Командир. В небе 1941-го

Глава 1

Свет на командном пункте нашей авиагруппы был приглушён. Мониторы компьютеров были выключены, а двое офицеров-направленцев уснули прямо на рабочем месте. Динамик прослушки канала управления «молчал».

Старший нашей группы — полковник Иван Борисович Савельев, наливал по кружкам кипяток, опуская в них пакетики чая.

— Указ президента подписан. Подполковник Андрей Николаевич Михайлов удостоен звания Героя. Так что, готовь дырочку на кителе, Николаич. Место осталось там ещё? — сказал Борисович и пододвинул ко мне ближе кружку.

— Спасибо за чай. Для звезды Героя России всегда найдётся место, — ответил я.

Савельев опустился на своё место и отпил из кружки. На его столе лежали различные схемы, таблицы и графики. А по левую руку стояли те самые ненавистные телефоны, которые всегда звонят без устали. Правда на удивление уже час была абсолютная тишина.

— Знаешь, а я рад за тебя, Андрей. Заслужил. Заместитель командира гвардейского штурмового полка, два Ордена Мужества, отличник боевой и политической! Да с твоими заслугами, должен был давно Звезду получить. Тебе ещё надо было давать, когда счёт боевых вылетов за три сотни перевалил. А тут вон какое дело сделал — посадил Су-25 без шасси на бетон! Кстати, мне тут шепнули, что чуть было не сорвалась награда. Почему?

— Без шасси пришлось садиться, поскольку других вариантов не было. Самолёт не хотелось бросать. Так и сказал комиссии, — ответил я.

— Ну и наверняка ещё что-нибудь добавил? — улыбнулся полковник.

— Ну как же, Иван Борисович. История известная, — улыбнулся я, вспоминая ту самую перепалку с представителем главкомата.

— А, ну да. Комиссия же постановила, что надо было прыгать. Мол, сознательно шёл на риск, и героизма тут никакого. То что ты самолёт сохранил и он уже скоро летать будет, не учли?

— Вроде того. Ещё сказали, что летел на боевую задачу уже с отказом, что превысил ограничения, где это не нужно. Ну и вообще, у меня тетрадь общей подготовки была не пронумерована и не прошнурована, — сказал я.

Борисович засмеялся и чуть было не разлил на себя чай.

— Во-во. Бывает и такое в нашем деле. Ладно, тебе ещё час до окончания дежурства, верно?

— Да, в 9:00 следующие заступают. А я пойду на боковую…

Только я это сказал, как у Савельева зазвонил жёлтый телефон. Тот самый, по которому обычно звонят, чтобы поставить задачу. Мне даже показалось, что двуглавый орёл на корпусе телефонного аппарата может взлететь. Я ещё раз отпил и поставил кружку.

Полковник в это время надел очки, взял ручку и снял трубку.

— Савельев. Да. Цели? Время? Понял, готовим, — произнёс Иван Борисович и повесил трубку.

Он быстро посмотрел на карту и повернулся ко мне.

— Николаич, кружку оставь, сам уберу. Кто с тобой сегодня в паре дежурит?

— Мороз. Всё ждёт своего первого боевого вылета, — ответил я.

— Ну значит, дождался Мороз своего часа. Твоей паре команда «Воздух».

Я молча кивнул и встал со своего места.

Тут же проснулись остальные ребята на командном пункте. Начались звонки, доклады и запросы. Штурман, получив координаты, уже готовил нам маршрут и рассчитывал профиль полёта.

Савельев уже подошёл к карте, позвал штурмана и начал указывать мне цели на карте.

— Вот район работы. Позывной авианаводчика «Баск». Отрабатываете по целям и домой.

— Так точно! Пошёл готовиться. Цели какие? — спросил я.

— Опорный пункт и батарея М777. За пацаном следи, хорошо?

— Прослежу, командир.

Я пожал Савельеву руку и пошёл на выход из помещения командного пункта.

Цели были получены, и мы с моим ведомым отправились в комнату для хранения высотного снаряжения.

В этом помещении всегда был резковатый запах прорезиненных элементов высотных костюмов. Он смешивался с ароматом сухой хлопчатобумажной ткани, давно не бывавшей на свежем воздухе. А ещё никуда из комнаты не девался запах дерева, из которого были сделаны скрипучие полы.

Мой напарник — Гена Мороз, перемещался за моей спиной, меряя шагами комнату. От каждого его шага деревянный пол скрипел всё громче и громче.

И уж этот звук явно нарушал ту тишину, в которой я обычно готовился к вылету.

— Не мандражируй, — спокойно сказал я своему ведомому, надевая снаряжение.

— Всё нормально, Андрей Николаевич, — ответил мне старший лейтенант Гена Мороз, «закладывая» очередной «вираж» в комнате.

Я застегнул молнию на комбинезоне и надел жилет носимого аварийного запаса следом, но в нём ещё не хватало радиостанции. Она стояла на зарядке у выхода из комнаты.

— А я говорю, не мандражируй.

Гена выдохнул, остановился и присел на лавку.

Сегодня у Мороза первый боевой вылет. Ждал он этого момента долго и всегда готовился заранее. То в обмундировании ляжет спать, то всю военную «сбрую» под голову положит и не спит пол ночи.

Так что сегодня для него «премьера». Полёт, к которому его готовила страна почти 8 лет. Именно столько прошло с того момента, как Гена пересёк КПП Краснодарского училища лётчиков.

— Задачу точно подтвердили, Андрей Николаевич? — спросил Мороз, повернувшись ко мне.

— Точно. Сегодня слетаешь, — спокойно ответил я, нагибаясь к ботинкам.

Новые военные «Фарадеи» были, по-моему скромному мнению, удобнее и чуть легче стандартных лётных ботинок. Взяв с верхней полки свой шлем с кислородной маской, я повернулся к выходу, чтобы взять радиостанцию.

Подойдя к столику, я вытащил из розетки штекер зарядки и положил в один из карманов чёрную радиостанцию «Ясу». Мой знакомый передовой авианаводчик посоветовал именно эту модель для работы. Дальность связи у неё весьма неплохая. Как минимум лучше, чем у стандартной «аварийки» Р-855.

— Андрей Николаевич, ну я…

— Знаю, что готов. Давай, присядем на дорожку, — перебил я Мороза и присел на лавку.

Мы сели рядом друг с другом и помолчали. Секунда, две, три… За окном в это время в воздух поднялась очередная ударная группа бомбёров. А стрелочные часы на стене продолжали отчёт времени. До расчётного времени вылета оставалось каких-то 20 минут.

— Поскакали, — произнёс я, хлопнув себя по коленям.

Мы быстро вышли в коридор и заспешили на выход из здания. Как обычно личный состав на «высотке» жил своей жизнь.

Большинство занимало сейчас горизонтальное положение, готовясь к очередным вылетам и восполняя энергию.

Повсюду ощущается букет «ароматов» нашего пункта временной дислокации. Его составные части — запахи зубной пасты, стирального порошка и, естественно, «свежайший» аромат только что заваренных «дошиков» и кофе.

У окна кто-то из ребят пытался созвониться по мобильному телефону с родными, ругаясь по чём зря на влияние средств радиоэлектронной борьбы.

— Зараза! Хоть бы иногда отключали. У меня кресты вместо антенок, — жаловался парень проходящему товарищу.

Тот, в свою очередь, шёл в одних шортах из душа, хлюпая мокрыми тапками.

Спускаясь вниз, Гена вновь нарушил молчание.

— Андрей Николаевич, всегда хотел спросить, откуда такой у вас ритуал — «присесть на дорожку»? Для авиации не характерно.

— Дядя научил, а его отец. Оба лётчиками были. Своих родителей я и не помню. Маленьким был, когда их не стало, — ответил я, выходя на улицу.

Тут же на выходе Гена чуть не упал, поскользнувшись на замёрзшей луже. В последний момент я успел его подхватить за рукав. Ночной мороз сковал лужи, которые к этой минуте ещё даже и не начинали оттаивать.

— Спасибо, — поблагодарил меня Мороз.

— Не за что. Теперь о деле. Боевой вылет у тебя первый. Слушай меня внимательно и не самовольничай. Сначала выходим в район работы, связываемся с ПАНом и отрабатываем по противнику. Уяснил?

— Так точно, — ответил Гена, когда мы подходили к нашим бортам.

Было утро, и аэродром ещё только просыпался. Спецтехника ездила между самолётами медленно, в окнах командно-диспетчерского пункта свет был слабо приглушён, а на самом балконе одиноко стоял кто-то из группы руководства полётами.

В это время очередной борт уходил на задачу. Совершив короткий разбег по полосе, поднял нос Су-35С. Звук включения форсажа от его двигателей АЛ-41Ф1С буквально разрывал воздух.

К нашему вылету было уже всё готово. Фонари самолётов открыты, а техники в предвкушении доклада о готовности к вылету.

— Андрей Николаевич, а вы не жалеете, что в своё время вам пришлось уйти из истребителей?

Я посмотрел на уходящий в голубое небо «Фланкер-Е», как его величают в армиях НАТО. В своё время мой полк на севере просто разогнали, и продолжить служить предложили только в Черниговке.

С тех пор прошло почти 20 лет. Пора бы на пенсию, но во время войны уходить неправильно.

— Не-а. Но лучше бы пошёл в Ульяновск, — подмигнул я.

Гена понял и тоже заулыбался.

Техник поприветствовал меня и доложил о готовности. Я пожал ему руку и приступил к осмотру.

Приложив ладонь к бронекабине, мы пошли с ним вокруг самолёта.

Во время предполётного осмотра я всегда старался не убирать руку с фюзеляжа. Есть в этом тоже некий ритуал приветствия своей боевой машины.

Медленно шагая вдоль профиля моего Су-25, я скользил взглядом по техническим лючкам, заклёпкам и антеннам.

Ладонь непрерывно скользила по дюралевой обшивке дальше, к хвостовому оперению. Я внимательно осмотрел сопла двигателей Р-195. Никаких подтёков гидрожидкости или масла.

Похлопав самолёт по фюзеляжу ещё раз, я завершил круг и повернулся к технику.

— Давай ЖПС, — показал я на книгу формата А4 в руках техника.

Расписавшись, я тут же вернул журнал подготовки самолёта технику.

— Хорошей работы, товарищ подполковник, — сказал он, приложив руку к виску.

— Спасибо, — ответил я, традиционно стукнувшись кулаком с техником.

Я поставил ногу на откидную встроенную подножку и залез в кабину. Быстро пристегнулся, проверил тумблеры и вышел в эфир.

— Кедр, доброе утро. Паре 511-го запуск, — запросил я руководителя полётами, называя позывной аэродрома.

— Доброе утро, запуск.

Тут самолёт начал постепенно оживать. Засветился многофункциональный индикатор, а двигатели постепенно начали выходить на обороты малого газа.

— Обороты… 33%, — проговорил я, проконтролировав работу двигателей.

Через несколько минут я был готов к выруливанию.

— 520-й?

— Готов, — ответил Гена, и мы, запросив руление и получив разрешение, покатились друг за другом к полосе.

Уже заняв исполнительный старт и выстроившись на полосе в правом пеленге, я ещё раз бросил взгляд на стоянку самолётов. Яркое солнце уже полностью вышло из-за горизонта, заставив меня сощуриться.

Я быстро опустил светофильтр, притянул маску и положил руку на рычаг управления двигателями.

— Кедр, 511-й, взлёт парой, — запросил я.

— Паре взлёт разрешил.

— Понял. Выводим, — спокойно сказал я, добавляя обороты двигателей.

Самолёт загудел сильнее, стрелки-указателя оборотов начали подходить к значению 70%. Су-25 уже еле удерживается на месте тормозами.

— 75%… — произнёс я, отпуская тормоза.

Мы медленно покатились вперёд. Обороты продолжали прибавлять.

— Максимал… Паашли! — скомандовал я, продолжая удерживать самолёт прямо.

Скорость начала расти всё быстрее. В кресло немного вжимает, но дыхание у меня ровное. На указателе уже 160… 180 километров в час. Подходим к скорости отрыва.

— Отрыв, — произнёс я, взяв ручку управления на себя.

Самолёт задрал нос. Штанги приёмников воздушного давления «выравниваются» по линии горизонта. Значит взлётный угол соответствующий.

— Шасси… и рааз!

— Убрано. Справа на… месте, — ответил Гена слегка запыхавшимся голосом.

— Понял. 511-й, пара в сборе, высота по заданию. До обратного.

— Вас понял, 511-й, — принял мой доклад руководитель полётами.

На радиовысотомере уже стоял задатчик опасной высоты. Пока мы летели на 300 метрах, я смог оценить зимний пейзаж. Внизу расстилались бесконечные, изрезанные оврагами, снежные поля. Леса сверху казались почти сплошным чёрным ковром. Замёрзшие извилистые нитки рек и редкие посёлки терялись в серой утренней дымке.

— Три километра до рубежа, — услышал я голос Мороза в наушниках.

Я бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Хорошо, что он контролирует обстановку. А плохо, что держится чуть дальше, чем нужно.

— Обороты прибавь, — спокойно сказал я.

Дальше идти на такой высоте было нельзя.

— Рубеж начала снижения. Прижимаемся, — коротко бросил я в эфир.

— Понял, — чётко отозвался Мороз.

Мы плавно снизились к самой земле. Задатчик опасной высоты стоял на 15 метров, а мы держались чуть выше. Чёрно-белая земля в лобовом стекле начала стремительно нестись под нами.

50 метров над макушками хвойных деревьев — не самая простая задача. А временами летели ещё ниже. На предельно малой высоте пилотирование перестаёт быть просто полётом и превращается в тяжёлую физическую работу. Снежные поля, овраги и тёмные пятна лесов замелькали под крылом сплошным смазанным фоном.

— Баск, 511-му, — запросил я авианаводчика.

— 511-й, на связи.

— К вам для работы. Подходим с Кедра. От вас 60 на 30, — ответил я авианаводчику, передавая свои азимут и дальность относительного него.

— Вас понял. Небо чистое. Подход разрешил. Курс захода 210. Ориентир — северная окраина хутора.

В этот момент я включил ГЛАВНЫЙ. Тот самый тумблер, который отвечает за приведение в готовность цепей питания средств поражения.

На многофункциональном дисплее загорелась панель вооружения, отобразив подвески, на которых были у меня блоки неуправляемых ракет.

— 520-й, работаем «гвоздями». Скорость 550.

— Понял. Включил, — ответил мне Гена.

До цели совсем немного. На индикаторе лобового стекла уже высветилась шкала дальности.

— Баск, парой на боевом, — доложил я.

— Справа на месте, — следом сказал мой ведомый.

Прицельную марку начинаю наводить на цель. Уже вижу сам объект, который необходимо уничтожить. Судя по всему, это батарея гаубиц М777.

— Цель… вижу, — доложил я.

Тут же начал отстрел ловушек. Гена в это время тоже приступил к применению АСОшек.

— Разрешил работу, 511-й. После работы выход влево.

— Понял.

Боевой курс занял. Прицельная марка на цели. Индикатор дальности продолжал отчитывать оставшееся расстояние.

Палец уже лежал на кнопке пуска. Осталось совсем немного. Надо дождаться команды на индикаторе «Пуск разрешён»… Есть ПР!

— Пуск! Выход влево.

Самолёт слегка вздрогнул. С обоих сторон от него отделились несколько реактивных снарядов и ушли к цели, оставив за собой густой спутный след.

Ручку управления я отклонил влево и начал уходить в сторону. Крен приближался к максимальному. Тело слегка прижало к левой стороне, а левая консоль крыла вот-вот должна коснуться верхушек лесопосадки подо мной.

— 511-й, прямое! Вам можно не повторять, — доложил передовой авианаводчик.

— 520-й, пуск! Выхожу… — начал говорить Гена, но тут же оборвался.

— 20-й, АСОшки! Пуск справа по тебе! Маневрируй! — громко закричал авианаводчик.

Я быстро вывел самолёт из разворота и успел заметить Геннадия.

На окраине лесополосы возник сизый дым, и потянулся спутный след от ракеты.

— По тебе пошла! — громко сказал я в эфир и тут же развернулся к месту пуска носом.

Едва успев наложить прицельную марку на позицию расчёта ПЗРК, я выпустил ещё один залп неуправляемых ракет по цели. Пара секунд и цель была поражена. Произошли два взрыва в районе пуска и вверх поднялся столп чёрного дыма.

