Командир 5. Сталинград
Глава 1
Дистанция 1000 метров…
Вся пыль и мелкий мусор с пола кабины мгновенно взмыли вверх в остекление фонаря.
Капот Ла-5 начал буквально перерезать линию горизонта, и мы устремились вниз.
Ветер ревел за фонарём кабины, а скорость росла. На указателе стрелка отсчитывала 470… 500… 530 километров в час.
Вибрация усилилась, а ручка управления в руках стала более жёсткой. Чтобы удержать самолёт, нужно уже прикладывать больше физических усилий для удержания курса.
Дистанция восемьсот метров…
Руки и ноги налились тяжестью, а челюсть начала слегка отвисать. Силуэт немецкого бомбардировщика уже в перекрестии прицела. На глазах он превращался из точки в огромную машину с крестами.
— Отстре… отстреливаются, — услышал я в наушниках сдавленный голос Любы.
— Дай чуть правую педаль, — проговорил я, поворачивая самолёт чуть в сторону, чтобы уйти с прямой траектории.
Немцы нас увидели. От турелей замерцали короткие вспышки, и к нам потянулись тонкие огненные пунктиры, скрещиваясь в пространстве.
— Дай левую, — сказал я и чуть довернул педаль, чтобы сбить прицел немецким стрелкам.
Ла-5 скользнул в сторону, не меняя угла пикирования. Одна из очередей прошла совсем рядом с моей правой плоскостью.
Дистанция четыреста метров…
— Ещё немного. После атаки выход влево, — с трудом проговорил я в эфир, положив палец на кнопку стрельбы.
Огромный силуэт Хейнкеля полностью заполнил кольцо прицела. Я уже мог разглядеть стыки листов обшивки на его крыле. А ещё отчётливо видел чёрные кресты с белой окантовкой.
В прицеле уже виден стык левой плоскости крыла и фюзеляжа, там, где у Не-111 расположены бензобаки.
Дистанция двести пятьдесят метров…
Я выдохнул и нажал на кнопку.
Две пушки ШВАК ударили одновременно. Ла-5 содрогнулся, словно наткнувшись на невидимую стену, а запах пороховой гари моментально затянуло в кабину через вентиляцию.
Снаряды достигли своей цели, и по фюзеляжу «побежали» вспышки разрывов от стыка крыла к двигателю. От обшивки полетели куски дюраля, а из пробитого бака мгновенно вырвался густой шлейф распылённого бензина.
Следом за мной отстрелялась и Люба.
Двести метров… сто пятьдесят.
Огромная туша бомбардировщика надвигалась с ужасающей скоростью. Ещё доля секунды, и мы столкнёмся.
Я отпустил кнопку и рванул ручку управления влево.
Мы проскочили буквально в нескольких десятках метрах над левым крылом горящего Хейнкеля.
Трассеры стрелков ударили вслед, но я уже уходил вниз, под брюхо немецкой армады, проваливаясь в спасительную слепую зону.
— Дал факела! — прокричала в эфир Люба, проскочив следом за мной.
В зеркале заднего вида мелькнул силуэт Ла-5 Беловой на фоне взрыва ведомого Хейнкеля.
— Выводим, — проговорил я, вытягивая ручку управления на себя.
Перегрузка моментально обрушилась на плечи, вдавливая меня в чашку сиденья так, что потемнело в глазах. Челюсть отвисла, а дыхание перехватило.
— 11-й, влево пошли, — скомандовал я, начиная боевой разворот на высоте двух тысяч метров и оглядываясь через плечо.
Над головой, в сером небе, немецкий флагман заваливался на левое крыло. Белый шлейф бензина вдруг полыхнул ослепительно-жёлтым пламенем. Летевший с ним рядом бомбардировщик, в который попала Белова, начал сброс и попробовал уйти вверх. Но и он вспыхнул и начал терять высоту.
Скорость после крутого пике была на отметке в 580 км/ч. Плексиглас фонаря мелко вибрировал от набегающего потока.
Оставаться под брюхом армады — верная смерть. Нижние стрелки Хейнкелей, уже наверняка разворачивают стволы пулемётов, выискивая нас на фоне тёмной земли.
Нужно конвертировать эту скорость обратно в высоту.
— 11-й, бьём по левому пеленгу, — произнёс я в эфир, чтобы Люба знала, какую часть строя мы будем атаковать.
Тяжесть перегрузки снова навалилась на плечи, вдавливая меня в чашку сиденья. Дыхание стало частым и коротким.
Мы выскочили из-под брюха всей армады по крутой, восходящей спирали.
Высота продолжала расти.
Две пятьсот… три тысячи… три пятьсот. Скорость предсказуемо начала падать, но энергии хватило, чтобы выскочить прямо во фланг бомбардировщиков.
Они шли плотной девяткой, крыло к крылу, метрах в четырёхстах правее и чуть ниже нас. Огромные силуэты на фоне бледного неба.
Солнце вновь ослепило меня, так что нам пора выходить из разворота, чтобы оно оказалось у нас за спиной.
— 11-й, заходим на цель. Пикируем, — скомандовал я, выравнивая самолёт и отворачивая его влево.
Я довернул Ла-5 на ведущего Хейнкеля на левом фланге, и толкнул ручку от себя. Самолёт начал набирать скорость, но не всё так просто.
Немцы опомнились. Боковые и верхние стрелки открыли заградительный огонь.
Небо впереди расчертили десятки светящихся пунктиров. Трассеры летели в нашу сторону, создавая плотную огневую сеть, сквозь которую нам предстояло прорваться.
Ощущение было жутким. Казалось, что самолёт сейчас просто разлетится вдребезги, столкнувшись с этой сетью трассеров.
Над кабиной раздался короткий, сухой треск. Словно кто-то хлестнул кнутом. Несколько снарядов пролетели совсем рядом. Ещё один попал в правый борт. Самолёт едва заметно дёрнулся.
— Не спать! — рыкнул я самому себе, вцепившись в ручку.
Я подвернул нос самолёта, прицеливаясь вперёд от стеклянного носа бомбардировщика.
Светящиеся нити трассеров продолжали тянуться к нам со всех сторон, создавая иллюзию огненного туннеля.
Дистанция двести метров. Пора!
— Атака!
Ла-5 содрогнулся и оглушительно загрохотали две пушки ШВАК.
Я видел, как мои трассеры пошли наперерез Хейнкелю. Немецкий пилот пытался уйти из-под удара, но не успел.
Я ясно увидел, как на гондоле правого двигателя вспыхнули яркие разрывы снарядов. Куски обшивки разлетелись в стороны.
Резко дал левую педаль и ручку от себя, бросая истребитель в скольжение, чтобы уйти от ответного огня стрелков и не столкнуться с подбитой машиной.
Мой Ла-5 провалился вниз и в сторону, проносясь прямо перед стеклянным носом дымящегося Хейнкеля.
— Теперь по правому флангу, — произнёс я в эфир.
— Слева… перестроилась, — произнесла Люба в эфир.
До самой станции оставалось километров 15, а Хейнкели хоть и сломали строй, всё ещё не сворачивали.
— Стрелка, Стрелка, 88-му! Группа движется к вам. Почти 50 единиц, — доложил я в эфир, чтобы меня слышали на станции.
Тишина в эфире. Никто так и не ответил. Мы начали выполнять очередной боевой разворот.
Выскочив из-под вражеского строя на огромной скорости, я дал левую педаль и энергично потянул ручку управления на себя и влево. Меня буквально расплющивало по сиденью. Голова налилась свинцом, а глаза снова застилала серая пелена. Мышцы пресса и ног только и успевал напрягать, чтобы не отключиться. Скорость в кабине ощутимо падала, зато стрелка высотомера стремительно крутилась.
Ещё одна атака, и два немецких бомбардировщика ушли в сторону. Один вспыхнул и начал стремительно падать, а второй ушёл, сбросив бомбы ещё до цели.
— Стрелка, Стрелка, вызывайте подкрепление. У нас БК на исходе, — повторил я.
Я бросил взгляд через левое плечо.
Первая группа бомбардировщиков развалилась окончательно, но за ними шла вторая. И вот на неё у нас не хватит ни снарядов, ни манёвров.
До станции Унеча им оставалось лететь всего несколько минут.
— 88-й, у меня… температура растёт в общем, — доложила Белова, когда мы вновь набрали большую высоту.
Я посмотрел назад. Из двигателя Любы действительно потянулся шлейф. Ей в бою уже делать нечего.
— 11-й, ты домой. Не обсуждается, — скомандовал я.
— 88-й, прошу повторить.
— 11-й, возврат на аэродром. Передашь, чтобы вторую пару подняли, — чётче повторил я.
Белова аккуратно ушла в сторону и заняла курс в сторону Дубровки. До второй группы Хейнкелей осталось совсем немного. Боекомплекта у меня на две атаки. Может три.
А потом только таран.
— Стрелка, мать вашу, слышно меня? — произнёс я в эфир.
Секундная пауза в эфире, но в ответ только…
— Эм… я 37-й. Мы к вам подходим группой.
Этот голос слонёнка из легендарного мультика я теперь узнаю всегда. Так может говорить только один лётчик с позывным 37.
— 88-й, 25-му, слышим вас хорошо. Работаем. На 2 часа над тобой, — вызвал меня другой лётчик с характерным кавказским акцентом.
Похоже, что до Дубровки не докричались. Зато дозвались до моего бывшего 126-го полка. И как минимум двоих я узнал. Это были Вася Пупкин и Арарат Хачатрян.
Я поднял голову и увидел четыре силуэта над собой. Уже потрёпанные в боях ЛаГГ-3, но ещё готовые к работе.
— Ара, атакуем ведущего. Очередь короткая. Интервал 10 секунд. И… паашли! — молодцевато скомандовал ведущий группы.
И тут я узнал голос одного из своих бывших однополчан — Славы Булкина.
— 10 секунд, принял, 91-й, — ответил ему Хачатрян.
Я ушёл в сторону, выполнив вираж и наблюдая за атакой звена ЛаГГов.
Четыре угловатых истребителя падали прямо через несколько кучевых облаков.
Первым ударила пара Булкина.
В такие моменты самолёты кажутся размытыми тенями. Я увидел только ослепительные вспышки носовой пушки на носу ЛаГГа.
Крупнокалиберные снаряды впились в кабину ведущего немецких бомбардировщиков. Носовая часть Хейнкеля просто перестала существовать, разлетевшись на обломки. Бомбардировщик мгновенно задрал нос. Он словно наткнулся на стену. Большой самолёт завис на секунду и рухнул вниз, разваливаясь на куски.
Следом и вторая пара зашла для атаки.
Их ЛаГГи прошили немецкий строй насквозь. Трассеры заградительного огня бортстрелков тянулись за ними огненными хвостами, но ребята атаковали слишком быстро.
