшем селе, оно в километрах трех отсюда.

Шли уже по дороге, не таясь и с включенными фонариками. Вряд ли здесь кто-то устроит засаду. А если со стороны блокпоста поедет автомобиль, времени хватит шмыгнуть за придорожные кусты и затаиться.

В селе, показавшемся из-за поворота, не горело ни единого огонька, и это навевало неприятные мысли. У первого дома погасили фонарики, рассредоточились. Все равно всполошили собаку. Здоровенный пес какой-то горной породы, не на привязи, носился вдоль забора и грозно рычал. Душан осветил его, пес рявкнул в ответ.

- Шарац, - определил серб породу. – Лучше дойти до следующего подворья. Если хозяева не отзовут, то придется пристрелить.

- Сам себя пристрели, - Сушинский отодвинул Душана и медвежьей походкой направился к воротам, где пару минут договаривался с собакой. Наконец, что-то достал из кармана и бесстрашно просунул ладонь между прутьев решетки, рискуя остаться без пальцев.

Послышалось чавканье – шарац принял угощение. Снова заголосил, но теперь в голосе слышались совершенно иные нотки, не враждебные, а скорее тоскливые.

- Не идите пока за мной.

Поручик, натянув респиратор и маску, отворил ворота, закрытые только на задвижку, и шагнул к дому. Мохнатый сторож бросился вперед. Через минуту из открытой двери донесся протяжный вой и оборвался. Сушинский вернулся с собакой на поводке, просунув под ошейник кусок бельевой веревки, все равно что нитку для такого крупного зверя, не меньше трех пудов веса. Но тот покорно трусил рядом, опустив голову и хвост, и не пытался освободиться.

- В доме все мертвы.

У него даже не стали расспрашивать – кто, сколько человек.

- Внутри может быть опасно без средств защиты, - предупредил профессор. – Конечно, на нас никто не чихнет. Но мы слишком мало знаем о вирусе.

Лица членов экспедиции помрачнели. Волхвы не раз видели смерть на поле боя, врачи имели дело с мертвыми телами, но такое событие произвело впечатление на всех.

- Печально, - подвел черту Несвицкий. – Кроме того, днем весьма тепло, трупы начнут разлагаться. Искать что-либо в селе ночью не стоит. Как минимум, надо отдохнуть и подкрепиться. Мне особенно, поскольку должен еще зачаровать раствор. Предлагаю занять любую из хозпостроек для ночлега. Господа медики, у нас есть шанс найти безопасные для употребления продукты?

- Конечно! – откликнулась Милица. – Даже если электричество пропало, наверняка держали запасы в погребах.

- Господин профессор, как считаете, у меня появился иммунитет? – поинтересовался Василий. – Не уверены? А, плевать. На мне проверили действие чудо-раствора, проверим и вероятность рецидива. Командир, разрешите обследовать дом?

- Бери «любимого» в пару – и вперед, - согласился Борис. Третьим, естественно, и безо всякой команды в компанию напросился кобель. Возможно, каким-то седьмым чувством догадался о поисках провианта.

Остальные расположилось в просторном сарае, скорее даже – что-то вроде летней кухни с беседкой и со складом. В глубине двора виднелся крепкий внедорожник. Осмоловский притянул ведро воды из колодца и принялся разжигать печку, чтоб эту воду вскипятить. И уж совсем уютно стало, когда Черненко обнаружил выключатель и повернул его. Под потолком зажегся электрический светильник.

Опустившись в удобное плетеное кресло, наверное – очень любимое хозяевами, Несвицкий поставил на колени флягу с водой, обнял ее ладонями и сосредоточился. Пусть его внутренние силы, непостижимые для подавляющего большинства других людей, не восстановились после перелета, раствор нужен был срочно. Как показал опыт Василия Негожина, они совершенно не застрахованы от инфицирования. Сам Николай, если будет лежать с температурой сорок и пускать пену изо рта, ни себя не спасет, ни раствор не приготовит. А его здесь потребуется много. Он закрыл глаза и отдался привычному чувству. Ощутил, внутри возникло и потекло через ладони в воду нечто неосязаемое, но одновременно светлое и теплое… Не беда, что вода взята из колодца. Корпускулы сделают ее стерильной – проверяли в госпитале. В полевых условиях сгодится для инъекций. На какое-то время пропало ощущение времени, а когда пришел срок заканчивать сеанс, прозвучал голос Сушинского.

- Господа не откажутся от позднего ужина?

Голос поручика был подавленным и невеселым. Собачий член команды тоже не возражал поесть. В свете потолочной лампочки пес уже не выглядел столь огромным, как выскочив из темноты. Размером с матерого кобеля немецкой овчарки, шарац энергично расправлялся с бедром какого-то животного, прижав кость лапой к полу. Очевидно – изголодался. Изысканностью манер мохнатый друг не отличался, да и вряд ли кто-то ожидал бы подобного таланта от деревенского сторожа.

Поручик, сняв респиратор, разложил добычу, раза в три превышавшую вчерашний дар хуторянки. Милица подхватила роль хозяюшки среди мужчин и споро порезала мясо, хлеб и овощи, разложив по тарелкам. Василий разлил ракию по стаканчикам.

- Пусть командир мне простит, что первым начинаю говорить, - он поднял свой стакан. – Да и не полагается бухать в походе. Но… вы бы видели. Это в бою, когда идут в атаку, падают, смерть… обыденная, что ли. А тут мать с малым ребенком. Оба мертвы. Или она его держала, уже не дышавшая, и он тоже умер – прямо в ее объятиях. Или не спускала с рук холодного. Мужчина приладил петлю к потолочной балке, наверно – хотел прекратить мучения, но сил не хватило в последний момент влезть на табурет, так и кончился под петлей… Ногти сломаны, пальцы в крови – пол скреб перед смертью. Пацан лет четырнадцати и девочка, ну, может на пару лет моложе. Брат и сестра, думаю. Легли на кровать, взялись за руки и как уснули. Только пена на губах… - голос дрогнул, боец запнулся и замолчал, но его никто не прервал. И к еде не притронулись. – Еще не пахнут. Сегодня, наверно, преставились. Там винный погреб пустой, холодный. Снесли их в холод. Потом надо вернуться в село, похоронить.

Он опрокинул чарку, Несвицкий и остальные следом. Огненная жидкость скользнула по пищеводу. Закусили, выпили еще – без тостов и не чокаясь. Конечно, он понимали, куда идут, но надеялись, что часть людей остается на ногах, заботится о тяжелых больных, хоронит покойников. Как та женщина на хуторе, где все выжили. Реальность оказалась куда страшнее. Здесь семья погибла в полном составе.

Раз никакого запаха, то смерть наступила несколько часов назад, максимум – сутки… Ведь могли успеть, с яростью сказал себе Николай, и успели бы, если бы фашисты не устроили танцы с бубном, когда завернули корабль на Дунае. Болгарский крюк обошелся не менее чем в тридцать шесть часов задержки. Эти пятеро сербов стали жертвой германских потуг не выносить сор из избы. Не последними.

- Заканчиваем! – распорядился Касаткин-Ростовский, одолеваемый схожими мрачными мыслями. – На рассвете подъем, быстро обследуем село и скоро двигаем в Високи Планины. Первым на часах будет…

- Можно мы с Цербером, командир? Хоть до утра. Он раньше меня обнаружит, если кто приблизится, – попросил Сушинский

- Уверен? – усомнился Душан. – Все, что я знаю об этих собаках: они крайне недоверчивы к посторонним, привыкают долго. Способен просто ночью сбежать. Или напасть.

- Ты много знаешь про шарацев, но я гораздо больше знаю про собак вообще, – ответил поручик. – И мы с Цербером друг другу – не посторонние, - он потрепал пса по серо-черной голове с опущенными треугольными ушами и висячими брылями. – Я лягу в спальнике у входа, поводок накручу на руку. А ты поглубже устраивайся. И не волнуйся. Милица повкуснее будет.

Незатейливая шутка, в другой обстановке вызвавшая бы улыбки, канула в никуда.

Кобель действительно разбудил часов через пять и весьма прозаическим образом – потянувшись наружу, чтоб облегчиться. Тем самым дернул бельевую веревку, намотанную на запястье нового хозяина, и сам недовольно заворчал.

Несвицкий, быстро позавтракав остатками ночного пиршества, снова принялся зачаровывать раствор в флягах. Касаткин-Ростовский призвал рукастого Черненко, и они взялись осмотреть машину. Внедорожник армейского типа, он вместо заднего ряда сидений вмещал скамьи вдоль бортов, все девять членов команды с поклажей и десятым незапланированным участником помещались без проблем. Ключ в замке. Двигатель, пусть неохотно, прокашлялся и завелся. Полбака топлива, четыре запасных канистры – транспортом они на первое время обеспечены.

Как только Осмоловский вынырнул из погреба с биологическими образцами, взятыми с тел погибших, они начали объезд села, закончившийся через какой-то час, потому что ни трупов, ни живых людей не обнаружили. Никто не выходил ни на сигналы «автовагена», ни на лай Цербера. В хлевах и сараях мучились животные, начался падеж скота, для скрупулезных в таких делах сербских крестьян – дело совершенно немыслимое. Местами изрядно тянуло разложением от мертвых лошадей и овец. Обстановка идеально подходила для съемок фильма ужасов или какого-нибудь постапокалипсиса.

- Гони в город, - скомандовал Касаткин-Ростовский, и Черненко вдавил педаль газа в пол, набирая скорость для подъема. Центральный населенный пункт бановины находился несколько выше на холмах.

Мелькали знаки, указатели. Но ни пешеходов, ни машин.

Первой увидели женщину, катившую какую-то тележку. При виде внедорожника остановилась, закашлялась. Лицо открытое, никаких масок-респираторов.

- Спросим дорогу? – предложил Черненко.

- Дуй вперед, по карте – центр впереди, - отрезал командир.

«Автоваген» понесся дальше, обдав выжившую выхлопом, а Несвицкий подумал – стоит притормозить, и задержались бы минут на тридцать. Горожанка явно больна, хоть переносит грипп на ногах, как минимум осмотрели бы, сделали инъекцию… Сколько людей умрет за эти полчаса?

Каждая лишняя минута, проведенная в дороге, кого-то лишала шанса на спасение. Но и не отдыхать волхвам нельзя, так уж они устроены. И без того прошлая ночь получилась чрезвычайно короткой.

Наконец, затормозили на центральной площади.

- Делимся? – спросил Несвицкий.

- Конечно. Знаю, ты хочешь спасти родственников жены, и это пойдет всем на пользу, будут доверенные лица, - князь не рассмотрел в кабине автомобиля гримасу Николая, никак не считавшего Ольгу человеком, заслуживающим доверия. – Дуй в мэрию, как там у них называется… скупщина, выясняй адрес. Один не ходи, возьми сладкую парочку. Профессор с ассистентом – в больницу, вот она. Берите основной запас раствора. Милица! Ты тоже бери флягу, потом объясню для кого, Черненко с нами. Рации у всех он зарядил, в пределах городка – мы на связи. Ориентировочное время встречи – через два часа здесь же.

С большего этот алгоритм действий был понятен и раньше, вот только, знай Несвицкий адрес Благоевичей заранее, сэкономил бы драгоценные минуты… Но, если спросить его у Марины, та мигом догадалась бы, что муж внутренне допускает свое участие в авантюре. Поэтому, не жалея о несделанном, пустился со всех ног к школе, а не в скупщину. В школе, если там найдется хоть одна живая душа, точно скажут, где искать дом учителя Благоевича.

Живая душа, занимавшее тело преклонных лет, не решилась открыть дверь. Спотыкаясь о незнакомые слова, Николай кричал деду, жестикулирующему за дверным стеклом, что хочет найти невестку с мужем. Собеседник, кроме языкового барьера, страдал тугоухостью, но все же въехал в проблему, махнув рукой в нужном направлении: «учитель живи на краю улице».

Теперь вернее было бы лететь. Василий прилично себя чувствовал и не отстал бы, а здоровяк Олег еще и прихватил бы Цербера в объятиях. Но три волхва над улицей пораженного эпидемией города запросто сойдут за трех всадников Апокалипсиса и вызовут панику. Князь просто припустил бегом. Летный дар, запущенный на малые обороты, только подталкивал в спину. В родном мире, обладая такой суперспособностью, наверняка взял бы олимпийское золото в беге. Здесь же просто несся со скоростью, непривычной даже для шараца.

Так примчались к знакомому по фотографиям дому, правда, не сразу узнанному: до ссоры Ольга присылала снимки в более выгодном ракурсе. За воротами нашлась хозяйка. Выглядела так, что вряд ли пограничники пропустили бы ее по старому аусвайсу: постаревшая лет на двадцать, сгорбленная и непрерывно кашляющая, она тащилась по двору с ведрами в тележке. Наверно, кормила домашнюю живность, пока оставались силы. Зато – живая!