— Манёвр! Манёвр! — продолжал командовать авианаводчик.

Я резко ушёл вправо. Даже слегка к креслу придавило от перегрузки. Тут же выполнил отстрел ловушек, ища глазами Мороза.

— 520-й, 520-й! — тараторил Гена.

Я снова ушёл вниз и прибавил оборотов, чтобы разогнать самолёт. Тут же вновь сманеврировал. И вновь отстрел ловушек.

Справа блеснула вспышка. Я выровнял самолёт и посмотрел в сторону ведомого. От его Су-25 потянулся чёрный дым.

Самолёт Гены болтнуло, но он смог его удержать и не «свалиться». Я успел заметить, что дым у него с правой стороны.

— Борт 34712, пожар правого двигателя! — «заговорил» женским голосом в эфире речевой информатор.

— Группе задание закончить. Цель поражена, — дал команду авианаводчик.

У меня никаких повреждений нет. Все параметры в норме. А вот Гене сейчас тяжело.

— Правый выключил? — уточнил я.

— Подтвердил. Потушил, сигнализация о пожаре снялась.

— Давай на обратный. Выхожу справа от тебя.

Начинаю прибавлять обороты и пристраиваться со стороны повреждённого двигателя. Подойдя ближе, я увидел, насколько он повреждён. Фактически, правого двигателя и нет. Видно, как текут различные жидкости по борту, а сам самолёт с трудом удерживается на нужной высоте.

— 520-й, спокойно. Всё нормально. Вот так и летим домой.

— Вас понял, 511-й, — ответил мне Мороз.

В его голосе чувствовалось волнение. Получить ракету в первом боевом вылете не очень приятно.

И в этот момент сирена заверещала и у меня. Я бросил взгляд вправо, откуда и шло облучение. Глаз успел выхватить, как в нашу сторону устремились две серые точки, отбрасывая дымный след.

— Пуск! С земли две пошли. Две пошли! — услышал я голос авианаводчика.

— Влево уйди! — громко сказал я, разворачиваясь правым бортом, чтобы прикрыть Гену.

Одна ракета прошла мимо, взорвавшись над нами.

— Ушёл влево! — крикнул Мороз.

— 511-й по тебе идёт! По тебе идёт! Маневрируй! — продолжал подсказывать авианаводчик.

В наушниках всё смешалось. Сирена от станции предупреждения об облучении, сигнал опасной высоты и громкие команды в эфире слились воедино. Дыхание остановилось, маска прилипла к лицу, а стрелки приборов замерли на одном месте.

Перед глазами только линия горизонта, частицы пыли в лучах восходящего солнца и кроны деревьев всё ближе.

И тут удар…

Самолёт содрогнулся. Волна вибрации прошла по всему фюзеляжу и в ушах зазвенело. Но управление я не потерял.

— Пожар правого двигателя! Пожар правого двигателя! — заговорила в наушниках РИта, когда я начал выключать двигатель.

Загорелись красные табло, но это был ещё не конец.

Началось вращение во все стороны, самолёт практически не слушался. Органами управления из последних сил я попытался сбалансировать машину.

— Ещё… немного, — промелькнула мысль.

Вроде нащупал управление. Пожар правого снялся. Дышать тяжело. Белоснежные леса сливаются в одну линию с голубым небом.

— Горишь, 511-й! — услышал я голос авианаводчика.

Следом ещё удар. Меня словно огромной кувалдой повторно ударили в правый борт. Благо двигатель всё ещё в работе.

— Отказ левого двигателя! — заговорила «печально известная девушка».

Прыгать надо сейчас или уже времени не будет. В голове уже проработан сценарий. Надо дёрнуть ручки, что есть сил.

Но внизу не свои. Я уже за линией фронта.

— 511-й, уходи вправо. Уйди вправо и прыгай, — слышал я в наушниках команду от авианаводчика.

Но управление обмякло. Вправо самолёт упорно не хочет идти. И земля всё ближе.

Вижу только слева от себя колонну техники. Танки «Леопард» и боевые машины «Брэдли».

Перед глазами только броня этих машин и белый снег. А на борту у одного из танков тот самый крест, который и нужно сжечь.

Прыгать сейчас, значит попасть в плен. Уйти вправо возможности нет, чтобы прыгнуть на своей территорией. Я прямо над противником.

Моя правая рука ещё сжимает ручку управления. Чувствую, что влево мой Су-25 ещё может развернуться. Но надо решать сейчас. Остались какие-то мгновения.

Одним движением я смог наклонить самолёт влево. Так будет точнее попасть в колонну. Если уж погибать, то не просто так.

Перед глазами башня танка «Леопард». Он всё ближе. Я только и успеваю сделать глубокий вдох перед ударом. А потом темнота и резкий свет бьёт в глаза.

В ушах слышится глухой хлопок, и на моё тело в один момент обрушилась неимоверная боль. Ощущение, что я вылетел из кабины. Чувствую, как что-то врезалось мне в подбородок.

Кажется, что хрустнул позвоночник, и… я потерял сознание.

Какие-то мгновения мне кажется, что вокруг ничего. Ощущение, что я лежу на мягкой траве. Рукой ощущаю, насколько она приятная на ощупь, а в глаза бьёт солнечный свет. А самое интересное, что пахнет не морозной свежестью.

Это был какой-то терпкий запах хвои и влажной травы.

Тут я и открыл глаза. В голове стоял самый настоящий гул. Кряхтя, я начал медленно вставать. Инстинктивно принялся ощупывать себя, проверяя, целы ли кости и на месте ли снаряжение.

— Солидно так… приложило. А чего потеплело так? — прогнулся я в спине, но ощущение было странное.

Зрение восстановилось.

Я стоял на коленях не на заснеженной поляне, а в летнем лесу. Над головой яркое солнце. Вокруг поляны росли высоченные деревья, листья которых были зелёными.

— Глобально потеплело.

Если предположить, что мне не удалось выжить, то потусторонний мир выглядит не таким уж и плохим.

Слева от меня на дереве показался какой-то серый комок. Я повернул голову и увидел белку. Зверёк сидел на ветке и внимательно смотрел на меня.

— Вряд ли ты что-то знаешь, — сказал я, смотря на белку.

Мелкий зверёк поднял свой нос к верху и тут же убежал по стволу. Белке было отчего прятаться. Над головой что-то загудело.

Подняв глаза к небу, я не поверил своим глазам. Такое в моё время и в тех местах, где я летал, представить было сложно.

Прямо над головой кружили три самолёта. Один был бипланом, а два других поршневыми самолётами монопланами. И эти двое преследовали первого, поочерёдно ведя огонь из пулемётов.

— Что за…?! — произнёс я и опустил глаза.

Вместо демисезонной куртки, моего комбинезона из номэкса и НАЗ-ИР, на мне был тёмный лётный комбинезон старого советского образца. В таких летали в Великую Отечественную. Да и на ногах у меня были сапоги, а не мои привычные ботинки.

Прикоснувшись к голове, я не почувствовал защитного шлема. Вместо него была сплошная мягкая кожа уже давно забытого всеми шлемофона. Лямки парашюта тоже не соответствовали тем, которые были в моей подвесной системе.

На поясе была кобура не с пистолетом АПС, а самым настоящим ТТ.

Глава 2

Голова ещё продолжала страшно гудеть, а ноги слегка побаливали. На плечах чувствовалась тяжесть от широких лямок подвесной системы. Правда, не совсем той, к которой я привык.

Вместо привычных замков на мне оказались тяжёлые и массивные карабины. Я с усилием отстегнул грудную перемычку, затем освободил ноги от плотных брезентовых лямок и скинул с себя всю эту громоздкую конструкцию. Белый купол парашюта за моей спиной наполовину осел на ближайших кустах. Он слегка развевался на летнем ветру, издавая тихое шуршание.

Я замер и прислушался. Вокруг никого. Лишь стволы мощных деревьев, высокая трава, да удаляющийся гул авиационных двигателей высоко в небе.

В этот момент голова заболела сильнее. Да так, что я сильно сощурился. Перед глазами, будто бы одним кадром, пролетели картинки из прошлого.

Почему-то я вспомнил какую-то сельскую школу, в которую ходил пешком километров 10. Тут же перед глазами первый вылет на самолёте. Но не Л-39, а какой-то биплан, похожий на У-2.

— Ерунда какая-то, — прошептал я, треся головой в стороны, чтобы прогнать от себя такие непонятные воспоминания.

В этот момент привычным движением я похлопал себя по груди. Под старым лётным комбинезоном был ещё один слой одежды.

Я расстегнул молнию комбеза до середины груди. Под плотной тканью оказалась хлопчатобумажная гимнастёрка, слегка выцветшая и с тёмными, влажными следами от пота.

Воротник оказался широкий, и на его углах были нашиты голубые петлицы с золотым галуном. На каждой был один эмалевый квадратик, а рядом блестела маленькая латунная эмблема «крылатого» пропеллера.

Это были знаки различия командного состава, а именно один «кубарь» означал звание младшего лейтенанта.

— Ну вот и понизили тебя, Михайлов, — проговорил я.

Похлопав себя по груди, в нагрудном кармане гимнастёрки я нащупал что-то твёрдое. Расстегнул пуговицу и вытащил небольшую книжечку с тёмно-серой картонной обложкой.

На лицевой стороне было отпечатано: «Удостоверение личности командного состава РККА».

Я раскрыл документ.

На левой странице была вклеена небольшая чёрно-белая фотография, нижний правый угол которой перекрывала круглая фиолетовая печать и роспись командира 8-й авиационной дивизии. Я всмотрелся в снимок и невольно сжал челюсти.

Имя в удостоверении было моё — Андрей Николаевич Михайлов. Да и с шершавой бумаги на меня смотрел я сам. Те же широкие скулы, тот же подбородок, тот же внимательный взгляд. Только лет на двадцать моложе. Ни морщин у глаз, ни жёстких складок у губ. На фотографии я выглядел совсем ещё пацаном.

Перевёл взгляд на правую страницу, заполненную каллиграфическим почерком. Явно писали чернилами или перьевой ручкой. И уж точно никакой не шариковой. Чернила немного расплылись по бумаге, но надпись читалась предельно ясно: «состоит на действительной службе в 139-м истребительном авиационном полку».

А вот дальше… Мой взгляд намертво зацепился за строчку с датой выдачи документа. Данное удостоверение получено в 1939 году.

Я перечитал эту строчку несколько раз, словно пытаясь найти в ней ошибку. Ещё раз посмотрел на брошенный парашют, потом перевёл взгляд на свои сапоги и потёртую кобуру ТТ на поясе. В голове начал складываться пазл, в который было трудно поверить.

— Солидно я так… приплыл.

Первые признаки того, что умереть мне высшие силы, если такие вообще есть, не позволили. Вот и отправили меня дослуживать в Советский Союз.

Тут же где-то за спиной послышались звуки разрывов. Далеко от меня, но слышно отчётливо. Потом ещё одна серия выстрелов. Так обычно «бахают» стволы калибра не менее 122-мм.

Я начал прикидывать время, в которое попал. Плюс форма на мне и документы в кармане. А ещё со всех сторон то выстрелы из гаубиц, то ощущается запах гари.

В воздухе кружился биплан, который был скорее всего И-153 «Чайка», раз у него убраны шасси. А монопланы, которые атаковали, могли быть как немецкие «Мессершмитты», так и японские «Накадзимы». Но вокруг не степь, как на Халхин-Голе, да и удостоверение выдано в октябре 1939-го.

— Похоже, что всё-таки 1941 год, — покачал я головой.

Убеждать себя в том, что всё это сон или я сейчас где-то на больничной койке под светом процедурной лампы, не стоит.

Сейчас мне главное — понять, где я нахожусь, и не нарваться на неприятности. Раз мой предшественник выпрыгнул с парашютом, то надо и действовать, как при катапультировании. Жив остался, парашют сейчас соберу и останется определить, в какую сторону двигаться.

Первым делом я свернул купол парашюта. Закатал его в плотный ком вместе со стропами и после этого затолкал под одно из деревьев. Для надёжности забросал сверху сухими ветками.

— Пистолет… — начал я щупать кобуру на поясе.

Достав ТТ, я проверил магазин, количество патронов и вставил его обратно. Пистолет лежал в руке непривычно, но надёжно. Всё же, это лучше, чем ничего для самообороны. Да и с револьвером системы «Наган», который тоже мог бы у меня оказаться, не так удобно.

— И куда мне идти? — проговорил я.

Карты и планшета у меня не оказалось.

В любом случае, мне нужно продвигаться на восток, где уж точно должны быть хоть кто-то из своих. Поэтому придётся определять, где он находится.

Я поднял руку с наручными часами и снял их. У меня на ладони оказались знаменитые «Кировки». Те самые механические часы от Первого Московского часового завода имени Кирова.

Часовую стрелку я совместил с направлением на солнце. Она как раз сейчас указывала на 14:00. А это значит, что надо искать юг слева от стрелки и уже от него найти примерное направление на восток.

— А восток у нас… там, — тихо произнёс я, определив, куда мне идти.

Выбрав направление движения, я стал пробираться через лес на восток.

Идти в хромовых сапогах было не совсем удобно. Но радует, что это не тяжёлые яловые или кирзовые. Видимо, «предыдущий» Андрей Михайлов смог где-то отыскать хорошую обувь и берёг её.

Через густой лес идти было непросто. Спустя двадцать минут под гимнастёркой по спине уже струился пот.

Я продолжал искать хоть какие-то следы Красной армии, которая должна сейчас вести бои с фашистами. Как минимум следы того, что войска отступают вглубь страны. Уж слишком сложно было сдерживать в первые недели натиск Вермахта.

Но кроме звериных троп и нескольких сломанных веток ничего я не обнаружил. Пройдя ещё немного, прижался к дереву и стал прислушиваться.

За спиной ещё была слышна канонада, но теперь в воздухе появился отчётливый запах горелого дерева и резины. Посмотрев вперёд, увидел, что дым шёл откуда-то из-за лесной чащи. Туда я и направился.

Не прошло и десяти минут, как я оказался перед просекой, усыпанной сломанными ветками и несколькими стволами деревьев. А чуть дальше дымилась груда искорёженного металла.

Это был самолёт, уткнувшийся носом в толстый ствол дуба. Я решил подобраться ближе, укрываясь за деревьями. Пистолет ТТ по-прежнему был наготове.

С более близкого расстояния рассмотреть истребитель стало легче. И уже у меня не осталось никаких иллюзий, в какой год я попал.

Передо мной был поверженный Мессершмитт Bf-109. Быстро взглянув на него, я понял, что это модификация Е, или как её обычно звали «Эмиль». Этот самолёт имел две пушки, спрятанные в плоскостях крыла. А ещё сам вид истребителя был несколько угловатый, законцовки «обрезанные» и под хвостовым оперением были смятые металлические распорки.

Расцветка у него была в виде серо-зелёного пятнистого камуфляжа, на хвостовой части жёлтая полоса и чёткий чёрный крест с белой окантовкой на фюзеляже.

При жёсткой посадке этот «Эмиль» лишился шасси и смял двигатель гармошкой. Кроме того, что самолёт посадили грубо, налицо были и повреждения от пулемётов. Левая плоскость крыла отсутствовала наполовину, а весь борт был в рваных пробоинах.

Однако, кабина была цела, хоть и вся забрызгана кровью лётчика. Его силуэт можно было разглядеть через разбитый фонарь.

— Карта, — произнёс я и быстро рванул к самолёту.

Надо было торопиться, поскольку мог произойти взрыв. А карта нужна будет и мне для ориентирования, и как возможные данные.

Из-под разбитого капота уже пробивались первые языки пламени, а рядом растекалась тёмная лужа бензина В4.

Я быстро подскочил к самолёту и оказался рядом с кабиной. Вся приборная доска была забрызгана маслом и бурыми следами крови.

Немецкий лётчик, которому на вид было не больше 35 лет, смотрел куда-то вверх, не подавая признаков жизни. Он был одет в кожаную куртку на молнии, серый лётный комбинезон, а на голове плотно сидел кожаный шлемофон со встроенными ларингофонами и массивными очками.

Похоже, что этот пилот Люфтваффе был модником. Кожаные куртки являлись особым шиком у немецких истребителей.

Судя по тому, что вся его шея и плечо превратились в кровавое месиво, умер он быстро. Ещё и в груди зияла самая настоящая дыра.