Бомбардировщик, который попал под удар Хачатряна, не загорелся. От его правого крыла оторвался огромный кусок. Немецкий пилот отчаянно пытался удержать искалеченную машину, но она неотвратимо кренилась, уходя со снижением к лесу.
В этот момент у немцев сдали нервы. Вторую атаку звена ЛаГГов они решили не ждать и начали уходить.
Ведущие были уничтожены.
Я увидел, как под брюхом уцелевших Хейнкелей один за другим начали распахиваться створки бомболюков.
Немцы сбрасывали свой фугасные бомбы прямо в брянские болота и леса. Внизу, среди редких перелесков, начали вздыматься огромные фонтаны разрывов. Главное, что эти бомбы не упали на станцию.
Освободившись от тяжести, бомбардировщики Люфтваффе, ломая остатки строя, начали разворачиваться на запад.
— 91-й, уходят! Добьём стервятников? — азартно крикнул Арарат в эфир.
— Задача выполнена, бомбы сброшены. Зону дежурства занимаем. Мы на 3000, — ответил ему Слава.
Гнаться за отступающими бомбардировщиками было бы опрометчиво. Можно нарваться на засаду. Так что всё верно делает мой бывший ведомый.
— 88-й, 91-му. Рады слышать! — вновь вышел в эфир Слава.
— 91-й, взаимно, — ответил я, не скрывая радости и вытирая пот со лба.
Булкин передал мне, что они ещё подежурят в зоне, а мне можно уходить обратно к себе. Четвёртым в группе был Кожин, который ранее был самым молодым в эскадрилье. Возможно таковым он и остался, если никого не прислали.
— 88-й, пост приняли! — громко произнёс Булкин.
— Пост сдал, 91-й. Всех обнял, приподнял. До встречи в эфире! — попрощался я со своими однополчанами.
Все поочерёдно ответили мне, и я отвернул самолёт в сторону Дубровки.
За 20 километров до аэродрома, навстречу летела пара Ла-5 Веры Беловой и Марины Орловой. Понятно, что не их вина столь позднего подъёма по тревоге.
До момента нашей смены в воздухе, когда они нас должны были сменить, время ещё оставалось.
— 19-й, 88-му, куда спешите? — запросил я, пролетая в стороне от пары Беловой и Орловой.
— 88-й, к вам вообще-то, — ответила она.
— Можете не спешить. Работу закончили. Давайте за мной на посадку, — сказал я.
В эфир Вера ничего спрашивать не стала, а только пристроились за мной.
Мы держали курс к аэродрому.
— Что там у 11-го? — спросил я.
— Посадка норма. Без последствий.
— Это хорошо.
Стрелка топливомера у меня приближалась к критической отметке, когда я увидел знакомую кромку леса. Двигатель М-82 работал пока ровно, но в любой момент запас топлива может иссякнуть.
— 88-й, полосу вижу. Захожу с ходу. Шасси позже выпущу, — доложил я дежурному по стартам.
— 88-й, понял. Ветер встречный. Посадку разрешил.
Кран шасси я перевёл в нижнее положение за пару километров до полосы. Дождавшись глухого стука фиксаторов, я ещё немного снизился, выровнял самолёт у самой земли и коснулся полосы.
Ла-5 только чиркнул колёсами по грунту и, подняв тучу весенней пыли, покатился вперёд.
Я срулил к местам стоянки и быстро подъехал к своему капониру. Когда выключил двигатель, винт лениво провернулся и замер. Я откинул голову на бронеспинку и закрыл глаза. Тишина, наступившая в кабине, была настолько приятной, что не хотелось даже открывать фонарь. И запахи остывающего металла, пороховой гари и пота совсем не мешали этой идиллии.
— Жарко, — прошептал я высохшими губами и сдвинул фонарь кабины назад.
И тут тишина мгновенно улетучилась.
Со всех сторон послышался топот множества сапог, звонкий смех и перебивающие друг друга девичьи голоса. Мой самолёт, как кусок сахара, облепили со всех сторон.
— Товарищ командир, вернулись!
— Ой, девчонки, смотрите, плоскость пробита. Две… три пробоины!
— Да тьфу на плоскость, на правом борту куска обшивки нету. Как вы летели-то, Андрей Николаевич?!
— Порохом-то как несёт!
Я отстегнул ремни, перекинул ногу через борт и встал на усиленную часть крыла.
Внизу творилось настоящее броуновское движение. Маруся Огонькова ощупывала пробоину в борту.
— Ироды, ну куда били, тут же тяги рядом! — возмущалась он, осматривая повреждение.
Старший техник нашей эскадрильи Варвара Морозова пыталась заглянуть под капот, а трое мастеров по вооружению уже тянули тележку со снарядами к пушкам. Ещё одна группа механиков катила бочки с бензином.
— Товарищ командир, вы живой! — улыбнулась мне механик Света, над которой недавно подшучивала Морозова.
— Не дождётесь, — ответил я, чем заставил девчат улыбаться.
— Товарищ капитан, а сколько сбили? — выкрикнул кто-то из толпы.
— Командир, что там было?! Вы их добили? Сколько их было-то потом?!
Но мне не давали просто так отвечать и самому задать вопросы. А ведь в толпе я не увидел ни Беловой, ни второй пары лётчиц.
— Не всех сбили. Где… где… так, товарищи женщины! — крикнул я, спрыгивая с крыла на траву.
И в этот момент сквозь толпу техников, как два ледокола, прорвались Орлова, которая успела уже зарулить и добежать со стоянки, и старший врач Наталья Рубель.
Они спешили с разных сторон с такой скоростью, что встретились прямо передо мной и чуть не столкнулись лбами с глухим стуком.
— Эй, полегче! Ты чего под ноги не смотришь? — возмутилась Наташа, отодвигая Орлову плечом.
— Я к командиру, товарищ военврач! — ответила Марина, стараясь не уступить позицию.
Обе уставились на меня огромными, блестящими глазами. Орлова даже после кратковременного полёта была вспотевший, и комбинезон на груди у неё слегка потемнел. Наташа тоже раскраснелась от бега.
— Андрей Николаевич, вы как?! Вас не зацепило? — спросила Орлова схватив меня за локоть и оглядывая так, словно искала пулевые отверстия прямо в моей гимнастёрке.
— А я как увидела, что Белова одна вернулась, да ещё с дымом… И вообще, товарищ старший сержант, перестаньте лапать вашего командира эскадрильи! — грозно сказала Наташа.
— Так, все успокоились! Я живой, целый, даже не поцарапали, — громко сказал я и поднял руки, будто бы сдаваясь под напором женской заботы.
Я повернулся к Наташе.
— Белова в порядке? — спросил я.
— Да. Вон идёт сюда. Точно не поцарапали тебя… в смысле, вас? — исправилась Рубель.
— Не поцарапали… — начал отвечать я, но тут кто-то увидел ещё какую-то дырку на моём Ла-5
— Ой, девочки, смотрите. Да тут большого куска обшивки нет! — вдруг крикнула Маруся Огонькова, показывая пальцем в сторону правой консоли крыла.
Толпа девчонок моментально схлынула от меня к крылу, охая и причитая над простреленным крылом. Я подмигнул Огоньковой за её находчивость и возможность мне выдохнуть после вылета.
Я прислонился спиной к фюзеляжу и снял шлемофон. Солнце припекало лицо, а лёгкий ветер приятно освежал. В такие моменты начинаешь ценить каждую минуту на земле, где не приходится потеть под заградительным огнём.
Наташа меня ещё раз осмотрела и ушла, бросив суровый взгляд на Орлову. Марина же что-то хотела сказать, но потом ушла к девушкам, разглядывать дырки на фюзеляже.
— Разрешите обратиться, товарищ капитан! — подошла наконец-то Белова.
По её уставшему виду и мокрому лицу, было ясно, насколько сложным был для неё вылет.
— Двигатель как? Сильно перегрела?
— Дотащила, Андрей Николаевич! Стартех сказала, цилиндр не пробило. Остынет и в строй, — гордо отрапортовала Белова, шмыгнув носом.
— Молодец! В самый раз писать на тебя представление на очередной орден. Так и до звезды Героя дотянешься, — улыбнулся я и протянул девушке руку.
Белова застеснялась, но аккуратно прикоснулась ко мне. Я почувствовал, как её миниатюрная ладонь слегка вздрогнула от прикосновения, а сама она всё же широко улыбнулась своей девичьей улыбкой.
— Кстати, как писал Лев Толстой в… в своём романе… — начала говорить Люба, но я её перебил.
— Откуда он взялся? — произнёс я, услышав знакомый тарахтящий звук заходящего на посадку У-2.
На таком недавно прилетал к нам Коровин, когда ставил задачу.
Я прищурился, глядя на то, как биплан выполнил заход на посадку и уже рулил к стоянке самолётов. Появление связного самолёта сразу после боя обычно ничего хорошего не сулило. Либо экстренные вводные из штаба, либо начальство с проверкой. А Казарина с его ударной группой ещё не было.
— Заканчиваем коллективный осмотр пробоин. Всем разойтись по своим делам. Механикам готовить самолёты к повтору.
Девчонки мгновенно посерьёзнели, поняв, что время шуток вышло.
— Маруся, дай фуражку, — протянул я своему механику шлемофон.
Мой механик, которая всегда держала мои вещи на время вылета у себя в ящике с инструментами, проворно достала фуражку, бережно смахнула с неё пылинки и подала мне.
— Благодарю
Я надел фуражку, застегнул воротник гимнастёрки и зашагал к месту стоянки, куда уже зарулил У-2.
Поскольку комполка Казарин и сейчас находился на задаче, я, как командир эскадрильи, оставался старшим в нашем полку. Встречать гостей — это моя прямая уставная обязанность.
Я быстрым шагом подошёл к «кукурузнику» и стал ждать, когда появится важный человек.
Из задней кабины, опираясь на борт, начал выбираться пассажир. На нём была потёртая куртка, но даже под ней угадывался мощный человек.
Пассажир спрыгнул на землю, отряхнул колени, снял шлемофон… и я замер, не веря в такие совпадения.
Передо мной был Резников Алексей Семёнович. Выглядел он так же, как и в первый день нашей с ним встречи на полевом аэродроме в Белоруссии в палатке особиста.
На его лице, покрытом тёмным налётом копоти, были глубокие морщины, а лоб блестел от пота.
Взгляд был уставший… Из-под куртки выглядывали петлицы полковника.
— Товарищ полковник! Командир первой эскадрильи…
— Отставить официоз, Андрей. Я хоть и комдив ваш, но своих ребят помню.
Он шагнул навстречу, сгрёб меня и крепко, по-отцовски притянул к себе, похлопав по плечу.
— Ну здорово, стервец!
— Здорово, Батя! — ответил я, обнимая своего старого командира.
— А мне уже давно говорили, что ты в «цветнике» живёшь. Не соврали, да?! — улыбнулся Резников, потрепав меня за щёку.