Шавка во дворе что-то тявкнула и моментально спряталась, учуяв Цербера. Женщина обернулась.

- Оля! Это я, Несвицкий из Царицыно. Привет от Марины.

Та натурально не поверила глазам. Отпустила тележку, ведра упали и покатились. Бросилась навстречу.

- Коля?! Мы уж не ждали… Никто ничего не ждет… Кроме смерти.

Она зарыдала. Николай обнял свояченицу.

– Твои живы?

– Да, – ответила она через рыдания. – Но очень плохи.

– Я приехал их спасти – у нас есть лекарство.

– Идем! – заторопилась Ольга, вытирая слезы с щек.

…Михо и Милош еще держались, хоть оба не вставали с постели. Несвицкий ворвался к ним вихрем и достал шприцы.

- Оль, ты же вроде медик. Вену найдешь? Можно и перорально ввести, но так расход раствора больше и действие медленнее. Займись мужем, а я – мальчиком.

Хотя медицинской практикой Ольга не занималась с отъезда из Нововарягии, но руки помнили. Потерла локтевой сгиб мужа спиртом, несколько раз надавила пальцем и ввела иглу. Милош, лежавший без сознания, даже не шевельнулся. Несвицкий еще быстрее обработал мальчика, заставив несколько его раз сжать и разжать кулачок. Тот, к счастью, был в сознании.

- Коля… Ты уверен, что это подействует? – спросила Ольга.

- Видела парня, такого, с круглой головой, усатого, ниже ростом из оставшейся во дворе пары? Вчера утром лежал с температурой сорок, без сознания и пускал пузыри. Сейчас – огурец. Он даже респиратор не носит. Ставим эксперимент – получил ли иммунитет.

- Респираторы не помогают. Даже самые изолировавшиеся заболели. Миха, тебе лучше?

- Через полчаса спросишь, - ответил Николай за мальчика. – Этот ваш сербский грипп – зело скверная штука. На раз-два не отпускает. И, возможно, завтра понадобится повторная инъекция. Хотя Васе не потребовалась, но он – спецназ, здоровья – вагон.

Князь не стал уточнять, что обладатель вагонного здоровья провалился в небытие при первых же признаках болезни, а хрупкая женщина держится из последних сил несколько суток подряд. Он усадил ее на стул, поднял рукав халата и протер впадинку у локтя ваткой. Вставил иглу и надавил на поршень.

- Спасибо… – поблагодарила Ольга. – Вы надолго?

- Не знаю. Надо собрать выживших врачей, обеспечить раствором. Мы поднялись из села, не помню название… В десяти километрах от города. Что-то на букву «зэ».

- Златица, - подсказала Ольга.

- Наверное. Там одна семья вымерла полностью, остальные покинули дома. Что у вас здесь происходит? Какие населенный пункты есть рядом с Високи Планины?

Ольга назвала несколько сел, с явной неприязнью упомянув хорватскую базу на краю их города, рассказала про немецкий медицинский центр в километре или двух на юге. Никто из горожан, кто обычно туда отправляется на работу, с самого начала эпидемии из него не вернулся.

Николая как током ударило. Медцентр? И сотрудники не попытались придушить эпидемию в зародыше? А правда ли там занимаются медициной?

- Ольга, мне надо бежать в больницу. У вас местный телефон работает?

- Местный – да. Сейчас запишу наш номер.

Заметив справочник – старомодный, в виде книжицы, Несвицкий без разговоров конфисковал его.

- Кто здесь был? – вдруг долетело из спальни. Говорил Милош, ему ответил голос Михо: - Какой-то дядя в маске, кололся больно…

- Действует… Действует!! – закричала Ольга, и тотчас закашлялась. Даже самое волшебное лекарство в мире не излечивает моментально, кроме гильотины, разумеется. – Приходи на ужин… У нас не ресторан в Борисфене, конечно…

Николай крепко взял ее за плечи.

- Приду. Если не сегодня, то обязательно завтра. Но при одном условии. Ты больше никогда не вспомнишь про Борисфен и ту дурацкую размолвку.

- Обещаю!

Ольга кинулась к нему на шею, обняла и крепко прижалась. Выждав секунд пять, Несвицкий аккуратно отстранил ее.

- Иди к мужу. Твои объятия ему нужнее. Не прощаемся!

В больницу их троица прибыла, когда у первых пациентов проявился эффект от инъекций. Сербские врачи и больничарки смотрели на Дворжецкого как на бога, сотворившего чудо, а тот и не пытался скромничать. Несвицкого срочно оттянул в сторону.

- Князь, выражаю искреннее почтение: ваше снадобье – выше всяких похвал. Но медики утверждают, что большинство лежачих больных находится по домам, больница не вместила и десятую часть пострадавших. В городе вместе с приехавшими из сел – тысяч тридцать. Инфицированы практически все! И вашего раствора не хватит.

- Все, что в моих силах…

- Я помогу вам утроить, учетверить силы! Здесь имеется первоклассная германская центрифуга-сепаратор, непонятно, каким ветром ее занесло в эту глушь. Есть и морозильники для плазмы. Читал научную статью, что, если зачаровывать плазму, получается бустерный эффект! По моим прикидкам, для выздоровления хватит кубика, а то и меньше.

- Знаю, – сообщил Несвицкий, мысленно улыбнувшись. Статью написал Кривицкий, главный врач его больницы. Это он придумал метод с плазмой. – Самого в Царицыно лечили. Есть здесь плазма?

- Есть немного, а еще – запасы донорской крови. Потом будем брать ее у выздоровевших. Дорогой мой, мы спасем десятки тысяч человек!

Несвицкому оставалось согласиться. Он отчетливо понимал: в ближайшие сутки будет есть и спать урывками, а потом опять тянуть руки к пакету с плазмой. Каждое послабление, которое он себе позволит, может унести чью-то жизнь.

Конечно, больница бановины имела свои медпрепараты, даже в неплохом ассортименте, но ничто не помогало от сербского гриппа. Как и препараты, сброшенные с самолетов, это от них команда Касаткина-Ростовского пряталась в амбаре.

Сербская докторша, уже получившая свою дозу, но не избавившаяся от кашля, отвела князя на второй этаж, где снабдила всем необходимым, приговаривая: «Вот бы мои другови и другарице поправились!». Проклинала немцев, хорватов и прочую нечисть, оставивших Високи Планины вымирать. Она даже не подозревала, чем в это время занимается главный соратник их спасителя, заявившийся в расположение хорватской полицейской роты сразу, как только расстался с Несвицким в центре города.

- Володя! – приказал Касаткин-Ростовский. – Ставь машину предельно нагло, вплотную к входу в караулку, подпирая ворота. Оставайся в ней и жди. Респиратор не снимай. На любой вопрос, если пристанут, отвечай: найн, ферботн! Что означает: нет, запрещено.

- Даже если предложат сотню экю? – попробовал пошутить связист, но, сообразив, что начальник серьезен, и отчеканил: - Яволь, херр майор!

Милица натянула ночную летную шапочку, как и командир, отчего оба обрели сходство со служащими непонятной силовой структуры, и прихватила медицинскую сумку. Князь постучал кулаком в дверь караулки. Вздохнув глубоко, включил внутри себя режим военно-германского хамства.

- Што требаш? – просипел голос изнутри.

Касаткин-Ростовский выдал энергичный спич на немецком языке, лучше не удалось бы и фельдфебелю учебной части Бундесвера, распекающему новобранцев. Часовой должен был узнать, что он, грязная свинья, не смеет так отвечать старшему по званию и должен бежать, теряя подметки, чтоб командир роты немедленно явился сюда. Шнель!

- Што? – снова вперемешку с кашлем.

- Скажи идиоту, что герр майор гневается, почему ты не отвечаешь по уставу и до сих пор не привел ротен-фюрера, - шепнул князь Милице на ухо.

Та подавилась смехом, но взяла себя в руки и как можно более грозно произнесла эту фразу по-сербски. Отличия в устной речи незначительны, и хорват прекрасно понял сказанное. Послышалось бурчание, затем удаляющиеся шаги.

- Когда ты меня «переводила», сказала: «пуци ми курац»? Что это означает? Я разве говорил такое? – спросил Касаткин-Ростовский.

- Идиома, означающая, что вы гневаетесь очень сильно, - прыснула докторица, и только сейчас до Бориса дошло, что веселость ее слегка истеричная – от перелетов, вида множества умирающих людей, понимания, насколько им опасно всем здесь находиться. Конечно, с подбором кандидатов спешили чрезмерно, и вместо миленькой чернявой дамочки князь предпочел бы рядом с собой военного медика с боевым опытом в Славии, способного выдержать стрессовую нагрузку на психику.

Лязгнул засов. В проеме двери показался крайне изможденный молодой паренек с погонами лейтенанта. Наверно, еще недавно был пухляшом, потому что кожа на лице собралась складками, а китель казался размера на два больше, несмотря на туго затянутый ремень, превративший избытки ткани в непонятно что. Офицер начал лепетать, срываясь на кашель, но визитер грубо перебил: почему ротой военной полиции командует всего лишь лейтенант?

- Выше частник – умро.

- Старший офицер умер, - пояснила Милица, которую больше не пробивало на хи-хи. Стоявший перед ними хорват тоже не выглядел кандидатом в долгожители, как и почивший начальник. И хоть он относился к представителям враждебного народа, гибнущего парня было жаль.

Выяснилось, что полицаи плохо понимали титульный язык Рейха, если понимали вообще, поэтому вряд ли заметили проблемы с произношением у Касаткина-Ростовского, рявкнувшего что-то вроде «гезундхайтсфлебе», то есть медицинская помощь. Милица показала сумку с медицинским знаком в виде скрещенных шприца и скальпеля, после чего оба были без возражений пропущены внутрь.

- Они же против нас! Зачем на них переводить раствор, пока сербы страдают от недостатка лекарства? – шепнула Милица при виде коек с больными на добрую половину казармы. Несколько коек стояли в углу отдельно. Лежащие на них тела были укрыты простынею с головой. Запашок стоял… соответствующий, чем-то напоминая палаты военно-полевого госпиталя с гангренозными ранеными.

- Пока – против, – шепнул ей князь. – У тебя в сумке самый эффективный из существующих в мире аргумент для перевербовки. Вводи не более двух с половиной кубиков тяжелым и полтора-два тем, кто на ногах.

- Мало…

- Все равно почувствуют облегчение. И будут знать, где настоящая помощь.

Лишь один из хорватов пытался протестовать, особенно когда услышал сербский говорок Милицы, попросившей закатать рукав. Князь, не выходя из роли надменного германца, сделал нетерпеливый жест рукой.

- Значит, двигай в конец очереди. Или умирай, - зло прокомментировала врач.

Емкость иссякла, когда прошло более часа. В разной степени, но инъекции помогли практически всем. Валявшиеся без сознания открыли глаза, лежавшие неподвижно сумели сесть на койках.

- Фантастиш! Данке! Данке шон! – лейтенант, на чье землисто-серое лицо начали возвращаться живые краски, этим исчерпал знание немецкого и дальше выражал восторг жестами: подскочил к варягу и с чувством потряс ему руку.

А потом разразился скандал. Один из получивших возможность ходить, седоусый и лысоватый капрал, пересек казарму и сел на одну из кроватей с мертвецами. Сдернув простыню и положив голову умершего себе на колени, взвыл в голос, потом начал бесконечный гневный монолог, прерываемый кашлем и энергичными вставками, в них угадывались варяжские матерные слова, успешно распространившиеся среди южных славян.

- Капрал Лука Ковачич, - тихо пояснил лейтенант и рассказал, что покойник – это его сын Йошко, умерший от того, что проклятое немецкое правительство прислало помощь так поздно.

- Объясни ему, - князь уже не стеснялся варяжского, хорваты все равно узнают, кто их спаситель. – На вас на всех правительству Рейха насрать. Мы не германские врачи, а добровольцы-волонтеры, прибывшие по просьбе скупщины бановины. То есть сербов. Пусть сербов благодарят, что хотя бы часть полицейских осталась в живых.

Милица начала говорить, постепенно громче и громче. Вдруг стало тихо, не считая кашля тех, кто не мог сдержаться. Даже безутешный отец примолк, вслушиваясь.

- Српкина? – один из полицейских подошел к Милице вплотную.

- Да, я – сербка, – с вызовом сказала врач. – И спасаю вас. Немцы всех в Високи Планины бросили умирать. Они – ваши враги, как и наши.

- Достаточно агитации, – прервал ее Касаткин-Ростовский. – И без того у них культурный шок. Скажи лейтенанту, что нам нужно поговорить наедине.