Больше времени разглядывать его не было. Я быстро вытащил его пистолет и сунул себе в карман. У этого пилота оказался Вальтер-ППК. В другом кармане нашёл документы. Обложка была из плотного картона и серо-голубого цвета. Документ я тоже забрал с собой. Затем нащупал наколенный планшет на правой ноге. Он был слегка зажат у стенки кабины. Я отстегнул ремни и резко рванул на себя наколенный планшет. Поддался он не сразу, но вытащить я его смог. Внутри под прозрачной плёнкой виднелась сложенная топографическая карта с нанесёнными восковым карандашом маршрутами на целлулоиде.

— А теперь убегаем.

Только я успел отбежать на несколько метров, как за спиной услышал громкий хлопок. Моментально прыгнул вперёд и укрылся за ближайшей земляной складкой.

Я поднял голову и увидел, что самолёт был уже объят пламенем полностью. В нос через несколько секунд ударил запах горелой плоти.

И тут голова снова закружилась, а виски пронзила резкая боль. Перед глазами всё начало крутиться. Как будто я ещё недавно был в самолёте и вёл бой.

В памяти всплыли моменты, как передо мной сбили один из самолётов. Я вспомнил, как сверху на меня пикировал один из истребителей, а мой самолёт смог выдержать несколько попаданий.

Какой-то каскад манёвров и вот я уже на хвосте у «худого». Именно так называли истребители Мессершмитт советские лётчики. Очереди из пулемёта и мой противник задымил. А потом я вновь сманеврировал, столкновение и…

На этом воспоминания закончились. Похоже, что горящий сейчас на земле Мессершмитт сбил мой реципиент. А наши с ним сознания теперь соединились.

Рассматривать горящий Мессер я не стал и присел за деревом, перевернув планшет. Передо мной оказалась полётная карта с нанесёнными маршрутами и аэродромами. Но меня больше интересовали населённые пункты.

— Жлобин, Рогачёв, Могилёв, Гомель… ну всё понятно, — произнёс я.

Похоже, что меня занесло в самое пекло первых дней боёв на Западном фронте. И если пока ещё Гомель и Могилёв не взяты, судя по карте, то на дворе примерно конец июня — начало июля 1941 года. И значит, где-то в этих лесах должны быть наши войска, которые отступили в район Могилёва.

Теперь я решил посмотреть документы немецкого лётчика. Достав небольшую книжицу, понял, что передо мной зольдбух. Это так называемая «солдатская книжка» или удостоверение личности. На обложке был чёрный силуэт летящего орла со свастикой в лапах. Края обложки были затёрты, а на переплёте запеклись капли крови.

Вообще, большая удача, что он мне попался. Многие немецкие командиры запрещали брать пилотам с собой документы. Разрешали брать только жетон.

Я раскрыл зольдбух и сразу же обратил внимание на звание сбитого.

— Гауптман. Наверное, командир эскадрильи, не ниже, — произнёс я.

И тут за спиной прозвучали выстрелы. Я быстро прижался к земле, стараясь ни на миллиметр не поднять головы. Стволы деревьев разлетались в щепки, осыпая меня трухой и сбитыми листьями. Стреляли весьма хаотично, но весь огонь был направлен в мою сторону.

— Живым берите! Живым! — услышал я русскую речь.

Давно я так не радовался русскому языку.

— Свои! Не стреляйте! — громко крикнул я, но стрельба продолжалась.

Я бросил взгляд назад, подумав рвануть в сторону, где спрятал парашют. Но в этот момент и оттуда начали стрелять. Сбитые ветки моментально начали падать и накрывать меня.

— Обходи его, Захар! Справа заходи! — услышал я крик на русском языке.

— Давай этого «Ганса» сюда загоним.

— Залёг, германец!

Похоже, что свои. Лексикон и разговорные имена для немецких войск как раз подходят для этого времени.

— Мужики, свой я. Лётчик! — начал я кричать солдатам, но это не помогло.

Только они меня услышали, как продолжили стрелять с ещё большим напором.

— Ещё по-нашему говорит! А ну, иди сюда, «Ганс» проклятый! — крикнул мне кто-то с восточного направления.

Но стрелять не прекратили. И как я к ним подойду?!

Слегка подняв голову, мне удалось разглядеть солдат. Они были все в полевой форме, пускай и в грязной, вымазанной в пыли и грязи. На голове у некоторых каски СШ-40, а в руках «трёхлинейки» Мосина и винтовки СВТ-40.

Ещё одна очередь прошла совсем рядом, подняв небольшой столб пыли. Вероятно, у кого-то из красноармейцев или сержантов есть ППД или ППШ.

— Да хорош! Свой я, русский! — крикнул я.

Но в ответ над самым ухом вновь просвистела пуля. Выстрелы и не думали стихать. Похоже, что у солдат нервы были ни к чёрту. Палили во всё, что движется рядом со сбитым немецким самолётом.

— Да вашу ж мать! Голова у красноармейца для того чтобы думать, а мозги, чтобы соображать. А ну быстро сообразили и прекратили огонь! — выдал я гневную тираду.

— Прекратить! Прекратить! — услышал я сквозь выстрелы надрывающийся голос.

Прошло несколько секунд, и воцарилась тишина. Запах пороховых газов ещё был в воздухе вперемешку с гарью от подбитого немецкого самолёта.

— Выходи. Не тронем, — крикнул мне один из окруживших.

Я медленно поднялся, стряхнул с себя землю и щепки, огляделся и вышел из-за деревьев. Ко мне навстречу уже шёл один из бойцов.

Его получилось рассмотреть гораздо лучше, чем остальных солдат издалека. Он был среднего роста, лицо густо покрыто въевшейся копотью и пылью, а гимнастёрка порвана на правом плече.

Судя по петлицам на воротнике, а именно двум треугольникам, передо мной был сержант. Следом за ним, хромая на левую ногу, вышел и представитель командного состава. Половина воротника у него была испачкана, но два «кубаря» я заметить успел.

Я остановил взгляд на его оборванной одежде. Видно, что отряд этого лейтенанта с трудом вырвался из окружения. Голова у него была перевязана, и через запылившийся бинт уже проступала кровь.

— Помощник командира взвода Рогов, — отдал мне воинское приветствие сержант.

— Младший лейтенант Михайлов, — ответил я и протянул парню руку.

Не сразу, но сержант её пожал. При этом он держал наготове свой пистолет-пулемёт ППД-40, поддерживая его за дисковой магазин.

— Откуда вы, товарищ младший лейтенант? — обратился ко мне лейтенант, с трудом выравниваясь.

А этот парень не поздоровался даже.

— С неба упал, — ответил я и протянул ему документ, удостоверяющий личность.

— Не самый лучший ответ. Не могли бы вы назвать вашу должность и воинскую часть? — вновь спросил лейтенант.

— А вы? Я свою фамилию и звание уже назвал.

В это время лейтенант напрягся, опираясь на здоровую ногу. А вот Рогов чуть сильнее сжал приклад своего ППД. Ещё и указательный палец аккуратно положил на спусковой крючок.

— Мальцев, 423-й стрелковый полк, командир взвода. Ваша очередь, — произнёс лейтенант, взяв у меня документы.

Ещё бы вспомнить, что я там читал в удостоверении личности. Но на помощь мне тут же пришла память моего реципиента.

— Младший лейтенант Михайлов, командир звена 139-го истребительного авиационного полка, аэродром Рябовка, — выпалил я.

— А ранее где были?

Во валит лейтенант! А вот здесь память реципиента на время выключилась. Зато я кое-что вспомнил из истории ВВС в начальный период войны.

— В Пружанах, — ответил я.

Сержант быстро просмотрел удостоверение и вернул мне. Тут же он показал солдатам, чтобы поднимались и готовились к выдвижению дальше.

— Вам повезло, что живы остались. Слышал, что ваш полк — один из немногих, кто успел в первые дни… ох… подняться, — прокряхтел Мальцев и опустился на колено.

Командиру взвода было совсем плохо. Я быстро подскочил к нему, чтобы поддержать, но он убрал мою руку.

— Товарищ лейтенант…

— Отставить, Рогов. Бойцов поднимай и продолжаем движение. Километров 10 осталось до наших, — перебил его Мальцев и сел на землю.

В этот момент я заметил, что у лейтенанта ещё и бок кровит.

— Зацепило слегка. Сейчас отдышусь и пойдём, — произнёс он.

— Тебя перевязать надо. Где санинструктор? — крикнул я солдатам.

— Убит, — отозвался один из бойцов, даже не раздумывая над вопросом.

На мой вопрос, есть ли другой доктор или санитар, ответ был прежним. Я быстро осмотрел рану Мальцева и лично наложил повязку.

— Кожу только зацепило. Жить будешь.

— Ага, но недолго, — посмеялся Мальцев и посмотрел на меня усталым взглядом. — Ты этого «Ганса» сбил?

Лейтенант кивнул в сторону немецкого истребителя, который уже почти полностью сгорел.

Не знаю, что и ответить Мальцеву. Вроде по воспоминаниям моего предшественника так оно и было. Предыдущий «младлей» Михайлов чётко видел, что этот «Мессер» горел после попаданий и шёл к земле.

А что был потом за манёвр выполнен Михайловым, пока я разобрать не могу. Да и самолёт моего реципиента не видел.

— Похоже, что я сбил. Но в воздухе всё происходит быстро. Может кто ещё в него попал, — ответил я.

— Скромничаешь? Ну и пусть. С нами пойдёшь или в полк?

Интересный вопрос задаёт этот лейтенант. И размышлять долго нельзя, и ответ лучше продумать.

Я в 1941 году, в Белоруссии. Самое начало Великой Отечественной войны и наступление немцев в самом разгаре. Скоро начнётся Смоленское сражение и оборона Могилёва. Выбор у меня небольшой.

Можно воевать с отступающими войсками, а можно на своём месте — в воздухе.

— Мне нужно в расположение полка своего попасть, — сказал я лейтенанту, убирая своё удостоверение в нагрудный карман гимнастёрки.

— Хорошо. Тогда следуй вместе с нами, Михайлов Андрей, — ответил Мальцев и с моей помощью поднялся на ноги.

Продвигались мы с максимальной осторожностью, стараясь прислушиваться к каждому хрусту или лишнему звуку в лесу.

Мальцев дал указание выслать в головной дозор двоих наиболее крепких и глазастых бойцов. Они шли короткими перебежками от укрытия к укрытию, внимательно просматривали маршрут нашего движения. Сам лейтенант, хоть и выглядел не очень хорошо, но шёл на ногах и подгонял остальных.

— Не отстаём. Ещё километров 5 до Рябовки. А там уже и привал, — тяжело говорил Мальцев, показывая солдатам двигаться на Восток.

Его бойцы шли цепочкой, выдерживая дистанцию шагов в десять. Каждый старался осматриваться по сторонам, постоянно вращая головой. Я шёл в середине группы, продолжая держать наготове ТТ.

Через несколько минут лейтенант объявил привал и все присели отдохнуть. Охранение было выставлено.

Пока мы шли, я попробовал узнать у Мальцева, откуда они пробиваются из окружения.

— Мы на второй день вышли к аэродрому в районе Барановичей. Надеялись, там наши, прикрытие хоть какое-то или связь. Но там только выжженное поле. Немцы с воздуха прошлись капитально. Ни одного целого самолёта, все машины прямо на стоянках сожжены. Ну и тела товарищей твоих. Некоторые прям в регланах, — рассказал мне сержант Рогов.

Я молча слушал его, и в голове окончательно складывалась мрачная картина. Авиация Западного фронта в начале войны понесла огромные потери. Во многих полках оставалось менее 10% техники. Поэтому все авиационные части спешно продвигались на Восток, меняя аэродром за аэродромом.

Я достал карту и задумался над одним моментом из прошлого. Могилёв окружала в том числе и танковая группа Гудериана — немецкого командующего и теоретика танковых войск.

— То есть группа Гудериана сейчас идёт с севера и два его механизированных корпуса идут в обход Могилёва. Встретятся, скорее всего, здесь, — указал я на карте точку.

Это был населённый пункт Чаусы. Если быстро передать сведения, то можно уличить хороший момент для нанесения удара.

— Погоди, Михайлов. Ты откуда знаешь, что эти танки пойдут именно так? Они в Могилёв упрутся, и всё.

Мда, надо быть осторожнее со своими предсказаниями. Люди могут неправильно понять и доложить куда следует. Потом и допрос с пристрастием, и лагерь, а может, и просто за капонир и расстрел.

— Не думай, что немцы люди недалёкие. Они точно знают, что у нас оборона выстраивается по Днепру, а Могилёв — хорошо укреплённый населённый пункт. Давай лучше ускоримся, — ответил я.

Если нам всего 3-4 километра до аэродрома, можно успеть передать карту немецкого лётчика и свои соображения.

— Давай, поторопимся, — произнёс я и помог Мальцеву встать.

Пройдя несколько метров, у меня что называется «засвербило». Как будто кто-то за нами наблюдает… через прицел. Ещё блик какой-то был справа в нескольких десятках метров.

— Товарищ младший лейтенант, может ещё привал. А то…

— Тише, Рогов. А ну, рассредоточились, — сказал я, посмотрев по сторонам.

Только мы начали залегать, как от кромки леса раздался лязг передёргиваемых затворов.

— Стой! Бросай оружие!

— Ложись, пущу в расход!

Наперерез нам выскочили несколько бойцов, взяв нас на прицел своих винтовок Мосина. Судя по всему, это парни из батальона аэродромного обслуживания БАО.

Чуть в стороне из травы показался рослый парень, сжимая в руках самозарядную винтовку СВТ-40.

Солдаты, что следовали со мной, мгновенно замерли. Естественно, что оружие бросать никто не собирался. Сержант Рогов опустился рядом со мной и поднял ствол своего ППД-40.

— Свои. Опустите оружие. Мы из окружения пробились, — хрипло отозвался Мальцев, показывая, чтобы убрали стволы.

Но солдаты из БАО и не думали опускать их.

— Свои сейчас в котлах сидят, а по лесам переодетые диверсанты шастают! — жёстко оборвал его старший патруля, не опуская СВТ.

Надо обстановку разрядить. А то и здесь перестрелку начнут. Сразу на поражение стрелять не будут в меня, так что можно рискнуть.

Я убрал пистолет и шагнул вперёд из-за дерева, слегка отодвигая Рогова плечом.

— Отставить панику. Я младший лейтенант Михайлов, сто тридцать девятый истребительный авиаполк. Документы в левом кармане. Сейчас достану и покажу, — произнёс я, но этого не потребовалось.

Из-за земляного валуна вылез сержант и расплылся в улыбке, опуская винтовку.

— Андрей Николаевич, вы живы? Вас же уже все погибшим объявили, — улыбнулся парень и подошёл ко мне, поправляя каску.

Парень расставил руки и… обнял меня. Неожиданно!

— Вихров и Булкин сказали, что вы на таран пошли и… всё. Мол, нет вас, а вы живой! — продолжал радоваться этот улыбчивый сержант.

Группу Мальцева уже никто не держал на прицеле. А воспоминания моего предшественника теперь обрели подтверждение. Похоже, и правда младший лейтенант Михайлов сбил «Мессер», а потом ещё один протаранил.

Но каким-то чудом остался жив. Частично. Как и я.

— Слухи о моей смерти слегка преувеличены, Бориска, — спокойно ответил я, отодвигая сержанта Рогова.

Парня из батальона обеспечения я вспомнил, благодаря памяти прошлого Михайлова. Молодой человек, который всегда мечтал стать лётчиком. Но что-то у него не получалось. Михайлов знал, что этот Борис по фамилии Клинков просился стрелком на бомбардировщик и ему даже дали добро на перевод. Но началась война.

— Слухи точно… преувеличены. У вас ни одной царапины даже. Это же… — заволновался Борис и крепче сжал свою СВТ. — Только вот… вам придётся пройти к… ну вы его знаете.

И память предыдущего Михайлова «не включилась». Я мог только догадываться, о ком сейчас говорит сержант Клинков.

С другой стороны, мы шли со стороны вражеской территории. Проверки у «особистов» не избежать.

В этот момент из-за деревьев вышел военный в защитной гимнастёрке и стальном шлеме. Вот только выглядел он более сыто, и форма на нём была совсем уж чистой.