— Да, Алексей Семёнович. Буквально десять минут назад сели. Отбивали налёт на Унечу.
Видеть Резникова здесь было чертовски радостно. Но он запросил подробный доклад, как прошёл вылет. Для не стало неожиданностью, что бомбардировщики немцев были без истребительного прикрытия. Мол, они иногда такое практикуют, если посылают большую армаду Хейнкелей на тыловые объекты за линией фронта.
Для Мессершмиттов с их небольшим радиусом действия, сопровождать такие группы на большую глубину нашей территории крайне затруднительно. Есть вероятность не долететь обратно в случае вступления в бой.
— Хвалю. А где Казарин? Чего гостей не встречает? — спросил Резников.
— Так улетел на сопровождение Ил-2 и Пе-2 в район реки Сож.
Резников понимающе кивнул и окинул профессиональным взглядом командира дивизии наш аэродром. Всех суетящихся у самолётов механиков, зенитную установку на опушке и пустую стоянку самолётов.
— Ясно. Значит, работает Антон Иванович. Ты не сильно устал после боя?
— Терпимо.
— Вот и хорошо. Раз хозяина нет, значит, ты будешь мне хозяйство показывать.
Глава 2
В прошлой жизни был у меня достаточно большой опыт общения со всякого рода комиссиями. Большая часть из них приезжала в часть уже с планом по количеству замечаний и недостатков.
В данном случае проверка была совсем иным мероприятием. Командир дивизии внимательно осматривал стоянки, места укрытий, и всё, что относилось именно к лётной составляющей полка.
К нам присоединился также командир БАО Шаров, а следом и старший политрук Герасимова. Мы медленно шли вдоль линии замаскированных стоянок. Алексей Семёнович вышагивал, заложив руки за спину.
По правую руку от комдива, стараясь не отставать, семенила Герасимова. Суровая Алевтина Сергеевна мгновенно преобразилась. От её надменности, с которой она часто разговаривала, не осталось и следа. Комиссар нашего полка излучала настоящее гостеприимство и радушие. Но и докладывать о состоянии дел Герасимова не забывала, стараясь постоянно перехватывать слово у меня.
— Наши лучшие лётчицы сейчас выполняют задачи командования на самом переднем крае. Каждый день поступают подтверждения о сбитых немецких самолётах и… — продолжала «вещать» Алевтина Сергеевна, но комдив её перебил.
— И это всё прекрасно, товарищ военный комиссар. Меня только одно удивляет… Андрей Николаевич, почему тебе не оставили резерв на аэродроме?
Герасимова посмотрела на меня, понимая, что я могу сейчас указать на не совсем грамотное решение Казарина.
— И… я вот тоже, так думаю как вы, Алексей Семёнович. Я майору Казарину говорила…- поспешила ответить комиссар.
— А я вот хочу послушать Михайлова. Так в чём дело, Андрей?
— Дежурим обычно в составе звена. Полк и так из двух эскадрилий. Основная задача — прикрытие групп штурмовиков, бомбардировщиков и наших войск на переправах через Сож. Так что причина объективная.
Резников кивнул и остановился у одного из неисправных Ла-5. Полковник погладил самолёт по левой консоли.
Батя поздоровался за руку с двумя девушками-механиками, которые как раз занимались ремонтом двигателя, и начал обходить самолёт по кругу.
Чуть позади него вышагивал командир БАО — интендант второго ранга Шаров, готовый в любой момент отрапортовать о своей работе и взаимодействии.
— Хороший самолёт! Неплохо устроились, товарищи. Самолёты новые, аэродром в порядке. Маскировка на уровне. Ещё и весна пришла, — улыбнулся Резников, осматривая Ла-5, над которым колдовала Маруся Огонькова, бережно заклеивая пробоины.
— Двигатель мощнее, управление лучше. То есть, Мессершитту Ла-5 мало в чём уступает.
Резников остановился возле крыла и похлопал широкой ладонью по обшивке.
— Заводчане доработали самолёт. Поставили аэродинамические компенсаторы на рули высоты и элероны, но есть ещё куда стремиться.
Тут снова вмешалась Герасимова, буквально заглядывая Резникову в рот.
— А девочки у нас просто чудо! Комсомолки, активистки! Мы проводим регулярные политзанятия, воспитываем в них волю к победе над фашистским захватчикам. Высокий боевой дух — это результат кропотливой партийной работы!
Резников скосил на комиссара тяжёлый взгляд исподлобья.
— Политзанятия — это хорошо, товарищ старший политрук. Но это далеко не всё.
Герасимова слегка поперхнулась заготовленной речью, но тут же выдавила из себя улыбку.
— Золотые слова, Алексей Семёнович! Практика — критерий истины, как учил нас…
— Ладно. А как со снабжением? — перебил её комдив, резко повернувшись к Шарову.
Интендант второго ранга вытянулся по стойке Смирно.
— Горючее, боеприпасы, продовольствие — всё подвозится бесперебойно. Девушки обеспечены горячим питанием по соответствующим нормам.
Резников хмыкнул, заметив, как мимо нас, две хрупкие девушки специалиста по вооружению, везли ящик со снарядами для пушек на тележках.
— Ладно, интендант. Снабжение, чтоб шло бесперебойно. Если будут жалобы, получишь «по первое число» у меня.
— Разрешите бежать работать? — тихо ответил Шаров.
— Беги.
Резников снова повернулся ко мне, полностью игнорируя Герасимову. Командир БАО в это время быстрым шагом заспешил в своё расположение.
— Кстати, а результаты какие? Каков боевой счёт полка за время формирования и начала боевой работы, Андрей Николаевич?
Я мысленно подбил статистику, но тут меня уже перебила Герасимова.
— Полк с начала боевой работы сбил семнадцать самолётов противника. И это не считая сегодняшнего вылета Казарина.
Резников одобрительно покачал головой.
— Неплохо для начала. Как вообще ведёт себя Михайлов, Алевтина Сергеевна?
— Капитан Михайлов, несмотря на некоторые шероховатости в… воспитательном процессе, показывает личный пример.
Резников медленно перевёл взгляд на политрука.
— Шероховатости, значит? Вы мне тут про шероховатости не рассказывайте, Алевтина Сергеевна. Я этого «шероховатого» капитана знаю давно. Он на «Ишаке» немцев рвал так, что у них перья летели. И если его эскадрилья даёт половину сбитых всего полка… значит, его методы работают лучше ваших собраний.
Герасимова покрылась неровными красными пятнами. Улыбка на её лице застыла, превратившись в болезненную гримасу.
— Я лишь пекусь о моральном облике, товарищ полковник, — тихо произнесла она, глядя в землю.
— Моральный облик истребителя — это количество горящих на земле. Всё остальное оставим для мирного времени.
Мы продолжали обход стоянки. Резников шагал уверенно, цепко подмечая каждую деталь, а Герасимова семенила следом, излучая партийную благонадёжность.
Вскоре мы вышли к краю лётного поля, где располагалась площадка дежурного звена. Две машины из моей эскадрильи стояли в готовности, но то что происходило рядом с ними, заставило Резникова резко остановиться.
Между двух толстых сосен была вкопана многопролётная перекладина.
Прямо сейчас старший сержант Марина Орлова, расстегнув ворот гимнастёрки, висела на ней. Причём висела она вниз головой, зацепившись подколенками, раскачивалась, как маятник, и о чём-то увлечённо болтала с Любой Беловой.
Люба, в свою очередь, просто висела на турнике, растягивая мышцы спины и позвоночник.
Резников сдвинул фуражку на затылок, приоткрыв рот.
— Они у тебя к Спартакиаде готовятся или немцев сбивать, Андрей?
Герасимова, увидев эту картину, задохнулась от возмущения. Ей не хватало только схватиться за сердце.
— Безобразие! Капитан Михайлов, вы превращаете всё в… в балаган!
Орлова, услышав начальственный крик, спрыгнула и замерла, хлопая глазами. Белова мгновенно вскочила по стойке смирно, вытянувшись как струна.
— Товарищ полковник, это тренировка вестибулярного аппарата и сосудов головного мозга. А также растяжка после вылета.
Резников нахмурился, скрестив руки на груди.
— Поясни.
Я подошёл к турнику и попросил Любу Белову сделать шаг вперёд, словно модель.
— Девушки физически слабее мужчин, с этим не поспоришь. Чтобы они могли лучше переносить перегрузки и маневрировать в бою по полной, я заставляю их висеть вниз головой, тренировать руки, пресс и ноги. По итогу, физически, теоретически и морально готовиться к полётам. Кстати, это Любовь Белова. На её счету уже четыре сбитых самолёта. А это Марина Орлова. Имеет как минимум один подтверждённый сбитый самолёт.
Резников подошёл к девушкам и пожал им руки.
Мы двинулись дальше по узкой тропинке, петляющей между соснами от стоянок к штабной землянке. Резников, заложив руки за спину, шёл неторопливо.
— Ну а как с дисциплиной, Андрей? Девки — народ эмоциональный. Слёзы, ссоры из-за зеркальца, хиханьки да хаханьки. Справляешься?
— Всё нормально, Алексей Семёнович, — коротко ответил я.
А вот Алевтина Сергеевна решила, что мой ответ неполный.
— Дисциплина железная. Никаких слёз. Субординация соблюдается неукоснительно. Все мысли личного состава направлены исключительно на разгром врага. В полку строгий аскетизм и суровая военная этика.
«Чешет» Герасимова, конечно, здраво. Она так на политзанятиях не всегда выступает, как сегодня перед комдивом.
— Ну-ну. Аскетизм — это хорошо… — хмыкнул Резников и прервался.
Из-за угла ближайшей нашей бани, прямо на пересечение с нашей тропинкой, вылетел сержант. Причём на максимальной скорости и с грацией ошалелого лося.
— Стой! — успел сказать я, но куда ж мне остановить этого бегуна.
Тормозить было поздно. Сержант на полном ходу влетел прямо в широкую грудь комдива.
Раздался глухой стук. Резников даже не шелохнулся, словно в него врезался комар. А вот сержант отскочил, как мячик от стены, плюхнулся на пятую точку прямо в траву, и захлопал глазами.
— И куда мы бежим?! — спросил Резников, глядя сверху на сержанта.
У него были до блеска натёртые сапоги, а в руке, как олимпийский факел, боец сжимал небольшой букет весенних первоцветов. Это были те самые мать-и-мачехи, подснежники и какие-то жёлтые лютики.
Он как будто нашёл тот самый «гербарий», что был в руках Казарина во время его «слежки» за девушками.
Повисла звенящая тишина. Сержант потерял дар речи, но крепко держал свой букет.
Резников с интересом посмотрел на жёлтый лютик, прилипший к его петлицам, и аккуратно снял его двумя пальцами.
Герасимова издала звук, похожий на писк закипающего чайника.
— Сержант, что это значит?! Встать! — прошипела она.