Парня звали Марио Оршич. Он рассказал, что как только в роте появились заболевшие, а это произошло на вторые сутки после звонка Ольги, в том числе начал температурить ротный гауптман, они погрузились на машины и поехали прочь, плюнув на приказ оставаться на месте. Поскольку не получили никаких медикаментов, а имевшиеся в ротной аптечке были не полезнее придорожного лопуха, пытались выбраться из западни и достичь хорватского военного госпиталя в Белграде. Не тут-то было. Бронетранспортер у блокпоста дал очередь из пулемета по броне первой машины и нацелил пушку. У солдат виднелись гранатометы. Причем у тех были красно-синие эмблемы Хорватии! Стреляли по своим… Рота вернулась в расположение. Больных пытались изолировать, отменили службу в городе, но все бесполезно. Личный состав продолжал заболевать, кто-то умер, другие сильно ослабли.

- Продукты есть? – уточнил князь.

- Продуктов всего на четыре дня, - грустно ответил Оршич. – Завтра должно остаться лишь на три дня, но часть едоков умрет, так что снова на четыре дня.

- Теперь уже не умрут, – сообщил Касаткин-Ростовский. – Вам нужно больше есть и поправляться. Многим потребуется дополнительная инъекция. Я договорюсь с сербами, они снабдят вас едой. При условии: не вести себя с ними как враги или оккупанты. Вы в одной лодке. Найти нас можно в больнице или в скупщине.

Милица перевела этот спич как можно точнее, без матерной отсебячины. Когда вернулись к машине, и Борис запустил двигатель, поежилась:

- Ведь люди как люди. У них, наверно, тоже есть жены, матери, у тех, кто постарше, и дети, наверное. Почему здесь ведут себя как звери?

- Не знаю. Где-то читал, что в каждом есть и человеческое, и звериное. Воспитание и жизненные обстоятельства пробуждают те или иные качества. Надеюсь, мы затронули их лучшие струны.

Он не добавил, что на прошедшей войне встречал и убивал индивидуумов, у которых человеческое начало отсутствовало напрочь. Давил их как гадов, без жалости. Как наглую комариху, куснувшую его прямо в лоб.

Глава 5

5.

Распечатать одноразовый шприц, наполнить, удалить воздух. Открыть локтевой сгиб больного, заставить его несколько раз сжать и разжать кулак, попасть иглой в вену, надавить на поршень. Пригласить следующего или просто перейти к другой койке. Две минуты на пациента. В лучшем случае – тридцать инъекций в час, три сотни в день на одного медика, если впахивать от темна до темна.

Но это для содержащихся в больнице, она невелика. Или пришедших своими ногами на прием. А теперь считаем. В городке до эпидемии жило до тридцати тысяч, и полстолько в селах, в хуторах. А ведь группа сюда ехала из-за Благоевичей, с вероятностью один к трем могли избрать два других сельских уезда, включенных в карантинную зону. Даже если для четверти живших здесь помощь запоздала… Все равно, ее ждут порядка ста тысяч человек!

Утро, а Несвицкий чувствовал себя выжатым лимоном. Даже восторженный доклад Дворжецкого, что кубик плазмы содержит больше активных тел, чем четыре кубика зачарованной воды, вяло скользнул мимо сознания. Все равно узким местом остается путь к пациенту. На пределе возможностей, работая на износ, волхв сумеет наворожить больше, чем уцелевшие медработники из больницы успеют вколоть. Упс… Нужно пятьдесят литров плазмы! Несколько недель напряженного труда. Саму плазму тоже получить не быстро, переработав донорскую кровь в центрифуге. Время, время…

Утонув в расчетах, Николай заставил себя отложить их. Попросил больничарку принести второй завтрак поплотнее, а потом пригласить главврача. Первый завтрак перестал ощущаться в утробе буквально через пятнадцать минут после того, как отложил салфетку. Причем сербская кухня – очень сытная.

Как только работники больницы узнали, кто их настоящий спаситель, он окружили Несвицкого заботой и почетом. Казалось, щелкни пальцами, и местные дамы соревновались бы за право мыть ему ноги и как в Библии – вытирать их своими волосами. Предоставили лучший кабинет, исполняли любой каприз. Чуть придя в себя, женщины вспомнили о внешности, начали краситься. Возникни у волхва похотливое желание, благодарные сербки в очередь бы встали, готовые утолить нужду. Марине этого лучше не видеть. Поэтому ночевал Николай у Ольги – под присмотром ее семьи. Вот и сегодня, поутру осмотрел их, убедился в эффективности лечения и снова заспешил к больнице на «турине» Милоша.

С главврачом обсудил создание летучих бригад: с транспортом, с умеющим делать инъекции человеком и непременно с вооруженным полицейским – зачарованная плазма сейчас воистину бесценна. Главврач обещал привлечь к делу самых авторитетных людей города, жаль, что бан, то есть председатель скупщины, умер уже на второй день трагедии.

Кружилась голова, мысли путались. Так, до следующего сеанса работы с плазмой необходимо поспать, посоветовал себе Несвицкий, но исполнить обещание не успел – вошел Касаткин-Ростовский.

- Держишься? Не перегори, - он тяжело опустился на стул. – Мне хреново. Похоже, заболеваю.

- Это ты у хорватов подхватил?

- У них. А как вышел, меня комар цапнул. И Володьку, тот пластом лежит. Кстати, Васька аж порхает. И больные на него кашляли, и комаров на себе раздавил дюжину – до лампочки. Или твои тельца у него в крови геройствуют, или организм выработал иммунитет. В общем, живчик.

- Расскажи толком, что нам с тех хорватов.

– Нам нужны союзники, а не враги и, тем более, в тылу.

– Перешли на нашу сторону?

- Нет пока. Но уже повернулись к нам лицом, а не гузицей. Как поправятся, будет человек семьдесят-восемьдесят в строю. Прикинь, три бронемашины с крупнокалиберным пулеметом, ручные пулеметы. Это же фактически мотострелковое армейское подразделение! Причем личный состав весьма скверно относится к немцам и при случае готов им выпускать кишки.

- Все так думают?

- Вряд ли. Пяток-другой отсеется. У кого-то семьи дома, и они за них боятся. Завтра выведут первую группу охранять порядок. Осмотрят с местными полицейскими дома, вывезут и похоронят трупы, сгонят бесхозный скот. Брошенные или выморочные жилища опечатают. Короче, наведут ордунг лучше немецкого. Эй! Ты меня слышишь?

- Да… Позови больничарку, пусть принесет мне термометр. И инъекцию с той плазмой, что обработал с утра. Тебе, Боря, тоже срочно надо кольнуться.

В течение дня симптомы сербского гриппа в той или иной степени проявились у всех членов отряда Касаткина-Ростовского. Зато Василий Негожин демонстрировал собой первый случай полного излечения.

Несвицкий, понимая, что группа практически парализована, собрал ее в выделенном для него покое больницы – и тяжело переносящего заразу Черненко, очень медленно идущего на поправку, и остальных, держащихся на ногах. Проследил, чтоб им сделали повторную инъекцию – тут не до экономии. После уколов, глядя на обессиленное военно-медицинское воинство, заполнившее кабинет, произнес таинственные слова:

- Нам осталось уколоться и упасть на дно колодца, там пропасть на дне колодца, как в Бермудах, навсегда[1].

Борис уже не раз замечал у друга необычные выражения, например, выговариваемое с ненавистью «фашисты» применительно к немцам, но привык. Другие не обратили внимания.

Из-за вспышки заболевания в их группе второй день нахождения в Високи Планины получился скомканным, но не бесполезным. Медики по-прежнему обрабатывали больных, выздоравливающим назначали витамины и другое общеукрепляющее. Сербы, переносившие грипп на ногах, уже на второй день после инъекции чувствовали себя лучше, начинали действовать, и в городок постепенно возвращалась нормальная жизнь.

Самым впечатляющим оказался «полицейский парад». Негожин выстроил пятерых пришедших в себя местных полицейских и принялся учить с ними команды на варяжском языке. Откуда прибыли волонтеры, уже ни для кого не являлось секретом, в отличие от того, каким чудом пришельцы сумели приручить диковатую хорватскую роту. Пусть не всю, а только взвод с тремя бронемашинами. Сине-красные взяли Василию под козырек и, чувствуя в нем реального, а не диванного воина, четко исполняли приказы. Старшим у хорватов был капрал Ковачич, только утром похоронивший сына. Злой, осунувшийся, полицейский буквально источал решимость порвать в клочки немцев, допустивших распространение эпидемии. Но сейчас задачи стояли более прозаические – навести порядок, не допустить мародерства, справедливо распределить зачарованную плазму и запасы продуктов.

Впечатленный «парадом», Несвицкого пришел навестить главврач Срджан Радонич, немолодой мужчина, в свое время с отличием окончивший Берлинский университет и променявший перспективу карьеры в сердце Рейха на возвращение домой. После нескольких фраз Николай задал ему вопрос, мучивший членов отряда последние дни:

- Брате, почему вам забросили с самолетов только витамины и жаропонижающие? Неужели немецкие маги не могут наворожить достаточное количество лечебного раствора?

Доктор присел на кушетку Николая. Посмотрел на других варягов, прислушавшихся к разговору. Милица хотела перевести вопрос, но Радонич прекрасно понял без перевода и тоже ответил на варяжском, правда, иногда вставляя местные слова.

- Конечно – могут. Но им не выгодно. Подумайте сами, другове, фармацевтическая промышленность выпускает пилюльки на десятки миллиардов экю в год, и это в одном только Рейхе. Полная медицинская страховка, чтобы тебя пролечили обычными медикаментами, стоит для пациента несколько сотен экю в год, в зависимости, какие случаи покрывает. За счет этого живут такие как я – врачи вчерашнего дня. С радостью найду себе другое дело, чтоб только узнать: соотечественники вполне обеспечены чудодейственной плазмой. Правда, брате волхв! – Радонич даже перекрестился, чтобы все уверовали в его искренность. - У меня подагра прошла. Один наш хронический пациент-алкоголик, он ракии выпил за жизнь больше, чем иной автомобиль бензина, поправил печень, она теперь не больше, чем в его юности. У больничарки-кастелянши, ведающей бельем, начались месячные! Хоть климакс прошел лет пять назад, и вот – за сутки не только выздоровела, но и помолодела. Насколько я знаю, только Варягия и Нововарягия обеспечены целебным раствором. Наверное – и плазмой. Хорошо вам… Здесь запрещено делать много, чтоб цена сохранялась выше небес, а мы, медики, заодно не теряли кусок хлеба.

- Надо Ковачичу и Оршичу передать ваши слова, - со своей койки бросил Касаткин-Ростовский. – Пусть знают, кому служили.

- Всем нужно знать… - Черненко, наконец, смог принять сидячее положение. – Господин Радонич! У вас работала школьная радиостанция. Потом замолкла. Что случилось?

- Не догадываетесь? В школу ворвались хорваты, отмутузили нашего физика, а радиостанцию разбили.

- Не восстановить? – спросил Несвицкий.

- Кто же ее восстановит? Старая военная. Ламповая. Физик умер. Но не от побоев, а от гриппа.

- Борис Иванович! Дозвольте отлучиться в школу – посмотреть, – встрепенулся волхв-связист.

- Володя, нет. Доктор приказал лежать. Вдруг завтра заваруха, а из тебя боец – как из навоза пуля? – осадил Черненко князь.

- Боец… - протянул Радонич. – Давно заметил, что у каждого из вас под курткой топорщится кобура. Даже у вас, господине волхв, – он посмотрел на Николая.

- Намекаете, что я не только спаситель людей, но и убийца? – усмехнулся Несвицкий. – Вы правы. Я был на войне и убивал. Много и за правое дело. Но если где-то в небесной бухгалтерии ангел ведет счет моим грехам и заслугам, то по соотношению убитых и спасенных баланс в мою пользу. С бо-ольшим перевесом.

- Да… За одни только Високи Планины вам многое спишется, – согласился врач. – Отдыхайте, другове.

К школьной радиостанции Владимир пробрался лишь на следующий день, узрев на месте следы разгрома. Кожух и приемника, и передатчика снят. Все лампы разбиты. Возможно – прикладом. Повреждены катушки индуктивности, некоторые конденсаторы… И, конечно, нигде не найти схему этого оборудования. Пейзаж не украшало засохшее бурое пятно на рабочем столе, будто там кого-то приложили головой и какое-то времени держали. Нападавшие вели себя грубо не только по отношению к технике.

Открыв дверцы чулана, Володя присвистнул. С пола и до верха громоздились антикварные агрегаты с шильдиками «Войско Србии». Много любопытного нашлось и в ящиках стола, в том числе лампы стеклянные и лампы чисто военные в металлических колбах. До них хорватские вандалы не добрались. Никогда ранее не имевший дело с электронно-вакуумной техникой, связист успокоил себя старой варяжской мудростью «не короли горшки обжигают» и взялся за отвертку.

Под утро, когда коротковолновые сигналы еще проникают достаточно далеко, он, наконец, присоединил ключ к восстановленному аппарату. Дышавший над его ухом Касаткин-Ростовский с недоверием посмотрел на светящиеся шкалы и массивные верньеры старинных аппаратов, в глубине души сомневаясь, что эти реликты, к тому же разбитые и срочно восстановленные на коленке, что-то смогут.