Первое моё впечатление было обманчивым. Судя по двум «кубарям», отсутствию эмблем на петлицах и нашитой звезде на рукаве, передо мной младший политрук. А в этот период он, скорее всего, является ещё и оперуполномоченным 3-го управления Народного комиссариата обороны — будущий «особист».

— Вы пройдёте с нами. Все. И оружие попрошу сдать, — объявил товарищ младший политрук.

— Куда нам пройти нужно? — спросил я.

— Вам, товарищ младший лейтенант, и всей группе надлежит проследовать со мной в штаб полка. На беседу к старшему оперуполномоченному из дивизии.

Глава 3

Движение к аэродрому мы начали сразу. Никто из отряда Мальцева не сопротивлялся временному задержанию и сразу же отдали оружие. Тем более что и сил у моих попутчиков особо не было.

Сам же лейтенант уже окончательно выдохся и ему были сделаны носилки из подручных средств. Сейчас его несли четверо бойцов, а Рогов и ещё один солдат шли в окружении представителей охранения аэродрома.

Меня же в это время сопровождал товарищ младший политрук. Из воспоминаний предыдущего Михайлова я понял, что этого парня зовут Вилор Руднев. В 139-м истребительном авиаполку он был прикреплённым оперативным работником. Ничего плохого о нём в памяти моего предшественника не всплывало.

— Как себя чувствуете, Андрей? Ничего не болит? Травм нет?

— Всё хорошо. Повезло.

Руднев бросил на меня оценивающий взгляд и достал из кармана Вальтер-ППК, который я снял с погибшего немецкого лётчика.

— Трофей! Вы не против, если он пока у меня побудет? — произнёс Вилор.

— Пользуйтесь, — ответил я.

Младший политрук усмехнулся и перещёлкнул предохранитель на правой стороне пистолета. Для чего это было сделано, понятия не имею. На нервы он мне так всё равно не подействует.

— Как же так получилось, что вы и без травм, и без царапин да на своих двоих шли к себе в полк? А, Михайлов?! — спросил у меня Руднев.

Сказать сейчас о том, что это высшие силы так распорядились, значит, прослыть как минимум сумасшедшим. Никто не поверит, а уж представители 3-го управления Народного комиссариата обороны тем более.

— Банально повезло, Вилор, — ответил я.

— Обращайтесь по Уставу, товарищ младший лейтенант. Мы с вами не такие уж друзья, — быстро выпалил Руднев, щёлкнув предохранителем Вальтера и убрав пистолет в карман своих галифе.

А ведь сам недавно меня по имени называл. Сейчас же моментально «дистанцию» разорвал, товарищ младший политрук. Я и забыл, что его звание соответствует лейтенанту РККА.

— Согласен. Таких друзей за одно место и в музей, — спокойно проговорил я.

— Это… вы о чём? — переспросил Руднев.

— Мысли вслух, товарищ младший политрук, — ответил я.

Работа у коллег Руднева серьёзная и не самая приятная. У них даже такого слова, как «доверие» в лексиконе нет. Особенно в самом начале войны «шпиономания» была повсеместно. Но нельзя отрицать того факта, что их работа была важна.

— И где вы нашли этих паникёров? — продолжил спрашивать товарищ Вилор.

— Я не видел среди отряда лейтенанта Мальцева паникёров.

— А ну, стоять! — отдёрнул меня за плечо младший политрук.

Сделал он это не особо сильно, поскольку силёнок в Рудневе было немного. По сравнению со мной он был щуплым. Но уж очень злобно выглядел он в эту минуту.

Только я развернулся, как сразу же встретился взглядом с Вилором. Его глаза налились кровью, а зубы сжались до скрежета. А ведь начинался наш разговор достаточно спокойно.

Даже сержант Клинков подошёл к нам ближе, готовясь разнимать. Видимо, он знал о каком-то конфликте между Вилором и моим предшественником.

Да и не мог просто так представитель 3-го управления наброситься на меня. Дело было бы подсудным.

— Отвечайте на вопрос, — проговорил младший политрук.

— Мы уже на допросе, товарищ Руднев? — переспросил я.

— Я вам сказал, отвечайте, гражданин Михайлов, — сказал младший политрук, буквально сквозь зубы.

Ещё и сделал акцент на слове «гражданин». Мол, уже мы с ним и не товарищи.

— Отвечу, когда вы моё плечо отпустите, — произнёс я.

Руднев разжал кулак и опустил руки. Он разглядывал меня, пытаясь вызвать на ещё какие-то эмоции. Но сам пытался успокоиться. Сделав вдох и выдох, Вилор поправил фуражку и убрал руки за спину, широко расставляя при этом ноги.

— Не утруждайтесь. Ответите товарищу старшему политруку Совину. У меня есть, кем ещё заняться. Но я про вас помню, гражданин Михайлов. Продолжаем движение, — проговорил Руднев и указал мне направление.

Дальше мы с младшим политруком шли в полном молчании. Зато меня догнал сержант Клинков и начал рассказывать о положении дел в полку.

— Третий день весь личный состав почти не спит. «Батя» сам из кабины не вылезает. На Рябовке три полка собрали. С нашего 139-го самолётов осталось штук 7-8, а задачи приходят и приходят, — шепнул мне Борис, но тут же обернулся.

Вилор Руднев шёл позади меня. Я ментально чувствовал, что мою спину младший политрук прожигает своим взглядом. Так что Боря говорил тихо.

Тут я вспомнил, что мой предшественник — командир звена. Значит, у него были подчинённые.

— А где мои ведомые? Ну, Вихров и Булкин, — спросил я, припоминая, какие фамилии называл мне Борис в первую минуту встречи.

— Они прилетели в Рябовку. Живы остались. Сейчас в полку. Они про вас и рассказали «Бате».

При этом слове Вилор Руднев прокашлялся. Я посмотрел на него и увидел, что это прозвище его раздражало.

Похоже, что «Батей» в 139 м полку между собой весь личный состав называл командира полка. Значит, он весьма уважаемый человек. Не каждому дают такое прозвище.

— А ещё «Батя»… — продолжил Борис, но договорить не успел.

— Прекратить разговоры, Клинков. Забыл, как командира полка зовут?! — оборвал Руднев сержанта.

— Есть, товарищ младший политрук.

На этом и с Борисом у меня разговор закончился. Как раз к этому моменту мы уже подошли к расположению полка. И оно явно отличалось от того, что я мог видеть в кино.

Среди деревьев и выставленных наскоро палаток кипела лихорадочная работа. Мы прошли мимо группы солдат, которые с трудом выкатывали из кустов тяжёлые 200-литровые железные бочки с авиабензином Б-78, если судить по маркировке.

— Живее давай! Нам ещё пять самолётов заправить надо, — кричал солдатам крупного вида авиатехник, натягивая на большую голову пилотку.

Красноармейцы в это время закатывали по двум доскам бочки в кузов знаменитой «трёхтонки» или ЗИС-5.

— Замша где? Я как тебе без неё заправлю, — громко кричал техник, выговаривая одному из бойцов.

— А помпы нет, товарищ сержант. Забрали и не отдали.

— Значит вёдрами будем таскать. Живее кати бочки!

Вот она работа техсостава в первые дни Великой войны. Не думал, что придётся увидеть это вживую.

Недалеко от этой группы несколько человек грузили в другую машину железные бидоны с надписью «Яд». Похоже, что это специальная этиловая жидкость Р-9, которую добавляли в основное топливо. Это делалось для повышения октанового числа бензина.

А вот дальше я увидел и самолёт.

Чуть дальше по просеке несколько техников в измазанных комбинезонах и два человека в кожаных шлемофонах, выталкивали к лётному полю укрытый ветками истребитель.

Это был И-16 или, как его звали советские лётчики, «ишачок». По своим размерам он был совсем маленьким и не чета будущим сверхзвуковым истребителям. Выглядел он как игрушечный автомобиль в парке аттракционов.

Даже издалека можно было разглядеть его бочкообразный фюзеляж и капот со звездообразным двигателем М-63. Я знал, на что способен этот верткий «ишачок». Манёвренность у него была отличная, а вот по скоростным характеристикам он, естественно, уступал Мессершмиттам. И, конечно, к 1941 году И-16 морально устарел, как бы его не модернизировали.

А ещё я взглядом «зацепился» за одну важную деталь. От штыря за прозрачным козырьком кабины тянулся тонкий трос к килю. Это говорит о том, что на этом борту стоит полноценная двусторонняя радиостанция. В начале войны это не было нормой в ВВС РККА.

Для лета 1941 года основным способом общения и передачи команд в бою были покачивания крыльями.

— Быстрее! Быстрее! Только что с ВНОСа доложили, что наблюдали пролёт в сторону Могилёва, — бежал один из лётчиков к техникам, которые грузили бочки в ЗИС-5.

Он на ходу застёгивал комбинезон, а шлемофон и вовсе уронил, когда пробежал мимо нас. «Кожаная шапка» упала как раз передо мной, и я решил поднять её.

— Уронил, — крикнул я пробежавшему лётчику.

Парень тут же развернулся ко мне и подбежал.

— Спасибо… Андрюха! Живой! Мы ж… тебя… уже ж, — бросился ко мне этот лётчик, крепко обнимая и похлопывая по спине.

Так меня давно не обнимали. Дыхание даже перехватило.

А в это время над лесом взметнулась вверх ещё и зелёная ракета. Видимо, очередной группе самолётов дали разрешение на взлёт.

— Да… я ж… живой же, — кряхтел я, когда мой нынешний коллега оторвал меня от земли.

— Товарищ Коровин, поставьте гражданина Михайлова на место, — возмутился Руднев, подойдя ближе.

— Ай нет, товарищ младший политрук! Я своего лучшего командира звена никуда не отпущу. Двоих сбил! Лучший в полку и живой остался! — отвечал ему Коровин.

Наконец, он поставил меня на землю, и я смог рассмотреть этого человека. По званию он старше меня. Передо мной стоял капитан. Комбинезон не был полностью застёгнут, и я смог увидеть на груди орден Красной Звезды и орден Ленина. А ещё — звезду Героя Советского Союза.

Был он плотного телосложения. Лицо округлое, но настолько доброе, что мне этот Коровин напомнил плюшевого медведя. И вновь включилась память моего предшественника.

Передо мной был капитан Василий Иванович Коровин. А для Михайлова он был не кто иной, как командир эскадрильи.

— Здравствуйте, товарищ командир! — поприветствовал я Коровина, который ещё продолжал обнимать меня за плечи.

Чуть не забыл, что в это время по Уставу никаких «Здравия желаю» не было.

— Товарищ Коровин… — попытался его поправить Руднев, но комэск только отмахнулся от него.

— Ай, ладно тебе! Так, Михайлов, после вылета поговорим. Мыться, питаться и готовиться. Увидимся! — воскликнул капитан и побежал дальше.

Вот и с командиром эскадрильи познакомился. И, судя по недовольному лицу Руднева, он не ожидал такого отношения.

— Младший лейтенант Михайлов со мной. Раненных — в санчасть. Остальные — в помощь техсоставу, — проговорил младший политрук и повёл меня к одной из палаток.

Это и был тот самый штаб. Он располагался в густом ельнике, чтобы его было сложно обнаружить с воздуха. Ну и сам по себе штаб был простой армейской брезентовой палаткой.

Однако, приняты были и соответствующие меры маскировки. Палатка была установлена в глубоком прямоугольном котловане. Это нужно было для защиты от осколков.

Сверху палатку накрывала маскировочная сеть, утыканная сосновыми ветками. К штабу со всех сторон тянулись полевые телефонные кабели, а у входа переминались с ноги на ногу двое часовых с винтовкой СВТ-40.

Только мы подошли к штабу, как из палатки вышел тот самый старший политрук. Воротник у него был расстёгнут, да и выглядел он уставшим, хоть и был в чистой наглаженной форме.

— Товарищ старший политрук, мной был задержан гражданин Михайлов.

Гладковыбритое лицо Совина не выражало эмоций. Он только прищурил свои серые глаза, но ничего не ответил Рудневу.

А в это время из палатки донёсся резкий, металлический трезвон. Так обычно звонят полевые телефоны.

— Да! Нет, всех уже подняли. Нет у меня связи со штабом дивизии. Да я понимаю, но нет ни одного самолёта. Я вообще не начальник штаба… да, товарищ подполковник! — услышал я голос из палатки.

— Нет самолётов. Товарищ… Да, командир 213-го полка погиб. И заместитель его тоже погиб. Я — командир эскадрильи… есть, — говорил ещё кто-то.

Ситуация, конечно, серьёзная. Если на одном аэродроме собраны остатки трёх полков, то совсем всё плохо. У немцев сейчас в воздухе господство если не полное, то весьма серьёзное.

— Товарищ Совин, предлагаю провести допрос Михайлова. Считаю необходимым установить обстоятельства потери доверенной ему машины и как он выходил из окружения.

В этот момент Руднев снял фуражку и подошёл вплотную к Совину. Младший политрук решил что-то нашептать старшему оперуполномоченному из дивизии.

— Я подозреваю, что он был на вражеской территории.

Совин кивнул и остановил взгляд на мне.

— Сейчас и не поймёшь, где вражеская территория. Ладно, идите, товарищ Руднев, — сказал хриплым голосом Совин.

— Есть, товарищ старший политрук, — ответил ему Руднев, приложил руку к головному убору и развернулся, чтобы уйти.

Только он отошёл на несколько шагов, Совин внимательно посмотрел на меня.

— Заходи, Андрей Николаевич. Побеседуем, — сказал старший политрук и вошёл в палатку.

Я на секунду задержался, заметив, как двое бойцов грузят в одну из «полуторок» деревянные ящики. Машина как раз стояла позади палатки. Похоже, что Рябовка вскоре будет оставлена представителями Третьего управления Народного Комиссариата Обороны.

Я вошёл в палатку следом за старшим политруком, отодвигая брезентовый полог на входе. Только сделал шаг во внутрь, как тут же мне в нос «ударил» уже иной запах. Это уже не тот аромат аэродрома, что был снаружи.

Внутри палатки было душновато и стоял стойкий запах табачного дыма. Также ощущался аромат сургуча и оружейной смазки. Дневной свет не пробивался внутрь. Поэтому на массивном деревянном столе горела керосиновая лампа «Летучая мышь», отбрасывая на брезентовые стены длинные тени.

Рядом с одним из столов стояли старший лейтенант и капитан. Каждый буквально «висел» на телефонных аппаратах УНА-И, разговаривая с различными абонентами.

— Вылетел с группой. Да. Я вас понял, но у нас все в воздухе. Нет, не можем дать прикрытие. Я… я… алло! Что за… связь, где?! — крикнул старший лейтенант, и в палатку проскользнул ещё один человек.

Тут же он стал смотреть провода и трубку индукторного телефона. Два командира только взглянули на меня, но тут же вернулись к своим делам.

— Что… да говори чётче! Понял, взлетели, — проговорил капитан, положив трубку аппарата модели УНА-Ф.

Совин не стал задерживаться на входе и направился в дальнюю часть палатки.

— Пойдём в моё помещение, — позвал меня за собой Совин.

Мы зашли за большую ширму, которая отгородила нас от остальных.

В углу стоял тяжёлый металлический ящик-сейф, выкрашенный в тёмно-зелёный цвет. Он был закрыт на большой замок. Рядом с ним стояли несколько деревянных ящиков с различными папками и документацией. Похоже, что вскоре оперуполномоченный полка уедет отсюда.

Слева от меня рядом с небольшим столиком стоял щуплый боец с петлицами ефрейтора на воротнике гимнастёрки. Он даже не повернулся в мою сторону, продолжая смотреть перед собой.

За его спиной на столе аккуратной стопкой лежали картонные папки с тесёмками.

Я остановился и стал ждать дальнейших указаний.

— Садись, Андрей Николаевич. В ногах правды нет, — сказал Совин и тяжело опустился на скрипнувший стул за своим столом.

Старший политрук показал мне на табуретку перед его столом, на которую я и присел. В этот момент заметил, что за спиной Совина стоят несколько ящиков, на которых лежала шинель с петлицами старшего политрука. Видимо, старший уполномоченный спит именно здесь.

Только мы сели на свои места, опустился на стул и ефрейтор. Сразу же он вернулся к своей работе, продолжив что-то писать в документах.

— Куришь? — спросил у меня Совин, придвинув помятую пачку папирос.

— Спасибо. Не курю.

— Так и запишем — отвергает продукт советской промышленности, — проговорил тихо старший политрук.