Сержант, наконец сфокусировав зрение на погонах Резникова, побледнел так, что стал сливаться с берёзками. Он вскочил, вытянулся по стойке смирно и судорожно прижал руку к… пустой голове.
— Товарищ полковник, сержант Суриков! — выпалил он.
Это был тот самый сержант, который ухаживает за Катей Воробьёвой из моей эскадрильи. Резников нахмурился и посмотрел на меня.
— Алексей Семёнович, на меня не смотрите. У нас в полку только два «мальчика» — я и Казарин.
— Да ну! Зато у тебя много девочек, к которым всегда спешат такие вот мальчики, — ответил Алексей Семёнович и вновь повернулся к сержанту. — Как ещё раз твоя фамилия?
— Суриков…
— Куда спешим с растительностью, воин? Диверсия? Маскируешь подходы к бане? — указал Батя на немного поломанные цветы.
— Я… это… в лес ходил. По заданию!
— Да и по какому же?! — прищурился Резников.
Я старался не рассмеяться, поскольку предполагал какую отмазку придумает Суриков.
— Для… для сбора гербария. Видите ли, очень сильно увлекаюсь… — ответил Суриков, неся откровенную дичь.
Я с трудом подавил смешок, прикусив губу. «Гербарий» уже становится культовым занятием на нашем аэродроме.
Герасимова шагнула вперёд, готовая растерзать бойца.
— Врёте, сержант. Какой ещё гербарий?! К кому вы бежали с этим веником? Я вас под трибунал отдам за разложение дисциплины! — сказала она.
Суриков зажмурился, будто уже готовился к расстрелу на месте. Но Резников вдруг громко посмеялся. Он повернулся к Герасимовой, утирая слезу от смеха.
— Аскетизм, говорите, товарищ политрук? Военная этика? Ну-ну.
Резников мотнул в сторону головой, показывая Сурикову, чтобы тот убежал. Сержант тут же исчез.
— Что на это скажешь? — спросил Резников.
Я пожал плечами, сохраняя каменное лицо.
— Весна, товарищ полковник.
Герасимова стояла красная, как помидор, судорожно сжимая кулаки. Экскурсия явно пошла не по её сценарию.
Резников сказал, что он уже посмотрел достаточно и пошёл по приглашению Герасимовой в штабную землянку.
Но если Суриков бежал куда-то с цветами, чтобы встретить Катю Воробьёву, значит, они возвращаются или уже подлетают к аэродрому. Откуда-то сержант узнал, что надо бежать к стоянкам.
Так оно и случилось. Мы уже были у входа в землянку, когда большая группа Ла-5 постепенно заходила на посадку и заруливала на свои места.
В самой штабной землянке был привычный полумрак, стоял табачный запах и шумел динамик радиостанции. Только мы разместились за столом, как майор Казарин вошёл следом за нами.
— Товарищ полковник! Командир 589-го истребительного…
— Вольно, Антон Иванович, вольно, — Резников махнул рукой, выходя из-за стола, чтобы поприветствовать нашего командира полка.
Казарин доложил ему о выполненных задачах и занял место напротив комдива.
— Потерь нет, задача выполнена, а значит, всё хорошо. Ну и Андрей Николаевич рассказал мне подробности своего боевого вылета в район железнодорожной станции. Без резерва, кстати, — намекнул Алексей Семёнович, и Казарин немного заёрзал на стуле, бросив на меня суровый взгляд.
Когда Герасимова пристроилась сбоку, раскрыв свой блокнот, Резников подошёл к столу и опёрся кулаками о карту.
— Обстановка, товарищи командиры, сложная. Зимнее наступление выдохлось, фронт встал. У немцев в небе теперь тактика упростилась. Вы и сами заметили, что истребители Люфтваффе перешли к «свободной охоте». Ходят парами, реже четвёрками. Выше облачности. Бьют со стороны солнца, на высоких скоростях. Ударят раз или два, а потом уходят. Завязывать манёвренный бой отказываются.
Казарин мрачно кивнул, а я сразу вспомнил первый бой над аэродромом против звена мессеров.
Командир дивизии прокашлялся и продолжил.
— Мессеры выбивают наши Ил-2 над переправами. Заходят со стороны нашего тыла, бьют в брюхо и уходят. Командующий ВВС фронта рвёт и мечет. Штаб требует очистить небо над ближним тылом. Так что мне и вам приказано бить охотников и не дать им атаковать наши самолёты.
Комдив выпрямился и посмотрел на Казарина.
— У нас в дивизии два истребительных полка. «Почти уже гвардейский» 126-й и ваш 589-й. Ваши коллеги летают на ЛаГГах, но это не мешает им быть самым результативным полком на Брянском и Западном фронтах. Поэтому и ваш полк должен выделить группу свободных охотников. Пару или звено, которые не будут привязаны к защите объектов. Их задача — поиск на максимальной высоте, сидеть в засадах со стороны солнца и охотиться на немецких «экспертов», — сказал Резников и сурово посмотрел на комполка.
В землянке повисла тишина. Задача была смертельно опасной. Это бой один на один с элитой Люфтваффе, без прикрытия и поддержки. После паузы, Резников продолжил:
— Я знаю специфику вашей части, Антон Иванович. Девушки — отличные лётчицы, исполнительные. Но «свободная охота» требует хватки. А ещё инициативы, наглости и нестандартного мышления. Есть у вас такие кандидатуры?
Казарин не колебался ни секунды.
— Есть такая кандидатура, товарищ полковник. Командир второй эскадрильи — капитан Сарская. У неё отличный налёт и авторитет среди личного состава. Они справятся.
Герасимова одобрительно закивала.
— Прекрасный выбор, Антон Иванович! Капитан Сарская — образец коммуниста и «красного» командира.
Резников медленно перевёл взгляд на Казарина, затем на Герасимову. Лицо комдива потемнело. Он достал портсигар и начал его крутить одними пальцами.
— Значит, Сарская. Образец коммуниста, говоришь. — тихо произнёс Резников.
Он вдруг резко наклонился вперёд, упираясь кулаками в стол так, что доски скрипнули.
— Оставьте меня с майором Казариным наедине, — сказал Резников, и мы с Алевтиной Сергеевной вышли из землянки.
Однако, комдив говорил с командиром полка в повышенном тоне. Так что фразы можно было расслышать достаточно хорошо. Тем более что Герасимова моментально стал прислушиваться к разговору командиров.
— Ты меня за идиота держишь?! — спросил Резников.
— Товарищ полковник, я…
— Я ещё не закончил, Антон Иванович. Сарская — отличный летчик-испытатель, и это абсолютная правда. Но у неё всего пару десятков боевых вылетов. И ты собираешься её отправить искать немецких экспертов, у которых по нескольку десятков сбитых самолётов? Тебе Светлану совсем не жалко.
— Алексей Семёнович, ну она ведь уже достаточно давно на фронте.
— Давно, это меньше месяца?! Этого мало.
Из землянки послышался скрип стула и тяжёлые шаги по деревянному полу.
— У тебя в полку есть капитан Михайлов. Человек, который сегодня вдвоём с молодой девчонкой младшим лейтенантом разорвал строй из пятидесяти Хейнкелей. По три сбитых у каждого.
— Товарищ полковник, капитан Михайлов склонен к нарушению дисциплины…
— Как и все в авиации.
Герасимова отошла от двери и расстроено вздохнула. Она внимательно посмотрела на меня и прицокнула языком.
— Не думала, что у вас такие… друзья.
— А я не думал, что вы настолько слепы, что готовы позволить комполка оставить дежурное звено без резерва.
Герасимова что-то проворчала себе под нос, подошла ко мне и протянула руку.
— Тогда признаю, что лучше не лезть в вашу «вотчину».
Я пожал комиссару руку, и в этот момент Казарин позвал нас обратно в землянку. Резников собрался с мыслями и подытожил весь разговор.
— Итак, формируется звено «свободных охотников». Ведущий первой пары капитан Михайлов, а остальные по решению майора Казарина. Основная ваша задача — свободный поиск и уничтожение истребителей противника над линией фронта и в нашем ближнем тылу.
Резников тяжело посмотрел на Казарина. Комдив повернулся ко мне, и в его глазах уже не было гнева.
— Справишься, Андрей?
Я шагнул вперёд, вытянувшись по стойке смирно. Адреналин, который я сдерживал весь этот разговор, ударил в голову горячей волной.
— Справлюсь, товарищ полковник.
Резников хлопнул ладонью по столу и встал со своего места
— Вот и отлично. Готовьте машины. Завтра выходите на охоту.
Солнце уже скрылось за верхушками брянских сосен, когда я направился к медицинской палатке нашего старшего врача полка Наташи Рубель. У самого входа я поучаствовал одуряющий запах йода, хлорки и чистого белья.
Визит к нашему военврачу 3 ранга обещал быть куда приятнее разговоров с военным комиссаром. Да и отчего-то Наташа передала мне через Орлову, чтобы я зашёл именно вечером, а не перед вылетами завтра.
Я откинул брезентовый полог и шагнул внутрь.
— Разрешите, товарищ военврач, — обратился я к Рубель.
Наташа сидела за своим столом и заполняла какой-то журнал. На столе тускло горела керосиновая лампа, бросая золотистые блики на белый халат старшего врача полка. Услышав шаги, она подняла голову. В мягком свете лампы её голубые глаза казались удивительно глубокими.
Увидев меня, Наташа улыбнулась и молча кивнула.
— Капитан Михайлов, вы решили всё-таки сдаться медицине? А то днём так быстро сбежали после вылета, даже пульс не дали пощупать.
— Вы сами поставили задачу к вам зайти. Вот, пришёл сдаваться на милость победителя, Наталья Андреевна.
Я снял фуражку и сел напротив Наташи.
— Готов понести любое наказание. Главное, допуск к полётам подпишите.
Рубель тихо рассмеялась, встала из-за стола и подошла вплотную.
— Снимай гимнастёрку, Андрей. Будем тебя слушать.
Я разделся до пояса и встал перед Наташей. Она взяла фонендоскоп и аккуратно стала меня слушать. Её холодные пальцы медленно касались моей груди. Иногда она даже их не отрывала, водя по изгибам мышц.
В палатке повисла особенная тишина, когда мужчина и женщина оказываются слишком близко друг к другу. Я смотрел на неё сверху вниз, и наши взгляды встретились. В её пронзительно-голубых глазах сейчас не было ни капли врачебной строгости. Только тепло и нескрываемый женский интерес.
Свободной рукой она привычным, изящным жестом заправила за ухо непослушную прядь светлых волос, выбившуюся из-под белой косынки.
— Тахикардия. Сердце у тебя бьётся слишком часто… капитан, — почти шёпотом произнесла она.
Наташа сократила расстояние между нами до опасного минимума… Голову задрала вверх и потянулась к моим губам…
И в этот момент брезентовый полог палатки отлетел в сторону.
— Наталья Сергеевна, а у нас спирт… Ой! — прозвучал звонкий голос.