- Пробуй!

Володя натянул на голову наушники для контроля и положил руку на ключ. Пип-пип-пи-бип понеслось в мировой эфир.

Ответную передачу он получил практически сразу. Видимо, радисты варяжского штаба заранее имели готовый текст послания и дежурили, прослушивая любительскую частоту, на которой вещал покойный учитель физики.

- Расшифруй!

- Сейчас… Минуту… Готово!

Присланное оказалось настолько «горячим», что князь опрометью бросился вниз к машине, завел мотор и газанул, направляясь к Благоевичам, где на мансарде ночевал Несвицкий. Там все еще спали. Князь еле растолкал Николая. Тот потянулся и встал, протирая глаза.

- Который час?

- Половина шестого. Ну, проснись!

- Что горит?

- Приказ из Москвы: срочно проникнуть в лабораторию компании БиоФарм, она примерно в паре километров южнее, в горах. Ближе к границе с другой бановиной. Наши считают: опасность заражения, возможно, исходит оттуда.

- Большая база?

- Не знаю, Коля. У местных интересовался мимоходом, говорят: человек сорок там работало до эпидемии. Более их не видели.

Остатки сна покидали Несвицкого. Голос его стал твердым, взгляд – сосредоточенным.

- Самим не справиться. Поднимай сербов. И хорватов – тоже. Я еду.

- А чаровать плазму? – на всякий случай спросил командир отряда.

- По возвращению. Надеюсь, до полудня обернемся…

Первым, что ожидало бригадного генерала Шварцкопфа на рабочем столе, было донесение об активности в радиоэфире в зоне особого внимания карантина. Та же школьная любительская радиостанция с позывным SRB879WW6 объявилась вновь около пяти утра. Сообщение… странное. Радист передал, что ситуация нормализуется, но много людей умерло. Вероятно, инфекция передается через укусы насекомых, а не воздушно-капельным путем. Далее шел список погибших от сербского гриппа: Бранислав Дуканович, Елена Дуканович, Любинко Друлович, Дарко Миланич…

- Будь они прокляты! Шайзе! – взорвался генерал, с ходу сообразив – это никакой не список умерших, а, скорее всего, код из отдельных букв в составе имен-фамилий, только этот код на раз-два не сломать. Значит, в Високи Планины действует некая группа, поддерживающая связь с внешним миром по радио. Добралась ли она до гребаного БиоФарма?

Адъютант, доставивший документы, замер по стойке смирно, ожидая, пока начальственный гнев не схлынет.

Сорвав телефонную трубку с аппарата словно чеку с гранаты, Шварцкопф отдал несколько приказаний. Получив отчет, набрал номер абонента в бановине Високи Планины.

Телефон затрезвонил в просторном кабинете, чей хозяин смотрел на свое рабочее место с портрета, перетянутого черной лентой. Заместитель, исполняющий обязанности главы лаборатории, вздрогнул от неожиданности и поднял трубку. Выслушав, доложил, что никаких попыток проникновения на объект посторонних не было. Вспыхнул от радости, что вот-вот, прямо сегодня, планируется эвакуация персонала на территорию Рейха.

Затем телефонный аппарат снова умер, исполнив долг.

Шваркопф не оставил свою трубу в покое и сделал последний звонок в цепочке последовательных мер: отдал команде Виттенштейна приказ немедленно вылететь на юг Сербии для зачистки объекта. Быстрее, пока непонятные личности, орудующие в Високи Планины, не опередили. Главное – следов и свидетелей не оставлять. Иначе заслуга перед министром и лично канцлером станет в их глазах не поводом для поощрения, а эпическим провалом…

Асфальтированная дорога, образовавшая настоящий серпантин на подъеме, на последнем полукилометре внезапно выпрямилась, словно сжалившись над путниками, и вывела к воротам базы «БиоФарма» по ровной финишной прямой. Два бронированных автомобиля впереди и три одинаковых тентованных грузовика в колонне с красно-синими отметинами не давали повода к сомнениям: прибыла хорватская военная полиция. Первая машина вперлась пятнистым рылом в ворота и просигналила. Сидевший в кабине рядом с водителем Касаткин-Ростовский приготовился строить дежурного на проходной с еще большей свирепостью, чем хорватского часового, но неожиданно створки ворот расползлись в стороны. Мужик в синей униформе с большими буквами BPH на груди приветственно, даже как-то радостно махал руками, призывая въезжать внутрь, что и было сделано.

- Герр управляющий ждет вас! – сообщил субъект, стоило князю ступить на плиты внутреннего дворика, из чего однозначно следовало: их приняли за кого-то другого.

Несвицкий, ехавший в следующем броневике, тоже оценил ситуацию и велел хорватам рассредоточиться, взяв территорию под охрану. Взвод Ковачича поместил у самых ворот, велев запереть их. Происходило нечто непредусмотренное. Затем бегом кинулся за Борисом.

Два князя вместе вошли в директорский кабинет. Субъект за столом, основательно истощенный болезнью, растянул в улыбке прозрачные губы.

- Я – исполняющий обязанности начальника объекта Максимилиант Вирт. Герр генерал из Берлина обещал сегодня эвакуацию, но я не ожидал вас столь быстро! Персонал, сохранивший возможность двигаться, заканчивает упаковку основных документов и образцов. Я дам полный отчет…

- Несомненно, - перебил Борис. – Нас подняли по тревоге. Каковы меры предосторожности для моих людей?

- Вас не предупредили?! Надо срочно обработать открытые части тела – руки, лицо, шею. Любой мощный репеллент, отпугивающий комаров. Наши, кто успел, не заболели. Остальные…

- Сколько умерло и сколько инфицировано?

Несвицкий не вмешивался. Немецкий он прекрасно знал, но роль старшего в группе принял на себя Борис. И хотя их черные мундиры знаков различия не несли, в армии не принято, чтобы подчиненный вякал что-то при командире. Пусть этот Вирт и дальше принимает их за немцев.

- Умерло двенадцать германских специалистов, включая начальника объекта, четырнадцать больны, трое – не встают.

- Сербы?

Немец удивился вопросу. Кого это может интересовать?

- Около десяти. Уточню.

- Мы привезли зачарованную сыворотку. Приказ: всех живых поставить на ноги и вывезти из Високи Планины. Сербов – тоже, во избежание утечки.

Князья переглянулись. Несвицкий, понявший товарища без слов, метнулся в коридор, доставая рацию. Обрушил на Душана град приказов: взвод капрала Ковачича вывести за пределы базы и скрытно занять огневые рубежи, но без команды не стрелять. Бронемашины выгнать, спрятать за углом, быть готовыми выскочить и открыть огонь. Он надеялся, что капитан доходчиво объяснит небратьям-славянам: к ним едут немцы – спрятать следы преступления.

Прошло часа два. Один из грузовиков заполнился наполовину, в том числе емкостями, содержащими сотни тысяч куколок, заряженных вирусом, съемными компьютерными носителями с подробнейшим описанием процесса и бумажными распечатками.

- Данке, герр офицер! – Вирт, уже почувствовавший существенное облегчение от инъекции, переживал, наверно, лучшие минуты жизни: кошмар заканчивается, его усилия по сохранению объекта будут оценены по достоинству…

Касаткин-Ростовский не принял его виляния хвостом.

- Герр ученый, объясните, как зараженные комары попали в атмосферу?

- Трагическая случайность… - Вирт выразительно посмотрел на портрет начальника с траурной ленточкой, мол, к нему претензии, я только исправил ситуацию. – Возможно, лаборант из местных не досмотрел, им ничего нельзя доверить ответственнее уборки нужников. В одном из отсеков поднялась температура. Поскольку хранилище не герметично, комары дозрели – ровно так же, как в естественной природе, когда приходит весна. В этом году она ранняя, еще лежал снег, когда дневная температура поднималась свыше двадцати. Мы узнали об аварии, только когда у первых сотрудников появились признаки болезни, остальные принялись втирать репелленты…

- Сколько живет самка?

- Максимум – семьдесят дней, осталось чуть больше полутора месяцев. Потомство абсолютно безвредно. Да, несколько наших камрадов погибло. Зато получили опыт – как эффективно действует штамм.

- Вы – молодец, Вирт! – оценил его научный подвиг Борис, отвернувшись, чтобы скрыть истинные чувства.

А дальше произошло неприятное и неожиданное. Вместо колонны автомобилей, рассчитанных, чтобы забрать персонал и их зловещий груз, мимо базы пронеслись два небольших самолета с черными крестами Люфтваффе. Не зная точно модель, Касаткин-Ростовский прикинул: каждый, судя по скромным размерам, возьмет не более двенадцати, максимум –пятнадцати человек на борт. То есть гораздо меньше по вместимости и грузоподъемности, чем надо для эвакуации. Значит, прилетели не для этого.

Оба самолета удалились, развернулись и зашли на посадку. Пилоты явно нацелились использовать вместо полосы асфальтовую дорогу к лабораторной базе.

«Всем! Стрелять аккуратно. Чтоб ни одна пуля не зацепила и не повредила самолеты!» - прошелестел голос Несвицкого в рации. Душан продублировал по-хорватски, получилось немного комично, с его произношением слово «самолет» прозвучало как «сракоплов».

Передав тактическое командование боем Несвицкому, находившемуся ближе к солдатам, Борис занял наблюдательное место у окна, испугав немца: похоже, какие-то наемники или террористы пытаются отбить вас. Достал бинокль и приставил к глазам.

«Не терять времени, – прошипела рация. – Как только выйдут – огонь на поражение. Не дать рассредоточиться… Огонь!»

Возможно, немцы увидели хорватов и бронетранспортеры, но не восприняли их как угрозу. Иначе, наверно, выпрыгивали бы из люка перекатом, прикрывали других огнем… Нет, высыпали кучей, настороженные, с короткими автоматами наперевес. И попали под автоматные и пулеметные очереди.

Наверное, гуманнее было бы пытаться вызвать противника на переговоры, взять в плен, но Несвицкий не мог позволить себе подобных маневров. Ясень пень: к ним прилетел спецназ, с которым шутки плохи. Что немедленно и подтвердилось. Немцы попытались соскочить с линии огня, найти укрытие или запрыгнуть обратно в самолет. Летчики снова запустили моторы, винты превратились в ослепительно сверкающие на солнце диски, машины начали разворачиваться… и остановились. Один из броневиков пронесся мимо самолетов и встал на дороге, перегородив путь к взлету.

Стрельба стихла. Хорваты окружили обе воздушные машины, не опуская стволы.

- Вперед! – закричал Касаткин-Ростовский. Он не сдержался и включился в бой. – У них передатчики!

Это Несвицкий и сам понимал. Но за три минуты, а прошло примерно столько, кто-то из пилотов наверняка сообщил о нападении. Поздно.

Оба князя полетели к немцам, встали за спиной хорватов. Те подняли оружие и прицелились в машины. Их моторы смолкли, люки распахнулись. Бойцы в защитной экипировке и летчики вышли с поднятыми руками, оружие полетело под ноги.

Короткий допрос пленных и оказание помощи живым растянулось примерно на полчаса. Без лишних дырок в организме остались четыре пилота и три солдата. В числе легкораненых обнаружился старший офицер с удостоверением на имя Хельмута Виттенштейна.

Ковачич подошел к Несвицкому и замер рядом, когда тот остановил кровотечение командира спецназовцев, а потом вколол бесценный раствор. Пробурчал, что предпочел бы пристрелить гада.

Николая занимали абсолютно иные проблемы.

- Борис! Справишься с управлением? – спросил у друга.

Касаткин-Ростовский после освобождения Славии увлекся авиацией и получил диплом пилота. Николай об этом знал. Друг даже покатал его на своей «авиенне» – похвалился по укоренившейся привычке.

- А какая тут альтернатива? – сморщился Борис. – Посадить за штурвал кого-то из немцев, приставив ствол к его башке? Ну, он сядет на германской авиабазе в Белграде, и хоть стреляй ты, не стреляй. Сделаем иначе. Опускаю самого опытного в правое кресло, пристегнув его наручниками. Будет очень мотивирован долететь благополучно. Но я нужен тебе здесь.

- У нас есть другой пилот? Может это Милица? Ее точно никто не упрекнет, что рулила как блондинка.

- Не смешно, – Борис насупился.

Нехотя признав, что ситуация не оставила им других возможностей, он стал командовать. Топливо слили и заправили одну машину под завязку. В нее сели раненый Виттенштейн, все еще не въехавший в происходящее Вирт, германский пилот и один из хорватских добровольцев, согласившийся на дармовую экскурсию в Варягию с оружием в руках. Борису совсем не улыбалось одному находиться на борту немецкого самолета с тремя врагами за спиной. Страшные улики преступной деятельности перекочевали из камеона, так здесь называют грузовики, на пассажирские сиденья.