— Это не так. Просто веду здоровый образ жизни.

— Как хочешь. Здоровье твоё, — сказал старший политрук и вытащил из стопки документов небольшую папку.

Он быстро пролистал в ней документы и убрал в сторону, оставив перед собой чистый лист.

— Писарь у нас человек глухой, когда надо, так что не отвлекайся на него.

— Постараюсь, товарищ старший политрук.

— Не надо званий. Павел Васильевич я. Давай побыстрее закончим с тобой, чтобы не задерживать никого. Тебя уже все ждут.

Интересно знать, где меня ждут.

— Значит так, Андрей Николаевич. То, что ты живой и к своим вышел — это хорошо. Лётчики нам сейчас ох как нужны. Но у меня работа такая — всё подвергать сомнению. Поэтому рассказывай всё. Как именно ты потерял доверенную тебе государством боевую машину?

И начал я рассказывать. На помощь вновь пришла память моего предшественника. Рассказывал я всё в мельчайших подробностях. С момента взлёта по тревоге и до того, как мои ноги коснулись земли. Как шёл бой, кто нас атаковал. Даже вспомнил, как решился на таран.

Карту и пистолет немецкого пилота Совину уже отдал Руднев. Так что старший оперуполномоченный внимательно разглядывал эти вещи. Вальтер-ППК, правда, он сразу закинул в железный ящик.

Но особо его заинтересовал документ немецкого лётчика. Я его успел прочитать лишь мельком, а вот Совин рассматривал его долго.

— По существу заданных мне вопросов всё, Павел Васильевич.

Совин прищурился. Похоже, что не всё он от меня услышал. Он убрал в сторону зольдбух сбитого гауптмана и посмотрел мне прямо в глаза.

— Всё да не всё, Андрей Николаевич. То что ты мне сейчас рассказал, я уже знаю. Твои ведомые Булкин и Вихров рассказали мне тоже самое. Но с ними потом разберёмся.

— А что они натворили? — удивился я.

Хотя, можно было и не спрашивать. Наверное, виноваты эти двое, что вернулись живыми. Совин встал, заложил руки за спину и пошёл к железному ящику.

— К тебе у меня особых претензий нет. Ты бился насмерть и даже сбил два немецких самолёта. Пускай второй и в результате тарана. А вот твои товарищи вышли из боя, бросив тебя там одного. Так ведь было дело? — спросил у меня Павел Васильевич.

— Нет. Все бились…

— Ну это мы установим. Ты не переживай. Главное, что сам живой и готов дальше выполнять приказы Родины. Ведь готов, Михайлов? — спросил у меня Совин.

Глупый вопрос, но старшему политруку лучше не говорить об этом. С юмором у него может быть не всё хорошо.

— Да, готов.

— Вот и славно. Только есть одна маленькая проблема у нас, — произнёс Совин.

— У вас?

— Нет-нет, у нас. Ну или у тебя. Мне непонятно, как ты после тарана выжил? Да ещё и без царапин и травм. Большая удача! — улыбнулся старший политрук, обнажив свои пожелтевшие зубы.

— Так уж вышло. Успел после разрушения самолёта выпрыгнуть, — ответил я.

Старший политрук кивнул и вновь достал отложенную папку. Только сейчас я заметил, что на ней моя фамилия.

— Вы везучий человек, ваше благородие. Знакомо вам такое обращение? — иронизировал Совин.

Так-так! Этого ещё не хватало. В этот момент я слегка сощурился, поскольку в голову вновь «ударила» очередная порция воспоминаний от моего предшественника.

Оказывается, у него в роду были родственники, состоявшие на государственной службе в Российской Империи. Причём, самые близкие. Но подробностей пока что память реципиента мне не напомнила.

Теперь понятно, почему так на меня нападал товарищ Вилор Руднев. Не переносит он того факта, что в роду моего предшественника были царские офицеры.

— Не помню, чтобы ко мне так обращались. Вы же лучше меня самого знаете мою биографию, — ответил я.

— Конечно, знаем. Вы — пролетарий. Учились в аэроклубе. Потом окончили Одесскую военную авиационную школу. Затем специальные курсы в Западном военном округе для командного состава. Ну вот, даже немецкий знаете. Штымтс, геноссе Михайлов?

Ну и дал же мне Бог предшественника! Нет, образование видно, что у парня хорошее. Происхождение не по эпохе.

Теперь же к моему знанию английского добавился ещё и немецкий язык.

Я сразу понял, что Совин спросил у меня на немецком. Эту фразу можно было перевести как «верно, товарищ Михайлов».

— Да, товарищ Совин, — ответил я.

— Конечно, у вас всё прекрасно, Андрей Николаевич. Но от своей фамилии не убежишь.

Фамилия как фамилия. Не знаю, чего старший политрук от меня хочет. В одном прав этот оперуполномоченный — лётчиков не хватает. Так что просто действует мне на нервы.

— А кто бегает, Павел Васильевич? Вот он я, сижу перед вами. Готовый выполнить задание Родины. Вы же сами сказали, что лётчиков не хватает.

Совин кивнул, и вновь закрыл папку. Он откинулся назад, залезая правой рукой в ящик стола, куда он недавно положил пачку «Казбека».

Пауза затягивалась, но старший политрук не торопился что-либо ещё мне говорить. А в это время с улицы доносились громкие крики и гул работающих двигателей самолётов. Похоже, что группа истребителей вернулась на аэродром.

— Да нет у нас самолётов, как вы не поймёте! Ну что мы их, построим?! — услышал я из-за ширмы голос одного из штабных командиров.

Видимо, указания приходят одно за другим, но выполнить их возможности нет.

В этот момент в палатку забежал ещё один человек. Сразу же было слышно, что он тяжело дышит. Будто бы ему пришлось немного пробежаться до палатки Совина.

Вскоре он заглянул за ширму, и я повернулся к нему. В темноте не смог его сразу разглядеть, но ефрейтор подскочил так, что даже ударился коленом об свой стол. Боль парень стерпел и выровнялся по стойке «Смирно».

— Работай, — буркнул вошедший и сделал несколько шагов в нашу сторону.

Теперь в свете лампы я смог разглядеть этого человека. Он был высокого роста. Одет в потёртый лётный комбинезон, который был расстёгнут до середины груди. Как раз можно было рассмотреть его выцветшую и промокшую насквозь от пота гимнастёрку.

Но самое главное, что на воротнике я разглядел петлицы с двумя прямоугольными «шпалами», а значит, перед нами был целый майор.

И судя по воспоминаниям моего предшественника, это был тот самый командир 139-го истребительного полка по прозвищу Батя.

— Работаешь, Павел Василич? — спросил комполка у Совина, поравнявшись со мной.

В этот момент Батя стянул с головы кожаный шлемофон и зажал в кулаке полётные перчатки. Я же быстро оторвал «пятую точку» от стула и повернулся к нему.

— Заканчиваю, — произнёс Совин.

Передо мной был майор Резников Алексей Семёнович. Выглядел он именно так, как и должен выглядеть настоящий боевой батяня-командир. На его лице были глубокие морщины, а само оно покрыто тёмным налётом копоти. Лоб блестел от пота.

Но главным был его усталый взгляд. Видно, что он только что из боя.

— Что там? — спросил у него Совин.

Старший уполномоченный поменялся в лице. Было заметно, что я его уже не интересую. Он готовился принять информацию от Алексея Семёновича.

— Сопровождали бомбардировщики. В районе Могилёва схлестнулись с истребителями противника. Опять спикировали на нас сверху. Проскочили сквозь строй и ушли. Затем по-новой. Не все «эсбэшки» до цели дошли.

Резников похоже летал на прикрытие бомбардировщиков СБ, которые в начале войны составляли основу бомбардировочной авиации ВВС РККА. Потери они несли огромные.

Совин больше ничего не спросил у Алексея Семёновича. Сам же командир полка повернулся ко мне и слегка приобнял за плечи.

— Живой, Михайлов. Молодец! Ты теперь самый результативный командир звена в нашем полку, — сказал Резников.

— Виноват, товарищ командир. Вы так сказали, как будто один остался из командиров звеньев, — уточнился я у Резникова.

— Ну так оно и есть, я правильно понимаю? — спросил Совин у командира полка.

— Почти. Сейчас ещё двоих лётчиков потеряли. Итого, в строю из трёх полков 20 человек лётного состава и четырнадцать самолётов. Таковы итоги на 28 июня. Так что, Павел Васильевич, Михайлова я тебе не отдам, — ответил ему Резников и опустился на небольшую кушетку.

— Я и не собирался. Простая формальность, — произнёс Совин.

Если сегодня 28 июня, то пал Минск. Почти 300 тысяч человек в окружении и прорываются на Восток. Следующий — Могилёв. Укрепления строят по линии рек Березина и Западная Двина. Сейчас должны подойти войска Второго эшелона.

— Ну уж у Могилёва немцев встретят. Там уже начали оборону укреплять, — сказал старший политрук.

Однако, это не спасёт. Два моторизированных корпуса из танковой группы Гудериана прямо на город не пойдут. Будут обходить с юга и севера по наведённым переправам.

И сказать-то некому. Управление войсками фронта сейчас потеряно.

— Как закончишь, ко мне, — сказал Алексей Семёнович, посмотрев на меня, и вышел из палатки.

Старший политрук прокашлялся и убрал все папки со стола в железный ящик. Он поднял на меня глаза и задумался.

— На этом закончим. Пока что. Я вас не задерживаю, — сказал Совин и показал мне на выход.

— Всего доброго.

— До встречи, товарищ Михайлов.

— Не хотелось бы, — произнёс я.

— Все так говорят, а придётся, — тихо произнёс Совин.

Нетипичный мне попался оперуполномоченный. Жаль, что придётся и правда с ним встретиться. А пока что надо рассказать командиру полка свои соображения по поводу танковой группы Гудериана.

Я вышел на улицу и начал искать Алексея Семёновича. Он сейчас как раз умывался, зачерпывая воду руками из бочки.

— Ой хорошо! — воскликнул Резников, плеснув себе в лицо воды.

Как только он закончил с умыванием, я направился к нему.

— Товарищ командир, разрешите обратиться? — спросил я.

— Давай, говори.

Если я скажу свои мысли Совину, тот может и не понять меня правильно. А вот Батя, мне кажется более доверенным лицом.

— Хотел бы поделиться соображениями по поводу действий немцев. Есть возможность нанести удар…

— Младший лейтенант, ты не круто берёшь на себя? Командовать звеном не то что фронтом, — перебил меня Резников.

Батя явно сейчас будет в смятении. Я, такой весь из себя красивый, пришёл в полк после скитаний по лесу. И тут, сразу анализ возможных действий противника.

— Согласен. Масштаб разный, но ведь «мы и кухарку каждую выучим управлять государством»? — вспомнил я цитату из поэмы Маяковского.

— Ты мне зубы не заговаривай. Ещё на одну проверку нарваться хочешь? — возмутился Резников.

Командир полка взял паузу в разговоре и задумался. Конечно, он сейчас в шоке оттого, что младший лейтенант начинает умничать.

В этот момент за спиной послышались чьи-то шаги. Мы повернулись с командиром и обнаружили, как к нам идёт капитан из штаба. Он был взволнован и запыхался.

— Товарищ майор, получен приказ. Всем составом полка…

— Не утруждайся. Нет уже всего состава полка. Кто приказ отдал? — громко спросил Резников.

— Командир 8-й истребительной дивизии. Ему из штаба фронта приказ пришёл. Я ему говорил, что у нас на три полка 14 самолётов осталось, а они… приказывают в общем.

Командир полка выдохнул и отпустил капитана.

— Хуже уже всё равно не будет. Показывай. У тебя минута, — протянул мне планшет с картой.

Я быстро взял его и начал объяснять.

— Немцы сейчас пойдут на Могилёв. Мы ведь укрепляем здесь оборону. По рекам Березина и Западная Двина, — показывал я на карте.

— Всё так. И что ты думаешь по этому поводу?

— Я думаю, что немцы не пойдут на город в лоб. Они будут делать второй «котёл». Обойдут город с севера и юга.

Резников присмотрелся к карте и внимательно посмотрел на Могилёв. Видно, что командир полка задумался.

— Даже если и так, что нам с тобой от этого?

— Ну… им же нужно как-то реку перейти. Вот они и наведут переправы. Разрушим переправы и сможем задержать наступление. А там и наши войска фланги укрепят.

Командир полка кивнул и забрал у меня карту.

— Нет возможности у нас для таких ударов. И самолётов нет. Я же уже сказал, что после сегодняшнего вылета в строю только 14 самолётов с трёх наших истребительных полков осталось. И вот очередной приказ, — покачал головой Батя, намекая на непонятные указания сверху.

Я бросил взгляд на опушку леса, где готовили несколько И-16. Если у нас и правда 14 «ишачков», то успеха по прикрытию «бомбёров» не добиться.

— Но ведь задержать переправу танков можно.

— Можно, но не нам решать. Твои соображения я передам, когда будет связь со штабом. Ты сейчас лучше иди в медпункт. Пускай тебя осмотрят, а потом приводи себя в порядок. Через час чтоб был готов.

— К чему, товарищ командир?

Батя нахмурился и подошёл ко мне ближе. Он прикоснулся ладонью ко лбу, будто бы проверял у меня температуру.

— Вроде не болен. К вылету, чтоб был готов. Осталось 59 минут.

Глава 4

Я стоял и внимательно смотрел на командира полка. В голове немного не укладывалась его распоряжение о 59 минутах, отпущенных мне на подготовку к вылету.

— Михайлов, дырку прожжёшь. Голова точно не болит у тебя? — спросил Батя, поправляя портупею на поясе.

— Нет, товарищ командир, — ответил я и сделал шаг в сторону, чтобы пропустить Резникова.

Алексей Семёнович надел фуражку и пошёл в сторону штабной палатки.

— Готовься к вылету. Задачу на командном пункте буду ставить, — сказал командир полка, уходя всё дальше от меня.

По пути к нему подбежал представитель техсостава в сером комбинезоне, докладывая о состоянии самолётов.

— Товарищ майор, ваша «машина» в порядке, а у ведомого опять неисправность.

Судя по петлицам, это был старший техник в звании воентехника 1 ранга. Выглядел он не просто уставшим, а измученным.

Глаза были красными, что говорило о недосыпе. Лицо измазано тёмными полосками, а правая рука была наспех перемотана. Торопившись, он даже пилотку надел задом наперёд.

— Если есть неисправность, то устраняй. И быстрее, — бросил ему Резников, продолжая идти к штабу.

— Мотор сопливит. Трос механической уборки шасси оборвался.

— Ничего. Зафиксируйте шасси, и всё. Полетит с выпущенными колёсами, — махнул рукой Резников.

При этой неисправности «ишачок» потеряет в скорости и манёвренности. В бою с «мессерами» такой самолёт станет лёгкой мишенью. Если только не отправить И-16 на нанесение ударов по наземным целям.

— Синхронизатор вышел из строя…

— Так поставь его в строй! Ты авиаспециалист или второгодник?! — резко сказал командир полка.

Старший техник выпрямился перед командиром и спросил разрешения идти. Алексей Семёнович не отпустил его и подошёл ближе.

— Ваня, поставь машину в строй. Считай, это не просто приказ, а просьба, — чуть тише сказал командир и похлопал «по-отечески» старшего техника по плечу.

— Да, товарищ командир.

Эмоции от «прогулки» по лесу и беседы с представителем 3-го Управления дивизии утихли.

Я смотрел на бурлящий фронтовой аэродром, наблюдал как техники постоянно перемещались от лётного поля до мест укрытий и обратно. Вид у них был уставший, а руки у многих кровили от мозолей. Ещё несколько человек с голым торсом копали траншеи, готовя полевой аэродром к обороне.

Другая «бригада» рыскала по земле с огромными катушками провода. Похоже, что это связисты пытаются найти обрывы телефонных линий.

И в это же время на поле перед опушкой леса один за одним приземлялись самолёты, жёстко касаясь земной поверхности колёсами. Гул от работающих двигателей истребителей И-16 бил по ушам не меньше, чем привычный мне звук реактивных двигателей.

Суматоха невообразимая!

— Быстрее! Тащи эту тележку к вон тому «ишачку», — прошли недалеко от меня двое техников в тёмных комбинезонах.

Перед собой они толкали небольшую двухколёсную тележку, наполненную необходимыми средствами для подготовки самолёта.