Наташа отшатнулась от меня, и я бросил взгляд в сторону входа. На пороге стояла старший сержант Марина Орлова. В руках она сжимала пустую склянку, а её тёмные глаза азартно блестели.
Поняв, какую картину она застала, главный рупор полка не только не смутилась, но и шагнула в палатку.
— Добрый вечер. Я, кажется, прервала глубокое и очень всестороннее медицинское обследование?
Марина лукаво прищурилась, переводя взгляд с раскрасневшейся Наташи на мой голый торс.
— Так, Орлова, давай без твоих фантазий, согласна? — сказал я, и она медленно кивнула.
Но Наташа разозлилась после сказанного Мариной. Военврач в ней взяла верх над смущённой женщиной. Она демонстративно поправила халат и шагнула так, чтобы заслонить меня от любопытной лётчицы.
— Старший сержант Орлова! На входе в санчасть принято подавать голос. Что у вас стряслось?
— Да вот, за спиртом для компресса зашла. А вы, Андрей Николаевич, не простудитесь? Может, вам массаж сделать? У меня руки сильные. Говорят, лётчикам после перегрузок очень помогает, — сказала Марина и кокетливо подмигнула мне.
М-да, ну и ситуация! Мне и Рубель со Светой хватало… А тут и третий появился боец.
Наташа угрожающе сузила свои голубые глаза.
— Капитан Михайлов ни в чьём массаже не нуждается, старший сержант. Его сердечно-сосудистая система находится под моим личным контролем…
Но Наташа не успела закончить фразу. Полог палатки снова резко распахнулся.
— Капитан Михайлов, я вас повсюду ищу! Вы…
На пороге застыла командир второй эскадрильи Светлана Сарская. Её взгляд карих глаз молниеносно оценил диспозицию. Полураздетый я, пылающая гневом голубоглазая врач Наташа и хитро ухмыляющаяся черноглазая Орлова.
— Андрей Николаевич, ну давайте я вам массаж сделаю, раз товарищ военврач не хочет свои… обязанности исполнять, — сказала Марина и… положила свою холодную ладонь мне на плечо.
— Руки мыла, Орлова?! — возмутилась Сарская.
Идеально правильное, всегда строгое лицо Светланы вытянулось. Она густо покраснела, но попыталась немедленно взять ситуацию под контроль.
— Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?! — отчеканила Сарская.
— Проходит плановый медосмотр, капитан Сарская. Проверяю реакцию пульса на внешние раздражители, — тут же пошла в атаку Наташа, защищая свою территорию.
— Ага! Реакция отличная. Аж искры летят, — вставила свои пять копеек Орлова.
— Орлова, выйдите из санчасти! Мы с Андреем Николаевичем уходим, — рявкнула Света, сверкнув карими глазами.
— Медицина, Светлана, приказов не терпит. Пока я не подпишу допуск, капитан Михайлов никуда не пойдёт, — парировала Наташа, скрестив руки на груди.
— Ему нужно обсудить… — возмутилась Сарская, но вновь ворвалась в разговор Орлова.
— Ему бы спиртику грамм пятьдесят, и массаж шеи, — мечтательно протянула Марина.
— Сержант, вон отсюда! — рявкнули Сарская и Рубель одновременно, продемонстрировав идеальную слаженность.
Я стоял посреди палатки, сжимая в руках гимнастёрку, и чувствовал себя одиноким истребителем, попавшим в перекрёстный огонь трёх зенитных батарей. Зеленоглазая и огненно-рыжая Сарская, голубоглазая и белокурая красавица врач Наташа и черноглазая хулиганка Орлова.
Градус напряжения здесь был повыше, чем сегодня в бою над железнодорожной станцией.
— Так, а ну все успокоились! Я одеваюсь и сваливаю отсюда.
— Нет! — хором сказали девушки.
— Да! — парировал я.
И в этот момент, когда напряжение достигло предела, брезентовый полог взлетел в третий раз.
— Андрей, так вот ты где! А я только прибыла в расположение, сразу… к тебе!
В палатку стремительно впорхнула стройная, подтянутая девушка в новенькой форме сержанта.
Её огромные серые глаза радостно распахнулись при виде меня, а русая коса упала на плечо.
В палатке в мгновение повисла звенящая тишина. Все четыре девушки уставились на меня.
Глава 3
Концентрация женщин на квадратный метр, стала зашкаливать. Так и хочется им кое-что сказать, но лучше промолчать. Разорвут ведь.
— Какая плотная сегодня очередь ко мне. Записывать с вечера надо было, — тихо сказала Наташа, пока натягивал на себя одежду.
Четыре пары женских глаз сверлили друг друга так, что казалось, проделают настоящие дырки.
Ситуация, мягко говоря, была нестандартной
А что делают женщины, когда сталкиваются с нестандартной ситуацией? Правильно — истерят, а потом обсуждают.
Кареглазая Сарская держалась за свой кожаный ремень поверх гимнастёрки и постукивала своими аккуратными пальцами по бляхе.
Слева от неё Орлова, слегка ухмыляясь, смотрела по сторонам, выбирая против кого скажет следующую колкость. Её хитрые чёрные глаза бегали из стороны в сторону, а сама она крутила головой будто антенна локатора.
Наташа Рубель сжимала в руках фонендоскоп до скрежета. Видно, что голубоглазая девушка злится на остальных девушек, которые посмели нарушить порядок моего осмотра.
Ну и новенькая в этой всей компании девушка в форме сержанта, стояла на пороге с небольшим чемоданом и пока не знала, как ей реагировать. Она до сих пор держала в руках край брезентового полога палатки и тяжело дышала.
Это была моя знакомая по московскому госпиталю ЦНИАГ Катя Голубева. Бывшая чемпионка по спортивной гимнастике и медсестра физиотерапевтического кабинета. В госпитале она помогала мне с моим восстановлением после ранения. Ну и я видел, что она ко мне неравнодушна.
— Андрей Николаевич, рада видеть вас в добром здравии! — произнесла Голубева, отпустив брезент и подходя ко мне ближе.
В этот момент три пары глаз — голубые, чёрные и карие — скрестились на новенькой.
— Сержант, а вы простите, вообще кто такая? Почему вошли без разрешения? — ледяным тоном спросила Наташа Рубель.
— Будьте любезны доложить по всей форме, — добавила Орлова, впиваясь взглядом в Голубеву.
— Прошу прощения, но здесь командую я, товарищ старший сержант, — огрызнулась Рубель.
— Ну так командуйте, товарищ военврач, — подключилась к обсуждению Сарская.
Катя бесстрашно вздёрнула подбородок, глядя на девушек своими серыми глазами.
— Сержант Голубева, назначена в первую эскадрилью на должность лётчика. И мы, вообще-то, с Андреем Николаевичем давно и близко знакомы, — гордо заявила Катя.
Я аж прокашлялся после такой новости. Как же так быстро Екатерина прошла путь от внештатного физиотерапевта до лётчика истребительного полка, да ещё и на Ла-5?
— Да? Андрей Николаевич, кто она такая? — уставилась на меня Рубель.
Следом за Наташей и остальные девчата вопросительно посмотрели на меня.
— Это полный пиз… Пизанский собор, — произнёс я.
Такое ощущение, что я им всем назначил свидание в медпункте. Причём в одно и то же время.
А среди девушек страсти всё не утихали.
— Это истребительный полк, а не санаторий. Так, Наталья Андреевна, надо быстрее вам закончить осмотр. Запишите там себе… ну куда вы обычно всё записываете. Капитану Михайлову необходимо готовиться к завтрашним полётам, — сказала Сарская, тряся планшеткой.
— Ему нужен покой и более тщательный осмотр, а вы мешаете, — парировала Наташа.
— Ему нужно меня разместить. Я только прибыла… — упёрла руки в бока Катя.
— Ему бы спиртику! — заявила Орлова громче всех.
Ну это уже не в какие рамки не лезет. Надо эти дебаты прекращать.
— Так, а ну, замолчали! — громко сказал я.
Если я сейчас встану на чью-то сторону, остальные три меня просто расстреляют из табельного оружия. Поэтому надо принять единственно верное мужское решение — тактическое отступление методом быстрого исчезновения.
Пока все молчали, я быстро застегнул воротник гимнастёрки. Следом накинул ремень и надел фуражку.
— Товарищи женщины, пожалуй, мне пора. Орлова, приказываю сопроводить Екатерину к месту отдыха. Кажется, в вашей избе есть место.
— Да, я бы хотела…
— Это хорошо, что вы так сильно хотите помочь боевому товарищу. Всем доброй ночи! — произнёс я, приложил руку к козырьку, подмигнул и выскользнул из палатки, плотно задёрнув за собой полог.
Изнутри немедленно донёсся гвалт возмущённых голосов, в котором потонули крики вроде «Довольны?!» и «А ну, отдай спирт!».
Я быстрым шагом направился к штабной землянке, пока девушки не бросились за мной в погоню.
Небо уже было усыпано звёздами и пахло весенним лесом и землёй.
В землянке я ещё в течение часа изучал сводки и разведданные. «Перекрёстный огонь женских взглядов» в медпункте был не самой простой ситуацией на войне для меня. Но возможная встреча с немецкими экспертами завтра в процессе «свободной охоты» виделась посложнее.
В дверь постучали. Наверняка, кто-то из стартехов эскадрилий.
— Войдите, — громко сказал я и дверь открылась.
На пороге показалась Катя Голубева. Видимо, проследила за мной, а Марину Орлову отправила в избу. Хотя, «ушастая» может и за дверью подслушивать.
— Андрей я… точнее Андрей Николаевич… — стесняясь проговорила Катя, войдя в землянку.
— Закрой дверь и садись, — спокойно сказал я, показывая на стул у стола.
Екатерина посильнее захлопнула дверь и подошла ближе. Она сняла пилотку и присела на стул, опустив голову.
— Я… я не вовремя появилась? — спросила Голубева.
— Ну почему же. Прибыла в расположение, представилась командиру полка. Он тебя определил ко мне в эскадрилью. Ничего не упустил? — спросил я.
— Нет. Всё так и было.
Я встал из-за стола и подошёл к печке, где грелся чайник.
— Вообще-то, я тебе говорил, чтобы шла устраиваться. Небось устала с дороги.
— Ничего. Я хотела побыстрее попасть к тебе… то есть, к вам в полк, — оговорилась Голубева.
Я налил нам чай, достал из запасов несколько кусочков сахара и положил его на небольшую бумажку.
— Пей, грейся, а я пока тебя введу в курс дела.
Катя кивнула, придвинула себе чашку и обхватила её ладонями, согревая их. В свете керосиновых ламп её серые глаза казались совсем бездонными. Она смотрела на меня снизу вверх с неприкрытым восторгом.
— Итак, я очень рад тебя видеть. Физиотерапию не забыл ещё.