- Полетишь на бреющем, по-партизански? – спросил Несвицкий.

- Вот еще! – ответил князь. – Врублю немецкий маяк и буду орать на весь эфир, что лечу по неотложной нужде. Болгары точно не осмелятся вякнуть, они ссут перед Люфтваффе. Над морем свяжусь с базой в Тавриде, чтоб подняли истребители на прикрытие. Хозяева этих двух птичек могут очухаться и послать своих на перехват.

- Рискованно… Может, через румынов прямо в Славию?

- Румыния еще ближе к немецким авиабазам. Не переживай, я куда в меньшей опасности, чем остающиеся. Немного чувствую себя дезертиром. Будь здесь осторожнее.

- Один мой знакомый, его звали Иво Андрич, как-то сказал про сербов: мы все мертвы и лишь стоим в очереди на собственные похороны. Я, конечно, не столь пессимистичен, но чему быть – тому не миновать. А немцам так просто не дамся. К Марине зайди, попытайся объяснить, почему я остался.

- Это будет сложнее, чем перегнать самолет! – засмеялся Борис.

Они обнялись. Хорват отогнал броневик, и маленький самолет шустро побежал по дороге, взмыв в воздух у самого поворота на серпантин.

«Для Бори через несколько часов все закончится, – подумал Николай, – для меня главное только начинается».

[1] В.Высоцкий.

Глава 6

6.

Самый стойкий, смелый воин не устоит, если по его подразделению метров с пятидесяти садит крупнокалиберный пулемет из бронеавтомобиля, спрятаться негде, а на автомате нет подствольника, чтоб загасить огневую точку. Кто же знал, что операция по зачистке научной лаборатории обернется боем с бронетехникой?

Просматривая донесения, касающиеся ситуации в Високи Планины, бригадный генерал Шварцкопф почувствовал, что сведений вдруг стало много, и они никак не складываются в ясную, непротиворечивую картину. Какого дьявола хорватские полицейские обстреляли штурмовиков Бундесвера и взяли уцелевших в плен? Поскольку самолет, из которого велась радиопередача, находился на земле, его пилоту удалось нащупать связь с единственным ближайшим блокпостом – на дороге, ведущей к деревне Златица. В итоге разведывательный реферат получил обрывок послания, из которого следовало, что хорватский броневик открыл огонь по германскому спецназу, а окружившие самолеты пешие полицейские вынудили остальных сдаться.

Атака со стороны хорватов виделась невероятной, как нападение преданной собаки на любимого хозяина, если только та, конечно, не взбесилась. Объяснение, правда, виделось простое. Даже самый верный пес пустит в ход клыки, если сочтет, что ему грозит смерть. Наверняка Хельмут, завидев хорватов, решил первым делом избавиться от нежелательных свидетелей, но не принял во внимание наличие у тех тяжелого пулемета и броневика. Итог схватки очевиден – разгневанные унтерменши завалили часть десанта, остальных взяли в плен. В задаче появилось сразу несколько новых неизвестных: кто из немецкого отряда выжил и, главное, что рассказал про их задачу. Простофиля, командующий ученым сбродом, не подозревал, что их прилетели уничтожать. Надо надеяться, что в спецназе – стреляные воробьи, они выдержат единую линию поведения – пришли на помощь с целью эвакуации, устроили пальбу по недоразумению… Может, и повезет. Второе неизвестное касалось состояния базы. Бой прямо под окнами наверняка напугал штатских крыс. Часть сотрудников – местные, если они сбежали и вернулись в семьи, то ненужные сведения распространятся, что гораздо хуже.

Третье неизвестное проистекало от донесений, что в Високи Планины появилась бригада медиков-волонтеров под командованием какого-то немца, чью личность установить не удалось. В его группе есть еще какие-то славяне, вероятно – болгары или славы, и один из прибывших обладает магическим даром зачаровывать плазму крови. «Источник из Беле Планине сообщает следующее, - говорилось в рапорте. – Зачарованная плазма практически на 100 % обеспечивает выздоровление».

Черт те что там происходит… Сильный маг с подобными способностями – далеко не уникальное явление. Но и на каждом углу его не встретишь. Идеально было бы связаться с ляйтером бановины, чтобы тот поставил на уши отбившихся от рук хорватов и разобрался на месте. Но попытка включить телефон и дозвониться ему не увенчалась успехом – не отвечали ни домашний, ну служебный номера. Умер или трусливо сдриснул – из берлинского кабинета не узнать.

Понимая, что время уходит, а на юге Сербии происходят непонятные процессы, развитие которых грозит неприятностями высшей категории, генерал разрывался между позывом исполнить инструкцию, доложив о положении дел министру обороны, и желанием разрулить кризис без огласки. Признаться в провале десанта на БиоМед и просить взять район полностью под военный контроль означало получить несмываемое пятно в личном досье.

Победило второе. Крупная войсковая операция силами бригады, возможно – дивизии, выходит далеко за пределы его компетенции и немыслима без предварительной разведки, а разведка – непосредственная обязанность реферата Шварцкопфа. Значит…Попытка хорватского бунта пока остается без реакции и последствий, а на юг протектората выезжает мобильная группа на двух машинах. В ее составе – опытные медики, способные реально оценить таланты неведомого врачевателя. И несколько военных, которым поручается разбирательство инцидента у БиоМед, а также возвращение в германскую конюшню строптивых хорватов с вызволением из плена Хельмута и остатков его команды. Кроме того, маг-врачеватель представляет интерес для Рейха. Пусть заканчивает дело с унтерменшами и перебирается в Берлин, где ему найдется занятие поинтереснее. И более высокооплачиваемое.

Приняв решение, Шварцкопф почувствовал облегчение. Действовать решительно и в то же время аккуратно – залог успеха. С отправкой киллеров без предварительной разведки он поторопился. Приходится исправлять собственную ошибку. Время и средства имеются. С нами бог! А он никогда не отказывает в помощи. Увлеченный проблемой Сербии, начальник реферата по диагонали скользнул взглядом по рапортам о состоянии дел в других регионах. Информация из Румынии, что над Дунаем к морю пронесся легкомоторный самолет, чей рейс не согласован ни с болгарской, ни с румынской диспетчерской службой, не привлекла генеральского внимания. Мало ли воздушных хулиганов среди гребаных славян!

Получив известие об участии князя Несвицкого-младшего в разведывательно-медицинской операции, генерал Светислав Младенович готов был поручиться: сюрпризы будут, и еще какие. Прочитав первое радиосообщение после восстановления школьной радиостанции, неожиданно почувствовал щемящую тоску. Хотелось назад, в горы. Или увидеть Дунай, совсем не голубой – скорее бурый и мутный, но накрепко связанный с воспоминаниями юности, в зрелости – с протестами против германской аннексии Сербии, из-за чего пришлось скрываться, а затем бежать в Варягию…

Отдавая себе отчет, что Николай натурально положил голову в пасть льва и нахально щелкнул тому льву по причинному месту, Младенович вдруг ощутил острый приступ зависти, даже ревности. Сменить бы требующую неусыпной бдительности, но все же довольно непыльную службу при Александре Третьем на свежий горный ветер, почувствовать себя в седле на тропе, где не пройдет ни один внедорожник, а на плече – винтовка, а за спиной – длинный список убитых врагов Сербии, впереди – неизвестность… Именно подобное сейчас происходит у Несвицкого. Придворному генералу не остается ничего, кроме как давать ценные указания вроде рейда к лаборатории БиоМед, как оказалось – с совершенно фантастическими последствиями.

Одномоторный самолет, совершивший посадку на военной авиабазе в Тавриде, привез настоящую информационную бомбу. Пока пленных допрашивают контрразведчики из штаба флота до их отправки в Москву, известно лишь главное: германцы совершили чудовищную ошибку при разработке бактериологического оружия и попробовали ее прикрыть с помощью не менее дикой и преступной акции зачистки.

Министр иностранных дел подпрыгнет в воздух вместе с креслом, попади ему на стол полное досье о ситуации вокруг сербского гриппа… Нет, останется сидеть, потому что тайна не должна выйти за пределы круга посвященных. С одной стороны, немцы виновны в чудовищном злодеянии, унесшем тысячи сербских жизней. Но – неумышленно. Касаткин-Ростовский сознательно и целенаправленно переманил на свою сторону хорватских полицейских, а те под командованием Несвицкого, не терзаясь сомнениями, перебили не менее дюжины германских подданных на земле германского протектората в Сербии. Первыми открыли стрельбу! Никакой, к чертовой матери, необходимой самообороны не усматривалось и близко. Коммандос признали, что был приказ мочить личный состав лаборатории. Относительно хорватов, сербов, динозавров или еще кого-либо, оказавшегося близ объекта, никаких инструкций не получали. Ну, и чем подтвердить их намерение нападать на полицейских и Несвицкого? При разбирательстве международного характера – ничем.

Патовая ситуация, у обеих сторон рыльце в пушку. Следовательно, германские власти, узнав подоплеку происшедшего, поостерегутся бросать публичные обвинения. Конечно, никакого тепла во взаимоотношениях сербский инцидент им не принесет, но и эскалации не будет. Вот только опасность для князя, продолжающего самоотверженный труд в зоне эпидемии, с каждым днем возрастает не на шутку. Видимо, следует отдать приказ о его эвакуации и наладить снабжение плазмой непосредственно больниц в районе очага заболевания, минуя кайзеровские структуры.

Разложив ситуацию по полочкам, Светислав Младенович открыл дверь в рабочий кабинет царя. Вот такие «серые кардиналы» во многом руководят государством, предлагая правителям свое видение проблемы и в том же флаконе – рецепт решения, лишь бы предлагаемое не противоречило убеждениям монарха, премьера или президента. В абсолютном большинстве случаев инициатива приближенного или доверенного лица получает поддержку. А как иначе?

Короткий бой в горах с ошеломляюще легкой победой сначала вызвал у хорватов прилив радостных эмоций, но потом – откатную реакцию. Только у Ковачича и еще пары человек, потерявших друзей и близких, злость на немцев буквально выплескивалась из ушей. Другие осознали, что, укусив руку кормящую, встали на путь бунта против власти, коей поклонялись с юных лет. Николай всеми фибрами души чувствовал, что тонкая уздечка, наброшенная Борисом на отряд сомнительных и весьма временных союзников, вот-вот лопнет.

- Капрал! – обратился он к Ковачичу. – Забирайте всех – и пленных коммандос, и обормотов из лаборатории, спустивших на вас комарье, и держите у себя на базе. У вас есть люди, опытные в дознании?

Хорват хорошо понял приказ.

- Конечно, есть обученные. Мы же – полиция.

- Отлично! Я хочу, чтобы ваши со всем пристрастием допросили и помощников Вирта, и прилетевших. А потом соберите отряд, и пусть негодяи повторят свои показания перед личным составом. Как сидели в лаборатории, засунув язык в задницу, вместо того, чтоб забить тревогу: используйте репелленты и тикайте за пределы дальности полета комарих. Даже немецкие власти не знали, как распространяется зараза. В итоге погибло столько ваших и сербов…

- Понимаю… Немцы – звери, враги.

- Нет, они просто эгоисты, чтущие исключительно собственные интересы. И вы, и сербы для них просто фауна. Хорватов держат за хорошо прирученный домашний скот, сербов за полудикий. И тех, и тех при необходимости пустят на скотобойню без жалости.

Через полчаса, когда ошеломленных научников затолкали в камеон, Ковачич засомневался вслух: стоит ли везти в расположение роты сербских лаборантов. Когда из-за признаний допрашиваемых страсти разгорятся, именно сербы – первые кандидаты на линчевание.

Хорват позаботился о выживании сербов?! Не иначе, кто-то в лесу сдох. А Несвицкий продолжал ковать железо:

- Брате Лука, ты, пожалуй, разумнее вашего лейтенанта, хоть всего капрал. Поэтому не откажи в последней просьбе: часть ваших пусть пока останется. Тем более, что на всех места в камеонах не хватит. Скажи им прибраться. Спрятать трупы. Откатите и замаскируйте самолет, чтоб не бросался в глаза с воздуха.

- А ты, брате Микола?

Несвицкий едва давил в себе улыбку, когда его величали по имени-фамилии, вписанным в липовый аусвайс. Фамилия вообще потрясающая: Пивень. Видать, Душан пошутил, подсказал писарю в посольстве. Зато – конспиративно, ни один варяг добровольно с такой фамилией ходить не будет.

- А я поеду с ранеными и препровожу их в больничку. Кровь им остановил, но достать пули – выше моих умений. Не волнуйся, заштопанными их отдадут вам.

- Пусть лучше гансы сами волнуются, - проворчал в ответ капрал.