— Мы всё… положили? — кряхтел рядом с ним его товарищ, утирая свободной рукой лоб.

— Два ящика с патронами 7.62, инструмент, баллоны со сжатым воздухом. Вроде всё, — толкал другой техник вперёд тележку и кивая на содержимое.

Я видел, что парням было всё сложнее и сложнее делать каждый следующий шаг. Ещё немного и они перевернут тележку. Именно сейчас она начала крениться под весом груза в правую сторону.

В этот момент техник из последних сил пытался толкнуть её в обратную сторону…

— Давай помогу, — громко сказал я, быстро подбежав к парню.

Я схватился за одну из рукояток и отодвинул в сторону техника.

— Вам же к вылету надо… готовиться, — тяжело сказал его товарищ, который шёл рядом.

Мы продолжили толкать тележку к ближайшему И-16, а я не торопился отвечать.

— Товарищ младший лейтенант, я не устал. Давайте мне эту тележку, — догнал меня техник, которого я отодвинул в сторону.

По лицу этого парня ручьём тёк пот, а нос был вымазан.

— Передохни пока. Одно дело делаем. Сейчас не до субординации, — ответил я.

Тележка была не из лёгких. К тому же ещё и сама земля была неровной, что тормозило движение.

Через несколько минут мы подкатили груз к одному из И-16. Только мы остановились, как двое техников тут же выстроились передо мной.

— Спасибо, товарищ младший…

— Андрей Николаевич. Вы не со 139-го полка? — пожал я каждому из ребят руку.

— Нет, 213-й истребительный полк. Я — ефрейтор Петров, мастер по вооружению, — представился один из ребят.

Тот самый, которого я подменял на тележке.

— Ефрейтор Иванов, тоже моторист. На данный момент мне дали под ответственность этот самолёт, — указал он на И-16, к которому мы подошли.

Задерживать ребят не стал. Иванов и Петров быстро начали готовить самолёт к вылету. Я же теперь смог разглядеть «ишачок» с более близкого расстояния.

Действительно, в сравнении с «худым» Мессершмиттом Вf-109, наш И-16 выглядел мелковатым для истребителя. В длину И-16 был немногим больше 6 метров.

Я медленно шагнул к самолёту, начиная привычный для себя предполётный осмотр. Принять, что мне придётся пересесть с реактивного «грача» Су-25 на поршневой И-16 было сложно.

Подойдя к правой консоли крыла, я аккуратно провёл ладонью по ней. На ощупь поверхность крыла была тканевой. Та самая перкаль, которую загрунтовали эмалитом.

Обшивка фюзеляжа из берёзового шпона была достаточно шершавой. В нескольких местах пробоины были заделаны деревянными заплатками.

Дойдя до киля «ишачка», я остановил взгляд на его повреждениях. На нём были отчётливо видны свежие заплаты перкали и густо замазаны эмалитом. Лак ещё не до конца просох, поэтому ощущался запах ацетона.

Пока я шёл вокруг самолёта, Иванов и Петров снаряжали ленты пулемётов ШКАС и заряжали их. Через сотню метров от нас также готовили самолёт к вылету, отборно ругая ситуацию с отсутствием помпы для закачки топлива.

В памяти моего предшественника всплывали картинки, как он также осматривал самолёт перед вылетом. Я и не заметил, как поставил ногу в специальное углубление в фюзеляже, чтобы взобраться в кабину.

— Товарищ… Андрей Николаевич, вы бы отдохнули. Вон парашют с неисправного «ишачка» под деревом. Можете его под голову подложить. У вас же вылет скоро, — предложил Иванов, утирая нос грязной рукой.

— Всё нормально. Тренажи в кабине самолёта никто не отменял, — ответил я и откинул левую створку.

В сиденье уже был парашют. Я поставил правую ногу на педаль руля направления, потом занёс левую ногу и опустился на сидушку. Точнее, на сам парашют. Ощущения непередаваемые. Как будто сидишь в железной ванне.

— Не садишься в И-16, а «надеваешь» его, — произнёс я под впечатлением от миниатюрных размеров кабины.

В зимней одежде и с накинутыми лямками парашюта в «ишачке» не развернуться. Только я сел, как сразу почувствовал «кабинные» запахи — авиационный бензин и масло.

Я посмотрел на приборы и органы управления. Рукой коснулся главного «рычага» — ручки управления самолётом, похожей на баранку. На ней была одна гашетка для стрельбы из фюзеляжных или синхронных пулемётов, а другая для применения крыльевых.

Перед глазами под прозрачным козырьком была чёрная приборная панель. И тут самые что ни есть проблемы для меня. Я и забыл, что на И-16 не было авиагоризонта.

Для пилотирования придётся использовать минимальный набор приборов. Это высотомер, вариометр, указатели скорости, поворота и вечный помощник лётчиков «бычий глаз» — компас КИ-11. В моём прошлом был КИ-13.

Так, что до многофункциональных индикаторов ещё очень долго.

Я пощупал буквально каждый из рычагов и ручку управления на левом и правом бортах, присмотрелся к приборам и замер на несколько секунд. Вся память предшественника сейчас мне сигнализировала, что и куда нажимать при запуске. Я уже был готов к тому, что сейчас поступит команда и техник получит от меня команду «От винта».

— Вот теперь точно всё, — произнёс я, отклонив слегка педали.

Осталось только дождаться вылета. В этот момент я больше всего ощутил тот самый груз ответственности, который лежал на советских лётчиках в самом начале войны. Пока у Люфтваффе господство в воздухе, наша пехота будет постоянно под ударом. Как и наши коммуникации, так и наши тылы.

Тут я услышал громкий звонкий голос. Перед самолётами ехала «полуторка» ГАЗ-АА, а из её кузова что-то кричал молодой красноармеец.

— Лётчиков к командиру на КП! Повторяю, лётчикам явиться на КП для получения задачи! — услышал я громкий голос из проезжавшей машины.

Засиживаться в кабине «ишачка» я не стал и быстро вылез. Техники в это время продолжали заканчивали заряжать пулемёты.

— Андрей Николаевич, а вы на этом самолёте полетите? — спросил у меня Иванов.

— Не знаю. Есть же штатный лётчик. Или нет? — уточнил я.

— Уже нет. С нашего полка вообще мало кого осталось из лётчиков, — сказал за моей спиной Петров.

Я посмотрел на бортовой номер самолёта, чтобы запомнить и попроситься лететь на нём. Вроде посидел в кабине, потрогал органы управления, значит, постараюсь в первом вылете слетать как подобает.

— Борт номер двадцать три. Попрошусь слетать на нём, — ответил я ребятам и приготовился уже уйти.

Но кое-что мне нужно было ещё. В кабине чего-то не хватало.

— Так, Иванов, задание тебе. Сможешь мне найти три зеркала?

— Эм… как на машине? — уточнил парнишка.

— Именно. Как найдёшь, прикрепи одно в кабине на верхнюю раму козырька. Ещё два по бокам козырька.

Иванов улыбнулся и вытянулся в струнку.

— И придумай, какой-нибудь обтекатель. Ну чтобы не сорвало в полёте, — произнёс я.

Техник кивнул и убежал куда-то в лес. Надеюсь он успеет до вылета справиться с этим заданием.

Через пять минут я уже был на КП полка. Это было не то привычное сооружение, к которому я привык. В Рябовке командный пункт представлял из себя навес из маскировочной сети, несколько ящиков в качестве лавок и два стола с телефонами и расстеленной картой.

Также здесь была большая чёрная доска. На ней сейчас был нарисован силуэт Мессершмитта и нашего И-16. Что могли тут обсуждать, непонятно.

— Разрешите… — начал спрашивать я у Резникова, который склонился над картой.

Командир полка махнул мне и показал сесть на ящик. Кроме него на этом КП был и мой командир эскадрильи Коровин. Василий Иванович ещё даже не успел снять свой шлемофон, а гимнастёрка была у него насквозь мокрая.

Два Героя Советского Союза смотрели на карту, слушая данные от третьего участника беседы. Но тот что-то мямлил непонятное.

— Так, штурман ты или счёты в гастрономе? По существу докладывай, Виталик, — громко сказал Резников, приводя штурмана в чувство.

— Время нашего вылета сдвинулось на час «вправо». Точка рандеву здесь. Это район Осиповичей. Сопровождаем их в направлении Марьиной Горки. Ориентир — вот этот изгиб реки Волма. Время встречи 18:10, — объяснил он.

— Вот это другой разговор! — произнёс Коровин, снимая шлемофон.

Штурман сел рядом со мной, поправляя воротник гимнастёрки.

— Как себя чувствуешь, Михайлов? — спросил он у меня.

Вид у него был удручающий. Он опустил голову и смотрел куда-то в землю. Из памяти предшественника я вспомнил, что его зовут Виталий Храмцов. И перед самой войной он не прошёл медкомиссию. Батя на это закрыл глаза, поскольку сейчас с лётным составом беда. А уж с опытным тем более.

— Нормально. В санчасть не ходил.

— Сходил бы. Может и не полетел бы сейчас, — произнёс Храмцов.

Я посмотрел, что у Виталия дрожала правая рука. Как-то он уж совсем плохо выглядит. Под его глазами были синяки, а лицо осунувшееся.

Через минуту на КП появились ещё трое лётчиков. Никого из них я не вспомнил. Видимо, это были представители другого полка.

Первым вошёл капитан и представился каждому из нас Переясловым. Двое его однополчан только слегка буркнули свои фамилии, пожали нам руки и сели на соседний ящик. Капитан Переяслов в это время уже обсуждал вылет с Резниковым и Коровиным.

— Значит, так. Задача стоит в следующем. Нам необходимо сопроводить восьмёрку бомбардировщиков СБ в район Марьиной Горки. Их цель — скопление вражеской техники на северо-западной окраине населённого пункта.

Командир полка вёл карандашом по карте, показывая двум капитанам маршрут и точку рандеву с «бомбёрами».

— Пойдёте двумя группами. Коровин, Храмцов и Михайлов взлетают первыми. Следом — ваша тройка Переяслов. Вот точка сбора. Высота сбора 3000 метров. Главное правило — держите «эсбэшки» в середине строя. Коровин своим звеном слева, а Переяслов справа. Переговоры в эфире по-минимуму.

Со связью на самолётах в начале войны была беда. Из-за экранного эффекта от двигателя, весь радиообмен наполнялся одним сплошным треском. Поэтому в первые месяцы наши лётчики предпочитали подавать визуальные сигнал, например покачивания с крыла на крыло. А то и вообще махали рукой из кабины.

Я сразу понял, что предложенное тактическое построение приведёт нас к неудаче. В лучшем случае, мы сами погибнем. В худшем, вместе с «эсбэшками».

— Построение на старте клином. Взлёт производите звеньями…

Такое построение как раз-таки и было основной слабостью нашей авиации. Тройкой в форме латинской V круто летать только на параде. С земли красиво смотрится. А в бою нужна манёвренность.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — поднял я руку.

— Подожди, Михайлов. Далее, во время прикрытия будете идти «змейкой», чтобы держать установленную скорость бомбёров. Они держат 300 км/ч.

Ещё одна ошибка. Если будем постоянно закладывать пологие виражи влево-вправо над строем СБ, то мы сильно увеличим расход топлива. К тому же данные манёвры утомительны.

— Товарищ командир, разрешите предложение? — спросил я, но Резников был непреклонен.

— Михайлов, сиди пока. После вылета наговоримся. Так… что у нас? А! Самое главное — это бомбёры. Подставляйте своё брюхо, но «эсбэшки» на съедение не отдавайте…

То что прикрыть бомбёры надо — вопросов нет. Но надо это делать грамотно. Тем более что немцы воспользуются несовершенством этой тактики и нанесут удар сверху.

— Товарищ майор, разрешите мне наконец-то высказаться, — встал я со своего места и выпрямился.

— Товарищ младший лейтенант, сядь на место, — возмутился Батя.

— Не сяду, пока не выслушаете, Алексей Семёнович, — стоял я на своём.

Среди всех собравшихся воцарилась тишина. В этот момент будто всё на аэродроме умолкло. Только ветер слегка усилился, завернув край карты на столе.

Резников нахмурился и подошёл ко мне вплотную. Напрягся командир полка здорово. Согласен, что моё поведение уставу не соответствует, но другой возможности докричаться до товарища майора у меня нет.

Его тоже можно понять, как командира. Он скован теми уставами и указаниями, которым его учили. Но кто я буду, если не скажу как нужно действовать, чтобы победить.

— Головой ударился, младший лейтенант? — тихо спросил Резников.

— Нет, товарищ майор. Можете меня хоть под суд отдать. Но сначала выслушайте. Я предлагаю прикрывать бомбардировщики по-другому.

За моей спиной послышалось улюлюканье от ребят из другого полка. Наверняка все думают, что я ерунду сейчас скажу.

— По-другому? Ставишь под сомнение годами наработанную тактику? Ты сам недавно отучился на командирских курсах. Не думаю, что тебя там учили по-другому.

— Вы сами сегодня сказали, когда вернулись с задания, что «мессеры» появлялись сверху, так? Это их тактика — спикировать на нас, разогнавшись до максимальной скорости, выстрелить из пулемётов и потом уйти на «горку». При этом они сохраняют…

— Высокую скорость. Да, я это знаю… — перебил меня командир полка, но и его тоже прервал кто-то.

— Кхм, — прокашлялся за его спиной Коровин, который сложил при этом держал руки в боки.

Майор Резников посмотрел на него и насупился.

— Ты чего раскашлялся? Тоже заболел?

— Нет, товарищ командир. Но я бы Андрея послушал. Имеет право после двух сбитых самолётов. Может у него и правда какая мысль светлая появилась, — предложил мой комэска.

Алексей Семёнович задумался и подошёл к карте. Он посмотрел на часы, а потом на доску, стоявшую за его спиной.

— У тебя пять минут, Михайлов.

Я быстро подошёл к доске и стёр все художества. Взял мел, чтобы изобразить более подробно тактическое построение. Все внимательно смотрели, а Резников даже подошёл ко мне ближе. Пока я писал на доске, краем глаза усмотрел и фигуру товарища Руднева, стоящего недалеко от КП. Он сложил руки на груди и внимательно смотрел, что у нас происходит. В разговор не лез, но как оперуполномоченный должен был быть в курсе всех дел.

— Идти двумя группами — верное решение. Но нужно их задачи разграничить. Первая группа — непосредственного прикрытия. Пускай это будем мы: Коровин, Михайлов, Храмцов. Мы следуем чуть выше и позади строя бомбардировщиков. Наша задача — отбивать прямые атаки немцев.

В это время я закончил изображать на доске построение самолётов. Посмотрев на товарищей, понял, что они заинтересовались.

— Вторая группа — ударная или сковывающая. Идёт с превышением в 1000–1500 метров над строем и чуть впереди. Их задача — «крыша». То есть, прикрытие от атак сверху. Если мессеры приблизятся к нам, для начала дать залп из пулемётов. После ударная группа Переяслова вступает в бой. Но ни в коем случае не втягиваться в бой на вертикалях. Можно выполнять заградительную стрельбу из пулемётов. Но лучше ловить немцев только на выводе из атаки.

— Потому что так они теряют скорость, правильно? — уточнил у меня Резников.

— Да. Ну и самое главное. Никакого полёта клином. Только в пеленге. Так у нас один из лётчиков не будет терять скорость на разворотах.

Алексей Семёнович ещё раз подошёл к доске. Ветер начал дуть ещё сильнее, заставляя чуть поседевшие волосы командира развеваться.

— Василий Иванович, как вам такое предложение? — спросил Резников у Коровина.

— Интересное. Я бы попробовал. Мы ведь ничего не меняем в количестве самолётов, а в качестве прикрытия можем выиграть. Наша задача — обеспечить удар с максимальным результатом. Надо попробовать, товарищ командир.

Резников кивнул и повернулся ко мне.

— Делаем, как предложил Михайлов. С одним только изменением — в ударной группе пойдёт звено Коровина.

Переяслов кивнул и спорить не стал.

— Тогда по машинам! — скомандовал Резников.

Несмотря на то что я морально себя подготовил, сразу я никуда не рванул. Обязательный ритуал нужно соблюсти.

Я быстро присел на ящик, словно на отдых. Но так лучше получается настроиться на вылет. Ещё раз прокрутить в голове детали задания и перевести дух. Резников это заметил, но сразу задумки не понял.