— Я тоже. Просилась к тебе в полк Андрей…
— Стоп. Для начала запомни, что я твой командир. Будь добра, соблюдай субординацию, — сказал я, и Катя улыбнулась.
— Да, товарищ командир… капитан Андрей Николаевич.
— Можно сокращённо. Это первый момент. Второй — ты теперь на фронте. Учёба и цветочки были в тылу. Здесь каждый вылет может стать последним. Слушай, что тебе говорят командиры, выполняй поставленные задачи, геройствовать запрещаю.
Голубева прикусила губу, но глаз не отвела. Она продолжала слушать и запоминать.
— Ну и третье — готов выслушать тебя. Я улетел из Москвы в ноябре. Ты была физиотерапевтом, специалистом по лечебной физкультуре. Как ты весной оказалась на фронте, да ещё и лётчицей в звании сержанта в истребительном полку?
Катя гордо выпрямилась, и её серые глаза блеснули.
— А я ведь вам в госпитале не всё рассказывала! Я же до войны, параллельно со спортивной гимнастикой, в аэроклубе ОСОАВИАХИМа занималась. Летала на У-2 и УТ-2. Инструкторы хвалили. Говорили, что у меня «вестибулярка» хорошая.
— Допустим. Это всё?
Она снова подняла на меня свой восторженный взгляд.
— Вы когда уехали на фронт, я поняла, что больше не могу сидеть в тылу. Я каждый день после смены ходила в военкомат. Ругалась, просилась, доказывала, что у меня налёт есть!
— И военком сдался? — усмехнулся я.
— Я до замакомандующего ВВС дошла! Меня в конце ноября направили в запасной авиационный полк к Расковой. А в конце марта пришла телеграмма отправить одного лётчика в ваш полк на замену выбывшей. Пока я доехала, вас уже и на фронт отправили. Ну меня и переучили по-быстрому на Ла-5…
Я смотрел на эту хрупкую, но невероятно упрямую девчонку и поражался. Прошла через обучение на новый истребитель. И всё это ради того, чтобы оказаться здесь. И чего ей у Расковой не леталось…
— Андрей Николаевич. Я готова, и я не подведу.
— Верю, а теперь слушай боевой приказ.
Катя серьёзно кивнула. Восторженность в её взгляде сменилась упрямой решимостью.
— Готова хоть сейчас…
— Сейчас убываешь спать, товарищ сержант. Завтра утром представлю тебя эскадрилье, посмотрю твою лётную книжку и, как будет возможность, проверим тебя в учебном полёте.
— Есть кругом и спать! — Катя лихо козырнула.
Она уже развернулась, чтобы уйти, но остановилась. В ту же секунду Катя снова оглянулась через плечо и хитро улыбнулась.
— Андрей Николаевич, а вот капитан Сарская и военврач Рубель, две стер… они ведь на меня сегодня так смотрели…
— Екатерина, доброй ночи, — перебил я Голубеву.
Она тихонько засмеялась и выбежала из землянки.
— Чего так долго? Замёрзла уже… — услышал я удаляющийся голос Орловой за дверью.
Всё-таки подслушивала, ушастая! Эти девочки меня скоро доконают.
В течение пары часов я закончил работать с документами и представлениями к наградам на своих подчинённых. Комиссар сказала, что надо побыстрее подготовить наградные документы на девушек, чтобы успеть к первомайским награждениям.
Вскоре я вышел из штаба и направился к своему жилищу, которое я делил с Казариным. А точнее, периодически там с ним сталкивался, поскольку Антон Иванович с первых дней на фронте большую часть времени находился на «ночном дежурстве» в штабной землянке.
Были подозрения, что Казарин только делал вид, что работает именно в штабе ночью. Но я не собирался ничего вынюхивать про своего командира полка.
Я шёл быстрым шагом, радуясь прохладному ночному воздуху. Тропинка петляла между соснами, огибая полковую баню, у которой над входом висела лампа «летучая мышь».
До нашей землянки оставалось метров пятьдесят, когда дверь бани с лёгким скрипом приоткрылась. И в этот момент наружу, в облаке белого пара, кто-то вывалился.
Я машинально замедлил шаг и прищурился. В свете керосинки показался радостный и распаренный… майор Казарин.
Командир нашего полка пребывал в крайне неформальном виде. Голый торс Антона Ивановича блестел от пота, а на широких плечах было небрежно накинуто вафельное полотенце. Лицо у майора было красным и счастливым, как у панды во время обеда.
В зубах он держал сорванную травинку, а в руках — пачку с изображением всадника на фоне гор.
Из одежды на нём были надеты только кальсоны и сапоги.
— Эх! Вот на улице сейчас как… — воскликнул Казарин, но увидев меня прервался.
Командир полка замер, как заяц в свете фар. Счастливая улыбка медленно сползла с его лица, уступив место растерянному выражению.
— Добрейших вечеров, товарищ майор! — бодро поприветствовал я Антона Ивановича, останавливаясь в нескольких метрах.
Казарин издал какой-то нечленораздельный звук, похожий ни то на «привет», ни то на «пошёл». Но дальше стало ещё интереснее, поскольку за его спиной снова скрипнула дверь. Из глубины бани кто-то попытался толкнуть эту деревяшку наружу.
Реакция у командира полка была мгновенной.
Он с грацией обосравшегося медведя метнулся назад и всем своим внушительным весом навалился на хлипкую дверь, намертво блокируя её спиной.
— Капитан Михайлов, вы… вы почему не спите?! Время позднее! — сдавленно прохрипел Казарин, распяв себя на двери.
Из бани кто-то настойчиво пытался вырваться на улицу, сопроводив это приглушённым, женским писком. Казарин упёрся так, что оставил глубокие борозды на земле, и отчаянно замахал мне свободной рукой.
— Работал, Антон Иванович, — ответил я, с трудом подавляя широкую улыбку и делая вид, что вообще ничего не замечаю.
— Вот и отлично! Вы… шли бы вы спать. Время позднее, — ответил Казарин, продолжая подпирать дверь.
И в этот момент произошло то, что расставило все точки над «и».
— Антоша… выпусти… — донёсся из бани приглушённый голос.
Глаза Казарина стали круглыми. Он закашлялся, пытаясь заглушить этот звук. Но, как говорится, Штирлиц ещё никогда не был так близок к провалу.
— Су… су… сурикат степной! — выругался комполка.
Казарин, поймав мой взгляд, понял, что я всё понял. Он перестал изображать из себя строгую вахтёршу, обмяк на двери и посмотрел на меня с выражением абсолютной мольбы.
— Михайлов, ну уйди. Завтра поговорим. Только иди, Андрей, — сипло выдохнул Казарин.
— Командир, да я, собственно, на звёзды смотрю. Так что, с лёгким паром! — ответил я, приложив руку к козырьку, сохраняя предельно серьёзное лицо.
— Спокойной ночи, капитан!
Я развернулся и пошёл к землянке.
На следующий день мы с Беловой вылетели на нашу первую свободную охоту. Найти самого главного нашего противника — немецкого лётчика с «командирскими уголками» на фюзеляже и эмблемой ворона с зонтиком — не вышло. Однако, в бой нам довелось вступить.
После вылета я зашёл на посадку после Любы Беловой. Шасси мягко коснулись грунтовой полосы, и мой Ла-5 привычно подпрыгнул.
Я сбросил газ, позволяя самолёту докатиться до капонира. Винт, немного дёрнувшись, замер и в кабине сразу стало тихо.
Я откинул голову на бронеспинку и закрыл глаза. Руки на коленях несколько раз вздрогнули, а капли пота скатились у меня по вискам и упали на лямки парашюта. Я сжал и разжал кулаки, но пальцы слушались с трудом. Сказалось напряжение после противостояния с немецкими лётчиками.
Я стянул шлемофон и с силой потёр виски. Гимнастёрка насквозь промокла, а нательное бельё противно липло к спине, холодя кожу.
Я сдвинул фонарь. В лицо ударил тёплый весенний воздух, пахнущий травой и бензином. На крыло уже запрыгнула Маруся Огонькова, сияя перемазанной мордашкой.
— Андрей Николаевич, вы тут? — раздался от меня справа голос механика.
— А куда ж мне деться, Марусь, — улыбнулся я и начал вылезать из кабины.
Я встал на крыло, а потом спрыгнул на траву.
— Как машина, командир?! — деловито спросила стартех Морозова, привычно помогая мне снять парашют.
— Машина — зверь! — хрипло отозвался я.
В горле пересохло, так что Маруся быстро передала мне мою флягу с водой.
— Спасибо тебе. Мотор на вертикалях вытянул. Хотя на пяти тысячах чихал так, что я думал, всё, долетался. Осмотри правый борт за кабиной, мне кажется, один раз меня всё-таки достали, — объяснил я особенности вылета.
Техсостав начал заниматься подготовкой к повторному вылету. Я же присел на корточки, прислонившись спиной к тёплому колесу шасси, и сделал ещё один глоток воды. Затем прикрыл глаза и ещё раз прокрутил все события боя с Мессершмиттами.
Да, одного мы сегодня сбили и двоих зацепили. На большее не хватило топлива и эффекта внезапности.
— Товарищ командир! — услышал я звонкий голос Любы, который заставил меня повернуть голову и открыть глаза.
Она почти бежала ко мне от своей стоянки, путаясь в мешковатом комбинезоне. Шлемофон она сжимала в руке, её лицо было бледным до синевы.
Но глаза горели таким безумным огнём, который бывает только у тех, кто вернулся из напряжённого боя.
Белова подошла ближе и уселась на траву рядом со мной.
— Андрей Николаевич, вы же его достали?! Скажите, что это был он! Тот самый матерый немецкий лётчик?
Я медленно покрутил головой.
— Достал, Люба, но не его. Того среди атакованных нами не было.
Люба кивнула, сглотнув ком в горле.
— Просто сбитый вами мессер так резко пошёл вниз. У меня в глазах потемнело, пока я за вами падала. Я думала, мы в землю врежемся!
Я похлопал её по плечу, чтобы подбодрить.
— Ты молодец, Люба. Правильно, что отсекла его ведомого. Мы вытянули, и это наша общая победа.
Люба вдруг выдохнула, а её плечо обмякло под моей рукой. Адреналин отпускал, оставляя после себя только слабость. Я посмотрел по сторонам, но только сейчас заметил, что нет нескольких Ла-5.
Я поднялся на ноги и подозвал Морозову.
— Где четыре наших борта ещё? — уточнил я.
— Они на задаче. Казарин пришёл сразу после вас и сказал готовить.
— Кого он взял с собой?
— Так, ну с ним в паре полетела… — начала говорить Варвара Морозова.
Но договорить она не успела. Над лесом раздался надрывный гул двигателей.
Я резко обернулся. Над самыми верхушками сосен, едва не цепляя ветки, на аэродром заходили два Ла-5.
Первый шёл нормально, а вот второй…
— Как же это… — прошептала Люба, вскакивая на ноги.