Конечно, в оставленном здании БиоМеда могло найтись еще много интересного – или компрометирующего фирму и ее сотрудников, или просто полезного, но время поджимало, и колонна машин двинула в обратном направлении. В больнице медсестра приемного покоя, вроде бы уже закаленная событиями последней недели, схватилась за сердце, когда увидела, в какой компании в этот день к ним ввалился волхв-спаситель: хорватские полицаи, далеко не самый долгожданный гость где бы то ни было в Сербии, тащили под руки троих военных в униформе и без знаков различия, перемотанных бинтами с проступившей кровью. Этим «счастливчикам» прилетели автоматные пули, крупный калибр практически не оставляет шансов.

- Нужна операционная с хирургом, – потребовал Несвицкий.

- Да, брате Микола! – больничарка умчалась организовывать процесс. Здесь не принято «пять минут, только кофе попью», к счастью для раненых немцев.

Пока их латали, Несвицкий отработал смену за сосудами с плазмой, чувствуя себя достаточно вымотанным – работал на пределе сил который день подряд. Да и операция с БиоМедом уничтожила сколько-то нервных клеток, ведь столкновение с головорезами спецназа могло иметь куда худшие последствия. А вот то, что отправлял в лучший мир либо просто в никуда (зависит от веры) подданных кайзера, пусть не сам, а руками хорватов, ни в коей мере не отяготило совесть. Он воспринимал их как оккупантов на захваченной сербской земле, никакой разницы со Славией.

- Ты превзошел самого себя, доктор Пивень! Концентрация волшебная! Эту плазму я разбавлю физраствором в десять раз!

Процедурная сестра, ассистировавшая при ежедневном чуде, смотрела на Несвицкого если как не божество, то на ангела господня, спустившегося с небес. По мере того, как персонал узнавал, что успех спасения зависит не от видного «немца», командовавшего волонтерами, а усатого молодого мужчины с красноватым пятном на лице, отношение к нему менялось. Поскольку ангел не требовал за бесценную жидкость ни одного экю, а на черном рынке доза котировалась во много тысяч, слух о его святости разлетелся далеко за пределы больнички.

- Вот что, Стефа… Мне нужна помощь.

- Для тебя – все что угодно, брате.

- Мне вечером надо бы собрать как можно больше людей. Кое-что рассказать. Весь больничный персонал, скупщину, полицию, судейских, почтмейстера, школьных учителей…

- Боятся, драги мой доктор. Заражение. Хоть и так кашляют все.

- Не все, Стефа. А бояться заражения не надо. Эту гадость переносят исключительно комары. Некоторых комары не любят – не вкусные.

- Я – вкусная, - вздохнула больничарка. Она была темно-жгучей пышкой лет тридцати пяти, аппетитной даже на вид, без надкуса. – Если бы не ты, надо мной уже бы росла травка.

- Так мне доверяют? – хитро усмехнулся Несвицкий, развалясь в кресле, в котором обычно отдыхал после ворожбы. После Царицыно вот такая обстановка – среди кафеля, салатовых стен, крашеных выше фартука из плитки, и запаха дезинфекции – располагала к спокойствию, и он чувствовал себя как дома, только остро не хватало присутствия Марины. Если не прямо рядом, то хотя бы на другом этаже – в ее отделении.

- Как самим себе! Как богу!

- Так скажи всем от моего имени: не нужно опасаться. В семь вечера жду горожан на главной площади.

Естественно, силами одной дамы-медика сбор жителей не ограничился. Использовав экспроприированную у Ольги телефонную книгу, Несвицкий раздал похожие поручения десяткам человек. Из скупщины выволокли трибуну, водрузив на помост, подключили микрофон.

Когда пришло время начать, Николай почувствовал себя отвратно. Он не любил публичности, и выступать, словно Ленин на броневике или Брежнев на трибуне очередного судьбоносного съезда КПСС, не умел. Но иного выхода не виделось.

Рядом тусовался Душан. С каждым днем Несвицкому все легче удавалось изъясняться с местными, но он не хотел портить очень важный момент из-за языкового недопонимания. Договорился с капитаном, что по знаку в виде шлепка по руке тот переведет на сербский самые сложные места.

И хотя предвидел аншлаг, поразился, когда на площадь, по уверению начальника местной полиции, пришло людей куда больше, чем обычно собиралось на праздник Видовдан. Некоторые, еще не получившие инъекций, едва стояли на ногах и тряслись от кашля. Избежавшие инфицирования «невкусные» обмотали лица до глаз, опасаясь, что кто-то на них ненароком чихнет. Отдельной группкой, не смешиваясь с сербами, сгрудились десятка три военных полицейских во главе с неизменным Ковачичем, неформальным лидером антигерманского протеста у хорватов.

Отряд из Варягии, потерявший командира и моментально признавший верховенство Несвицкого, сконцентрировался около него. Цербер, непривычный к столь многочисленному скоплению, тихонько взрыкивал, потом лег на пузо, расслабившись, словно признал: столько народу не разгоню и не перекусаю, потому умываю лапы.

- Другови! Другарице! – начал князь. – Прошу внимания, то, что я вам скажу, крайне важно. Эпидемия передается только через укусы насекомых. Комарци – единственные его разносчики. Почему так необычно? Вирус выведен искусственно в лаборатории германской компании БиоМед, вы ее прекрасно знаете – она выше в горах к югу от Високи Планины. Сегодня отважные хрватские полицейские арестовали всех виновников катастрофы, србские лаборанты и другой обслуживающий персонал из местных переданы в полицейский околоток. Подданные кайзера заперты в казарме хрватской роты, сами решайте, что с ними делать. Мы – медицинские работники, а не прокуроры и судьи. Но это еще не все. Около лаборатории высадился спецназ Бундесвера с целью уничтожить следы их преступления: документацию уничтожить, научный персонал убить, биологические образцы вывезти. Наши братья-славяне, эти смелые парни, решительно вступили в бой и уничтожили оккупантов, часть взяли в плен, не потеряв ни одного своего человека. Браво!

Люди Ковачича, не ожидавшие такого внимания к своим персонам, тем более – подобной рекламы с трибуны, явно смешались, не зная, что предпринять. Тем более доктор Микола только что публично похвалил их за уничтожение солдат Бундесвера, тем самым еще глубже и безвозвратно затолкал в ряды бунтовщиков. По сути, отрезал путь назад.

- Если бы не подвиг отряда капрала Ковачича, мы бы до сих пор не знали, как передается инфекция. Негодяи собирались замести следы подчистую. Должен успокоить: вирус не передается у комаров по наследству. Следующее поколение насекомых ничем не будет отличаться от миллиардов их собратьев в живой природе. Но срок жизни самки – до семидесяти дней, кусает она многократно. Хорошая новость: далеко они не разлетятся, это же не самолеты. Всю Сербию не заразят. Вторая хорошая новость: выздоровевшие после принятия зачарованного раствора вскоре вырабатывают иммунитет к этому штамму. И вообще, пока микротела активны, вам не страшны иные инфекции, более того, наблюдается излечение других заболеваний, не связанных с србским гриппом. Третья хорошая новость: кто избежал инфицирования, должен интенсивно мазаться лосьонами-репеллентами от кровососущих. Не укусят – не заразят.

- Не хватает раствора! – кто-то крикнул из толпы и скорчился в кашле.

- Работаю на пределе сил, друже, – развел руками Несвицкий. – Врачи вкалывают раствор в первую очередь тем, кому завтра уже может понадобиться священник, а не лекарство. Потерпи! На Високи Планины и две соседние бановины сил хватит. Пока не помогу – не уеду.

Он замолчал, над площадью на секунду-две повисла тишина, кто-то крикнул «хвала докторе!» и человеческая масса буквально вскипела. Сербы всегда тяготели к общине, к взаимопомощи, взаимоподдержке. При немецкой власти начали культивироваться индивидуализм и корыстолюбие, мол, каждый сам – кузнец своего счастья. И вот неизвестный доселе человек, то ли болгарин, то ли слав, совершенно бескорыстно спасает людей от верной смерти! Он и правда святой…

Потом говорил начальник местной полиции, дородный седой мужчина за пятьдесят. Он совершенно трезво рассудил, что ситуация необычная, и она наверняка придется не по нраву высоким властям. Дело не только в неповиновении хорватов и открытом сопротивлении. Для берлинских марионеток в Белграде хуже другое – на отдельно взятом пятачке юга люди сами справились с проблемой, на государственном уровне не имевшей решения.

- Зашто нам е потребна та власть? – риторически спросил он. – Пусть у себя в Белграде сосут немецкий курац, а нас оставят в покое!

Наверно, до эпидемии он арестовал бы на улице хулигана, посмевшего так хамски выражаться при полиции, а сейчас сам выкрикнул бранное слово в микрофон, и публика радостно подхватила… Несвицкий поморщился. Главполицай явно стремится набрать политический вес и метит на место бана в ближайшую выборную кампанию.

Но устами… нет, не младенца, а полицейского карьериста глаголет истина: скоро на Високи Планины начнется нехилый прессинг. Удастся ли успеть вылечить пострадавших и аккуратно смыться – вопрос. В первую очередь, стоит позаботиться об эвакуации профессора Дворжецкого с ассистентом. Прихватили бы и Милицу, но та и слышать не захочет – находится в Сербии, делает важное для сербов дело, убить проще, чем выгнать. А вот боевые волхвы пусть пока будут. Неизвестно, какие формы этот прессинг примет.

Несвицкий завязал узелок на память: найти среди местных пилота легкомоторного самолета, может – отставника какого-нибудь, способного перегнать его в Тавриду, повторив маршрут Касаткина-Ростовского. Вроде такие малыши заправляются обычным автомобильным бензином? Или нет? Кроме того, рано или поздно ослабнет контроль на границе карантинной зоны. У обоих ученых-медиков правдоподобные германские аусвайсы, годные для пересечения болгарской границы, и вполне настоящие варяжские паспорта, позволяющие купить билеты на теплоход до Тавриды, чай не маленькие – доберутся. Шестерым оставшимся придется держать оборону еще минимум недели три. Парни и Милица, похоже, морально готовы.

Утомленный событиями дня, Николай сел за руль внедорожника и отправился к Благоевичам. Там, на окраине Високи Планины, на чердаке большого деревенского (хоть и в городе) дома теперь размещался поредевший отряд, врачи остались в больнице. Черненко и кто-то из боевых волхвов посменно ночевали в школе у радиостанции, вооруженные до зубов. Им же достался и ручной пулемет из арсенала коммандос, а также генератор на случай перебоев с электричеством. Враг наверняка задумается лишить группу связи и возможности оповещать всю планету о творимых здесь безобразиях. Местная полиция неподалеку, в случае заварухи подоспеют хорваты. Хочется надеяться.

- Николай Михайлович, Ольга не слишком возмущена оравой нахлебников? – аккуратно спросил Сушинский, чья комплекция совсем не предполагала деликатности. Он умостился на переднем сиденье справа, запихнув овчарку под ноги, башка Цербера лежала у него на бедре.

За него ответил Душан.

- Смеешься? Да любая семья в заеднице готова приплатить, чтоб заполучить на постой нашего волхва с товарищами. Мы теперь у сербов чуть ли не национальные герои. Едва ли не наравне с воинами Косово. Но те погибли, мы имеем шанс победить.

Он был прав – их ждали. Ольга просто вспыхнула от радости и принялась разогревать заготовленную еду. Порций хватило бы человек на десять, тем более Несвицкий и правда ел за двоих – восстанавливал силы для ворожбы.

Она старалась. На столе красовались закуски – колбаски, солонина, заливное с поросячьим ухом. Затем суп, вареный на свином копыте с добавлением кваса в бульон, именуемый чорба, с плавающими кусочками мяса и овощей. На второе подала фаршированный говяжий рубец с дымящимся картофелем. Конечно, неизменная ракия, настоянная на меду, с заедками (закусками) - сыр, тыква с перцем. Когда, казалось, более не проглотить даже кусочек размером со спичечную головку, на столе появился кофе. Не в крошечных чашечках, как в кафанах (сербских кафе-закусочных), а в обстоятельных по-крестьянски глиняных кружках, грамм по триста каждая, и домашнее печиво. Не отведать – обидеть хозяйку!

Покурили прямо за столом, здесь не принято выходить на веранду. Даже юный Михо, вполне оправившийся, сидел и вдыхал дым, пока не вошел в возраст, когда и ему будет положено коптить «палочками здоровья».

- Как там Марина? – спросила Ольга, отведя Несвицкого в сторонку. Ранее им как-то не удавалось побеседовать наедине.

- Когда уезжал – вполне ничего, – ответил Николай. – О вас беспокоилась. Ведь это она вынудила меня поднять всех на ноги, включая приемную государя и штаб флота. Но я поклялся: только помогу сформировать отряд в Тавриде и вернусь через сутки. Кто же мог знать, что так все обернется? Долг позвал в дальнюю дорогу, - последние слова Николай пропел, а не произнес, цитируя, наверно, какую-то песню, поэтому они прозвучали скорее шутливо, чем возвышенно. – Теперь ждет меня, наверно, с кочергой наперевес. Так и предупреждала: погибнешь – не смей показываться на глаза, не прощу.