— «На дорожку» присел? — спросил Алексей Семёнович.

— Да, товарищ командир.

Резников подошёл ко мне и сел рядом. Несколько секунд он молчал, а потом всё же сказал в напутствие.

— Главное — бомбёры. Не забывай об этом.

— Не забуду. Поскакали!

Глава 5

С командиром я решил вопрос по поводу выбора самолёта на вылет. Тот самый борт номер 23 ранее был штатным самолётом у командира звена 213-го полка. Сам он погиб при обстреле базового аэродрома. А этот самолёт перегнали вместе с уцелевшими.

Через пять минут я был уже рядом с самолётом. В это время Иванов как раз заканчивал делать апгрейд моей кабины. И у него достаточно неплохо вышло.

— Товарищ младший лейтенант, вот и всё… готово, — заканчивал он прикручивать правое боковое зеркало.

Я подошёл к самолёту и проверил, как они прикреплены. Теперь будет возможность наблюдать за задней полусферой.

— Достойно. Молодец! — похвалил я Иванова.

Моторист слегка покраснел от такого внимания. Я всю свою военную службу уважал таких трудяг. В авиации всё держится на простых рабочих — батальоне аэродромного обеспечения, связистах и, конечно, инженерно-техническом составе и пунктах управления.

Я обошёл самолёт и наткнулся на… Храмцова. Тот нервно перебирал в руках планшет с картой, стоя недалеко от моего истребителя. Старший лейтенант явно не торопился занимать место в кабине своего самолёта, предпочитая ещё побыть на земле.

— Виталий, у тебя всё нормально? — спросил я.

Храмцов мне сразу не ответил. Он продолжал стоять и смотреть куда-то в лес.

— Виталий, всё нормально? — вновь спросил я, и Храмцов повернул в мою сторону голову.

— Да… да, Андрей. Устал только. Сам-то готов к вылету? Смотри, ориентировку не потеряй.

— Ну ведь ты, если что, подскажешь? У тебя на борту радиостанция есть. Да и нам ведь за ведущим надо держаться, — добавил я.

Вообще, странное пожелание от штурмана эскадрильи. Он идёт с нами, так что в воздухе всё покажет на маршруте. Ориентировку не потеряем.

Храмцов быстро кивнул мне и пошёл к самолёту. Техник другого И-16 уже ждал его с докладом, но Виталий просто прошёл мимо, направляясь за парашютом.

Следом стоял самолёт Коровина. Василий Иванович в это время подошёл к технику, принял от него доклад и повернулся к нему спиной, чтобы надеть парашют. Надо было и мне теперь поторапливаться.

Я быстро забрался в кабину и надел лямки. В этом мне оказал помощь ефрейтор Иванов. Он аккуратно всё закрепил, бегло осмотрел кабину и выпрямился, стоя на подножке слева.

— Готово, Андрей Николаевич, — приложил он правую руку к виску.

— Благодарю! Давай кулачок, — произнёс я, подставляя под удар свой кулак.

Иванов не понял этого жеста. Он смотрел на меня с удивлением. Будто я ему что-то запрещённое предложил.

— Просто ударь кулаком в мой кулак, — продолжал я держать руку перед ним.

— Товарищ… Андрей Николаевич, ударить Вас?

— Да не меня. Кулак мой… ай, дай сюда руку, — произнёс я, взял правую руку Иванова, сложил ладонь в кулак и стукнул свой.

Ефрейтор по-прежнему был в полном смятении от такого. На пару секунд он «завис» надо мной, а потом пошёл к винту для прокрутки.

Иванов быстро прокрутил несколько раз двухлопастной винт. Это нужно было сделать для выдавливания масла после стоянки, чтобы не было гидроудара.

Теперь дело за мной. Сначала и я «завис» прежде, чем начать процедуру запуска. Не каждый день тебе приходится сидеть в И-16 и запускать этот поршневой самолёт. А потом ещё и лететь на нём на прикрытие бомбардировщиков в самый разгар немецкого плана «Барбаросса».

Я надел шлемофон и подключился к радиостанции. Сразу же натянул на себя очки, чтобы не бил в глаза воздушный поток.

В этот момент над полем аэродрома вверх взмыла зелёная ракета.

Пора запускаться!

Хорошо, что память предшественника иногда помогает мне. Я быстро открыл пожарный кран. Следом прокачал немного бензина для обогащения смеси.

Порядок запуска на И-16 не сравнить с реактивными самолётами, где одной кнопки хватает на всё.

— От винта! — скомандовал я.

— Есть от винта! — ответил Иванов.

— Контакт! — крикнул я и начал перещёлкивать тумблер «Магнето».

— Есть контакт!

Техник прокрутил рычаг стартера и отпустил его. И сразу же начался настоящий вой, сквозь который я только и почувствовал, что Иванов похлопал по фюзеляжу, когда отскакивал от самолёта.

Я потянул на себя рукоятку стартера. Раздался металлический лязг, самолёт буквально содрогнулся, и винт несколько раз прокрутился. Из выхлопных патрубков вырвались клубы сизого дыма, масло и пламя.

— Рычаг! — громко сказал я, но никто бы и не услышал меня.

Надо сразу, как говорится, «поймать мотор». В последний момент я успел взяться за рычаг управления двигателем и аккуратно отклонил сектор газа. Самолёт при этом загудел, отбрасывая из патрубков дым и капли масла.

— Обороты… 1100, — посмотрел я на указатель, начиная прогревать двигатель.

Когда всё было готово, я начал ждать команды от ведущего. А таковым был Коровин.

После такого запуска, я даже вспотел. И это в открытой кабине, куда задувает воздушный поток. Прошли какие-то секунды, прежде чем Василий Иванович начал выруливать по полю к месту исполнительного старта. Как раз туда, где сейчас разложили большой символ Т.

Момент взлёта всё ближе. Теперь бы и с рулением ещё разобраться. Перед собой-то ничего не видно.

И тут произошло вообще странное. К такому меня ни прошлая, ни эта жизнь не готовила. Иванов, который перед самым запуском отскочил от самолёта, лёг на левую консоль крыла ближе к фюзеляжу и начал мне показывать направление. На такого «поводыря» я не рассчитывал.

Я добавил оборотов, и самолёт покатился по неровной поверхности. Подпрыгивал И-16 на каждой кочке, так и норовя уйти с выбранного маршрута руления. Так мы с Ивановым и дорулили до самого старта, где уже стоял Коровин и Храмцов.

Вторая тройка Переяслова подрулила и остановилась позади нас на безопасном расстоянии.

Мой техник спрыгнул и, отошёл на несколько шагов. Я быстро проверил отклонение органов управления, посматривая на реакцию Иванова. Тот, дождавшись окончания проверки, отдал мне воинское приветствие. Я сделал то же самое, и всё внимание сосредоточил на самолёте Коровина.

Храмцов стоял чуть левее и впереди меня на 10-15 метров. Как мы и договаривались, встали в правом пеленге. Так лучше виден ведущий.

Запуск произвёл, на старт вырулил. Осталось взлететь и задачу выполнить.

Вроде не первый раз буду подниматься в воздух, но на таком «аппарате» впервые. От гула и вибрации по фюзеляжу, чувствуешь насколько этот «ишачок» так и просится взлететь.

Всё внимание теперь на Коровина. Командир полка уже дал понять, чтобы мы сильно в эфире не болтали. Так, что раз комэска по радиостанции команды не даёт, придётся смотреть на него и делать как он.

— Внимание группе, взлетаем! — услышал я в наушниках треск, смешанный с голосом Василия Ивановича.

Так мне привычнее. Однако, я всё же посмотрел на кабину самолёта комэска. Он в этот момент поднял вверх руку и махнул вперёд. Видимо, не был уверен, что мы его команду расслышали.

Я начал прибавлять обороты, удерживая самолёт на тормозах. И-16 завибрировал ещё больше. В кабине меня слегка заболтало от стенки к стенке.

— Рано ещё, — проговорил я, глядя на то как стрелка указателя оборотов подходила к отметке 1800.

Лопасти винта слились в единый сплошной круг. Воздушным потоком над лётным полем поднялся столп пыли, который закрывал весь обзор.

Обороты на отметке 2100. Осталось чуть-чуть. В этот момент вперёд по полю устремился самолёт Коровина. Следом «стартовал» Храмцов. Мгновение, и я отпустил тормоза.

Самолёт устремился вперёд. И тут первая напасть. Моего «ишачка» потянуло влево. Такое ощущение, что истребитель вот-вот развернёт в обратном направлении через левое крыло.

Я сразу отклонил правую педаль и стал держать её. Чем быстрее росла скорость, тем больше можно было отпускать её.

Скорость подошла к отметке 100 км/ч. Ручку управления плавно «отдал» от себя. Костыль в хвостовой части начал отрываться, и теперь по полю бежит мой И-16 на двух колёсах.

А главное — обзор впереди мгновенно открылся.

Скорость 140… 150 км/ч. Ручку управления взял на себя и… Есть отрыв!

Я начал выравнивать самолёт. Скорость подошла к отметке 170-180 км/ч. Пора было убирать шасси. Пока я удерживал ручку управления и, тем самым самолёт на прямой, быстро крутил рукоятку тросовой лебёдки шасси на правом борту.

Надо было прокрутить её больше 40 раз, чтобы поднять колёса. Медленно, но они убрались.

Слева от себя увидел на кругу Коровина, а за ним следом и Храмцова. Штурман эскадрильи уже начал пристраиваться к комэска. Теперь моя очередь.

Я отклонил ручку управления влево и развернулся в сторону своего ведущего. Привыкнуть к управлению мне ещё предстоит. Пока получается разворот корявый. Крен постоянно скачет, а сам И-16 не так уж и просто удержать на траектории. Слишком вёрткий.

Только я пристроился к Храмцову, как Коровин покачал крыльями и начал уходить вверх.

Очень неудобно, когда ведущий с тобой не говорит, а только «крылом машет». Приходится следовать принципу «делай как он».

Скорость в наборе поставил 220 км/ч, а вертикальная по вариометру была около 12-14 м/с. Воздушный поток задувал в кабину, обдувая щёлки, а мы медленно поднимались вверх.

Высотомер отсчитывал набор. Прошли отметку 1500 метров. Под нами показалась дорога, которая вела в направлении Марьиной Горки. Как раз по пути к нашей точке рандеву.

Мы пролетели ещё несколько километров, пока на горизонте не показались наши «подопечные». Бомбардировщики СБ шли на расчётной высоте плотным строем.

Коровин изменил курс, чтобы ближе подойти к ним.

— Разбиваемся, — прозвучал голос комэска.

В одном из зеркал я увидел, что тройка Переяслова отворачивает и подлетает к СБ чуть ниже, прикрывая группу из восьми единиц.

Я осматривался по сторонам, выполняя манёвры над бомбардировщиками. Так мы охватывали большую площадь и наблюдали, что может к нам подлететь с разных направлений. А ещё и скорость сохраняем.

Впереди уже был виден дым, который возвышался над Минском. Город был захвачен фашистами, и сейчас там однозначно проходят ужасные мероприятия по зачистке.

Я слегка отклонил ручку управления влево, наклонив самолёт на крыло. Хотелось посмотреть, что у бомбёров. Восьмёрка СБ продолжала лететь к своей цели. Всё весьма спокойно и слишком гладко.

Выдерживать направление и место в строю на таком самолёте сложно. Это у моего предшественника налёт на «ишачке» нормальный. А мне надо ещё привыкнуть и делать это во время боя.

Постепенно, я прочувствовал управление И-16. В очередной раз выровняв истребитель, я продолжил осматривать воздушное пространство. Коровин и Храмцов выполняли то «ножницы», то виражи над «эсбэшками», находясь на 1000 метров выше них. Я работал с превышением в 1500. Тут я тоже мог маневрировать, держась чуть впереди бомбардировщиков.

Развернув самолёт, на мгновение сощурился от яркого солнечного света. Да, это небесное светило сейчас припекает сильнее всякой печки. Я выполнил ещё пару манёвров, удерживаясь над «эсбэшками».

— 20 километров до цели, — прозвучал голос Коровина через треск эфира.

Я уже видел, как впереди появляются скопления техники. Столпы дыма и огня были видно всё чаще, а разрывы от снарядов всё больше. Линия фронта, хоть она и ещё не сформирована, была всё ближе.

Я выполнил очередной разворот. Солнце ярко ослепило меня, даже не смотря на очки. Но даже на фоне небесного светила я увидел две чёрные, стремительно растущие точки. Они были всё ближе и, кажется, ускорялись.

Секунда, и я разглядел пару мессеров. А выше них ещё шесть.

— Приготовились. Атакуют сверху! — громко произнёс в эфир Коровин.

Даже сквозь треск его предупреждение было слышно отчётливо. Но они всё равно не успеют наперехват. Счёт на секунды.

«Худые» всё ближе. В свете солнца блестели кресты на их крыльях, отсвечивая на меня. В кабине было жарко, несмотря на задувающий ветер. И в нос всё сильнее бил запах масла.

Надо решать сейчас. Другого варианта их отпугнуть не будет. Коровин и Храмцов не успеют.

— Прикрывайте. Атакую! — произнёс я в эфир и тут же отклонил на себя ручку управления.

Сектор газа на рычаге управления двигателем переставил вперёд до упора. Двигатель моментально взревел ещё сильнее. Этой мощности должно хватить наперехват либо просто устроить заградительный огонь.

Пальцем я нащупал гашетку для стрельбы из синхронизированного пулемёта. Нос задран, а сам Вf-109 уже передо мной. В светящемся перекрестье прицела начинает всё больше увеличиваться жёлтый кок винта мессера.

Дистанция уже метров 300… 250…200.

Глава 6

Гул двигателя был оглушающим. Я слышал, как кто-то пытается пробиться в эфир. Но различить голос было невозможно.

Немецкий истребитель продолжал пикировать на группу бомбардировщиков. Они всё ближе, но надо выдержать ещё. Силуэт «худого» должен полностью заполнить внутреннее кольцо светящегося прицела ПАК-1.

Остаются мгновения. Немец уже задёргался, но отвернуть не успеет.

Я выдохнул и нажал правую гашетку на ручке управления. И тут же самолёт затрясло, да так, что я с трудом его удержал на боевом курсе. Кажется, что задержи я палец ещё на мгновение, и мой «ишачок» бы развалился.

В сторону мессера устремились несколько десятков «тёмных точек». Кабину мгновенно заволокло едким сизым дымом от пороховых газов.

Немецкий истребитель резко отвернул в право, а следом вышел из атаки и я. На солнце ярко блеснул его фюзеляж, и я его потерял. Посмотрев в правое зеркало, заметил его силуэт. С трудом, но я увидел, как от мессера шёл тонкий дымный след.

Вот только его ведомый ещё в деле. Справа вижу, как он начинает обходить меня, устремляясь к «эсбэшкам».

Резко я переложил ручку управления вправо. Двигатель взревел, но для И-16 горизонтальный манёвр — стихия. Начинаю тянуть «баранку» ручки управления на себя. Уже почти коснулся живота, а правой педалью выдерживаю направление.

Солнце слепило, но манёвр я продолжил. «Ишачок» всё ещё в развороте, а меня буквально вдавливает в чашку сиденья. И ведь никаких противоперегрузочных костюмов нет.

Чувствую, как щёки тянет вниз, а в глазах темнеет. Я сделал громкий выдох, напрягая пресс и ноги. По-другому перегрузку не пережить.

Начинаю высматривать, где мессер, и нахожу его. Ещё двое немецких истребителей вышли из атаки и начали вновь набирать высоту.

В это время вижу недалеко от себя Коровина. Он тоже увидел отвалившегося немца и начал следовать за ним. Отпускать ведущего никак было нельзя, и я пристроился справа от него. Но где Храмцов?

И в этот момент слева вижу ещё один мессер. Идёт прямо наперез моему командиру эскадрильи. А он в это время уже пытается атаковать.

— Слева под 30 от тебя. Прикрываю! — проговорил я, отворачивая влево на «новенького» Ганса.

Расстояние быстро сокращалось. Оставалось метров 200-300. Взял упреждение на два-три корпуса перед мессером. Если стрелять в него, то залп пройдёт мимо.

Зажав гашетки, выстреливаю залп из всех четырёх пулемётов. И-16 затрясло, а пороховые газы вновь хлынули к кабине. Мессер тут же отвернул в сторону, уходя с набором высоты.

Бросать ведущего нельзя. Тем более, это может быть задумка немцев, чтобы рассеять строй. Снова отвернул вправо и прибавил скорости.

— Выход на боевой. До сброса 1 минута, — разобрал я голос командира группы бомбардировщиков.

Восьмёрка под эскортом трёх И-16 уже была впереди нас. Их наш воздушный бой не касался.

В это время я увидел самолёт Коровина, как он атаковал мессер. Один залп, следом второй и немецкий истребитель вспыхнул ярким пламенем.

От него повалил густой чёрный дым, а сам Bf-109 начал валиться вниз. Коровин вышел из атаки, и я продолжил следовать за ним.

Но на этом атаки не закончились. Я поднял голову и увидел приближающийся истребитель. Резко отвернул вправо, уходя с линии атаки. И не зря.

Только я отклонил ручку, как ощутил удар по хвостовой части. «Ишачок» дрогнул, но продолжил разворот.

Комэска в это время развернулся влево и начал ловить «худого» на выходе из атаки. И снова напасть!

Ещё один немецкий истребитель показался справа. Он шёл выше и сзади Василия Ивановича, заходя ему в хвост. Нашу пару рассёк его предшественник, и теперь он атакует моего ведущего.

Начинаю ловить немца в прицеле. Перекрестие уже наложил, но он уходит влево.

Вновь перекладываю самолёт влево, удерживая его на внутреннем радиусе разворота. Двумя руками отклоняю ручку управления чуть от себя и влево.

Мессершмитт уже почти на линии огня, но надо взять упреждение. На шее чувствую, как будто саднит рана. Наверняка натёр воротником гимнастёрки. И во рту привкус от пороховых газов.

На очки брызнуло масло из двигателя, но я быстро убрал капли, смахнув их рукой в перчатке.

Продолжаю направлять нос самолёта с учётом упреждения. Надо взять примерно два корпуса перед «худым», чтобы наиболее вероятно попасть.

Почти уже вышел на линию атаки. Приготовился и положил пальцы на гашетки стрельбы из пулемётов.

И тут рядом показался один из наших И-16, пикируя вниз. Стрелять нельзя!

Ещё мгновение и мы столкнёмся. В последний момент я отклонил ручку управления и ушёл в сторону от своего товарища.

— На хвосте! У тебя! — прорвался в эфир чей-то голос.

Посмотрев по сторонам, я никого из наших не увидел. Опять выполнил перекладку, но момент для атаки на мессер был потерян. Он уже ушёл выше, и я его потерял. На скорости его не догнать.

Ищу глазами Коровина и нахожу его слева от себя. Его противник куда-то испарился, а других мессеров я более не вижу. Прибавив скорости, подлетел к командиру ближе, занимая место в строю.

И тут по горизонту начались вспышки. Вверх поднялись столпы огня и пыли, а со стороны Минска по-одному начали показываться бомбардировщики СБ.

— На обратный. Отработали! Отработали! — буквально кричал в эфир ведущий группы «эсбэшек».

Я продолжаю следовать за Коровиным. В зеркале слева вижу, как ко мне приближается ещё один И-16. Быстро пересчитал группу непосредственного прикрытия Переяслова. У него все на месте.

Новый «Ишачок» поравнялся со мной и начал принимать влево, выстраиваясь в привычное для этих лет построение буквой V.

Я рассмотрел бортовой номер и увидел, что это самолёт Храмцова. Значит у нас все. И «эсбэшки» все. У пары бомбёров только видно, что идёт сизый дым от одного из двигателей.

В этот момент напряжение слегка отпустило. Теперь надо и облегчить самолёт. На таком повышенном режиме он долго не пролетит. Вижу, что и Коровин начинает сбавлять обороты и притормаживать.

Я потянуть сектор газа рычага управления двигателем на себя. Обороты сбросил до номинального режима 1800 об/мин, чтобы не спалить мотор.

Но это ещё не всё. Температура цилиндров начала зашкаливать. Как же всё здесь сложно!

— Никакой автоматики, — проговорил я.

Снова нащупал штурвал жалюзи на левом борту кабины и максимально открыл створки на капоте. Так вот, работает воздушное охлаждение. Температура вскоре нормализовалась.

Я оттянулся назад и занял высоту на 50 метров выше своего ведущего.

В районе аэродрома на посадку заходили уже по одному. Никаких заходов и роспусков над «точкой». Надо было и мне как-то постараться сесть.

Согласен, что переживать особо не стоило. Ещё ни один самолёт не остался в воздухе. Но первую посадку хотелось бы выполнить хотя бы без последствий.

А вариантов поймать неуправляемый разворот на земле или скапотировать, то есть опрокинуться на нос, было много.

Аэродром уже был передо мной, когда в наушниках прозвучала команда от Бати.

— 23-й борт на второй круг! На второй круг!

Я занял высоту 150 метров и начал строить «коробочку» для захода на посадку. Как меня учил инструктор в учебном полку, уход на второй круг является грамотным исправлением ошибки. А тут и вовсе дали команду.

Впереди меня летел Храмцов, и он уже коснулся земной поверхности. Видимо, поле ещё занято и не успевают оттащить самолёты.

Выполнив круг, я начал заходить на посадку. Скорость на указателе 240 км/ч. Начинаю подходить к земле. Ручку управления удерживаю левой рукой, а правой «накручиваю» лебёдку выпуска шасси.

— Три «зелёные» горят, — проговорил я, вспомнив из своего прошлого, как контролировался выпуск шасси по специальному табло.

На И-16 я должен был найти на плоскостях крыла так называемых «солдатиков». Это штыри, которые и сигнализируют выпуск колёс и их установку на замки.

Выпустил посадочные щитки, а створки двигателя закрыл.

Я выдерживал скорость на глиссаде снижения в 180-190 км/ч. При этом педалями удерживал самолёт, чтобы его не развернуло.

Земля уже близко. Начинает буквально набегать. Высота уже примерно 8-10 метров. Ручку управления тяну на себя и начинаю идти параллельно земле.

Осталось коснуться земли. Посадка должна быть на три точки — два колеса и задний «костыль».

Скорость 160 км/ч, но это много. Ручку управления добираю на себя. Нос самолёта всё выше и обзора перед собой нет совсем.

Ещё немного гашу скорость. Земля уже рядом… Есть касание!

В этот момент я потянул на себя ручку управления полностью, упираясь себе в живот. И тут начались «пляски с бубном».

Самолёт стремился развернуться то вправо, то влево. Удерживать его от разворота пришлось короткими движениями педалей. А ведь я собирался сначала тормозить. Но память предшественника мне подсказала, что так не надо. Иначе можно перевернуться.

Я уже сбросил скорость до минимальной и подрулил к самому лесу. В этот момент мне махнул Иванов, чтобы я выключал двигатель.

Я выполнил все необходимые действия и откинул назад голову. Взгляд мой устремился вверх, смотря на серое небо.

Похоже, что вот-вот должен был начаться дождь. Только я об этом подумал, мне на лицо упали несколько капель.

— Кажется, дождь начинается, товарищ младший лейтенант, — встал рядом со мной Иванов.

Я поднял голову и посмотрел по сторонам. Всё на аэродроме по-прежнему бурлило. Кто-то грузил ящики, кто-то занимался самолётами, а кто-то укреплял оборону, копая окопы.

— Для авиации нет плохой погоды. Но дождь — это хорошо, — ответил я, открывая боковые створки на кабине.

Сняв лямки парашюта, я выбрался из самолёта и сразу снял с себя шлемофон. Усталость была капитальная. Вроде сам бой с мессерами продлился несколько минут, а вспотел как после марафона.

— Андрей Николаевич, все вернулись! Это первый раз, — подошёл ко мне со спины ефрейтор Петров.

Он уже приготовил очередной набор средств для самолёта и был в готовности начать работать.

— Разве первый? — переспросил я, посмотрев на мастера по вооружению.

— Да. В каждом вылете теряли самолёты. А вот сейчас прилетели все. Говорят, что под Марьиной Горкой «гансам» дали прикурить. Мол отбросили их.

Не знаю, откуда у Петрова такая информация. Конечно, мне хотелось, чтобы она соответствовала действительности. Но уж слишком мощный натиск сейчас у немцев. И успешный вылет восьмёрки СБ на уничтожение танков ситуацию полностью не поменяет.

Я поблагодарил ребят за матчасть и пошёл в сторону командного пункта. Недалеко от меня стоял самолёт Коровина, а за ним «ишачок» Храмцова. Никого из них рядом с самолётами не было. Зато следующая группа И-16 уже готовилась запускаться.

Раздался хлопок, и в воздух взметнулась красная ракета. Похоже, что дали команду дежурному звену на взлёт. Тройка «ишаков» начала запускаться. Я уже не смотрел в их сторону, а встал под дерево.

Дождь был ещё мелкий, да и видимость по горизонту нормальная. Я нашёл рядом с деревом небольшой ящик и сел на него.

Мыслей сейчас у меня много. Для первого дня в новом для себя времени событий слишком много. Даже голова разболелась.

Я расстегнулся, упёрся спиной в ствол дерева и прикрыл глаза. Сон наступил моментально. Одним 25-м кадром пронеслись у меня в голове воспоминания из прошлой жизни. И смерть родителей, и воспитание дядей, и многое другое. Потом тот самый полёт над заснеженными лесами. Взрыв и вот я в Белоруссии в июне 1941-го.

— Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться? — услышал я голос сквозь сон.

Открыв глаза, я обнаружил стоящего рядом со мной красноармейца. Он держал руку у виска, вытягиваясь «в струнку».

— Здорово. Говори, — ответил я, встал и пожал ему руку.

— Вас требует к себе в штаб командир 139-го полка.

Я поблагодарил парня, и он ушёл. Сам же привёл себя в порядок, умывшись холодной водой из большой бочки. После этого направился в штаб.

У самой палатки меня перехватил комэска Коровин. Выглядел он всё таким же свежим и спокойным.

— Всё нормально? Не устал? — спросил Василий Иванович, убирая в карман портсигар.

— Есть немного. Командир полка вызвал, — ответил я, показывая на штабную палатку.

Коровин махнул рукой и поправил на груди звезду Героя.

— Батя сейчас занят. Ему там опять задачи ставят. Теперь уже к утру, — выдохнул комэска.

— Опять на прикрытие?

— Думаю, что нет. Самолётов всё меньше, немцы продвигаются, а войска второго эшелона ещё не заняли оборону. Так что будем сдерживать насколько это возможно.

Я кивнул, а потом заметил быстрое перемещение людей со всего аэродрома. Все быстрым шагом шли в направлении машины полковой радиостанции связи.

— Сводку сейчас будут передавать. Пошли, — подтолкнул меня Коровин, и мы направились вместе со всеми.

Похоже, что сейчас будет традиционное выступление Левитана, который всегда передавал сводки Совинформбюро.

Народ постепенно подходил ближе к грузовику ГАЗ-ААА, который являлся базой для радиостанции. Рядом с ним на высоком столбе был закреплён рупор громкоговорителя.

Командир эскадрильи потянул меня за собой в кузов, где и находился весь комплект радиостанции.

— Ну что тут у тебя, Сангаджиев? — спросил Василий Иванович, когда мы заглянули в кунг.

На небольшом стуле сидел парень среднеазиатской внешности. Вокруг него были несколько металлических ящиков, выкрашенных в серый цвет. Повсюду были различные тумблеры и вольтметры.

— Почти, товарищ командир, — громко сказал Сангаджиев, не снимая наушники.

Он несколько секунд ещё настраивал частоту, а затем вышел на улицу и кого-то позвал. Да так, что это услышали даже рядом со штабом.

— Вот сейчас пойдёт. Как обычно сработал основной принцип связи, — вернулся в кунг Сангаджиев.

Коровин вопросительно посмотрел на него, но я решил помочь командиру.

— Основной принцип у связистов — чем громче крикнул, тем дальше слышно.

Комэска улыбнулся и позвал меня за собой на улицу. Собравшиеся вокруг громкоговорителя что-то обсуждали, находясь в предвкушении информации. Это в моё время можно было включить смартфон и быть в курсе всех событий. В июне 1941 года только через Всесоюзное Радио люди узнавали о том что происходит на полях сражений.

Через минуту включился рупор громкоговорителя, и началась трансляция.

— От Советского информбюро! В течение 28 июня наши войска, отходящие на новые позиции, вели упорные арьергардные бои, нанося противнику большое поражение, — прозвучал голос Юрия Левитана.

Он говорил, что происходит на Шауляйском направлении, под Луцком и в районе Львова. Но все ждали, что же скажут про Минск.

— На Минском направлении войска Красной Армии продолжают успешную борьбу с танками противника, противодействуя их продвижению на восток. По уточнённым данным, в боях на этом направлении уничтожено до 400 танков противника. Наша авиация громит вражеские танковые подразделения, не давая им наступать дальше.

Я смотрел на лица людей, которые пытались уловить каждое слово, сказанное Левитаном. Видно, что у них есть какая-то надежда, что вот-вот сейчас мы погоним врага, потом добьём, и всё будет, как раньше.

К сожалению, до этого момента ещё очень далеко.

После прослушивания сводки мы с командиром эскадрильи вновь отправились в штаб. Командир полка освободился и сказал нам зайти.

Внутри штабной палатки по-прежнему было не продохнуть. Старший оперуполномоченный Совин спал на ящиках, а его коллега Руднев сидел рядом с Алексеем Семёновичем.

Руки он сложил на груди, смотря на нас оценивающим взглядом.

— Присаживайтесь. Надо кое-что обсудить, — сказал Резников, указав на два стула перед столом.

За спиной один из штабных командиров записывал очередные указания, поступающие по телефону. Сам же Резников раскладывал перед нами карту и сразу же показывал, куда нам лететь.

— Завтра опять будут работать «эсбэшки». Начинают с самого утра и пока будут силы. Весь удар ВВС округа направляет на танковую группу Гудериана. И да, твои предположения подтвердились, Андрей, — сказал Алексей Семёнович.

Похоже, что информацию о возможных переправах довели куда надо. Удивительно, что командование приняло это, и теперь есть вариант, что наступление немцев удастся ещё задержать.

— Будете находиться в первой готовности. Схема прикрытия такая же. Двумя звеньями выход в точку встречи, а потом следовать за бомбёрами. Состав звеньев определите сами.

— А мы не будем Переяслова привлекать? — уточнил Коровин.

Резников выдохнул и сел на своё место. Слово взял товарищ Руднев, который по-прежнему сидел со сложенными на груди руками.

— У личного состава 213-го полка теперь есть командир. Он их ждёт в запасном полку для переформирования, переучивания на новый тип самолёта и доукомплектования. Вопросы есть? — спросил Вилор.

— Да какие уж тут вопросы. Людей и так нет. Зато опытных ребят на переформирование забрали, — ответил Коровин.

— Вы ставите под сомнение решения командования? — спросил Руднев.

— Что вы, товарищ младший политрук, нужно если, то забирайте. Только у нас тоже не так много осталось людей. Сами не сядете в кабину подежурить в дежурном звене…

— Василий Иванович, спокойно! — возмутился Резников.

На этом перепалка закончилась. Командир полка ещё раз объявил нам, со скольки завтра заступаем на дежурство и отправил нас отдыхать.

Только мы вышли из палатки, как Коровин отвёл меня в курилку. Теперь его интересовало, откуда я решил использовать новое построение.

— Андрей, ты может ещё что придумаешь? Нам надо пробовать бить фашистов. Как в Испании мы в своё время.

— Наши «ишачки» им по скоростным характеристикам проигрывают. На одной тактике мы далеко не уедем. Нужно кардинально менять парк самолётов…

Я начал говорить, а потом остановился. Что-то не то сейчас происходило на лётном поле. Как раз сейчас в укрытие закатывали дежурное звено, вернувшееся с вылета. Но в воздухе так и продолжал нарастать гул.

— Парк самолётов, говоришь. Мы до войны получили десять МиГ-3, и их сразу уничтожили на стоянке.

— Подожди, командир. Что-то не так, — ответил я.

С запада начал слышаться далёкий гул. Это было похоже на жужжание шмеля, который медленно приближался к нам.

Гул становился всё громче. Я ещё раз прислушался. Подобный звук принадлежать мог только одному самолёту. И они уже совсем близко.

— Мессеры! — громко крикнул Коровин.