От второго истребителя тянулся густой чёрный шлейф дыма со стороны двигателя. Самолет шёл со снижением, но его траектория была дёрганой и нестабильной. Лётчик боролся с машиной, которая каждую секунду переваливалась с крыла на крыло.
— Пожарный расчёт, команду техпомощи и медиков сюда, — крикнул я, срываясь с места и бросаясь к краю лётного поля.
Механики, бросив инструменты, разбежались врассыпную, понимая, что сейчас произойдёт.
Несколько секунд до касания.
Подбитый Ла-5 почти у самой полосы. Дым из-под капота стал гуще, сквозь него уже пробивались рыжие языки пламени. Мотор почти не тянул, а шасси не вышли.
За секунду до касания мотор резко захлебнулся и смолк. Лётчик всё-таки вырубил зажигание. Трёхлопастный винт, дёрнувшись, замер. Самолёт в метре от земли. Пролетает чуть вперёд, проскользив параллельно земле…
И вот оно касание!
Ла-5 упал на землю не плавно, а тяжело, плюхнувшись на пузо.
Раздался оглушительный скрежет.
Нижняя лопасть винта мгновенно разломалась, а от фюзеляжа самолёта взметнулись фонтаны земли. Ла-5, подпрыгнув на кочке, снова ударился о грунт днищем.
Капоты и деревянная обшивка фюзеляжа рвались и ломались. Туча пыли, комьев грязи и вырванной травы взмыла в воздух, полностью скрыв машину. Самолёт на брюхе понёсся по полосе, оставляя за собой глубокую борозду.
Внезапно левое крыло истребителя просело и зарылось в землю.
Машину дёрнуло с чудовищной силой. Ла-5 резко бросило влево вокруг зарывшегося крыла. Казалось, что и фюзеляж вот-вот треснет.
Окутанный пылью и чёрным дымом, истребитель проехал ещё метров двадцать боком и наконец-то замер посреди лётного поля.
Сначала показалось, что всё стихло. Только шипело выкипающее на раскалённом моторе масло, да трещало разгорающееся пламя под капотом.
— Бегом! — заорал я, срывая с себя фуражку и несясь к дымящимся обломкам.
За мной бежали механики, бойцы БАО с огнетушителями и баграми. Да и вообще все, кто был в это время на стоянке.
Мысли были об одном — только бы успеть. Если при таком резком развороте лётчик не был туго притянут ремнями, его могло просто размазать по приборной доске.
Я добежал до самолёта первым, когда самолёт уже окутывал едкий дым горящего масла. Запрыгнув на правое крыло, я вцепился руками, на которых ещё были перчатки, в металлический край фонаря кабины.
Я рванул его назад со всей силы, но плексигласовая крыша даже не шелохнулась. При ударе о землю фюзеляж повело, и стальные направляющие намертво заклинило.
— Открывайся, твою мать! — сказал я, ударив несколько раз по фонарю.
Я видел, что в кабине на ремнях буквально повисла Синичкина. Голова в шлемофоне была запрокинута назад, а по лицу текла тёмная кровь.
— Лом! Топор давай! — крикнул я подбежавшей Марусе Огоньковой.
А пламя из-под капота уже подбиралось к бензобакам.
Глава 4
Жар от разгорающегося огня со стороны капотов двигателя уже обжигал лицо. От дыма слезились глаза. Даже через перчатки я начинал чувствовать, как фонарь кабины нагревается, а остекление затягивает копоть.
А ещё прямо под кабиной находился основной топливный бак. Если огонь доберётся до него, будет взрыв.
— Давай топор! — ещё раз крикнул я, держа вытянутой руку.
На другое крыло запрыгнул ещё один человек, а следом за ним Люба. Краем глаза я увидел напряжённое лицо младшего лейтенанта Беловой.
— Белова, назад! Рванёт сейчас, — крикнул я, но Люба продолжала пытаться сорвать с места фонарь кабины.
И в этот момент я ощутил у себя в руке рукоять топора. Не прицеливаясь и не предупреждая, я ударил в районе смятого металла каркаса фонаря.
Лезвие топора впилось в кабину Ла-5. На плексигласе «начала» расползаться паутина трещин. Но само остекление не разлетелось.
Пламя из-под капотов с гудением вырвалось наружу. Жар становился невыносимым. Пришлось прикрыть лицо рукавом гимнастёрки.
Ещё один удар.
И в этот момент металлический профиль направляющих «дрогнул». Заклинивший замок сорвало.
Я отбросил топор и вцепился обеими руками вместе с остальными в искорёженную раму фонаря. Металл проскрежетал, и фонарь сдвинулся на полметра, открывая доступ в кабину.
Огонь уже был совсем рядом. Густой чёрный дым заволакивал всё пространство вокруг.
— Люба! Уйди! — прокричал я, и Белова спрыгнула на землю.
Я «нырнул» в кабину, чтобы отстегнуть Дусю.
Синичкина безвольно висела на привязных ремнях. Её голова в шлемофоне завалилась набок, а по подбородку густо стекала кровь из рассечённого лба.
Я нащупал центральный замок привязных ремней.
— Давай же… — прошептал я, давя на фиксатор.
Щелчок и ремни ослабли.
Огонь прорвался через противопожарную перегородку. В кабине запахло горелой резиной и парами бензина.
Я подхватил Дусю под мышки и потянул на себя. Краем глаза заметил, как краска на центроплане запузырилась и начала чернеть. Вытащив Синичкину из кабины, я передал её красноармейцам из БАО, после чего и сам скатился с крыла. Едва удерживаясь на ногах, я рванул прочь от самолёта. Насколько хватало сил и скорости.
— Ложись! — заорал кто-то справа от меня, отталкивая в сторону и прижимая к земле.
Я впечатался лицом в траву. Тот, кто сбил меня с ног, навалился сверху, прижимая к грунту.
И в эту секунду за спиной раздался громкий звук «У-ух!». Это разом сдетонировали пары бензина из расколотого центрального бака. Земля под животом мелко задрожала.
Над нами со свистом, воем и шелестом пронеслись обломки. Горящие куски дельта-древесины и рваные ленты перкаля посекли землю вокруг и накрыли нас. Что-то тяжёлое с глухим стуком ударилось о грунт буквально в полуметре от моей головы.
Следом начали рваться оставшиеся снаряды пушек ШВАК. Треск стоял такой, будто в костёр бросили десяток пулемётных лент. Снаряды детонировали не одновременно, а рваной очередью. Осколки с мерзким визгом вспарывали раскалённый воздух, сбривая верхушки травы и со звоном впиваясь в брёвна ближайших капониров.
На спину обрушился жар, словно кто-то открыл дверцу гигантской доменной печи. Запахло жжёной резиной, горелой краской и палёным волосами. А ещё тлел рукав моей гимнастёрки. Грохот разрывающихся снарядов начал постепенно сливаться в один сплошной, гудящий рёв огромного костра.
Я с трудом приоткрыл зажмуренные глаза, сплёвывая набившуюся в рот землю. От Ла-5 остался только ревущий огненный шар.
Тут же перевёл взгляд на лежащего рядом со мной человека. Это был Казарин, чьё лицо было покрыто копотью и землёй.
На щеке у Антона Ивановича, прямо сквозь слой копоти, кровоточила свежая ссадина.
— Успел… — запыхавшись сказал он.
Увидев двух бойцов с Синичкиной залёгших рядом с нами, Казарин изменился в лице.
В его глазах стоял ужас.
— Дуся… — хрипло выдохнул Казарин и рванул к Синичкиной.
Антон Иванович бережно, коснулся залитого кровью лица Евдокии, прощупал пульс, да и вообще осмотрел все её раны. А потом он отвёл прилипшую ко лбу прядь волос. В этом мимолётном жесте было всё, что в последние дни комполка пытался скрыть.
Так смотрят только на женщину, ради которой готовы сгореть сами.
В этот момент к нам, спотыкаясь на неровностях поля, бежала Наташа Рубель с санитарной сумкой наперевес, а за ней двое бойцов из БАО тащили носилки.
— Расступитесь! — крикнула Наташа, падая на колени с другой стороны от Дуси.
Она быстро осмотрела её, ощупав ноги и грудную клетку. Следом Наташа мгновенно расстегнула сумку, доставая бинты и шприц с камфорой.
Казарин вздрогнул, но не отстранился, продолжая удерживать голову девушки.
— Командир, кладите её. Кладите, вам говорят, — дважды повторила Рубель, сделав необходимые манипуляции.
Казарин кивнул и поднял Синичкину на руках. Он аккуратно положил её на носилки, и бойцы направились к машине.
— Наташа… — начал говорить Казарин, взяв доктора за локоть.
— Ничего не могу сказать. Потом, — перебила его старший врач нашего полка и убежала вслед за бойцами.
Антон Иванович несколько минут ещё стоял как вкопанный, держа руку вытянутой. Лицо его снова стало непроницаемым, но я видел, как его пальцы другой руки судорожно комкали край гимнастёрки.
Оставшиеся два самолёта так и не вернулись с боевого задания. Прошло уже почти два часа, а никто так и не прилетел.
Возле стоянок первой и второй эскадрилий повисла тишина. Техсостав подготовил остальные самолёты к боевым вылетам. Чёрный столб дыма над сгоревшим Ла-5 уже рассеялся, оставив после себя лишь едкий запах горелого масла и пепла.
К этому времени недалеко от медпункта, сгруппировались все лётчицы, в том числе и Сарская. С ними был и я.
Девушки сбились в кучу под раскидистыми соснами. Кто-то сидел на грубо сколоченной лавочке, кто-то просто опустился на траву, прислонившись спиной к шершавым стволам. Никто не уходил на обед или по каким-то своим делам.
Все ждали новостей о судьбе девушек из первой эскадрильи и, конечно же, о здоровье Синичкиной.
Я стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к стволу сосны, и смотрел по сторонам. Света Сарская шагала взад-вперёд вдоль лавочки, сжимая в руках пилотку так, что костяшки пальцев побелели.
— Что Казарин сказал? — тихо спросила у меня Сарская.
Я медленно опустился на ящик, и она села рядом со мной.
— Ничего. Молчит и к себе не пускает, — ответил я.
Однако нашёлся человек, который знал чуть больше меня.
— Телефон у уха, пепельница полная и дымит. Его комиссар только час назад заставила пойти умыться, — рассказывала Орлова.
Вот кто, а она уж знает всё. Девушки слушали её и начинали строить гипотезы, где их однополчанки.
— Крови столько было… Я видела, как носилки в полуторку грузили, у неё рука плетью висела, — говорила одна из лётчиц первой эскадрильи.
— У неё организм крепкий. Вытянет, — уверенно ответила ей Тамара Абашидзе, добавив что-то на своём родном языке.
— Комполка даже к нам не подошёл, не сказал, где девчонки наши! Может, он… — начала говорить ещё одна девушка из эскадрильи Сарской.