Разговор получил неожиданное продолжение. Когда все легли, в доме выключился свет, в отдельную комнату, выделенную в мансарде Несвицкому, скользнула Ольга – в одной только длинной полотняной рубахе. Присела на постель и положила ладонь поверх мужской руки.

- Коля… - прошептала она. – Я обязана тебе всем. Вообще всем! Своей жизнью, жизнями мужа и сына. Трудно поверить, но чувствую себя даже лучше, чем до болезни, хоть душу рвет из-за смерти Драгана. Ужасно… Это совершенно невыносимая потеря, когда мать теряет сына. И одновременно я счастлива, находясь рядом с тобой.

Больше она ничего не говорила, и рука замерла, не продолжая наступление. В полутьме мансарды Ольга с распущенными волосами была чертовски хороша и неотразимо соблазнительна, и Николай почувствовал, как помимо воли кровь хлынула в голову и не только, а мужское начало приподняло одеяло. Бог знает, устоял бы или нет… Но уж слишком двоюродная сестра напоминала Марину. Это помогло дернуть стоп-кран на самом краю.

- Спасибо за добрые слова. Поверь, я во многом старался для жены, хотел спасти ее родню. Это – единственное оправдание для моего решения ехать в Сербию. Надеюсь, она меня простит.

Внезапно на мансарде их стало трое, и незримо присутствующая Марина Авенировна погрозила кузине пальчиком: не шали!

Та поцеловала Несвицкого в лоб и удалилась. Вроде ситуация разрешилась без конфликта, пусть любой женщине не слишком приятно, что ее прямой намек пропустили мимо ушей и даже мимо чего-то пониже. А мужчина долго не мог уснуть. Расшалившиеся гормоны рвались изнутри, призывая хулиганить.

Не удивительно, что на следующий день волхв побил собственный рекорд по концентрации лечебных корпускул. Энергия требовала выхода. Не рубить же дрова всю ночь напролет, как Адриано Челентано в фильме «Укрощение строптивого», воздержавшийся от секса с прекрасной Орнеллой Мути!

Глава 7

7.

По пути от дома Благоевичей к центральной площади находилась кафана Цили Груберман, той самой, кому передавал привет водитель Иосиф. Здесь волонтеры неизменно получали чашку кофе бесплатно. Заходили они сюда часто, и Василий Негожин нахватался еврейских словечек. Кстати, в семье Груберманов не заболел никто, ни взрослые, ни маленькие мамми. От них до того разило чесночным духом, что комарихи падали замертво еще на подлете. А еще кафана славилась кошерными закусками. Все же сербская кухня, чересчур обильная и жирная, даже некоторым сербам казалась излишне сытной. Не всякая печень выдержит свиную котлету в кило весом, наполненную внутри каймаком – очень густыми солеными сливками. Поэтому днем Несвицкий и другие члены его маленькой команды охотно заглядывали к Груберманам.

Но в этот раз, проехав кафану и притормозив у больницы, варяги вышли из машины и при виде картины, открывшейся их взорам, остолбенели. Вася даже стащил с головы черную шапочку.

- Ой вей! Шоб я так жил.

Несвицкий коротко выругался. Это что – первоапрельский розыгрыш? Но в Сербии, как вообще в данном мире, День юмора не знает никто, хоть праздников много – и религиозных, и народных, и государственно-помпезных.

- Николай… Нет, прости, ты теперь уже не Николай Михайлович, а Святой Микола-угодник! – не унимался Василий.

За ночь прямо у больничной стены выросла часовенка. Собственно, одно название – две стенки, крыша с православным крестом наверху. Зато у входа красовался фотопортрет Несвицкого перед микрофоном у здания скупщины. И он был вставлен в золотой иконный оклад. Над макушкой кто-то пририсовал нимб.

- При жизни признан святым? – Олег придержал пса, пожелавшего обнюхать посетителей часовни. – Что-то не припомню прецедентов.

Самого «святого» сей знак признательности от сербов, мягко говоря, не слишком обрадовал. Не заметил, как какой-то гад сфотографировал его во время спича на митинге пару дней назад. Здесь даже представить невозможно, чтобы у каждого в кармане лежал смартфон с фотокамерой, до сих пор пользовались пленочными, о цифре только слышали. Провинция-с…

Тем не менее, кто-то щелкнул. Судя по всему, напечатал не один экземпляр и успел размножить. Значит, запущен невидимый таймер, отсчитывающий часы, пока кто-то в германской администрации Сербии не опознает в нем зловредного волхва из Нововарягии, радостно воскликнув: вот ты где, голубь сизокрылый, прямо в наши руки прилетел!

- Парни, это серьезно, – вздохнул Несвицкий. – Во-первых, появился шанс, что немцы меня опознают, отловят, сдерут шкуру, и я вправду стану святым великомучеником. Похоже, сербы собрались послать подальше сербское начальство, подмахивающее оккупантам. Но церковь обижать нехорошо. Она объединяет их, отличает от католиков-хорватов и мусульман-бошняков с косоварами. Только церковные иерархи вправе причислять усопшего к лику святых. Фактически кто-то не слишком умный проигнорировал патриарха с епископами, образовав новый культ – святого меня.

Что примечательно, никто из молящихся даже не глянул на «Святого Миколу», беспрепятственно вошедшего в больницу с главного входа. В легкой куртке, джинсах, темных очках и с шайкачей на голове, приобретенных здесь вместо черной летной униформы, волхв мало походил на себя с иконы. Наверно, в представлении последователей новоявленный ангел должен путешествовать исключительно на облачке. Учитывая способность Несвицкого к полету, было не так уж сложно утолить их чаяния.

После ворожбы над плазмой и сытного второго завтрака «святой» отправился в заведение, по причине занятости не посещенное им в первые дни нахождения в Високи Планины. Не без удовольствия ступил с жаркой площади под прохладные своды храма, вдохнул знакомый запах ладана и ароматных свечек, сжигаемых перед образами.

Утренняя служба закончилась. Дьячок по просьбе Несвицкого вызвал отца Бориша, по слухам, сосланного в Високи Планины из-за размолвки с главными иерархами.

Священник был не особо упитан, лицо осунулось после сербского гриппа, но упругий животик торчал, натягивая сутану. Если убрать бороду и усы, а оставить только длинные волосы, издалека напоминал бы неопрятную и залетевшую по неосторожности даму лет пятидесяти.

- Здраво, оче! – Николай начал первым. – Гляжу, оправились после болезни. Работы много…

- Истинно, - ответил тот. – Благодарны мы тебе, волхв, за спасение тел наших. А за спасение душ усопших молимся, отпеваем ушедших к небесному престолу.

Действительно, служители городского храма и священники в малых деревенских церквах, едва встав на ноги, принялись отпевать усопших. В том числе совершая обряды над свежими могилами тех, кого отправился на погост не по православному обычаю. Церковников общая беда не минула: кто-то умер, а остальные переболели.

В отличие от последователей нового культа, отец Бориш признал благодетеля сразу, держался благодарно, но с достоинством.

- Слышал, вы и хорватам не отказываете, – продолжил Николай.

- Нет римских храмов в Високи Планины. Те же христиане, а что творили до эпидемии, то Бог им судья. Как их без окормления оставить?

Запахло если не ересью, то определенным нонконформизмом. Несвицкий слышал: Сербская православная церковь с католиками на ножах, относится к ним хуже, чем к мусульманам, иудеям и протестантам. Тем легче было перейти к скользкому вопросу.

- Что что думаешь, оче, о престранном сооружении у больницы с моим фото в золотом окладе? В Библии сказано «не сотвори кумира»…

- Ибо греховно. Ну что сказать… Заблудшие овцы – тоже из нашего стада. Престало вернуть их обратно.

- Как вернуть?

- Поможешь, волхв? Идем!

Около пародии на часовню Несвицкий стянул с головы шапку и темные очки для лучшей узнаваемости, молча позировал, пока священник мягко упрекал заблудших, что неусопший человек никак не может быть предметом поклонения, живые продолжают грешить, и только в лучшем мире предстоит подвести жизненный итог.

- К тому же я ничего не делаю сверхъестественного, - добавил Николай. – В Рейхе десятки, если не более сотни человек, обладают способностью чаровать воду и плазму. Так что не благодарить меня надо, а проклинать тех, кому вы служите, кому платите налоги, а вам вместо реальной помощи скинули витаминки с самолета, бросив умирать. Я всего лишь исполняю за кайзера его долг, коль он сам не сподобился.

Он поднял с булыжной мостовой и вернул на ноги старушку, бросившуюся перед «святым» на колени. Та или не услышала отповеди в силу глухоты, или пропустила мимо ушей.

- Этими глупостями вы меня смущаете, отвлекаете от работы. Немедленно уберите непотребство! А оплаты прошу лишь одной. Когда выпадет случай, так же помогите людям, как я помог вам. Прошу: чтоб через полчаса стена больницы приобрела прежний вид.

Закончив свой вариант Нагорной проповеди, а Високи Планины – это и есть высокие горы по-сербски, хоть вокруг одни холмы, Несвицкий оторвал «икону» от входа в будку и вытащил из нее фотографию, а оклад вернул поклонникам. В храм вернулся вместе с настоятелем.

- Оче! Кто мог меня заснять на митинге? – поинтересовался у Бориша. – Мало кто здесь носит фотоаппараты.

- Так то Ваня Гудурич, - предположил священник, – репортер единственной местной газеты. Лежал как неживой, пока твою плазму не ввели. Только встал – и сразу за дело. Но я где-то видел твое фото раньше. Вспомнил. В германской газете. Что-то связанное с войной в Славии, провокация с атомной бомбой… Нет?

- Да. Я и правда похож на того варяга. Если немцы меня примут за него, то поставят к стенке, не вдаваясь в детали.

Если священник и почувствовал ложь, неуместную под храмовыми сводами, то промолчал.

- Значит, друже Микола, надо репортера к порядку призвать. Почта не работает. Далеко он снимки услать не мог.

Поблагодарив отца Бориша, Несвицкий решил поскорее решить эту проблему, но не удержался от вопроса, возможно – неуместного:

- Оче, почему тебя сослали в горы?

- Отказался благословить доблестную дивизию Бундесвера, переброшенную в Белград наводить немецкий ордунг.

- Уж-жасный грех! Оче, если бы все сербы были едины и точно так же относились к оккупантам, страна отстояла бы независимость. Рад, что помог тебе выжить…

- Приходи чаще, чадо. Црква – лучшее место для разговора с Господом. И в себе разобраться.

Выйдя из храма, Несвицкий прихватил Олега и Василия, ожидавших снаружи в тенечке, и направил свои стопы в полицейский околоток. Начальника не застал, зато увидел представление, повторяющееся изо дня в день после стычки у БиоМеда. Трое лаборантов, отказавшихся идти домой, сидели в камере и жались к задней стенке. Полицейских осаждали родственники умерших – требовали возможности с арестантами «разговарати». Поскольку разговор намечался членовредительный, к бедолагам никого не допускали. А когда сквозь прутья решетки в заключенных полетели гнилые овощи, отнюдь не насыщающие озоном атмосферу полицейского участка, пара служителей порядка выпихнула разгневанных сограждан наружу. Естественно, для Несвицкого с охранением сделали исключение.

- Слободан! – спросил он капрала. – Знаешь такого – Ваня Гудурич?

- Наравно! Все его знают, он всех знает. Они с Ивонкой, это его жена, делают единственную газету в бановине и четыре часа в день балбочут на УКВ-радиостанции.

- И где же его радио-пресс-центр?

- Да совсем рядом.

- Будь любезен, Слободан, проводи нас к этому местному дарованию. Тем более, разговор предвижу трудный, представитель закона не помешает.

Капрал оставил рядового патрульного за старшего, в том числе ответственным за трех невольников, побега которых никто не опасался – их можно было выдворить из камер только силой. Сам возглавил маленькую процессию, гордо накручивая усы. Помочь волхву-спасителю считалось в городке самым почетным делом.

«Пресс-центр» представлял собой беседку, увитую виноградными лозами, на которых еще не проклюнулись листики. Наверно, в летнюю жару здесь приятно скрываться от прямых солнечных лучей.

Сквозь паутину веток виднелся компьютерный монитор с выпуклым стеклянным экраном. За клавиатурой колдовал всклокоченный малый, не обернувшийся, даже когда его собака устроила перепалку с Цербером. Стучал, словно тренировался перед чемпионатом мира по скоростному набору текста.

Слободан тронул журналиста за плечо.

- Оторвись. К тебе пришли.

Лохматый вскочил, узнав Несвицкого, тотчас бросился навстречу. Серб был высокий, нескладный, к тому же прихрамывал. Мятая рубашка и полотняные штаны в пятнах довершали облик человека, безразличного к собственной внешности.

- Господин Пивень! Честь для меня. Хотел просить интервью. Да вы присаживайтесь, - крикнул в сторону дома: - Ивонка! Неси ракию с заедочками. Ивонка? Где же ты?

- Давайте пока без ракии поговорим, - мягко осадил его Несвицкий. Он сел на скамью напротив хозяина беседки, трое сопровождавших и собака по-прежнему стояли как караул. – Расскажите, чем занимаетесь.

–О-о!!! Наша трагедия – это одновременно и золотое дно для журналиста. Как только наладится связь с внешним миром, я отправлю многостраничный репортаж с фотографиями. В Берлин к знакомым, в Великобританию и Америку, потому подготовил версии и на немецком, и на английском. Это будет настоящий взрыв! Миллиарды людей узнают, как власти нас заперли в мешке на верную смерть, и только бескорыстные волонтеры спасли три бановины от вымирания!

- Это ты меня сфотографировал? – волхв положил на стол снимок из «иконы».

- Конечно! У меня десятки ваших снимков. Есть даже цифровая камера. Не думайте, я – профессионал, не просто какая-то деревенская самодеятельность. А откуда у вас это фото?

- Его оформили в рамку словно икону и молились ей. Еще день-два, начала бы мироточить.

Гудурич задумался не более чем на секунду.

- Да! Приходили ваши поклонники. Я подарил им одну фотографию.

- А еще кому?

- Никому… В чем дело?

- Если вы хотите сотрудничать со мной, тем более – писать интервью, не могли бы дать почитать текст вашего репортажа?

- Пока лишь черновик…

- Черновик устроит. Нет, не обязательно распечатывать! Посмотрю с монитора.

Несвицкий провел у компьютера пять минут, убедившись: парень не бесталанный. Сделал десятки душераздирающих снимков с умершими сербами, безутешных родителей, плачущих над телами детей, младенцев с неподвижными открытыми глазами, по лица которых ползают мухи, протестующих женщин возле околотка, требующих расправы над лаборантами БиоМеда, угрюмых пленных немецких коммандос, идущих под конвоем хорватов от больницы к кузову камеона. Отдельно – все члены варяжского отряда, включая улетевшего Касаткина-Ростовского крупным планом. Как вишенка на тортике – тот самый митинг около скупщины, Николай с разных ракурсов – мелким и крупным планом. Десяток страниц текста, расписывающих происшедшее с леденящими душу подробностями, и обещание – продолжение следует.

Да, слов нет – годится для выдвижения на любую крупную премию по журналистике. И одновременно трехсотпроцентная гарания, что из Берлина сюда сорвется целая лавина карателей – закатать Високи Планины в асфальт вместе с жителями и особенно со зловредным господином Пивенем (фу, какая гадкая фамилия), в коем слишком многие узнают… присутствующим необязательно знать – кого именно.

Когда Несвицкий высказал свои соображения вслух, Гудурич взвился как сигнальная ракета.

- Вы намерены запретить мне публикацию?! Не имеете права! У нас свобода прессы!!!

- А также право на жизнь, - Николаю стало немного смешно, несмотря на дикость и абсурдность ситуации. Они всерьез рассуждают о гражданских правах на земле, где действует оккупационный режим плюс особое карантинное положение? Сдержавшись, продолжил: - Допустим, тебе плевать, что немцы меня увезут в клетке, прикуют цепью к батарее в каком-нибудь отделении БиоМеда и заставят до смерти зачаровывать плазму для них. Но без этой плазмы останутся сербы. В трех бановинах не менее пятнадцати-двадцати тысяч человек в стабильно-тяжелом состоянии, удерживаемые от смерти обычными тонизирующими препаратами. Ждут зачарованный раствор. Ты намерен их убить ради своих амбиций? Так прогуляйся к околотку, посмотри, как ваши земляки тянут руки к горлу несчастных лаборантов, причем, скорее всего, ни один из них не виновен в оплошности. Ты же сознательно и целенаправленно умертвишь тысячи сербов – только в угоду честолюбивым амбициям. Боюсь, после этого тебе не найдется места не только в Сербии, но и вообще на Земле.

- Но как же…

- Давай по-хорошему. Этот материал, бесспорно, нужен, но на несколько дней позже. И с моего ведома – когда и что давать в эфир. Ты же не убийца?

- Нет, конечно, - Ваня судорожно глотнул, гоняя кадык вверх-вниз по длинной шее. – Только свобода слова…

- Свобода слова – высшая добродетель цивилизации. Надеюсь, мы друг друга поняли. Завтра часов в одиннадцать приходи в больницу – писать интервью. Можешь ракию с заедочками захватить, для смазки разговора. Пока!

Несвицкий хлопнул журналиста по плечу и двинулся к выходу. У калитки дал знак своей команде повременить. Прислушались.

- Гав! – сказал Цербер.

Действительно, из беседки донесся тихий звук – попискивание и словно перекатывание пригоршни камушков в стакане.

- Подключается к Сети, - прорычал Слободан.

- Но телефонной связи с внешним миром нет же? – удивился Олег.

- Местная работает. Значит, сливает данные кому-то, кто может передать дальше. Брате, не возражаешь, если я от имени начальника полиции конфискую компьютер? – хищно осклабился капрал.

- Действуй, Слободан!

Когда полицейский отключил от розетки модем, вытащил провода из системного блока и объявил, что оборудование конфисковано, Гудурич заломил руки под немыслимым для человеческой анатомии углом, а его вопль стоило записать на магнитофон, чтоб по ночам отпугивать кладбищенскую нечисть. Несвицкий пожалел, что поганца вылечили в числе первых, а не записали в самый дальний конец очереди.

На улице Василий указал на тонкий телефонный кабель, тянувшийся от беседки к столбу на улице.

- Принести лестницу? – предложил капрал.

- И так справлюсь.

Снайпер просто взлетел, обрезал десантным ножом провод у столба, смотал два десятка метров и снова обрезал.

Полицейский едва не выронил компьютер от неожиданности. Он никогда не видел воочию боевого волхва со способностью к полету.

Конечно, найти новый кусок кабеля и присоединить – возможно. Но Ваня относится к умельцам чесать языком, а не работать руками. К тому же, пометил себе мысленно Несвицкий, надо не забыть сказать местным связистам – не торопиться с ремонтом телефонной линии нахала.

Они не видели, как журналист, убедившись, что четверо обидчиков свободной прессы удалились, принес из дома ноутбук и, злорадно ухмыляясь, включил разъем провода во встроенный модем. Выругался, обнаружив, что линия приказала долго жить. Тогда, вставляя дискету за дискетой в щель дисковода, сбросил данные. С дискетами в кармане выкатил из сарая мопед и двинул прочь, надеясь на помощь знакомых, у кого сохранился коннект с внешним миром. У хорошего репортера всегда много нужных связей!

Милица бросила курить в институте. Здесь снова взялась за сигареты. Дневная смена с бесконечными инъекциями буквально сводила с ума. И так еще предстоит несколько недель! Без выходных…

Врач, позволяя себе редкие перерывы, когда пальцы уже немели и лишались способности ровно давить на поршень, выходила во внутренний дворик больницы, бессильно опускала пятую точку на скамейку и зажигала сигарету, подставляя лицо жаркому солнцу. Тело под халатом белое, а лоб и щеки – словно вернулась с курорта.

Казалось бы, делают правильное, богоугодное дело, спасают людей… Но Несвицкий ежеутренне предупреждал: с каждым днем риски растут. Проклятый сербами карантин на самом деле служил защитой. Но как только его снимут, сюда рванет толпа желающих «разобраться». Хлипкая легальность с фальшивыми оккупационными аусвайсами не прикроет никак. И за поддержкой к армии Варягии не обратишься, они здесь – добровольцы-волонтеры, государство за них ответственности не возьмет, так как засылка вооруженной группы в германский тыл, пусть даже на территорию протектората, а не Рейха, представляет собой бесспорный повод к войне.

В общем, коль запахнет жареным, придется бежать в горы, скрываясь подобно партизанам. Или диким зверям. Конечно, местные всеми фибрами души на стороне команды Несвицкого. Будут помогать. Но… что смогут неорганизованные селяне, основная масса – не служившая в армии и не имеющая военной подготовки, если сюда нагрянут батальоны Бундесвера с тяжелым вооружением и с поддержкой с воздуха? Конечно, об этом обязаны думать люди с боевым опытом – Николай, Душан, да и другие парни. Но они, к сожалению, не всесильны. Неужели придется завидовать Дворжецкому и Осмоловскому, вчера покинувшим городок и уехавшим в Варягию?

Она отбросила сигарету.

Учеба в мединституте, потом практика, ученая деятельность, а кафедра находилась в одной из больниц Москвы, заставляла сталкиваться с больными, но с самыми разными. Здесь же привозили из деревень исключительно истощенных, умирающих. Некоторые – живые (еще живые) скелеты. Дворжецкий перед отъездом утвердил методику малых доз – с явно недостаточным для искоренения болезни количеством активных тел, но чтоб люди дожили до своей очереди. Как-то дотянули. И с каждым днем приходилось нащупывать вену у пациентов, неделю находившихся между этим и загробным миром, высохших, с выпавшими волосами, шатающимися зубами, завалившимися глазами… Страшный грипп некоторых поразил едва-едва, нашлись отдельные индивидуумы, пошедшие на поправку и без чудесного раствора Несвицкого, «святого Миколы», придумали же! Но их – мизер. А уж как выросло местное кладбище…

- Устала? Скоро нагрузка снизится. Тут есть десяток девушек из соседних деревень, наш главврач заключил с ними сделку: получают плазму немедленно, но отрабатывают две недели в процедурной. Отдохни. На тебе же лица нет.

Доктор Деян Симанич, всего на год старше Милицы, правая рука главного, был брошен на самое бесславное направление: восстановить медицинскую помощь помимо лечения сербского гриппа. Что бы ни произошло, женщины носили плод и рожали, у кого-то болели зубы, пациентам с ослабшим зрением требовались очки, страдающие остеохондрозом нуждались в массаже, этот список был весьма длинным – куда больше, чем перечень отделений. Врачей не хватало: двое умерли, остальные в той или иной степени отправились на войну с эпидемией, в том числе – в выездных бригадах, навещать заболевших, кто сам не в состоянии добраться до больницы. Когда все закончится, и заедница будет чествовать докторов, победивших заразу, Симанича если и вспомнят, то лишь в последнюю очередь.

Он присел и закурил. Писали, Сербия – самая дымящая страна в Европе.

- Когда-то мне делали комплименты и хвалили мое лицо, – вздохнула Милица. – А ты говоришь: лица нет.

- Не обижайся, - врач положил ей руку на плечо. - У тебя и вправду очень красивое лицо. Но усталое.

- Да, – согласилась Милица. – Выспаться бы и подкраситься. Буду еще вполне ничего. Как роза, бывшая в употреблении.

Симанич на миг опешил. Такого о себе женщины при нем не говорили.

- Это как?!

- Побывала замужем. Как говорят в Москве, отдала ему лучшие годы. Оказался подлецом.

- Ну так выбери серба, – предложил доктор. – На команду доктора Миколы, или какое его настоящее имя, смотрят как на посланцев небес. К тебе любой свободный посватается! Лучшие годы – это самые счастливые годы, независимо от возраста. Верю – у тебя они впереди.

Она покачала головой.

- Остаться? А дальше? Наши уедут. Сюда нагрянут немцы, начнут ворошить, кто и какие порядки наводил во время карантина. Мне первой скажут: хальт, ком цу мир! Ах, агент Варягии? Добро пожаловать в концентрасьонлагерь. Название длинное, но жизнь там короткая.

- Не все так печально… По чашечке кофе? Идем, угощу. Моя больничарка его прекрасно варит.

Милица кивнула. Но едва они вошли в холл больницы с заднего входа, как у фасада притормозили два немецких минивэна, выпустивших группу человек шесть.

- Шеф-врач у себя? – спросил первый из приезжих, едва переступив порог и не здороваясь. Сербка-медсестра молча указала в сторону лестницы, ведущей наверх. Туда и устремились два германца.

- Вот и началось, - сквозь зубы прошипела Милица, поневоле ставшая свидетельницей этой сцены. - Гораздо раньше, чем ждали.

- Эти поцелуют нас в чмар, - уверил Симанич. – Но за ними придут другие. Возможно, вам и правда стоит уехать из Високи Плавины подальше в горы и оттуда передавать нам зачарованную плазму.

Мимо них широким шагом проследовал Несвицкий, сопровождаемый двумя телохранителями – Василием и Олегом. Судя по суровым лицам трех волхвов, те уже знали о немецком десанте и готовились объяснить пришельцам, как ловчее расцеловать ниже пояса бригаду волонтеров и местных врачей. Варяжский князь куда лучше подходил для этой неприятной миссии, чем мягкий доктор Симанич.