— Печёнкина, рот закрыла! — повысила голос Света и сурово посмотрела на девушку.
Печёнкина осеклась и тут же опустила голову.
— А что я такого сказала, товарищ капитан? Ушли четверо, вернулись двое. Одна при смерти, а командир полка куда-то скрылся!
— Отставить панику и разговорчики! — сказала Сарская.
Разговоры на минуту притихли, но вскоре возобновились.
— Дуся-то как там? После такой посадки к полётам можно не вернуться, — вздыхала Надя Белова.
— Ага! Видала, сколько крови? Может там и позвоночник сломан… — продолжила за сестрой-близнецом Вера.
— Да хватит уже! Главное, чтобы жива осталось. Замуж выйдет…
— За кого?! Кто?! Когда?! — подскочила к Любе Орлова, у которой на такие новости и фразы в голове определитель стоял.
Я покачал головой и сурово посмотрел на Марину. Такой момент серьёзный, а её только слухи интересуют.
— Захлопни варежку, Орлова, — произнесла Люба Белова.
Но Марину не так уж и просто заткнуть.
— А что такого?! Жизнь ведь продолжается…
Тут уж пора её предупредить конкретно. А то она так и в глаз от кого-нибудь получит.
— Орлова, ещё одно слово и пойдёшь проверять внутренний порядок на губе. Я тебе это лично организую. Ты поняла меня?
Орлова немного побледнела. Как будто впервые видела меня таким жёстким.
— Да, товарищ капитан. Виновата, — тихо выдавила она.
— А теперь слушайте все. Майор Казарин — ваш командир. Он никуда не скрылся. Он в штабе. Он делает свою работу. А наша работа сейчас — ждать указаний. Вопросы есть? Правильно, вопросов нет.
Я перевёл взгляд на Сарскую. Света благодарно кивнула.
— А и правда. Рано хороним ведь их, девочки. Да, товарищ капитан? — спросила у Сарской она из подчинённых.
Светлана кивнула, но оптимизма в её взгляде я не увидел.
За нашими спинами скрипнула дверь штабной землянки. Все разом повернулись, ожидая, что сейчас выйдет командир полка и доведёт радостную новость.
Но на пороге стояла старший политрук Герасимова. Она сутулилась, словно на её плечи разом легли лишние десять лет. Алевтина Сергеевна медленно достала из кармана галифе серебряный портсигар. Она покачала головой и громко захлопнула металлическую коробочку.
Увидев нашу толпу под деревьями, комиссар замерла. Затем тяжело, словно преодолевая невидимую преграду, зашагала в нашу сторону, переводя взгляд с одного девичьего лица на другое. Девушки начали медленно подниматься с травы и лавочек. Никто не проронил ни слова. Все всё поняли по её глазам.
— Товарищи… только что поступил доклад с постов ВНОС. И от пехоты с передовой.
Одна из девушек тихо ахнула и прикрыла рот ладонями, а остальные подались вперёд.
— Младший лейтенант Собаева найдена. Её машина упала в лесу и сгорела в квадрате 14-17, недалеко от переправы через Сож. Сама она погибла.
Среди девушек раздался сдавленный, короткий всхлип. Кто-то осел обратно на траву.
— А Даша? Лейтенант Вольная? — едва слышно спросила Сарская, глядя на комиссара.
Герасимова опустила глаза на свои сапоги.
— Её Ла-5 упал за линией фронта. Но Даша успела выпрыгнуть. Она спускалась на парашюте прямо на наши позиции. К окопам стрелковой роты. Их командир доложил, что нашли её. Она была мертва. В теле были раны от стрелкового оружия. Немцы расстреляли её в воздухе.
Одна девушка из первой эскадрильи разрыдалась в голос, уткнувшись в плечо Сарской. Все старались сдержать эмоции, но как тут сдержишь, когда гибнут твои товарищи. Тем более что для всех девушек это первые боевые потери.
Ну а расстрелять спускающегося на парашюте лётчика — это была подлая и показательная казнь.
Я шагнул к Герасимовой.
— Алевтина Сергеевна, майор Казарин был там и видел бой. Он не говорил, кто именно их атаковал?
Комиссар повернулась ко мне и положила руку на плечо.
— Говорил. Они схлестнулись с шестёркой мессеров. Их как будто просчитали, где они будут патрулировать. Им удалось сбить одного, но потом появилась ещё одна пара немецких истребителей. А ещё комполка сказал, что видел того, кто добивал Дарью Вольную уже на стропах.
Она сделала паузу, вытирая тыльной стороной ладони глаза.
— На борту какая эмблема была? — спросил я.
На меня в этот момент уставились все.
— Антон Иванович сказал, что хорошо запомнил этого немца. Мессершмитт с жёлтым носом. На фюзеляже нарисованы углы. «Шевроны», как он сказал. А на киле было огромное число белых полос. Десятки засечек. Да, Казарин упомянул ворона. Откуда вы… Вы уже где-то видели этот самолёт? — спросила комиссар.
Люба напряглась. Ведь она уже пересекалась с этой сволочью.
— И не я один.
Я повернулся к Беловой, и та, едва заметно кивнула.
Спустя два часа я решил зайти в медпункт и уточнить состояние здоровья Синичкиной. Всё-таки она моя подчинённая. Да и все девчата пытались прорваться к Дусе. Но Наташа Рубель была отменным привратником и никого не пускала. У меня может и получится.
Только я коснулся полога на входе, как он сам взвился вверх и в сторону. На порог медпункта вышла старший врач полка Рубель и бросила на меня серьёзный взгляд. Правда, я никогда не видел, чтобы Наташа была несерьёзной.
— Пока нельзя, — с ходу Наташа остановила меня.
— А что так? — спросил я, но Рубель только сложила руки на груди.
— Не положено.
— Наталья, не заставляй меня рифмовать сейчас твой глагол «положено».
Наташа не сразу поняла, что я готовился объяснить, что если что-то «положено», на него обычно «наложено». То есть забивают.
— Ну нельзя тебе. Посетитель у Синичкиной, — призналась Наташа.
— Командир? — спросил я, и Рубель кивнула.
— Только не афишируй, ладно?
— Да уже и так все поняли.
Старший врач полка объяснила, что за Дусей скоро прилетит У-2 и её доставят в Брянский госпиталь. Как объяснила Наташа, Дусе срочно нужна операция.
В эти годы уже существовал санитарный У-2 со специальным отсеком вместо задней кабины. Сидя перевозить Дусю вряд ли можно.
Время уже было далеко за полдень, а запах гари над аэродромом так полностью и не выветрился.
В штабной землянке было душно. Майор Казарин стоял у карты, упираясь руками в стол. Нам было назначено очередное сопровождение штурмовиков на удар за рекой Сож. Командир полка смотрел на лист бумаги со штурманским расчётом.
Я сидел напротив и молчал, ожидая указаний от Антона Ивановича по вылету на прикрытие.
В этот момент Казарин медленно моргнул, а желваки на его лице дрогнули. Он поднял на меня покрасневшие глаза и тяжело вздохнул.
— Спасибо, Андрей. За то, что первым к самолёту подоспел.
— Я бы бросился за любым лётчиком, техником или красноармейцем.
Антон Иванович кивнул, потёр лицо ладонями и потянулся за стаканом с водой.
— Нас подловили, Михайлов. Как будто нас ждали. Может, просчитали маршрут нашего патрулирования. Ударили мессеры по нам со стороны солнца. Забрались ещё выше нас.
Казарин с силой ткнул пальцем в карту.
— Когда упали сверху два мессера, их ведущий, тот что с вороном и шевронами, с первого захода распорол машину Смирновой. Прямо в кабину попал. А его ведомый на выходе из пике, даже не сбрасывая скорость, дал очередь по Вольной. Минус два самолёта за тридцать секунд!
Майор замолчал, но продолжил рассказывать.
— Я попытался выйти ему в лоб. Но этот немец… он не стал ввязываться. Он начал уходить, а когда Вольная прыгнула…
Я молчал, понимая его состояние. Чувство вины за потерянных ведомых это самый страшный яд для лётчика. А для командира тем более.
— Ну а что в полку говорят? — спросили Казарин.
— О чём? — спокойно спросил я.
— Обо мне и Дусе. Я знаю, как девки языками чешут. Наверняка уже судачат, что комполка молодую лётчицу в постель затащил, а сегодня угробил. Так?
— Слухи ходят, Антон Иванович. Это женский коллектив, от них ничего не утаишь.
Казарин поморщился, как от зубной боли. Следом замер, вглядываясь в моё лицо.
— На войне любовь — это не преступление, — ответил я.
В этот момент снаружи раздался характерный, стрекочущий звук мотора самолёта У-2.
Через пять минут в дверь землянки постучались, и на пороге возник запыхавшийся механик.
— Товарищ майор! Санитарный У-2 прибыл! Доктор Рубель говорит, можно грузить Синичкину.
Казарин резко выпрямился, бросил взгляд на меня и шагнул к выходу.
— Идём, Андрей.
И в этот момент зазвенел телефон. Не самое лучшее время для созвона, но Казарин мимо не прошёл и взял трубку.
— Да. Готовы. А почему не завтра? Я понял, готовимся.
— Антон Иванович, что не так? — спросил я.
— Очередной удар. Теперь группа Пе-2. Готовимся к вылету. Я в атакующей группе, ты в прикрывающей. Надо Сарской сказать, чтобы проконтролировала в Брянске посадку Дуси… то есть старшего лейтенанта Синичкиной.
Я взял шлемофон, планшет и пошёл за командиром на улицу.
— Андрей, смотри в воздухе в оба. Не отстанут от нас эти «стервятники» с воронами. Хватит потерь на сегодня.
— Да, командир.
Мы вышли на залитое солнцем лётное поле. На небольшой проплешине среди сосен стоял У-2 с красными крестами на крыльях и борту. Задняя кабина была переоборудована для специального отсека. Как раз сейчас был откинут обтекаемый фанерный кожух.
Двое бойцов БАО под руководством Наташи Рубель уже несли носилки из медсанбата. На них, укрытая одеялом по самый подбородок, лежала Дуся. Голова плотно забинтована, лицо бледно-жёлтое, а глаза закрыты.
— Я сейчас, — предупредил он меня и пошёл к У-2.
Казарин подошёл к носилкам, а сами бойцы остановились, ожидая приказа на погрузку.
Комполка бережно и почти невесомо провёл рукой по бледной щеке девушки. Дуся не открыла глаз, но чуть слышно выдохнула.
Антон Иванович наклонился и, не обращая внимания на устремлённые в его сторону взгляды, поцеловал Дусю в губы.
Казарин выпрямился и кивнул бойцам.
— Давайте, укладывайте.
Через несколько минут У-2 взлетел и сразу же снизился к самой земле, чтобы не попасть под удар.
Следом над аэродромом в воздух ушла зелёная ракета.
— По машинам! — скомандовал Казарин.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге